Дарон Аджемоглу, Саймон Джонсон

Власть и прогресс

Daron Acemoglu

Simon Johnson

POWER AND PROGRESS:

OUR THOUSAND-YEAR STRUGGLE OVER TECHNOLOGY AND PROSPERITY

Печатается с разрешения авторов и литературных агентств Brockman, Inc. и ICM Partners.

© Daron Acemoglu, Simon Johnson, 2023

© Перевод. Н. Холмогорова, 2024

Школа перевода В. Баканова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Дарон:

Арасу, Арде и Асу – на лучшее будущее

Саймон:

Люси, Селии и Мэри – всегда

«Сопоставив потенциал автоматизации производства со стоимостью труда людей, на которых зиждется современная индустрия, мы увидим, что нас ждет новая индустриальная революция[1], грозящая катастрофой миллионам. Если мы хотим благополучно пережить этот период, необходимо опираться на факты, а не на модные идеологии».

Норберт Винер, 1949 год

Пролог

Что такое прогресс?

Каждый день мы слышим от топ-менеджеров, политиков, журналистов (и даже от некоторых наших коллег по Массачусетскому технологическому институту), что благодаря беспрецедентным достижениям науки и техники на всех парах мчимся к новому, лучшему миру. Взгляните: вот новый телефон. Вот электромобиль последней модели. Добро пожаловать в социальные сети нового поколения. А еще немного – и ученые найдут способ вылечить рак, решат проблему глобального потепления и, может быть, даже искоренят бедность!

Разумеется, у нас остаются серьезные проблемы: неравенство, загрязнение окружающей среды, экстремизм, распространяющийся по всему земному шару. Но это родовые муки нового мира. Так или иначе, говорят нам, научно-технический прогресс неотвратим. Мы не в силах его остановить, даже если бы захотели, – крайне неразумно было бы и пытаться. Лучше измениться самим – например, заблаговременно приобрести навыки, которые могут понадобиться в будущем. Если же и останутся какие-то проблемы, талантливые предприниматели и ученые всегда найдут решение: изобретут еще более умных роботов, искусственный интеллект, не уступающий человеческому, – словом, сделают очередной научный прорыв, и все уладится.

Мы понимаем, что многие обещания Билла Гейтса, Илона Маска и даже Стива Джобса не сбылись – и, по всей видимости, не сбудутся. Однако в целом им удалось заразить мир своим технооптимизмом. Инновации стали для нас самоценностью: новые технологии надо вводить всем, всегда, везде – чем больше, тем лучше, а что из этого выйдет… там будет видно!

С человечеством такое случалось уже не раз. Один яркий пример относится к 1791 году, когда Иеремия Бентам предложил свой паноптикон — тюрьму новейшей конструкции. Бентам предлагал содержать преступников в круглом здании с особой системой освещения, благодаря которой создавалось впечатление, что охранники, находящиеся в центре, постоянно следят за всеми, а сами остаются невидимы, – по мнению изобретателя, весьма эффективная (и недорогая) мера, позволяющая добиться от заключенных примерного поведения.

Поначалу эта идея заинтересовала британское правительство, однако так и не получила финансирования, так что паноптикон в своем изначальном виде остался на бумаге. Однако он прочно завладел воображением современного человека. Для французского философа Мишеля Фуко паноптикон – символ постоянного надзора, на котором основана власть в индустриальных обществах. В романе Джорджа Оруэлла «1984» этому вездесущему механизму контроля подчинено все общество. А в марвеловском фильме «Стражи Галактики» в тюрьме-паноптиконе обнаруживается уязвимость, делающая возможной ловкий побег.

Прежде паноптикона-тюрьмы родилась идея паноптикона-фабрики. Впервые эта мысль пришла в голову Сэмюэлю Бентаму, брату Иеремии, опытному кораблестроителю, работавшему в Санкт-Петербурге на службе у русского царя. Идея Сэмюэля состояла в том, чтобы дать возможность нескольким надзирателям следить за как можно большим числом рабочих. Вклад Иеремии состоял в том, что он распространил этот принцип на множество разных организаций. Он сам объяснял в письме к другу:

«Вы удивитесь, узнав, какую эффективность обещает это простое, даже, казалось бы, очевидное устройство в делах школьных, фабричных, в тюрьмах и даже в больницах…»

Привлекательность паноптикона – разумеется, для власть имущих – от современников не ускользнула. Чем пристальнее следить за подчиненными, тем они послушнее; нетрудно понять, как это отвечает интересам общества в целом. Иеремия Бентам был филантропом, стремился повысить эффективность общества и помочь каждому достичь счастья – как сам его понимал. В наше время его помнят как основателя философии утилитаризма: суть ее в том, что «наилучшее действие – то, которое приносит наибольшее счастье наибольшему числу людей». А если кому-то придется потесниться, чтобы большинство от этого выиграло, – что ж, дело того стоит.

Однако паноптикон был вдохновлен не только заботой об общем благе. Улучшение надзора на фабриках означало, что рабочие станут работать усерднее, а повышать им жалованье не придется.

Во второй половине XVIII века фабричная система стремительно распространилась по всей Британии. Хотя предприниматели и не спешили возводить паноптиконы, многие из них организовывали работу в полном соответствии с подходом Бентама. Так, текстильные промышленники разделили работу, прежде выполнявшуюся искусными ткачами, на несколько операций, причем важнейшие из них совершались на новейших станках. Владельцы фабрик нанимали неквалифицированных рабочих, в том числе женщин и малолетних детей, для выполнения простейших монотонных задач – например, для поворачивания какой-нибудь ручки – по 14 часов в день. За рабочими неустанно наблюдали, чтобы они не вздумали отлынивать. И платили сущие гроши.

Рабочие жаловались на непосильную работу и на условия труда. Тяжелее всего для многих оказывались правила, которым приходилось подчиняться на фабриках. Один ткач говорил об этом в 1834 году:

«Ни один человек не пожелал бы по доброй воле работать на ткацком станке! Что в этом хорошего? Шум и лязг такой, что многих едва с ума не сводит; и второе – подчинение правилам, каким никогда не подчинялись прежние ткачи».

Новые механизмы превращали рабочих в простые «винтики». Другой ткач свидетельствовал перед парламентом в апреле 1835 года:

«Я твердо убежден: если изобретут машины, заменяющие ручной труд, придется найти железных парней, чтобы за ними присматривать».

Для Иеремии Бентама было самоочевидно, что технические достижения позволяют добиться большей эффективности школ, фабрик, тюрем и больниц, а следовательно, служат общему благу. Сам Бентам, со своими цветистыми фразами, в камзоле и забавной шляпе, в нынешней Силиконовой долине смотрелся бы чужаком; однако мыслил он на удивление современно. Новые технологии, согласно его мировоззрению, расширяют возможности человека, а при их применении в экономике резко повышают эффективность и производительность труда. Рано или поздно, продолжает он, общество научится распределять эти блага на всех, и от внедрения новых технологий выиграет каждый.

Адам Смит, отец-основатель современной экономической науки, живший в XVIII веке, в наше время также мог бы войти в совет директоров венчурного фонда или писать для журнала «Форбс». По его мнению, более совершенные машины должны почти автоматически приводить к повышению заработка:

«Вследствие более совершенных машин, большей производительности, более тщательного разделения и распределения труда – естественных последствий всех этих улучшений – для выполнения каждой рабочей операции потребуется намного меньшее количество труда; даже если, по причине процветания общества, реальная стоимость труда значительно возрастет…»

В любом случае сопротивление бесполезно. Эдмунд Берк, современник Бентама и Смита, писал об этом так: «Законы коммерции суть законы природы, а следовательно, законы Бога».

Как сопротивляться Божьим законам? Как остановить неудержимый ход научно-технического прогресса? Да и зачем останавливать?

Несмотря на весь этот оптимизм, за последнюю тысячу лет мы видели немало изобретений, не принесших людям ничего даже отдаленно похожего на общее процветание:

● Целая серия технических новинок в сельском хозяйстве Средневековья и раннего Нового времени – усовершенствованный плуг, улучшение севооборота, широкое внедрение лошадей, мельницы новой конструкции – не принесли почти никакой выгоды крестьянам, составлявшим 90 % населения.

● Достижения европейского кораблестроения, начиная с позднего Средневековья, позволили некоторым европейцам торговать с заокеанскими странами и сколачивать огромные состояния. Но на этих же кораблях из Африки в Новый Свет доставлялись миллионы рабов; с их помощью была создана система угнетения, просуществовавшая несколько столетий и оставившая уродливые пережитки, преследующие нас по сей день.

● Текстильные мануфактуры в начале британской индустриальной революции сказочно обогатили промышленников; однако доходы рабочих не повышались в течение почти ста лет. Напротив, как ясно видели сами рабочие-текстильщики, их рабочий день все увеличивался, а условия – как работы на фабриках, так и жизни в переполненных городах – оставались ужасными.

● Эпохальным изобретением стал «хлопковый джин»: машина позволила резко повысить производство хлопка и вывела Соединенные Штаты на первое место в мире по его экспорту. Но это же изобретение усилило и ужесточило эксплуатацию рабов на хлопковых плантациях по всему американскому Югу.

● В конце XIX века немецкий химик Фриц Хабер создал искусственные удобрения, значительно повышавшие плодородность почвы. Впоследствии на основе тех же идей Хабер и его коллеги разработали химическое оружие, убившее и искалечившее сотни тысяч человек в сражениях Первой мировой войны.

● Как мы увидим во второй половине книги, фантастическое развитие компьютерных технологий за последние несколько десятилетий обогатило горстку предпринимателей и магнатов, но на большинстве американцев без высшего образования никак не сказалось; даже напротив, реальные доходы у многих из них упали.

Здесь, быть может, читатели возразят: но разве в конечном счете от индустриализации не выиграли мы все? Разве благодаря прогрессу в производстве товаров и услуг мы сейчас не процветаем сравнительно с предыдущими поколениями – нашими предками, что гнули спины за кусок хлеба и нередко умирали с голода?

Верно, мы живем лучше предков; и обязаны этим в первую очередь именно разумному использованию новых идей и расширившихся технических возможностей. Но благосостояние широких слоев общества не рождается из научно-технического прогресса само собой, как некое гарантированное благо. Отнюдь, общее процветание возникло не раньше, чем изменилась направленность технического прогресса и подход общества к распределению благ, изначально служивших лишь узкому слою элиты.

Радикальный мыслитель XVIII века Джон Телуолл писал, что после того, как рабочих собрали в городах и на фабриках, им стало проще защищать свои общие интересы и требовать более справедливого распределения плодов экономического роста:

«Факт, что монополизм и прискорбное накопление капитала в немногих руках, как и все несмертельные болезни, в самой своей тяжести содержат семена исцеления. Человек по природе есть существо общественное: с гордостью демонстрирует он свои знания, пусть и очень скромные, и пользуется малейшей возможностью увеличить свой прибыток. Таким образом, сила, сплачивающая людей, хоть и не без изъянов, все же способствует распространению знаний и в конечном счете гражданским свободам. Каждая крупная фабрика или мануфактура – это своего рода политическое общество, которое не заставит умолкнуть ни один парламентский акт, не рассеет ни один магистрат».

В XIX веке предвыборная борьба, появление профсоюзов и новые законы, защищающие права рабочих, изменили организацию производства и стоимость рабочей силы в Британии. Вместе с новой волной технических инноваций, пришедших из США, поменялось и направление прогресса: теперь технологические новинки были призваны повышать производительность рабочего, а не просто передавать отдельные операции машинам или изобретать новые способы надзора и контроля. В последующее столетие новые технологии распространились по всей Западной Европе, а затем и по всему миру.

В наше время большинство людей на земле живет лучше своих предков, потому что простые граждане и рабочие в ранних индустриальных обществах организованно выступили против решений элит, касавшихся технологий и условий труда, и сумели добиться более справедливого распределения прибылей, приносимых научно-техническим прогрессом.

Сегодня нам необходимо сделать то же самое.

К счастью, нам доступны самые невероятные инструменты: магнитно-резонансное исследование, РНК-вакцины, промышленные роботы, Интернет, фантастические вычислительные мощности, огромные массивы данных о том, что раньше не поддавалось измерению. Все эти достижения науки можно использовать для решения реальных проблем, но только если направить их сказочную мощь на помощь людям. Пока, увы, они направлены совсем в другую сторону.

Несмотря на все уроки истории, господствующий сегодня нарратив поразительно созвучен тому, что преобладал в Британии 250 лет назад. Мы живем в эпоху еще более слепого оптимизма и элитарности в отношении технологий, чем во времена Иеремии Бентама, Адама Смита и Эдмунда Берка. Люди, принимающие исторические решения, по-прежнему глухи к страданиям, причиняемым во имя прогресса.

Мы написали эту книгу, чтобы показать: прогресс нельзя пускать на самотек. Сегодня, как в былые времена, прогресс обогащает лишь узкий слой предпринимателей и инвесторов; большинство людей никак на него не влияет и мало им пользуется.

Новое, более инклюзивное восприятие технического прогресса может сложиться лишь тогда, когда изменится основа общественной власти. А для этого, как и в XIX веке, требуется развитие контраргументов и создание организаций, способных противостать расхожим предрассудкам. В наше время борьба с господствующими взглядами и изменение направления прогресса – от служения узкому слою элиты ко всеобщему благу – может оказаться еще сложнее, чем в Великобритании и США позапрошлого столетия. Но тем важнее эта задача.

Глава первая

Контроль над технологиями

«В Книге Бытия мы читаем, что после Грехопадения человек утратил невинность и власть его над творением ослабла. Но обе эти потери можно до некоторой степени возместить даже в здешней жизни: первую – с помощью религии и веры, вторую – при посредстве искусств и наук».

Сэр Фрэнсис Бэкон,

«Новый Органон», 1620 год

«Вместо этого я увидел истинную аристократию, которая, вооружившись самой совершенной наукой, довела нынешнее направление нашей индустриальной системы до логического конца. Победа ее была не только победой над Природой; это был триумф и над Природой, и над собратом-человеком».

Г. Дж. Уэллс «Машина времени», 1895 год

Ежегодно, начиная с 1927 года, журнал «Тайм» выбирает «человека года»: почти всегда это один человек, как правило, политический деятель мирового значения или кто-то из лидеров американской индустрии. Но в 1960 году журнал предложил своим читателям целую подборку блистательных «людей года» – американских ученых. Эти 15 мужчин (увы, женщин среди них не нашлось) были удостоены такой чести за примечательные достижения в различных областях исследования. По мнению «Тайм», теперь миром начали править наука и технологии.

Слово «технология» происходит от греческих «текнэ» (мастерство, искусство) и «логия» (высказывание, обсуждение): прямое его значение – систематическое исследование техники. Технологии – не просто применение новых методов в производстве материальных благ. Смысл этого слова намного шире и включает в себя все, что мы делаем, когда организуем производство и обустраиваем материальный мир вокруг себя. Технологии – это способ применения коллективных знаний человечества, чтобы улучшить питание, благосостояние, здоровье, комфорт; но часто и в иных целях – карательных или военных, для надзора за собратьями-людьми или даже для их массового истребления.

В 1960 году «Тайм» решил почтить ученых, поскольку в эту эпоху беспрецедентные ранее прорывы в наших знаниях, получившие практическое применение, преобразили человеческое существование. И потенциал дальнейшего прогресса казался безграничным.

Сбылась давняя мечта английского философа Фрэнсиса Бэкона! В «Новом Органоне», опубликованном в 1620 году, Бэкон доказывал, что естественно-научные знания обеспечат человеку власть над природой. В течение столетий прогнозы Бэкона казались не более чем «мотивационной риторикой», ведь мир по-прежнему сотрясали стихийные бедствия, пугали эпидемии, преследовала массовая бедность. Однако к 1960 году его предвидение уже не казалось фантастикой. Как писали об этом редакторы «Тайм»: «За 340 лет, прошедших с появления „Нового Органона“, наука продвинулась вперед намного больше, чем за предыдущие 5 тысячелетий».

Президент Кеннеди в своей речи перед Национальной Академией Наук в 1963 году выразил эту мысль так:

«Во всей долгой истории человечества я не знаю и не могу себе вообразить эпохи столь же волнующей и плодотворной, какой стало наше время в сфере научных исследований. За каждой новой открытой нами дверью мы видим еще десять дверей, о существовании которых не подозревали, – а значит, нам остается лишь двигаться вперед».

Множество людей в США и Западной Европе зажили в довольстве и изобилии, забыв о нужде; и грядущее обещало все новые чудеса и этим странам, и остальному миру.

Такой радужный взгляд в будущее опирался на реальные достижения. За прошедшие несколько десятилетий производство в индустриальных странах резко выросло; каждый американский, немецкий или японский рабочий теперь производил в среднем намного больше, чем двадцатью годами ранее. Новые потребительские продукты – автомобили, холодильники, микроволновые печи, телевизоры и телефоны – становились все более доступными. Антибиотики усмирили смертоносные болезни: туберкулез, пневмонию, тиф. Американцы строили атомные подводные лодки и готовились лететь на Луну. И все это – благодаря достижениям науки и техники!

Многие признавали, что у таких достижений есть своя темная сторона. Излюбленным сюжетом научной фантастики, по крайней мере со времен «Франкенштейна» Мэри Шелли, стало восстание машин. Не меньшую тревогу вызывала и более реалистичная угроза: все заметнее становилось загрязнение и разрушение окружающей среды индустриальным производством. Пугала и перспектива ядерной войны, которая тоже была бы невозможна без выдающихся успехов прикладной физики. Однако поколение, убежденное, что новые технологии решают все проблемы, не сомневалось, что и эти «побочные эффекты» прогресса удастся обойти или преодолеть. Человечество способно контролировать свои знания и использовать их во благо; если же стремительный бег прогресса собьет кого-то с ног, новые полезные изобретения помогут решить новые проблемы.

Звучали опасения «технологической безработицы» – термин, впервые введенный в 1930 году экономистом Джоном Мейнардом Кейнсом, полагавшим, что новые методы производства могут сократить потребность в рабочей силе и внести свой вклад в массовую безработицу. Кейнс понимал, что стремительное развитие промышленных технологий не остановить, однако предупреждал:

«Это означает безработицу, поскольку мы открываем новые способы сокращения ручного труда быстрее, чем находим высвободившимся рабочим рукам новое применение».

Кейнс не первым озвучил подобные страхи. Один из основателей современной экономики Дэвид Рикардо поначалу встречал технические новшества с большим оптимизмом, полагая, что они будут неуклонно повышать уровень жизни рабочих, и в 1819 году заявил в Палате общин, что «станки не снизили нашу потребность в ручном труде». Но в третье издание своего основополагающего труда «Принципы политической экономии», вышедшее в 1821 году, Рикардо добавил новую главу «О станках», где писал: «Считаю себя тем более обязанным высказать свое мнение по этому вопросу, поскольку по зрелом размышлении оно претерпело значительные изменения». В прилагаемом частном письме он объяснил свое новое видение:

«Если всю работу, которую сейчас выполняют рабочие, начнут выполнять станки, потребность в труде рабочих исчезнет».

Но тревоги Рикардо и Кейнса не оказывали серьезного влияния на господствующее мнение. Технологический оптимизм получил новое дыхание в 1980-е годы, вместе с быстрым распространением персональных компьютеров и цифровых устройств. К концу 1990-х годов возможности экономического и социального прогресса казались безграничными. Билл Гейтс выражал общее мнение многих в IT-индустрии такими словами:

«[Цифровые] технологии, представленные здесь, качественно превосходят все известные в прошлом технологии массовых коммуникаций – и радио, и газеты. Все это скоро сменится чем-то намного более привлекательным».

Разумеется, не бывает, чтобы всегда все шло гладко; однако Стив Джобс, один из основателей Apple, идеально выразил дух времени, когда произнес на конференции в 2007 году свой знаменитый девиз: «Не стоит тревожиться о вчерашнем дне – лучше будем изобретать день завтрашний».

Однако и восторги журнала «Тайм» в 1960 году, и вездесущий технооптимизм более близких к нам десятилетий не просто преувеличены, они совершенно не учитывают того, что произошло за эти годы с большинством населения США.

В 1960-е годы лишь 6 % американских мужчин в возрасте от 25 до 54 лет находились вне рынка труда – иначе говоря, долго оставались безработными или даже не искали работу. В наше время их число возросло до 12 % в первую очередь потому, что мужчине без высшего образования все труднее найти хорошо оплачиваемое место.

Прежде американские рабочие, как с дипломом, так и без него, имели доступ к «хорошей работе» – понятие, включающее в себя, помимо достойной зарплаты, и гарантию занятости, и возможность карьерного роста. Теперь же такие рабочие места для людей без дипломов практически исчезли. Эти перемены уничтожили процветание и разрушили надежды миллионов американцев.

Еще большие перемены на рынке труда в США последнего полувека произошли в структуре заработной платы. В первые десятилетия после Второй мировой войны страна переживала бурный экономический рост, благотворно отражавшийся на всем обществе: реальные доходы трудящихся из всех слоев и с самыми разными компетенциями быстро росли, даже с учетом инфляции. Прекратилось и это. Новые цифровые технологии повсюду – они приносят целые состояния предпринимателям, топ-менеджменту и некоторым инвесторам, но реальные доходы большинства рабочих почти не повышаются. В среднем, начиная с 1980 года, реальный заработок людей без высшего образования снижается, и даже у работников с дипломом, но без ученой степени реальные доходы повышаются очень умеренно.

Неравенство, созданное новыми технологиями, выходит далеко за пределы этих цифр. Стремительное сокращение хороших рабочих мест для большинства работников вкупе с быстрым ростом доходов маленькой прослойки общества – тех, кто сумел выучиться на IT-специалистов, финансистов и инженеров, – ведет нас к настоящему сословному обществу, в котором «простолюдины» и «белая кость» живут раздельно и разрыв между ними растет день ото дня. Нечто подобное предвидел Г. Дж. Уэллс в своей «Машине времени» – антиутопии, в которой сегрегация на базе технологий доходит до того, что рабочие и капиталисты / правящая верхушка превращаются в разные биологические виды.

И это проблема не одних только Соединенных Штатов. Благодаря лучшей защите для низкооплачиваемых работников, более развитому профсоюзному движению и достойным минимальным зарплатам работники с относительно низким уровнем образования в скандинавских странах, Франции или Канаде не испытывают такого резкого снижения доходов, как их американские «коллеги». Однако и в этих странах растет неравенство, и человеку без высшего образования становится все труднее найти хорошую работу.

Теперь очевидно, что тревоги Кейнса и Рикардо нельзя игнорировать. Верно, катастрофической «технологической безработицы» не случилось, а на протяжении 1950–1960-х годов простые рабочие получали от роста производительности не меньше, чем предприниматели и владельцы предприятий. Но сейчас мы видим совсем иную картину: неравенство стремительно растет, и чем быстрее развиваются технологии, тем сильнее «отстает» уровень жизни наемных рабочих.

И тысячелетний исторический опыт, и то, что предстает нашим глазам сейчас, свидетельствуют об одном: не стоит ждать, что новые технологии автоматически, сами собой принесут общее процветание. Это будет зависеть от нашего экономического, социального, политического выбора.

В этой книге мы исследуем сущность этого выбора, сравнивая исторические и современные свидетельства взаимосвязей между технологиями, заработной платой и неравенством, и говорим о том, что можно сделать, чтобы направить инновации на службу общему процветанию. В первой главе, задающей основы наших рассуждений, мы постараемся ответить на три фундаментальных вопроса.

В каких случаях новые машины и производственные технологии ведут к увеличению доходов трудящегося человека? Что требуется, чтобы переориентировать технологии на построение лучшего будущего? И почему мышление, распространенное сейчас среди предпринимателей в сфере высоких технологий, особенно нынешний энтузиазм по поводу искусственного интеллекта, толкает общество в ином, куда более тревожащем направлении?

Прицепной вагон прогресса

Оптимизм касательно общей выгоды от технического прогресса основан на простой и привлекательной идее «прицепного вагона производительности». Вот ее суть: новые машины и новые методы производства, повышающие производительность, стимулируют рост заработной платы. Локомотив прогресса мчится вперед – и за ним, словно в прицепном вагоне, катятся не только предприниматели и владельцы бизнеса, но и все общество.

Экономисты давно уже признали, что потребность в разных типах рабочих задач (а следовательно, в работниках разных специальностей) необязательно растет с одинаковой скоростью, а значит, инновации могут увеличить неравенство. И все же технологический прогресс обычно воспринимается как прилив, подхватывающий все суда; считается, что так или иначе какую-то выгоду от него получит каждый. Никто не останется за бортом, и, уж конечно, никому не станет хуже! Согласно расхожему мнению, чтобы выправить крен неравенства и создать еще более прочные основания для общего процветания, работникам необходимо приобрести побольше таких навыков, которые будут востребованы и в присутствии новых технологий. Афористично выразил эту мысль Эрик Бриньолфссон, один из передовых экспертов по технологиям:

«Что мы можем сделать для общего процветания? Ответ не в том, чтобы замедлить развитие технологий. Вместо того чтобы сопротивляться машинам, нам нужно с ними соревноваться. Вот стоящий перед нами великий вызов».

Теория, стоящая за идеей «прицепного вагона производительности», прямолинейна: когда производительность увеличивается, бизнес стремится увеличить и выход продукции. Для этого нужно больше рабочих, так что предприятия начинают нанимать новых людей. А когда несколько предприятий стремятся нанять людей одновременно, то начинают за них конкурировать – и повышают зарплаты.

Да, такое случается, но не всегда. Например, в первой половине XX века одним из самых динамичных секторов в экономике США была автомобильная промышленность. Ford Motor Company и General Motors (GM) одновременно вводили новое электрическое оборудование, строили более эффективные заводы, выпускали новые, усовершенствованные модели автомобилей; их производительность росла – росло и число рабочих, занятых в отрасли. От нескольких тысяч человек, выпускающих всего 2500 автомобилей в год в 1899 году, к 1920-м годам число людей в индустрии выросло более чем до 400 тысяч. К 1929 году и Ford, и General Motors продавали около 1,5 млн автомобилей в год. Благодаря такому беспрецедентному расширению производства зарплаты в отрасли, в том числе и для рабочих без образования, сильно выросли.

На протяжении большей части XX века быстро росло производство и в других отраслях – и это влекло за собой рост доходов. Стоит отметить, что с конца Второй мировой войны до середины 1970-х годов зарплаты выпускников колледжей в США росли более или менее с той же скоростью, что и зарплаты работников, имеющих только среднее образование.

К сожалению, то, что произошло дальше – и что мы видим своими глазами, – никак не сочетается с идеей «прицепного вагона», неудержимо мчащегося вперед. Распределение прибыли от увеличения производительности зависит от того, как именно изменяются технологии, и от правил, норм и ожиданий, определяющих поведение менеджмента с работниками. Чтобы в этом разобраться, поговорим о двух звеньях, связывающих между собой рост производительности и рост зарплат.

Во-первых, рост производительности увеличивает потребность в рабочих, поскольку бизнес стремится получить больше прибыли, выпуская и распространяя все больше товаров, – а для этого требуется больше рабочих рук. Во-вторых, потребность в дополнительных руках заставляет поднять зарплаты: это необходимо, чтобы привлечь и удержать рабочих.

Однако ни то, ни другое не гарантировано. Для начала, рост производительности необязательно увеличивает потребность в рабочей силе. Стандартное определение производительности – это средняя выработка на одного работника, то есть общее количество продукции, разделенное на общее число работников. Очевидно, надежда здесь на то, что по мере увеличения выработки на человека бизнес захочет нанимать все больше людей.

Но увеличение средней выработки – еще не повод для работодателя нанимать новых работников. Куда важнее для компаний предельная производительность: дополнительный вклад, который приносит работник, производя больше продукта или обслуживая больше клиентов за то же время. Понятие предельной производительности не совпадает с выработкой или со средней прибылью от каждого работника; выработка может расти, в то время как предельная производительность стоит на месте или даже уменьшается.

Когда автомобильная компания внедряет новую модель автомобиля, как делали в первой половине XX века Ford и General Motors, как правило, это повышает спрос на автомобили компании; при этом возрастают и прибыль от каждого работника, и предельная производительность. Чтобы обеспечить дополнительный спрос, компании требуются дополнительные работники – например, сварщики и красильщики, – и она готова при необходимости больше им платить. А теперь посмотрим, что произойдет, если вместо этого автопроизводитель установит у себя на заводе промышленных роботов. Большинство задач по сварке и окраске могут выполнять роботы – и выходит у них дешевле, чем когда ту же работу выполняют люди. В результате средняя производительность компании значительно возрастает, однако потребность в живых сварщиках и красильщиках снижается.

Чтобы различие между средней и предельной производительностью стало нам еще понятнее, рассмотрим известное шутливое предсказание:

«В будущем на заводе будут работать лишь двое сотрудников – человек и собака. Задача человека – кормить собаку, задача собаки – не подпускать человека к оборудованию».

Этот воображаемый завод может производить немало продукции, так что его средняя производительность – выработка, поделенная на одного сотрудника (человека), – будет очень высока. Однако предельная производительность работника здесь ничтожна: единственный сотрудник занят лишь кормлением собаки, и подразумевается, что человек с собакой спокойно могут пойти погулять – выработка от этого не снизится. Если улучшить оборудование на этом заводе, выработка повысится; но вряд ли стоит ожидать, что владельцы завода поспешат нанимать новых сотрудников с собаками – или повышать зарплату уже нанятому.

Многие новые технологии, в том числе промышленные роботы, расширяют набор задач, выполняемых машинами и алгоритмами, – и оставляют без работы людей, выполнявших эти задачи раньше. Автоматизация повышает среднюю производительность, но не повышает, а часто даже снижает предельную производительность работника.

Именно автоматизация беспокоила Кейнса; он писал о ней в начале XX века, так что проблема отнюдь не нова. Многие прославленные изобретения раннего периода британской индустриальной революции были направлены именно на то, чтобы заменить труд живых ремесленников прядильными и ткацкими станками.

Что верно для автоматизации, то верно и для многих сторон глобализации. В последние несколько десятилетий серьезные прорывы в системах связи и логистике привели к массовому выводу производства за рубеж; такие задачи, как сборка или клиентское обслуживание, теперь зачастую выполняются в других странах, где труд дешевле. Вывод производства за рубеж снижает расходы и увеличивает прибыль таких компаний, как Apple, чья продукция состоит из деталей, производимых по всему миру, а сборка почти полностью осуществляется в Азии. Работники, которые привыкли выполнять эти задачи дома, теперь остались без работы. Никакого «прицепного вагона» глобализация за собой не повлекла.

Автоматизация и вывод производства за рубеж повысили производительность, многократно увеличили прибыль корпораций, но не принесли ничего даже отдаленно похожего на общее процветание. А ведь это не единственные возможности увеличить экономическую эффективность. Существует – и существовало на протяжении истории – множество способов повысить выработку. И сейчас, наряду с автоматизацией и выводом за рубеж, есть инновации, повышающие личный вклад работника в производительность. Например, новое программное обеспечение, облегчающее работу автомобильных механиков и позволяющее достичь большей точности в работе, увеличивает предельную производительность работника. Это совсем не то же самое, что установить в цехах промышленных роботов и заменить ими людей.

Еще важнее для роста предельной производительности создание новых задач. В период грандиозной реорганизации автомобильной индустрии, предпринятой Генри Фордом начиная с 1910-х годов, многие задачи начали выполнять машины. В то же время новые методы массового производства и конвейерной сборки повлекли за собой целый ряд новых задач – конструктивных, технических, управленческих, – которые могли выполнять только люди (подробнее об этом в главе седьмой). Новые машины создают новые области применения человеческого труда, а следовательно, и новые возможности для рабочих внести свой вклад в производство и повысить свою предельную производительность.

Новые задачи играли важнейшую роль не только в раннем автопроме США, но и во всем процессе роста наемного труда и повышения зарплат на протяжении последних двух столетий. Многих популярных в наши дни профессий – рентгенологов, промышленных дизайнеров, операторов компьютеризированных механизмов, программистов, специалистов по компьютерной безопасности, аналитиков данных – 80 лет назад просто не существовало. Даже люди, занятые в профессиях, существующих уже довольно долго, – банковские служащие, преподаватели, бухгалтеры – в наше время выполняют самые разные задачи, которых не существовало до Второй мировой войны, в том числе те, что связаны с компьютерами и с современными средствами коммуникации. Почти во всех этих случаях новые задачи появились следом за технологическими достижениями и стали серьезным фактором роста занятости. Кроме того, эти задачи составляют важнейший элемент роста производительности – помогают выпускать новые продукты и эффективнее организовывать производственный процесс.

Причина, по которой не сбылись худшие опасения Рикардо и Кейнса, тесно связана с этими новыми задачами. На протяжении XX века производство быстро автоматизировалось, но это не снижало потребность в работниках, поскольку сопровождалось другими изменениями, открывавшими для людей новые рабочие места и области деятельности.

Также автоматизация промышленности может повысить занятость – в этом секторе или в экономике в целом, – если достаточно серьезно снижает расходы или повышает производительность. Новые рабочие места в этом случае могут возникать или из неавтоматизированных задач в том же секторе, или из расширения деятельности в связанных с ним секторах. Так, в первой половине XX века стремительный рост автопрома породил потребность в рабочей силе для целого ряда неавтоматизированных технических и вспомогательных функций. Не менее важно и то, что рост производительности в сфере автопрома в эти же годы повлек за собой расширение нефтяной, стальной, химической промышленности (просто вспомните, из чего делаются корпус автомобиля, шины и бензин). Кроме того, массовое производство автомашин совершило транспортную революцию – а это, особенно вместе с изменением географии больших городов, повлекло за собой возникновение и развитие новых торговых, сервисных, развлекательных предприятий.

Однако автоматизация, не дающая серьезного повышения производительности («автоматизация с потерей качества», о которой мы пишем в главе девятой), едва ли создаст много новых рабочих мест. Например, кассы самообслуживания в продуктовых магазинах не особенно влияют на производительность – они просто перекладывают задачу отсканировать покупки с кассиров на самих покупателей. С появлением касс самообслуживания магазины начали нанимать меньше кассиров, однако никакого взлета производительности, создающего новые рабочие места, не произошло. Продукты не становятся дешевле, производство продуктов не растет, так что и для покупателей ничего не изменилось.

Столь же тяжелым оказывается положение работников, когда новые технологии, как паноптикон Иеремии Бентама, служат для надзора. Улучшение наблюдения за работниками может привести к умеренному повышению производительности; но основная его задача – заставлять работников прилагать больше усилий, а также иногда снижать их вознаграждение. Подробнее мы поговорим об этом дальше.

Словом, автоматизация с потерей качества и усиление надзора за работниками никакого «прицепного вагона» за собой не влекут. И даже когда новые технологии заметно изменяют к лучшему производительность, не стоит ждать появления «прицепного вагона», если они направлены исключительно на автоматизацию без учета интересов работников. Промышленные роботы, совершившие революцию в современном производстве, не приносят рабочим никакой или почти никакой пользы, если не сопровождаются другими технологиями, предлагающими новые задачи и рабочие места. В некоторых случаях (например, так произошло в сердце американской экономики, на Среднем Западе) повальная роботизация, напротив, привела к массовым увольнениям и погрузила регион в продолжительную депрессию.

Все это приводит нас к, возможно, важнейшему понятию в мире технологий – к выбору. Зачастую перед нами мириады путей развития технологий в целях увеличения производительности – и еще больше способов эти технологии применять. Как задействовать цифровые инструменты: для надзора? Для автоматизации? Или для создания новых творческих задач? Куда направить наши усилия, на каких принципах строить будущее?

Поскольку принцип «прицепного вагона» работает далеко не всегда, а механизмов автокоррекции, направляющих прогресс в сторону общего блага, не существует, каждый наш выбор в этой сфере влечет за собой серьезнейшие последствия – и те, чье положение позволяет выбирать, приобретают все больше экономической и политической власти.

Подводя итоги, повторим, что первое звено в причинно-следственной цепи, управляющей «прицепным вагоном», зависит от конкретного выбора. Чтобы «прицепной вагон» заработал, необходимо использовать существующие технологии и развивать новые для увеличения предельной производительности работников, а не для усиления надзора, автоматизации труда или замены живых работников механическими.

Почему важен голос рабочих

К сожалению, одного повышения предельной производительности недостаточно для того, чтобы «прицепной вагон» повез нас к росту зарплат и улучшению жизненных условий для всех. Вот второе звено причинно-следственной цепи: увеличение потребности в работниках заставляет компании платить им больше. Но этого может и не произойти – по трем причинам.

Первая причина: отношения принуждения, существующие между нанимателем и наемным рабочим. На протяжении столетий, даже тысячелетий, большинство людей, занятых земледелием, оставались лично несвободны: они находились в рабстве или в кабале принудительного труда. Когда хозяин хочет, чтобы рабы трудились дольше, ему не требуется платить им больше денег. Чтобы добиться от них бо́льших усилий и получить бо́льшую выработку, он просто усиливает принуждение. При таких условиях даже революционные изобретения, такие как хлопкоочистительная машина на американском Юге, совсем не обязательно ведут к общему благу. Даже там, где нет рабства, но сохраняется принуждение, введение новых технологий может привести лишь к росту насилия и обнищанию крестьян, как мы увидим в главе четвертой.

Во-вторых, даже в отсутствие прямого принуждения работодатель вполне может не повышать зарплату вслед за повышением производительности, если его не вынуждает к этому конкуренция. Во многих ранних аграрных обществах закон привязывал крестьян к земле – это означало, что они не могли ни искать другое место работы, ни принимать предложения от других землевладельцев. Даже в Британии XVIII века наемным работникам запрещалось покидать хозяина и переходить на другое место; те, кто пытался найти работу получше, нередко попадали в тюрьму. Если единственная альтернатива работника – угодить за решетку, работодателю незачем расщедриваться на зарплату.

Этому мы находим множество подтверждений в истории. В средневековой Европе изобретение ветряных мельниц и улучшение севооборота, а также внедрение в сельское хозяйство лошадей значительно повысило производительность земледелия. Однако стандарты жизни большинства крестьян практически не изменились. Весь дополнительный продукт доставался узкому слою элиты и вкладывался прежде всего в строительство: именно в тот период по всей Европе выросли монументальные соборы. И в XVIII веке распространение промышленных станков и мануфактур в Британии поначалу вовсе не приводило к увеличению доходов рабочих, а, наоборот, часто ухудшало условия их работы и стандарты жизни. Зато хозяева мануфактур сказочно богатели.

Третья – и самая важная для современного мира – причина состоит в том, что заработную плату, как правило, не формирует стихийная сила рынка; за нее приходится бороться. Современная корпорация благодаря своему положению на рынке, размаху и владению новыми технологиями, как правило, способна получать значительную прибыль. Например, когда Ford Motor Company, приняв на вооружение новые методы массового производства, начала производить дешевые и качественные автомобили, это оказалось чрезвычайно выгодным делом. Основатель компании Генри Форд в начале XX века стал одним из богатейших предпринимателей мира.

Экономисты называют такие сверхприбыли «экономической рентой» (или просто «рентой»), подчеркивая, что они значительно превышают нормальную доходность капитала, которой могут ожидать акционеры, учитывая риски таких инвестиций. Там, где на сцену выходит экономическая рента, зарплаты рабочих определяются уже не только безличными силами рынка, но и возможностью «поделить ренту» – способностью рабочих добиться, чтобы часть этих прибылей перепадала им.

Один из источников экономической ренты – власть на рынке. В большинстве стран количество бизнес-команд, действующих в одном секторе, ограничено, и возможность войти в сектор, как правило, определяется наличием необходимого капитала. В 1950–1960-х годах бейсбол в США приносил огромную прибыль, однако сами игроки получали не так уж много, даже когда доходы от телетрансляций осыпали бейсбольные команды золотым дождем. Ситуация начала меняться с конца 1960-х, когда игроки нашли способы организоваться и потребовать более справедливого распределения доходов. В наше время владельцы бейсбольных команд по-прежнему процветают, однако вынуждены делиться со спортсменами намного большей долей ренты, чем ранее.

Наниматели могут делиться рентой и для того, чтобы расположить работников к себе и мотивировать их трудиться усерднее, и потому, что этого требуют господствующие общественные нормы. 5 января 1914 года Генри Форд совершил свой прославленный шаг навстречу рабочим – ввел гарантированную минимальную оплату труда, пять долларов в день, чтобы удержать рабочих на предприятии, уменьшить число прогулов, а также, возможно, снизить риск забастовок. С тех пор к подобным мерам прибегают многие наниматели, особенно когда становится трудно нанимать и удерживать сотрудников или когда мотивированность сотрудников критически важна для успеха корпорации.

В целом можно сказать, что, даже если Рикардо и Кейнс ошиблись в частностях, суть они уловили верно: рост производительности не влечет за собой непременное, автоматическое повышение благосостояния для всех. Это возможно только при условии, что новые технологии повышают предельную производительность работника, а компании делятся полученной в результате прибылью со своими сотрудниками.

И, что еще важнее, конечный итог зависит от того, какие дороги мы выбираем – на экономическом, социальном, политическом уровне. Новые машины и технологии не нисходят на нас в готовом виде с небес. Мы сами решаем, какими им быть: направить ли их на автоматизацию и надзор, чтобы снизить стоимость ручного труда, или создать новые задачи, обеспечив благосостояние наемных работников. Они могут стать источником общего блага или растущего неравенства в зависимости от того, как мы их используем и в какую сторону направляем наш научно-технический поиск.

В принципе такие решения следовало бы принимать обществу в целом. На практике их принимают управленцы, предприниматели, идеологи и иногда политические лидеры. Именно их выбор определяет, кому прогресс принесет благо, а кому – лишь беды и горькое разочарование.

Осторожный оптимизм

В последние десятилетия неравенство стремительно растет, многие представители рабочих профессий оказываются не у дел, и «прицепной вагон» производительности не спешит на помощь; однако не стоит впадать в отчаяние. Наука действительно совершает прорыв за прорывом, и у нас остается немало возможностей обеспечить общее процветание на основе новых научных открытий, если мы решимся развернуть колесницу прогресса и двинуться в ином направлении.

Технооптимисты правы в одном: цифровые технологии действительно совершили революцию в процессе научного поиска. Совокупные знания всего человечества теперь доступны каждому. Ученые получили доступ к неисчислимым новым инструментам наблюдения и измерения, от атомных микроскопов до МРТ и сканирования мозга. А мощные компьютеры позволяют обрабатывать огромные массивы данных с такой скоростью и точностью, какая показалась бы невероятной еще 30 лет назад.

Научная работа строится кумулятивно: в своей работе ученые опираются друг на друга. До недавних пор научные знания распространялись медленно. В XVII веке Галилео Галилей, Иоганн Кеплер, Исаак Ньютон, Готфрид Вильгельм Лейбниц, Роберт Гук и другие ученые делились своими открытиями в письмах, доходивших до адресатов недели или даже месяцы спустя. Свою гелиоцентрическую систему, в которой Земля вращалась вокруг Солнца, Николай Коперник создал в первом десятилетии XVI века. Письменно Коперник изложил свою теорию в 1514 году, однако самая известная его книга «Об обращении небесных сфер» была опубликована только в 1543-м. С 1514 года прошло почти столетие, прежде чем Кеплер и Галилей, опираясь на работу Коперника, начали свои исследования; и еще более 200 лет минуло, прежде чем его идеи стали всеобщим достоянием.

В наше время научные открытия – особенно те, в которых есть острая необходимость, – распространяются со скоростью света. Создание новой вакцины обычно занимает годы, но Moderna Biotechnology Incorporated предложила вакцину от коронавируса всего через 42 дня после 10 января 2020 года – дня, когда шиповидный белок SARS-Cov-2 был впервые описан в научной публикации. Полная разработка, тестирование и одобрение вакцины, предлагающей надежную и эффективную защиту от серьезной болезни, вызываемой вирусом COVID, заняли меньше года. Никогда еще барьеры на пути распространения идей и технических новинок не были так слабы, а кумулятивная сила науки – так велика.

Однако, чтобы обратить эти достижения на благо миллиардов людей по всему миру, нам необходимо изменить направление работы. Начать следует с противостояния слепому технооптимизму нашего времени, а затем разработать новые пути использования открытий и инноваций.

Хорошая и в то же время плохая новость заключается в том, что мы используем знание и науку в соответствии со своим ви́дением – с нашим пониманием того, как превращать знания в технологии и методы для решения конкретных проблем. Именно видение определяет наши цели и подсказывает, как их достичь, какие альтернативные методы рассматривать, а какие нет и что в итоге считать приобретением, а что – потерей. Короче говоря, наше видение – это то, чего мы ожидаем от новых технологий и как определяем их потенциальные плюсы и минусы.

К сожалению, даже в лучшие времена направление научного поиска и то, как мы используем уже известные инновации, задают в первую очередь власть имущие. Таким образом, новые технологии и их применение оказываются тесно связаны со взглядами и интересами влиятельных людей – и нередко дорого обходятся всем остальным. К счастью, и наше видение, и наш выбор можно изменить.

Общее видение, присущее изобретателям, критически важно для постепенного накопления знаний и играет центральную роль в том, как все мы используем новые технологии. Возьмем паровой двигатель, преобразивший европейскую, а затем и мировую экономику. Быстрый прогресс в этой сфере с начала XVIII века основывался на общем понимании проблемы, требующей решения: понять, как выполнять механическую работу при помощи пара. Первый широко известный паровой двигатель создал Томас Ньюкамен примерно в 1712 году. Полвека спустя Джеймс Уатт и его деловой партнер Мэтью Боултон усовершенствовали конструкцию Ньюкамена, отделив конденсатор и разработав новый вариант двигателя, более эффективный и коммерчески намного более успешный.

Общий взгляд на проблему очевиден в том, чего и как пытались достичь эти изобретатели – научиться при помощи пара двигать поршень в цилиндре вперед-назад, таким образом совершая работу, а затем оптимизировать этот двигатель для применения в самых разных областях. Общее видение не только позволяло им учиться друг у друга, но и означало, что они будут решать поставленную задачу схожим образом. Поначалу они сосредоточились на так называемом атмосферическом двигателе, в котором конденсированный пар создает внутри цилиндра вакуум и поршень движется под действием атмосферного давления. Другие возможности – например, паровой двигатель высокого давления, впервые описанный Якобом Леупольдом в 1720 году, – все дружно игнорировали. Двигатели высокого давления, в которых использовались два поршня – вверх их двигало давление пара, а вниз сила земного притяжения, – распространились только в XIX веке.

Кроме того, видение этих ранних разработчиков паровых двигателей включало в себя высокую мотивацию и полное пренебрежение к «сопутствующим потерям», которые приносили их изобретения, – например к судьбам малолетних детей, надрывающихся на работе в угольных шахтах, осушение которых стало возможно только благодаря мощным паровым насосам.

Что верно для паровых двигателей, верно и для всех прочих технологий. Ни одна технология не существует в отрыве от стоящего за ней видения. Мы ищем пути решения проблем, с которыми сталкиваемся (это видение). Представляем себе, какие инструменты могли бы нам помочь (тоже видение). Из многочисленных путей, открытых перед нами, выбираем два-три и сосредотачиваемся на них (тоже одна из сторон видения). Затем на основе этого понимания начинаем экспериментировать, пробуем разные подходы, что-то изобретаем. По ходу возникают препятствия, случаются неудачи, обнаруживается «цена вопроса»; почти наверняка всплывают неожиданные последствия – в том числе чьи-то потенциальные страдания. Нас это останавливает? Заставляет задуматься – и, быть может, даже отказаться от своей мечты? Или мы мчимся вперед, несмотря ни на что? Это тоже зависит от видения.

Но чем определяется, какое видение возьмет верх? Хоть речь и идет о том, как лучше использовать наши коллективные знания, решающими факторами становятся здесь вовсе не научные и не строго логические соображения. Выбор в этом контексте определяет власть и сила – прежде всего сила убеждения, о которой мы поговорим в главе третьей, – поскольку разные решения несут выгоду разным людям. У кого больше власти – у того и больше шансов убедить остальных в правоте своего видения, чаще всего тесно связанного с личными интересами. А тот, кому удается превратить свои идеи в общее видение, укрепляет свое положение в обществе и обретает дополнительную власть.

Не будем обманываться монументальными технологическими достижениями человечества. Мы по-прежнему готовы попасть в ловушку общего видения. Компании вкладывают деньги в то, что их управленцы считают наиболее выгодными решениями. Если компания, например, устанавливает новые компьютеры – значит, прибыль от них превысит их стоимость. Но в мире, где наши действия подчиняются общему видению, таких гарантий нет. Если убедить всех в том, что нам совершенно необходим искусственный интеллект, все начнут внедрять технологии, основанные на искусственном интеллекте, даже там, где существуют иные и, возможно, более выгодные пути организации производства. Схожим образом, если большинство исследователей развивают машинный интеллект в определенном направлении, скорее всего, другие покорно, даже слепо, двинутся по их стопам.

Еще более серьезные последствия возникают у наших решений, когда речь идет об универсальных технологиях, таких как электричество или компьютеры. Универсальные технологии создают платформу, на которой можно разработать множество практических решений, полезных (а иногда и вредоносных) во многих областях, для множества групп людей. И платформы также можно развивать в самых разных направлениях.

Электричество, например, не только стало более дешевым источником энергии, но и открыло дорогу множеству инноваций: радиоприемникам, бытовой технике, кинопродукции, телевидению. Сделало возможной фундаментальную реорганизацию промышленности: улучшилось освещение, появилась возможность индивидуального питания станков, стало возможно выполнять новые, более сложные и точные технические задачи. Основанные на электричестве новшества увеличили потребность в сырье и других материалах, например химикатах и топливе, а также в перевозках и продаже готовых изделий. Это привело к созданию новых пластмасс, красок, металлов, средств передвижения, которые затем использовались в других промышленных отраслях. А еще электричество создало условия для куда более серьезного, чем прежде, промышленного загрязнения окружающей среды.

Хотя многоцелевые технологии можно развивать очень по-разному, оказавшись в плену общего видения, люди начинают видеть лишь одну возможную траекторию; им становится трудно оторваться от нее и исследовать другие, быть может, более выгодные для общества. Горстка людей принимает решения – большинство с ними пассивно соглашается. Так естественный ход прогресса оказывается искривлен – в пользу тех, кто обладает властью, принимает решения и навязывает свое видение другим, и против тех, чьи голоса в обществе не слышны.

Возьмем для примера решение китайской Коммунистической партии ввести систему социального кредита, которая собирает информацию о частных лицах, компаниях, государственных организациях, следя за их надежностью и за тем, соблюдают ли они установленные правила. В 2009 году эта система была впервые введена на местном уровне, теперь действует уже по всей стране – и заносит в черные списки людей и организации, которые высказывают или публикуют в соцсетях что-либо, идущее вразрез с линией партии. Это решение, повлиявшее на жизнь 1,4 миллиарда человек, приняли несколько партийных лидеров вместе с главами китайских IT-гигантов, таких как Ali Baba или Baidu. Мнения тех, чью свободу слова и собраний, возможность получить образование, работу в госструктуре, путешествовать, даже получать жилье и госуслуги теперь ограничивает эта система, разумеется, никто не спрашивал.

И такое происходит не только в авторитарных государствах. В 2018 году основатель и директор Facebook[2] Марк Цукерберг объявил: алгоритмы работы его соцсети будут модифицированы так, чтобы облегчить пользователям «значимое социальное взаимодействие». На практике это означало, что платформа приоритизирует в новостной ленте посты от других пользователей, в первую очередь от родных и друзей, и пессимизирует выдачу постов от новостных агентств и известных брендов. Цель этих изменений состояла в том, чтобы увеличить вовлеченность пользователей, ведь люди с бо́льшим интересом читают и чаще «лайкают» посты своих знакомых. Основным последствием стало то, что пользователи начали больше времени проводить в Facebook с последующим обвальным распространением фейковых новостей и ростом политической поляризации: необъективные и попросту лживые посты теперь стремительно распространялись от одного пользователя к другому. Эта перемена повлияла не только на почти 2,5 миллиарда пользователей платформы – политические последствия этого сказались еще на миллиардах людей, не присутствующих в Facebook. А кто принял решение? Сам Цукерберг, главный исполнительный директор компании Шерил Сэндберг и еще несколько лиц из топ-менеджмента. Никто не посоветовался ни с пользователями платформы, ни с гражданами пострадавших от этого стран.

Что стояло за решениями китайской Коммунистической партии и Facebook? Ни в том, ни в другом случае они не были продиктованы принципами науки и техники. Не были они и очевидными следующими шагами на каком-то логически неизбежном пути прогресса. В обоих случаях мы видим разрушительную роль своекорыстных интересов – желания заткнуть рот оппозиции или повысить доходы от рекламы. Центральное место занимает взгляд руководства страны/компании на то, как должно быть организовано сообщество и чему в нем следует отдавать приоритет. Но еще важнее то, как высокие технологии используются для контроля: над политическими взглядами населения в случае Китая и над общественной активностью людей и информацией о них – в случае Facebook.

Вот что упустил Фрэнсис Бэкон и понял Г. Дж. Уэллс, имея преимущество в 275 лет истории человечества: технологии – это власть не только над природой, но и над собратьями-людьми. Дело не только в том, что от внедрения технических новинок одни выигрывают больше, чем другие. Речь о более фундаментальном принципе: различные способы организации производства обогащают и наделяют властью одних, ввергая в нищету и лишая власти других.

Эти соображения столь же важны для направления научно-технического поиска и в других сферах. Управленцы и владельцы бизнесов зачастую стремятся увеличить автоматизацию и усилить надзор, поскольку это позволяет им увеличить контроль над производством продукции, сэкономить на зарплатах и ослабить рабочее движение. Эта их потребность преобразуется в стимуляцию ученых и требование от них искать новые пути автоматизации и надзора – даже если развитие других технологий, не столь враждебных работникам, скорее поможет повысить производительность и найти путь к общему процветанию.

И в этих случаях общество может стать заложником видения, сформированного представителями власти и отвечающего их интересам. Подобное видение помогает лидерам в области бизнеса и высоких технологий осуществлять планы, делающие их еще богаче, влиятельнее, могущественнее. Элиты могут убеждать себя: что хорошо для них – хорошо и для общего блага. Могут даже прийти к мысли, что на благородном пути прогресса оправданы любые жертвы – особенно если высокую цену платят молчаливые и незаметные члены общества. Вдохновляемые таким эгоистичным видением, лидеры отрицают, что существует множество путей развития, имеющих очень разные последствия. Могут даже оскорбиться, если указать им на альтернативы.

Неужели от гибельных идей, навязываемых людям без их согласия, нет никакой защиты? Как остановить влияние классовых предрассудков на развитие высоких технологий? Неужели мы обречены бегать в колесе, где сменяют друг друга горделивые и эгоцентричные фантазии, определяющие собой наше будущее?

Нет. Не стоит отчаиваться: история учит нас, что более инклюзивное видение – такое, которое прислушивается к голосам более широкого круга и яснее представляет себе последствия для всех, – вполне возможно. Общее процветание возможно там, где предприниматели и разработчики новых технологий вынуждены считаться с какими-то иными силами и отвечать перед ними; в этом случае методы производства и инновации развиваются в большем согласии с интересами простых людей.

Инклюзивное видение не избегает спорных вопросов – например о том, стоит ли выгода для одних той цены, которую неизбежно заплатят другие. Оно оценивает все последствия социальных решений и не затыкает рты тем, кто от них не выигрывает.

Держаться ли нам узкого, эгоцентрического видения или перейти к более инклюзивному – тоже вопрос выбора. Исход зависит от того, найдутся ли в обществе альтернативные источники власти, сумеют ли те, кто не вхож в высокие кабинеты, организоваться и заставить себя услышать. Если мы не хотим подчиняться видению правящих элит, то должны найти способы им противостоять и противопоставлять их эгоизму свое, более инклюзивное видение. К сожалению, в век искусственного интеллекта это становится все сложнее.

Огонь нашего времени

На заре истории жизнь человечества преобразил огонь. Древнейшие слои, обнаруженные при раскопках в Сварткрансе, пещере в Южной Африке, показывают нам человеческие кости, обглоданные хищниками – медведями и крупными кошачьими. Для крупнейших хищников тех времен человек был легкой добычей. Особую опасность представляли темные места вроде пещер – нашим предкам приходилось их избегать. Но вот в этой пещере появляются первые следы огня – слой прогоревших углей возрастом приблизительно в 1 млн лет. И дальше археологические находки показывают совершенно обратную картину: начиная с этого времени основная масса костей в пещере – не человеческие. Они принадлежат животным. Овладев огнем, древние гоминиды смогли изгнать хищников из пещер, поселились там – и сами стали хищниками.

Ни одна другая технология за последние 10 000 лет даже близко не оказала такого фундаментального влияния на всю нашу жизнь. Но сейчас – по крайней мере, если верить его пропагандистам, – появился новый кандидат на пьедестал – искусственный интеллект (ИИ). Директор Google Сундар Пичаи говорит об этом без обиняков:

«ИИ, возможно, самый важный проект в истории человечества. На мой взгляд, он принесет более серьезные перемены, чем электричество или даже огонь».

ИИ – это название отрасли информатики, разрабатывающей «разумные» машины, то есть машины и алгоритмы (инструкции по решению проблем), способные выполнять сложные высокоуровневые задачи. Современные разумные машины делают то, что еще пару десятилетий назад казалось невозможным. Примеров множество: программы распознавания лиц, поисковики, угадывающие, что мы хотим найти, системы рекомендаций, предлагающие продукты, которые нам больше всего понравятся (или, как минимум, которые мы с наибольшей вероятностью купим). Многие современные системы общаются с людьми с помощью естественного языка, преобразуя компьютерные запросы и команды в человеческую речь. Сири, созданная Apple, или поисковик Google – примеры систем, основанных на ИИ, широко известных и распространенных во всем мире.

Энтузиасты ИИ указывают и на некоторые впечатляющие достижения. Программы ИИ умеют распознавать тысячи различных предметов и образов, осуществляют перевод простых текстов более чем на сто языков. Помогают диагностировать рак. Делают инвестиции – порой успешнее популярных финансовых аналитиков. Помогают юристам и их помощникам просеивать тысячи документов и находить среди них те, что могут пригодиться в деле. Переводят инструкции, данные на естественном языке, в компьютерный код. Даже сочиняют музыку, отдаленно напоминающую Баха, и пишут газетные статьи (впрочем, бессодержательные и скучные).

В 2016 году компания по разработке ИИ DeepMind выпустила AlphaGo – программу для игры в го, победившую одного из двух лучших игроков в мире. Год спустя за ней последовала AlphaZero – шахматная программа, способная побить любого гроссмейстера. Стоит отметить, что это была самообучающаяся программа, и сверхчеловеческого уровня она достигла лишь после девяти часов непрерывной игры с самой собой.

Эти победы воодушевили общество; теперь мы со всех сторон слышим, что ИИ изменит все стороны нашей жизни – и исключительно к лучшему. С его помощью человечество достигнет здоровья, процветания и иных похвальных целей. Как гласит подзаголовок недавно вышедшей книги на эту тему: «Искусственный интеллект преобразит все». Или, как выразился Кай-Фу Ли, бывший глава китайского Google: «ИИ станет самой преобразующей технологией в истории человечества».

Но что, если и здесь найдется ложка дегтя? Что, если ИИ полностью разрушит рынок труда, на котором зарабатывает себе на жизнь большинство из нас, и безмерно увеличит экономическое неравенство? Что, если главным результатом его внедрения станет не рост производительности, а перераспределение власти и богатства – от обычных людей к тем, кто контролирует информацию и принимает ключевые корпоративные решения? Что, если на этом пути ИИ отбросит в нищету миллиарды жителей развивающихся стран? Усилит и укрепит существующие предрассудки – например, связанные с цветом кожи? Уничтожит демократические институты?

Число свидетельств, что эти опасения вполне оправданы, неизменно растет. По-видимому, развитие ИИ движется по траектории, умножающей неравенство не только в индустриальных странах, но и во всем мире. Опираясь на огромные массивы данных, собранные IT-компаниями и авторитарными правительствами, ИИ уже сейчас душит демократию и укрепляет автократию. Мы увидим в девятой и десятой главах, насколько глубоко и обширно его влияние и на экономику, хотя на нынешнем своем пути развития ИИ почти не повышает нашу производительность. Учитывая все это, новейший энтузиазм по поводу ИИ приходится признать лишь новой версией старого технооптимизма, с одинаковым восторгом приветствующего и автоматизацию, и усиление надзора, и выбрасывание обычных людей на обочину жизни.

Однако большинство лидеров в сфере высоких технологий не принимают эти опасения всерьез. Мы только и слышим, сколько добра принесет нам ИИ. А если возникнут какие-то проблемы… что ж, это неизбежно, но долго они не продлятся, и их будет легко исправить. Кто-то пострадает от ИИ? Есть выход: делать больше ИИ!

Например, основатель DeepMind Демис Хассабис не просто считает, что «ИИ станет самой важной из всех когда-либо изобретенных технологий», – он уверен:

«Углубляя нашу способность задаваться вопросами „как“ и „почему“, ИИ раздвинет границы наших познаний и откроет новые направления научного исследования, а это улучшит жизнь миллиардов людей».

Он не единственный. Схожие заявления мы слышим от целого ряда экспертов. Робин Ли, один из основателей китайского интернет-поисковика Baidu и инвестор нескольких компаний, лидирующих в разработке ИИ, утверждает: «Революция разума станет благотворной революцией как в нашем производстве и образе жизни, так и в образе мышления».

Многие идут еще дальше. Рэй Курцвейл, известный топ-менеджер, изобретатель и публицист, уверенно доказывает, что набор технологий, связанных с ИИ, очень скоро поможет нам достичь «сверхразумности» или «сингулярности» – иначе говоря, нам откроется путь к безбрежному процветанию и достижению всех наших материальных целей, а может быть, и нематериальных тоже. Он верит, что программы ИИ превзойдут по своим способностям человека настолько, что откроют в себе новые, сверхчеловеческие способности – или же, словно в фантастическом романе, сольются с людьми и породят сверхлюдей.

Справедливости ради заметим, что не все лидеры в IT-сфере так оптимистичны. Миллиардеры Билл Гейтс и Илон Маск, оба носившие звание «самого богатого человека в мире», уже выразили опасение по поводу злонамеренного или бесконтрольного ИИ и последствий ничем не ограниченного развития ИИ для будущего Земли. Однако оба согласны с Хассабисом, Ли, Курцвейлом и многими другими в одном: технологии в целом несут благо, так что в решении проблем человечества можно и нужно полагаться на технологии (в том числе цифровые). По словам Хассабиса,

«нам придется либо существенно улучшить поведение человека – сделать людей более альтруистичными, дальновидными, щедрыми, склонными к сотрудничеству, – либо существенно улучшить наши технологии».

Все эти идеологи ни минуты не сомневаются в том, что технологические изменения всегда служат прогрессу. Принимают за аксиому, что технологии помогут решить любые социальные проблемы. Если поначалу миллиарды людей окажутся ущемлены, беспокоиться не стоит: скоро польза от новых технологий дойдет и до них. Все, что от нас требуется, – верить в прогресс и смело идти вперед.

Один из основателей PayPal и LinkedIn Рейд Хоффман говорит:

«Возможно ли, что нас ждут трудные двадцать лет? Вполне возможно. Но когда трудишься ради прогресса, твое будущее всегда будет лучше настоящего».

Подобная вера в благотворную силу прогресса не нова, как мы уже видели в прологе. Подобно Фрэнсису Бэкону, мы склонны расценивать любые технологические прорывы как изобретение огня – то, что делает нас хозяевами положения и позволяет «сравнять счет» с природой. Благодаря огню человек перестал быть жалкой добычей и превратился в самого опасного хищника на планете. Многие другие технологии мы рассматриваем в том же ключе: расстояния побеждаем колесом, темноту – электричеством, болезни – медициной.

Однако, что бы ни твердили нам со всех сторон, не следует верить, что избранный путь несет благо для всех; эффект «прицепного вагона» зачастую слаб и никогда не возникает автоматически. И сейчас перед нами не неудержимый ход прогресса, ведущий к всеобщему процветанию, а влиятельное общее видение, распространенное среди лидеров первого ряда в IT-сфере. Это видение сосредоточено на автоматизации, усилении надзора и массовом сборе данных – принципах, которые и подрывают общее благосостояние, и ослабляют демократию. И то, что одновременно они увеличивают богатство и власть самих этих лидеров за счет большинства простых людей, вовсе не случайное совпадение.

Эта динамика уже создала «новую олигархию» – тесный круг лидеров в IT-сфере, людей со схожим бэкграундом, мировоззрением, установками… и, к сожалению, с очень схожими «слепыми пятнами». Речь идет именно об олигархии, поскольку эта небольшая кучка людей с общим взглядом на мир монополизирует социальную власть и не обращает внимания на то, сколь разрушительны ее действия для людей безвластных и безответных. Могущество этой группировки зиждется не на танках и ракетах, а на доступе в коридоры власти и возможности влиять на общественное мнение.

Видение этой олигархии так убедительно, поскольку приносит блестящие коммерческие успехи. Поддерживает его и привлекательный нарратив об изобилии и власти над природой, которую принесут нам новые технологии, особенно искусственный интеллект со своими безграничными возможностями. У этой олигархии есть харизма – своеобразное обаяние «ботанов». Важнее всего, что эти современные олигархи очаровывают влиятельных опекунов общественного мнения: журналистов, других крупных бизнесменов, политиков, ученых, всевозможных интеллектуалов. Везде, где ведутся споры о важных вопросах, видение новых олигархов всегда на почетном месте, первое у микрофона.

Для всех нас жизненно важно ограничить аппетиты этой новой олигархии – и не только потому, что она угрожает нашему благосостоянию. Настало время действовать, потому что в одном эти лидеры правы: в нашем распоряжении немыслимые прежде орудия. Цифровые технологии безмерно расширили границы того, на что способно человечество. Но эти орудия должны быть употреблены на пользу людям. А этого не произойдет, пока мы не бросим вызов мировоззрению, доминирующему среди нынешней мировой технократии. Это мировоззрение основано на определенном (и неточном) прочтении истории человечества, на превратном понимании того, как влияют на человечество инновации. Давайте же начнем с переоценки этой истории.

О содержании этой книги

Далее в книге мы разовьем идеи, высказанные в этой главе, и дадим экономическому и социальному развитию последнего тысячелетия новую интерпретацию – покажем его как борьбу за направление развития технологий, соперничество между разными типами прогресса, поговорим о том, кто и почему при этом выигрывал, а кто проигрывал. Поскольку предмет нашего исследования – технологии, мы сосредоточимся в основном на тех частях света, где происходили самые важные и значительные технологические прорывы. Сперва это Западная Европа и Китай – в отношении сельского хозяйства; в период индустриальной революции – Британия и США; и, наконец, США и Китай – в цифровых технологиях. На протяжении всей книги мы показываем, как в разное время в разных странах принимались различные решения, а также освещаем влияние технологий, создающихся в передовых экономиках, на весь остальной мир по мере их добровольного или недобровольного распространения.

Глава вторая («Канальное зрение») начинается с исторического примера, показывающего, как мощное видение, поначалу подкрепленное успехами, может завести нас в тупик. Успех французских инженеров в создании Суэцкого канала резко контрастирует с позорным провалом в Панаме, где они попытались применить те же идеи. Фердинанд де Лессепс убедил тысячи инвесторов и инженеров поддержать неработающий план постройки канала на уровне моря через Панамский перешеек, соединяющий Тихий океан с Атлантическим; в результате более 20 000 человек настигла безвременная смерть, еще больше разорились. Эта история – предостережение всем энтузиастам высоких технологий: грандиозное видение, основанное на прошлых успехах, может привести к катастрофе.

Глава третья («Сила убеждения») показывает центральную роль убеждения в том, как мы принимаем значимые для общества решения, в том числе касающиеся новых технологий. Мы объясняем, как сила убеждения укоренена в политических институтах и в способности определять повестку дня, и подчеркиваем важность баланса сил и более широкой выборки голосов, способных уравновесить самоуверенность и эгоцентризм элиты.

Глава четвертая («Как взращивают нищету») применяет наши основные идеи к эволюции земледельческих технологий с начала оседлого земледелия в эпоху неолита до значительных перемен в организации пахотных земель и технике производства, произошедших в Средние века и раннее Новое время. В этих важнейших для человеческой цивилизации эпизодах мы не находим никаких признаков автоматического «прицепного вагона производительности». Серьезнейшие изменения в технике земледелия обогащали и наделяли властью в основном немногочисленную элиту, а тем, кто работал на земле, не давали почти ничего, ведь у крестьян не было ни политической, ни общественной власти, а видение элит не включало в себя заботу о простом народе.

В главе пятой («Революция людей среднего рода») мы переосмысляем индустриальную революцию, одно из важнейших экономических преобразований в мировой истории. Об индустриальной революции написано очень много, но в исследованиях часто недооценивается новое видение людей, ставших локомотивом перемен, – предпринимателей, бизнесменов, представителей вышедшего на первый план среднего класса. Их взгляды, их мечты коренились в общественных переменах, которые начиная с XVI–XVII веков вывели англичан «среднего слоя» на арену истории. Двигателем индустриальной революции стали амбиции этих новых людей, жаждущих сколотить состояние и добиться высокого положения в обществе; однако их видение было очень далеко от инклюзивного. Мы обсудим, как шли политические и экономические перемены и как в соответствии с ними рождалось новое представление о том, кто и как способен повелевать природой.

Глава шестая («Жертвы прогресса») обращается к последствиям этого нового видения. Она объясняет, каким образом первая фаза индустриальной революции ввергла большинство людей в бедность и бесправие: это стало результатом серьезного предубеждения в пользу автоматизации и того, что в вопросах новых технологий и заработной платы рабочие не имели права голоса. Не только на экономические условия жизни, но и на здоровье и независимость значительной части населения индустриализация оказала разрушительный эффект. Эта ужасная картина начала меняться лишь во второй половине XIX века, когда обычные люди, организовавшись, сумели настоять на экономических и политических реформах. Перемены в обществе изменили направление развития технологий и подняли зарплаты. Но это была лишь скромная победа; на пути к общему процветанию западным странам предстоял еще долгий путь.

Глава седьмая («Трудный путь») – это обзор яростных битв за направление развития технологий, размер зарплат и за направление политики в более широком смысле слова, заложивших основы самого впечатляющего периода экономического роста на Западе. В течение трех десятилетий после Второй мировой войны США и другие индустриальные страны переживали стремительный экономический рост, приведший к улучшению жизни большинства демографических групп. Эти экономические тренды развивались одновременно с другими социальными преобразованиями – распространением образования, созданием общедоступного здравоохранения, увеличением продолжительности жизни. Мы объясняем, как и почему технологические перемены не только автоматизировали труд, но и создали для рабочих новые возможности, и как это было связано с институциональными условиями, способствовавшими балансу сил.

В главе восьмой («Цифровой ущерб») мы обращаемся к современности и говорим о том, как западные страны свернули с прежнего пути и отказались от модели всеобщего процветания, господствующей в первые послевоенные десятилетия. Центральным элементом этого разворота стала перемена в направлении развития технологий: вместо того чтобы создавать новые возможности для работников, теперь мы сосредоточились на автоматизации работы и снижении стоимости труда. Такое перенаправление усилий не было неизбежным: это произошло из-за недостатка давления со стороны рабочих, слабости профсоюзов и недостаточного государственного регулирования. Именно эти социальные тренды остановили движение к общему процветанию, а затем и повернули его вспять.

Глава девятая («ИИ с потерей качества») объясняет, как видение, господствующее с 1980-х годов и уже заведшее нас в тупик, начало определять наши представления о следующей фазе развития цифровых технологий – искусственном интеллекте и как это представление усилило и обострило тренд растущего экономического неравенства. Что бы ни рассказывали нам лидеры в IT-сфере, мы видим, что в большинстве человеческих задач существующие технологии ИИ пока приносят лишь очень ограниченную пользу. Кроме того, использование ИИ для наблюдения за рабочим местом не только способствует неравенству, но и лишает работников личной свободы. Хуже того: современные тренды развития ИИ обещают глобальный экспорт автоматизации – а это значит, что нескольким десятилетиям экономического подъема в развивающихся странах придет конец. Всего этого вполне можно избежать. В этой главе мы показываем, что ИИ, как и всепоглощающий интерес к «разумным машинам», отражает лишь один конкретный путь развития цифровых технологий – путь, который прямо влияет на распределение благ, обещая обогатить узкую прослойку, а всех остальных оставить за бортом. Чем трудиться над созданием искусственного разума, плодотворнее было бы сосредоточиться на «полезных машинах» – на том, какую наибольшую пользу машина может принести человеку, например, дополняя и усиливая возможности работника. Мы показываем также, что в прошлом именно концепция «полезной машины» принесла нам самые значительные и продуктивные применения цифровых технологий. Однако сейчас она все более и более отодвигается в тень; на первый план выходят «разумные машины» и автоматизация.

В главе десятой («Демократия трещит по швам») говорится, что нам угрожают и более серьезные проблемы: массовый сбор и анализ данных при помощи методов ИИ интенсифицирует надзор за гражданами, осуществляемый и правительствами, и частными компаниями. В то же время бизнес-модели, создаваемые с участием ИИ и основанные на принципах таргетированной рекламы, распространяют дезинформацию и пестуют политический радикализм. Нынешний путь развития ИИ плох и для экономики, и для демократии, и эти две проблемы, к несчастью, подпитывают и усиливают друг друга.

В главе одиннадцатой («Великий разворот») мы подытоживаем разговор некоторыми соображениями о том, как обратить это движение к катастрофе вспять. Здесь мы предлагаем план перенаправления технологических перемен, основанный на изменении нарратива, выстраивании противодействующих сил и создании технических, законодательных, политических решений, призванных противостоять конкретным предрассудкам и стереотипам, лежащим в основе технооптимизма.

Глава вторая

Канальное зрение

«Ступай осторожно,

Зависть не буди

В блаженных богах –

Гордыни беги!»

К. С. Льюис, «Стихотворения», 1964 год

«Если бы комитет постановил строить канал со шлюзами, я бы просто надел шляпу и уехал домой».

Фердинанд де Лессепс, 1880 год, рассказывая о планах по строительству Панамского канала

23 мая 1879 года, в пятницу, Фердинанд де Лессепс произнес речь на Congrès International d’Études du Canal Interocéanique – Международном конгрессе по созданию межокеанского канала. Делегаты со всего мира съехались в Париж, чтобы обсудить, как лучше осуществить один из самых амбициозных строительных проектов века – связать Тихий и Атлантический океаны каналом, проходящим через Центральную Америку.

В первый день конференции, несколькими днями ранее, Лессепс не сомневался, что с его предложением – каналом через Панаму, расположенном на уровне моря, – никто спорить не станет. Современники вспоминали, что первое заседание он завершил шуткой: «Господа, если мы поспешим с этим проектом à l’Américaine [«на американский манер» (фр.) – прим. пер.], то пророем перешеек к следующему вторнику!»

Но представители США не улыбнулись в ответ. Они предлагали провести канал через Никарагуа: по их расчетам, это предполагало больше инженерных и экономических выгод. Кроме того, как американцы, так и многие другие присутствующие эксперты вовсе не были убеждены, что для Центральной Америки вообще подойдет канал на уровне моря. Многие делегаты предлагали подробнее обсудить возможные альтернативы. Однако Лессепс уперся. Канал должен быть построен в Панаме – и на уровне моря, без всяких шлюзов.

Видение, которым руководствовался Лессепс, держалось на трех предубеждениях, которые он разделял безоговорочно. Первым был технооптимизм по версии XIX века. От прогресса выигрывают все; а трансокеанские каналы, созданные с применением новейших технических достижений эпохи и значительно сокращающие время, необходимое для доставки грузов по морю, несомненно, двигают вперед прогресс. Если же на пути к созданию такой инфраструктуры и вырастут какие-то препятствия, наука и техника немедленно придут на помощь. Вторым была вера в могущество рынка: даже самые масштабные проекты можно финансировать исключительно частным капиталом, затем распределять между инвесторами полученную прибыль – и так прокладывать еще один путь служения общественному благу. Третьим было «слепое пятно», характерное для той эпохи. Под «общим благом» Лессепс понимал исключительно благо европейцев; судьба неевропейского населения его очень мало волновала. В наш век цифровых технологий история Лессепса не менее поучительна, чем полтора века назад: она показывает, как один человек, безгранично уверенный в себе, может заразить своим видением все общество и сподвигнуть его как на великие свершения, так и на безумные авантюры.

За спиной у Лессепса стояли французские общественные институты, а одно время и государственная мощь Египта. Люди верили ему благодаря блестящему успеху в Суэце, где Лессепс сумел уговорить египетские власти и французских инвесторов принять его план строительства канала – и показал, как новые технологии помогают решать самые заковыристые задачи.

Однако и на вершине успеха тот прогресс, что нес миру Лессепс, не предназначался для всех. Египетские рабочие, силой согнанные копать Суэцкий канал, вряд ли что-то от этого выиграли, но их горести Лессепса не волновали.

Панамский проект показывает нам и то, как самые грандиозные и блестящие планы порой оборачиваются – даже по собственным меркам – оглушительным провалом. Полный безграничного оптимизма, Лессепс отказывался признать, что столкнулся в Панаме с непреодолимыми трудностями, даже когда всем прочим эти трудности стали очевидны. Французские инженеры потерпели унизительную неудачу, инвесторы потеряли деньги, более 20 000 рабочих погибли – все ради мыльного пузыря.

«Мы должны идти на Восток»

В начале 1798 года Наполеон Бонапарт, двадцативосьмилетний французский полководец, только что разбил австрийцев в Италии и теперь искал для своей армии новое место приложения сил – желательно такое, чтобы это нанесло чувствительный удар первейшей сопернице Франции – Британской империи.

Понимая, что вторгнуться в Англию ему не удастся – для этого французский флот слишком слаб, – вместо этого Наполеон предложил подорвать британское влияние на Ближнем Востоке и открыть новые торговые пути в Азию. Было у него и еще одно соображение; как сказал он одному из боевых товарищей: «Мы должны идти на Восток – из века в век там полководцы завоевывали себе величайшую славу».

Так Восток стал полем, на котором развернулись европейские амбиции. Кроме того, Наполеон, смотревший на «туземцев» с высокомерием европейца, полагал, что вторжение в Египет поможет египтянам модернизироваться (а если и не поможет, то хотя бы послужит хорошим предлогом).

В июле 1798 года неподалеку от пирамид 25-тысячная армия Наполеона сошлась в бою с 6-тысячной кавалерией и 15-тысячной пехотой мамлюков. Мамлюки, потомки былых рабов-воинов, затем ставших военной аристократией, правили Египтом со времен Средневековья. Они славились боевым духом и воинским мастерством; каждый всадник в их армии был вооружен карабином (короткоствольным ружьем), двумя или тремя парами пистолетов, несколькими метательными копьями и скимитаром (короткой изогнутой саблей).

Конница мамлюков, летящая на врага, наводила ужас. Но опытные пехотинцы Наполеона, выстроенные в каре и поддерживаемые самоходной артиллерией, без труда выдержали натиск противника, а затем перешли в наступление. Мамлюки потеряли несколько тысяч человек, а потери французов составили лишь 29 солдат убитыми и 260 ранеными. Вскоре после этого пал Каир, столица Египта.

Наполеон в самом деле принес в Египет новые идеи, хоть египтяне об этом и не просили. Его экспедиция включала в себя 167 ученых различных специальностей, поставивших своей целью понять эту древнейшую цивилизацию. Их совместный труд «Описание Египта», составивший 23 тома и выходивший в свет с 1809 по 1829 год, заложил основы современной египтологии и упрочил интерес европейцев к этому региону.

Задание, полученное Наполеоном от правительства Франции, включало в себя и исследование возможности прорыть канал, соединяющий Красное море со Средиземным:

«Пусть генерал, командующий Восточной армией, захватит Египет, изгонит англичан из всех их восточных владений и уничтожит все их поселения на берегу Красного моря. Затем он должен перерезать Суэцкий перешеек и предпринять все необходимые меры для того, чтобы на Красном море свободно господствовала одна лишь Французская Республика».

Немного поблуждав по пустыне, Наполеон, как рассказывают, случайно наткнулся на старую, давно заброшенную дорогу, ведущую к берегам древнего канала. Французские специалисты взяли на себя исследование остатков канала, который, по-видимому, в течение тысячелетий то функционировал, то нет, но последние 600 лет точно простоял сухим. Скоро они установили основные географические факты: Красное и Средиземное моря разделены перешейком не более ста миль в длину.

Исторически путешественники преодолевали это препятствие окольными путями: по Нилу, затем по сети малых каналов, от Суэца на север вдоль берега Красного моря к Горьким озерам, расположенным примерно посередине перешейка, а затем на запад, к Нилу. Прямого пути с севера на юг не существовало. Работе помешали войны в Европе, и проект канала был отложен на целое поколение.

Капиталистическая утопия

Чтобы понять видение Лессепса, прежде всего стоит обратиться к идеям французского социального реформатора Анри де Сен-Симона и к колоритным фигурам его последователей. Сен-Симон, аристократ и мыслитель, полагал, что прогресс человечества двигают вперед научные изобретения и применение новых идей в промышленности. Но также он не сомневался, что для прогресса критически важно верное руководство:

«Все просвещенные люди согласятся с тем, что высочайшее положение в обществе по праву принадлежит гениям».

Власть должна находиться в руках тех, кто зарабатывает на жизнь своим трудом, в первую очередь «гениев», а не тех, кого Сен-Симон именовал «бездельниками», включая и его собственное аристократическое семейство. Такая меритократия, считал он, естественным образом облегчит промышленное и техническое развитие, поможет добиться процветания и распространить его не только на всех жителей Франции, но и на весь мир. Карл Маркс называл его утопическим социалистом, однако Сен-Симон твердо верил в частную собственность и в важность свободного предпринимательства.

При жизни Сен-Симона по большей части не брали в расчет, однако вскоре после смерти автора в 1825 году его идеи начали завоевывать популярность, отчасти благодаря их энергичному популяризатору Бартелеми Просперу Анфантену. Будучи выпускником элитной инженерной школы «Эколь политекник», Анфантен втянул в свою орбиту немало талантливых молодых инженеров. Вера Сен-Симона в промышленность и в новые технологии среди этих его последователей превратилась почти что в новую религию.

Идеи Сен-Симона применялись в основном при строительстве каналов и, позднее, железных дорог. С точки зрения Анфантена, подобного рода проекты должны были организовывать предприниматели при поддержке частного капитала. Роль правительства сводилась к предоставлению необходимой «концессии», то есть дарованию прав, позволяющих выстроить определенную инфраструктуру и пользоваться ею достаточно долго, чтобы с лихвой вернуть инвесторам вложенные средства.

Каналы занимали умы европейцев задолго до Сен-Симона и Анфантена. Среди самых известных инженерных достижений французского «старого режима» – Каналь де Миди. Этот 240-километровый (150-мильный) канал, открытый для судоходства в 1681 году, пересекал возвышенность приблизительно в 190 метров (620 футов) над уровнем моря и соединял со Средиземным морем город Тулузу. Он обеспечил первое в истории прямое водное соединение между Средиземным морем и Атлантикой и сократил сроки морских путешествий по соответствующим маршрутам по крайней мере на месяц.

Ко второй половине XVIII века индустриализация в Британии способствовала «транспортной революции»: территория Англии покрылась новыми каналами, связывающими английские реки с морем. Транспортировка грузов по воде была важна и для Северной Америки, поэтому там в 1825 году открылся для судоходства знаменитый канал Эри.

К 1830-м годам Анфантен был убежден, что канал через Суэцкий перешеек – именно тот вид инфраструктуры, который принесет миру общее процветание. Он доказывал, что от канала выиграют не только Франция и Британия, но и Египет, и Индия. Кроме того, опираясь на религиозный мистицизм, присущий сенсимонистам, и на собственную увлеченность Востоком, Анфантен утверждал, что Запад (Европа) воплощает в себе мужское начало, а Восток (Индия) – женское, так что канал между ними не просто соединит два моря, но свяжет мир узами мистического брака, благотворного для обеих сторон.

После того как в 1801 году французская армия отступила из Египта, Османская империя отправила туда одного из своих полководцев, Мухаммеда Али, восстановить контроль над этой территорией. В 1805 году он стал официальным наместником султана; следующие полдюжины лет ознаменовались напряженным противостоянием между силами Мухаммеда Али и мамлюкской аристократией.

1 марта 1811 года Мухаммед Али пригласил мамлюкскую элиту на прием в Каирскую крепость. Ужин был роскошный, атмосфера самая сердечная; но, когда аристократы встали из-за стола и начали спускаться вниз по узкому средневековому проходу, всех их перестреляли поодиночке.

В дальнейшем Мухаммед Али показал себя как автократ-модернизатор; власть он удерживал железной рукой, но охотно импортировал из Западной Европы новые идеи и технологии. Во время своего сорокатрехлетнего правления Мухаммед Али постоянно приглашал в страну европейских инженеров для проведения различных общественных работ, в том числе в сферах ирригации и здравоохранения. Анфантен со своими товарищами прибыл в Египет в 1833 году: они вписались сюда как нельзя лучше и успешно работали над несколькими проектами, в том числе над плотиной, призванной контролировать разливы Нила.

Однако Анфантену не удалось убедить Мухаммеда дать им карт-бланш на постройку канала через Суэцкий перешеек. Египетский властитель понимал, что его положение зависит от хрупкого равновесия между клонящейся к упадку властью Османской империи и новыми мировыми державами – Британией и Францией. Канал через Суэц мог нарушить геополитический баланс между султаном и Европой. Хуже того, прямой путь между Средиземноморьем и Красным морем позволил бы перевозить товары в обход крупных египетских городов и таким образом подорвал бы благосостояние страны.

Со временем Анфантен и его друзья достигли впечатляющих деловых успехов у себя на родине, особенно в 1840-е годы, когда основали железнодорожные компании и коммерческие акционерные банки, способные поддерживать выпуск значительного числа акций. Попытки проложить железнодорожные магистрали, предпринятые французским правительством, провалились, но частная инициатива добилась намного большего. Так сложилась еще одна «великая идея»: мелкие инвесторы, объединив силы, смогут финансировать даже крупнейшие индустриальные проекты.

Что же до возможного Суэцкого канала, ключи от перешейка крепко держали в руках правители Египта, и Мухаммед Али до самой своей смерти в 1848 году отвечал на все предложения твердым «нет». Незадолго до собственной смерти в 1864 году Анфантен признавал:

«Из затеи с каналом ничего не вышло. У меня не нашлось достаточно гибкости, чтобы преодолеть все препятствия, борясь одновременно в Каире, Лондоне и Константинополе… Чтобы преуспеть в таком деле, требовалась дьявольская решимость и пыл, не знающий усталости, не замечающий препятствий, – как у Лессепса».

Лессепс находит свою мечту

В 1832 году, гласит история, Лессепс прочел отчет команды Наполеона о канале, соединявшем Красное и Средиземное море во времена фараонов. Вскоре после этого он познакомился с Анфантеном – и мысль о Суэцком канале, грандиозном и в то же время практичном способе связать между собой две части мира, завладела его воображением.

Фердинанд де Лессепс был пропитан духом своего времени. Дипломатическое прошлое и круг общения естественным образом превратили его в ориенталиста, увлеченного Востоком, но смотрящего на мир исключительно с европейской точки зрения. Первые 20 лет своей карьеры он представлял интересы Франции в Средиземноморье; в рассказах об этом периоде, которые можно найти в его мемуарах «Воспоминания сорока лет», чувствуется глубокая убежденность в превосходстве европейского образа мышления. По его мнению, задачей Франции было цивилизовать «отсталые» восточные народы; это оправдывало в его глазах и захват Алжира в 1820-х годах, и другие колониальные завоевания.

Всей душой принял Лессепс и идеи Сен-Симона о важности масштабных общественных инфраструктурных проектов, способных объединить мир и сделать проще и дешевле торговлю между отдаленными партнерами. Лессепс пошел еще дальше – он подчеркивал, что в таких проектах необходимо сотрудничество общества и государства: «Правительство может поощрять подобные проекты, но не сможет их осуществлять. Здесь необходимо воззвать к обществу…»

Кроме того, Лессепс рассчитывал, что изобретательность инженеров поможет решить любые возможные проблемы. К 1850-м годам наука и техника продвинулись вперед гораздо дальше, чем казалось возможным во времена Сен-Симона. Паровые двигатели становились мощнее год от года; достижения металлургии сделали доступными для человека много новых, более прочных материалов, в том числе нержавеющую сталь, произведшую революцию в капитальном строительстве.

На взгляд Лессепса, большинству инженеров недоставало воображения; слишком уж рьяно они его убеждали, что то-то и то-то попросту невозможно. Вместо них он начал искать специалистов, способных думать масштабно – изобретать новое оборудование для осушения речных русел, новые способы убрать с пути скальные породы, новые меры защиты от инфекционных заболеваний. Свою роль он видел в том, чтобы вообразить решение, а затем найти на него средства. Одно из его любимых изречений звучало совсем по сен-симоновски: «Всегда найдется гений!» Для Лессепса это означало, что какой-нибудь одаренный человек сможет найти техническое решение любой проблемы, едва лишь он, Лессепс, максимально ясно донесет до окружающих и суть проблемы, и настоятельную необходимость ее решить.

Со времен первых исследований, проведенных «командой Наполеона», среди ученых и инженеров шла активная дискуссия о том, какую форму придать будущему Суэцкому каналу.

В большинстве внутренних каналов используются шлюзы. Шлюз – прямоугольная камера, снабженная воротами с обеих сторон, – позволяет судам подниматься на значительную высоту. Когда вода в шлюзе между двумя запорами находится на нижнем уровне, ворота на этом уровне открываются, и судно входит в шлюз. Затем ворота с этой стороны закрываются, открываются противоположные; вода с верхнего уровня заполняет камеру и поднимает судно, так что оно может выйти с другой стороны. При движении судна сверху вниз та же процедура повторяется в обратном порядке.

Первопроходцами в создании эффективных шлюзов более 1 000 лет назад стали китайцы. Среди позднейших нововведений – изобретение в XV веке двустворчатых шлюзовых ворот, часто приписываемое Леонардо да Винчи: у каждой половины таких ворот две створки, смыкающиеся под углом, направленным в сторону верхнего уровня, что облегчает их открытие и закрытие. Следующее усовершенствование появилось во Франции – клапаны, регулирующие подачу воды в шлюз и из шлюза. У знаменитого канала Эри, соединяющего Олбани на реке Гудзон с Буффало на Великих Озерах, изначально было 83 шлюза, что позволяло баржам подниматься в общей сложности на 566 футов.

Команда Анфантена вычислила, что Средиземное и Красное моря находятся в целом на одном уровне, хотя у Красного моря выше прилив. Это означало, что теоретически их можно соединить морским каналом – хотя и здесь шлюзы были бы полезны, чтобы нивелировать влияние приливов.

Но Лессепс и слышать об этом не желал. По его мнению, шлюзы значительно замедляли перевозки. На его взгляд, подобное препятствие при том оживленном движении судов, какое обещал будущий Суэцкий канал, было совершенно неприемлемо. Уже тогда Лессепс твердо придерживался принципа, который позднее сформулировал так: «Пусть ничто не стоит на пути корабля!»

А вот мысль использовать пересохшие озера пришлась ему по душе. Так и родился план: соединить пересохшие озера со Средиземным морем на севере и с Красным – на юге, и пусть напор воды довершит остальное.

Скромные акции для скромных акционеров

В 1849 году многообещающая дипломатическая карьера Лессепса внезапно оборвалась из-за серьезных разногласий с французским правительством. В возрасте 43 лет Лессепс вышел в отставку и уехал в семейное поместье; казалось, с общественной жизнью для него покончено. Несколько лет он наслаждался жизнью французского помещика, внедрял на своей земле агротехнические новинки, вел переписку с ведущими сенсимонистами об их причудливых проектах. В 1853 году Лессепса постигла личная трагедия. Умерли его жена и один из сыновей, по-видимому, от скарлатины. Сраженный горем, Лессепс страстно желал на что-то отвлечься. Он еще не подозревал, что в Египте для него скоро найдется не просто отвлечение – нечто гораздо большее.

В 1848 году тяжело больного Мухаммеда Али отстранили от власти. Преемник Али, его старший сын Ибрагим-паша, скончался в том же году. Следующий наместник султана неожиданно умер в июле 1854 года, и правителем Египта стал четвертый сын Мухаммеда Али, Мухаммед Саид.

В 1830-х годах, когда Лессепс возглавлял французское дипломатическое представительство в Египте, Мухаммед Али однажды попросил его помочь Мухаммеду Саиду, тогда еще подростку, сбросить лишний вес. Лессепс не только впечатлил Мухаммеда Али тем, что принял это необычное предложение; он сумел подружиться и с Саидом, предложив ему программу усердных занятий верховой ездой (которую оба обожали) в сочетании с щедрыми порциями макарон.

В конце 1854 года, задержавшись во Франции лишь для того, чтобы проконсультироваться с несколькими ведущими сенсимонистами и позаимствовать у них географические карты, Лессепс поспешил в Египет. Новый наместник встретил его очень тепло, даже предложил составить ему компанию в лагере, разбитом в пустыне, – большая честь и доброе предзнаменование. По рассказу самого Лессепса, однажды утром, выйдя из палатки, он увидел, как над горизонтом на востоке поднимается солнце. И вдруг в небесах, соединяя запад с востоком, засияла многоцветная радуга. Лессепс, как рассказывал он позже, воспринял это как знамение – предсказание, что лично ему предстоит объединить Запад и Восток.

В тот же вечер он произнес перед Мухаммедом Саидом убедительную речь о том, как современные технологии помогут построить канал, который превзойдет все достижения Древнего мира. По воспоминаниям Лессепса, ключевая фраза его речи звучала так:

«Имена египетских властителей, создавших пирамиды, эти монументы человеческой гордости, ныне забыты. Но имя князя, который соединит каналом два моря, будут благословлять из века в век, до скончания времен!»

Мухаммед Саид предоставил Лессепсу концессию почти на тех же условиях, каких добились сенсимонисты во Франции для постройки железнодорожных магистралей. Он предоставил землю для проекта на 99 лет, а взамен затребовал себе 15 % прибыли. Поиск финансирования и руководство работами Лессепс взял на себя. Весь финансовый риск – по крайней мере, на бумаге – падал на частных акционеров, имена которых пока оставались неизвестны.

К 1856 году была готова вся правовая основа проекта и представлен первый эскиз, основанный на работе двух французских инженеров на египетской службе, хорошо знакомых с условиями местности. Лессепс провел консультации с рядом специалистов-инженеров из разных стран: все согласились, что проложить канал с севера на юг технически осуществимо. Следующий шаг – убеждение: Лессепсу необходимо было убедить французов раскошелиться на будущий канал, а британцев – не вставлять палки в колеса.

В середине 1850-х годов большая часть грузов из Англии в Индию и обратно перевозилась по морю вокруг опасных африканских берегов; такое путешествие занимало несколько месяцев. В 1835 году Ост-Индская компания запустила почтовый маршрут через Красное море: пассажиров или почту везли на повозках, запряженных ослами или мулами, 84 мили через пустыню от Суэца до Каира, затем они сплавлялись вниз по Нилу и по небольшому каналу попадали в Александрию. Такой маршрут серьезно сокращал время путешествия – теперь оно длилось меньше двух месяцев; однако он подходил лишь для ценных и не слишком громоздких грузов. В 1858 году, чтобы облегчить пересадку с корабля на корабль и сделать ее привлекательнее для путешественников, между Суэцем и Александрией построили железную дорогу.

Ветра и течения Красного моря были не особенно благоприятны для европейских парусников, и предложение сплавлять крупные суда по каналу длиной в 120 миль звучало не слишком привлекательно. Однако Лессепс верно предугадал следующую стадию развития морского транспорта – крупные пароходы, для которых Суэцкий канал подойдет идеально.

К началу 1857 года Лессепс мог на пальцах объяснить, как канал в Суэце сократит время пути между Европой и Азией и преобразит мировую торговлю. Однако видение обретает силу, лишь когда есть кому его разделить. И в этом Лессепс преуспел, отчасти благодаря харизме и уверенности в себе, отчасти потому, что имел широкие связи и мог разговаривать с самыми влиятельными людьми.

Весной и летом 1857 года Лессепс объехал всю Британию: выступил на двадцати собраниях в шестнадцати городах, встретился со множеством влиятельных промышленников. В Манчестере и Бристоле он имел большой успех: деловое сообщество оценило выгоду от быстрой доставки индийского хлопка-сырца на британские фабрики – а также, если понадобится, солдат в обратном направлении.

Вооружившись их поддержкой, Лессепс встретился с премьер-министром лордом Пальмерстоном. Однако, к его разочарованию, Пальмерстон не одобрил идею канала, в которой увидел продолжение наполеоновской политики – стремление отрезать Британию от высокодоходных мировых торговых путей. Британское правительство отнеслось к замыслу Лессепса с глубоким скепсисом и принялось возводить на его пути препятствия в Каире, в Константинополе – везде, куда могло дотянуться.

Лессепса это не смутило: в октябре 1858 года, после двух лет интенсивной рекламы своего проекта, он наконец был готов продавать акции. Лессепс решил привлечь как можно больше акционеров напрямую, минуя посредников. Он предложил 400 000 акций стоимостью по 500 франков каждая.

Цена акции была чуть больше среднего годового дохода во Франции того времени – дорого, но для представителей быстро растущего французского среднего класса вполне доступно. Предлагались акции и в других европейских странах, в США, а также в Османской империи. Во время последнего рекламного турне Лессепс лично посетил Одессу, Триест, Вену, Барселону и Турин, а также французские города Бордо и Марсель.

К концу ноября 1858 года акции приобрели 23 000 человек, из них 21 000 французов. В других странах прием был довольно прохладный, а в Британии, России, Австрии и США акции не раскупались вовсе.

Британские газеты с насмешкой писали о том, что акции Суэцкого канала покупают гостиничные портье, священники, продавцы бакалейных лавок. «Скромные акции для скромных акционеров», – язвил Пальмерстон.

Но Лессепс не боялся насмешек: ему удалось завоевать поддержку образованных французов – его акции покупали инженеры, судьи, банкиры, учителя, священники, чиновники, коммерсанты и т. п., – а также правителя Египта, который согласился выкупить все акции, оставшиеся нераспроданными. Вклад Саида составил 177 000 акций общей стоимостью больше его среднегодового дохода. Так Египет вписался в проект целиком и полностью.

«Это нельзя назвать в полном смысле слова принудительным трудом»

Носители видения черпают свою силу отчасти из узости восприятия: на глазах у них «шоры», отсекающие все, что не укладывается в картину. В том числе они отлично умеют игнорировать чужие страдания. Так обстояло дело и с Лессепсом: его волновала в первую очередь европейская коммерция, европейская промышленность – и, разумеется, расширение мировой торговли с выгодой для Европы. Для этой цели требовалось умаслить и улестить султана Османской империи и его наместника в Египте; однако последствия для обычных египтян в расчеты Лессепса не входили. С ними можно не считаться, если будут против – заставить; такой подход вполне укладывался в то представление о «прогрессе», которое Лессепс разделял со многими своими современниками.

В 1861 году началось строительство – и большую часть рабочей силы обеспечило египетское правительство при помощи барщинной системы; это означало, что крестьян насильно сгоняли на общественные работы.

В течение следующих трех лет, по оценкам историков, в строительстве канала в каждый момент времени участвовали приблизительно 60 000 человек; тысячи из них копали, еще тысячи находились на пути из долины Нила к месту проведения канала – или обратно, со стройки домой. Рабочие места заполнялись крестьянами, которые иначе трудились бы на собственной земле или на каких-либо местных стройках. За доставку крестьян к месту работы и надзор за их трудом отвечала египетская армия.

Условия труда были жесткими и безжалостными. Круглый год – не прерываясь даже в Рамадан, месяц поста у мусульман, – рабочие копали твердую землю и дробили камни с помощью мотыг и выносили на спине в корзинах. Спали в пустыне под открытым небом, получали скудный паек, жили в антисанитарных условиях. Заработок их составлял меньше половины рыночной стоимости такой работы и выплачивался лишь в конце месячного срока службы, чтобы предотвратить дезертирство. Обычным делом были телесные наказания, хотя об этом компания старалась не распространяться. По окончании срока принудительного труда рабочий должен был добираться домой своим ходом и за свой счет.

Британские критики указывали, что Лессепс фактически эксплуатирует рабский труд. Как заявил один из членов Парламента, «эта компания, не скрываясь и не смущаясь, творит величайшее зло». Один из высших британских чиновников высказался еще резче:

«Эта система насильственного труда унижает и деморализует население и бьет по источнику производственных ресурсов страны».

Ответ Лессепса вполне соответствовал его общему подходу к делу. Он отвечал попросту, что в Египте дела делаются именно так, при этом подчеркнув:

«Совершенно верно, что в восточной стране никакие общественные работы невозможно предпринять без вмешательства правительства; однако, учитывая, что рабочим на перешейке аккуратно платили и обеспечивали хорошее питание, это нельзя назвать в полном смысле слова принудительным трудом. На перешейке им живется намного лучше, чем во время их обычных занятий».

В 1863 году удача покинула Лессепса. Мухаммед Саид, которому было лишь немного за сорок, внезапно скончался, а его преемник Измаил намного внимательнее прислушивался к Лондону. Британские критики давно уже убедили османского султана запретить принудительный труд на всей территории империи, так что соглашение Лессепса с египетским наместником об использовании барщины было незаконным. Теперь британское правительство удвоило дипломатические усилия, призванные сорвать строительство канала, – и с Измаилом, казалось, удалось добиться успеха. У Лессепса не осталось иного выхода – и работы пришлось приостановить.

В 1864 году, после долгого дипломатического «пинг-понга», рассудить спор между компанией Суэцкого канала и правителем Египта был призван французский император Луи Наполеон.

Луи Наполеон, племянник Наполеона Бонапарта, которого его сторонники называли «Сен-Симоном в седле», а Виктор Гюго насмешливо прозвал «Наполеоном Малым», склонялся к тому, чтобы поддержать Лессепса. Он был женат на дочери его кузена; однако и помимо родственных связей император обожал грандиозные проекты, поднимающие престиж Франции. Именно при нем средневековые улочки центра Парижа уступили место широким, величественным, обсаженным деревьями бульварам, которыми теперь знаменит этот город, и были проложены тысячи миль новых железнодорожных путей.

Пока британское правительство интриговало, стремясь покончить с проектом Лессепса, тот мобилизовал своих мелких инвесторов. Помимо личной связи с Лессепсом, Луи Наполеон также не желал настраивать французских инвесторов против себя. Он решил найти компромисс и вынес такое решение: барщину можно отменить, но только если наместник выплатит компании щедрую компенсацию.

Так Лессепс получил значительную сумму, однако лишился большей части туземной рабочей силы. И убедить европейских (или каких-либо иных) рабочих заменить египтян на этой изнурительной работе – тем более за то жалованье, что он готов был платить, – ему не удалось.

Гениальные французы

Видение всегда глубоко оптимистично. У Лессепса оптимизм опирался на веру в технологии и в гениев (французского происхождения), которые придут и все исправят. И действительно, когда в них возникла нужда, на сцену вышли двое таких гениев. В декабре 1863 года Поль Борель и Александр Лавалле, выпускники «Эколь политекник», создали дноуглубительную компанию. У Бореля уже был опыт в строительстве железных дорог и производстве двигателей для паровозов. Лавалле работал в Британии в станкостроительной отрасли, стал специалистом по металлургии, а кроме того занимался углублением дна гаваней в России. Вместе они стали «командой мечты» – теми, кто был способен резко увеличить производительность труда на строительстве канала.

Те землечерпалки, которыми поначалу пользовался Лессепс, предназначались для работ на Ниле, где требовалось вычерпывать в основном ил. Но строительство канала требовало переносить с места на место большие объемы мелкого песка и камней. Каждый экскаватор здесь следовало тщательно настраивать под местные условия, заметно отличающиеся на разных участках будущего канала. Компания Бореля и Лавалле сконструировала новые землечерпалки и экскаваторы, предназначенные специально для этой задачи. Они были быстро запущены в производство, и к 1869 году в распоряжении Лессепса была уже целая армия техники – 300 машин.

Из 74 миллионов кубических метров почвы, вырытых из основного русла канала, по оценкам историков, 75 % выкопаны с помощью экскаваторов Бореля – Лавалле, в основном с 1867 по 1869 год. К открытию канала в ноябре 1869 года французская промышленность заняла неоспоримое первое место в мире по способности вести земляные работы даже в самых сложных условиях.

Во всех существенных вопросах Лессепс оказался прав. Морской канал между Средиземным и Красным морями был не просто возможен, а идеален. Технический прогресс победил все препятствия. Канал в самом деле преобразил мировую торговлю – и помог европейской коммерции еще крепче сжать хватку на горле мира.

Еще несколько лет казалось, что инвесторы рискуют своим капиталом, поскольку движение через канал поначалу росло медленнее, чем предсказывали эксперты. Но скоро выяснилось, что Лессепс – настоящий провидец не только в инженерных, но и в финансовых вопросах. На место парусников пришли пароходы; они становились все больше, и объем мировой торговли стремительно возрастал. Преимущества морского канала в Суэце стали очевидны всем европейцам. К концу 1870-х годов через канал днем и ночью переправлялись пассажирские суда, несущие до 2000 человек на борту. Никакие шлюзы не замедляли их ход, так что путешествие занимало меньше суток. С точки зрения европейцев, смелый замысел Лессепса блистательно себя оправдал.

А вот и еще большее чудо: оправдались и надежды Лессепса на то, что Британия перейдет на его сторону. К середине 1870-х годов уже около двух третей трафика через канал были британскими, и сохранять свободный проход европейских судов через Суэц стало для Лондона стратегическим приоритетом. В 1875 году, воспользовавшись расстроенными финансовыми делами египетского правительства, премьер-министр Бенджамин Дизраэли приобрел контрольный пакет акций Суэцкой компании. Теперь Суэцкий канал находился под надежной защитой самого мощного в мире флота.

Акционеры Лессепса были в восторге. И неважно, что вместо шести лет строительство заняло десять или что первоначальный прогноз о 5 млн тонн грузоперевозок в год начал сбываться только ближе к концу 1870-х годов. Будущее принадлежало все более и более крупным пароходам, для которых канал подходил как нельзя лучше.

К 1880 году ценность акций компании Суэцкого канала возросла более чем вчетверо, и компания выплачивала около 15 % прибыли в качестве ежегодных дивидендов. Лессепс оказался не только великим дипломатом и дерзким новатором, но и финансовым гением – современники теперь называли его Le Grand Francais, «Великий Француз».

Мечта о Панаме

О канале, перерезающем Центральную Америку, европейцы мечтали давно, по меньшей мере с 1513 года, когда исследователи впервые начали искать способ быстрой перевозки грузов между двумя океанами. Поначалу путь был долог и труден: в обход Южной Америки, мимо мыса Горн. Но к середине XIX века большинство пассажиров предпочитали высаживаться на берег в Панаме, а затем проезжать миль пятьдесят через перешеек по железной дороге.

В 1819 году испанское правительство предприняло некоторые формальные шаги по постройке канала; однако из этого ничего не вышло, и на протяжении еще полувека различные европейские планы на эту тему оставались на бумаге. К 1879 году, с увеличением торговых перевозок по Тихому океану, строительство канала через Центральную Америку вновь стало насущной задачей. О месте постройки канала шел спор между двумя группами предпринимателей; каждая опиралась на своих исследователей и приводила свои аргументы.

Американцы выступали за канал через Никарагуа. Они предлагали ряд шлюзов, с помощью которых можно будет поднимать суда из Карибского моря в крупное озеро, а затем спускать в море по другую сторону перешейка. Очевидный минус был в том, что большое количество шлюзов сильно замедляет передвижение. Высказывались также опасения насчет вулканической активности – и Лессепс не преминул заметить, что извержение вулкана не пойдет шлюзам на пользу.

Был и альтернативный маршрут – через Панаму; именно он привлек Лессепса, обнаружившего в нем параллели с Суэцем. С самого начала своего участия в проекте Лессепс настаивал на том, что канал необходимо строить как в Суэце – без всяких шлюзов, на одном уровне с морем.

В 1878 году агенты Лессепса получили концессию у правительства Колумбии, в то время контролировавшего соответствующую территорию. Лессепс предложил условия, очень напоминавшие условия Суэцкой концессии: долгосрочная аренда земли в обмен на участие правительства в прибыли от проекта. И здесь, как в Египте, он обязался найти необходимые средства и организовать работу.

Значительное различие состояло в том, что в Панаме не было барщины, да и местных рабочих явно не хватало. Но Лессепса это не остановило: рабочих он решил привезти с Ямайки и других карибских островных колоний. Сравнительно с европейцами вест-индские рабочие готовы были трудиться в более сложных условиях и за более скромную плату. Кроме того, Лессепс не сомневался, что и здесь, как в Суэце, производительность удастся увеличить с помощью современной техники, а когда понадобится, придут на помощь новые технологические достижения.

Как и в случае с Суэцким проектом, Лессепс обращался к специалистам из разных стран, хотя на этот раз был более всего заинтересован в публичных выражениях поддержки, которые помогли бы ему собрать деньги. На Парижском конгрессе в мае 1879 года Лессепс надеялся убедить присутствующих принять его позицию.

Днями напролет, порой засиживаясь до ночи, американцы и французы обсуждали географические факты и вытекающие из них экономические следствия. Прокладка канала через Панаму потребует больше экскаваторных работ, будет стоить на 50 % дороже, подвергнет большее число рабочих риску тропических заболеваний. В Панаме тропические ливни – значит, придется продумывать серьезные меры защиты от дождя. Но в Никарагуа существует риск землетрясений – для шлюзов, без которых там не обойтись, землетрясения будут опасны… И так далее.

Честное и справедливое состязание идей на конгрессе не предполагалось: Лессепс сам тщательно отобрал многих делегатов, чтобы склонить общее мнение в свою пользу. И все же к 23 мая стало ясно, что его партия и он сам рискуют проиграть. Заметив опасность, Лессепс бросился в открытый бой. Говорил он, не заглядывая в записи, демонстрируя поразительное владение цифрами и деталями, – и скоро очарованная публика уже слушала во все уши. Суэц, сказал он, научил меня тому, что великие свершения требуют великих усилий. Разумеется, нас ждут трудности; нет смысла делать вид, что будет легко. Но как прежде, так и теперь найдутся и гении, и новые технологии, способные решить все проблемы. Закончил он так:

«Я без колебаний заявляю, что Панамский канал будет легче и начать, и закончить, и поддерживать в рабочем состоянии, чем Суэцкий».

Когда средства на строительство Суэцкого канала подошли к концу, явились новые источники финансовой поддержки. Когда закончилась рабочая сила – подоспело новое оборудование. Когда среди рабочих началась холера – Суэцкая компания ответила на эту угрозу столь эффективными мерами здравоохранения, какими не может похвастаться ни одна европейская столица. Эти успехи научили Лессепса, что дерзость себя оправдывает. Великая мечта требует больших амбиций. Или, говоря его собственными словами,

«построить порт в Пелузии; пересечь соленые отмели озера Манзала и подняться на порог Эль-Гуисра; прокопать насквозь пески пустыни; устроить мастерские в двадцати пяти лигах от ближайшего жилья; заполнить водою бассейн Горьких Озер; не дать пескам оползти и засыпать канал – разве все это не было мечтами безумца?»

Один американский делегат, выслушав речь, заметил:

«[Лессепс] – великий строитель каналов; его влияние на соотечественников неоспоримо и вполне оправданно; он человек порядочный и с добрым сердцем, однако и с большими амбициями…»

Перед финальным голосованием в конгрессе семидесятитрехлетний Лессепс категорически заявил, что намерен лично руководить проектом. Делегаты были впечатлены – и большинство проголосовало так, как он хотел. Так началась Панамская катастрофа.

Зависть блаженных богов

После Парижского конгресса Лессепс отправился в Панаму, чтобы лично изучить местность. Прибыл вместе с семьей в конце 1879 года. Встречали их словно королевских особ: в честь Лессепса устраивались балы, при любом удобном случае его приветствовали восторженные толпы.

Лессепс приехал в сухой, здоровый сезон и уехал прежде, чем начались дожди. Так что он не увидел своими глазами то, о чем его предупреждали на Парижском конгрессе и с чем вскоре столкнулись его инженеры, – стремительно растущий уровень воды в реках и опасные грязевые оползни. От беспокойств по поводу быстро распространяющихся инфекций он тоже отмахивался: на вопрос репортеров об этом ответил, что во время поездки его жена немного обгорела на солнце – вот, мол, и все опасности для здоровья, какие могут подстерегать человека в Панаме.

Беззаботное равнодушие к деталям в этой первой поездке внесло свой вклад в фундаментальную ошибку всего проекта – огромную недооценку объема почвы и камня, которые необходимо было вырыть, чтобы проложить русло канала. Согласно изначальной оценке Парижского конгресса, для постройки канала в Панаме требовалось выкопать 45 млн кубометров почвы (в основном каменистой). По оценке технической комиссии – девяти человек, посетивших Панаму вместе с Лессепсом, – эта цифра возросла до 75 млн кубометров.

В действительности за следующие восемь лет французы выкопали не менее 50 млн кубометров почвы. Американцы, принявшие «эстафету» через четверть века после того, как Франция оставила этот проект, с 1904 по 1914 годы извлекли еще 259 млн кубометров – а ведь они даже не пытались срыть почву до уровня моря!

Пока не стало слишком поздно, Лессепс отказывался признавать географическую реальность: путь будущему каналу преграждала серьезная горная гряда высотой не менее 300 футов над уровнем моря, а в одном месте его русло пересекала опасная, склонная к разливам река. Согласно позднейшей оценке одного эксперта, на то, чтобы в таких условиях докопаться до уровня моря, ушло бы 200 лет.

Для завершения Суэцкого канала потребовалось десять лет; постройка Панамского канала, оптимистично утверждал Лессепс, не займет дольше шести-восьми. Его дело – видеть великие возможности, а не гадать, что может пойти не так. Вернувшись из Панамы, он писал одному из своих сыновей:

«Теперь, осмотрев вместе с нашими инженерами различные локации на перешейке, не могу понять, почему они так долго не решались объявить, что морской канал между двумя океанами, проведенный на уровне моря, будет вполне практичен и несложен в исполнении, ведь расстояние там не больше, чем между Парижем и Фонтенбло!»

За этой ошибкой в расчетах последовала еще одна. На Парижском конгрессе все сошлись в том, что стоимость строительства Панамского канала составит около 1200 миллионов франков – примерно в три раза больше общей стоимости Суэцкого канала. Техническая комиссия, сопровождавшая Лессепса в Панаму, снизила цифру до 847 миллионов франков – на довольно сомнительных основаниях. Но в начале 1880-х, во время путешествия морем из Панамы в США, Лессепс срезал бюджет еще сильнее, объявив, что на все строительство уйдет не более 650 миллионов.

По возвращении в Париж, уверенный, что проект идет как нельзя лучше, Лессепс еще более уменьшил планируемую величину акционерного капитала: теперь он полагал, что нужно собрать всего 300 миллионов франков. И снова некому было сказать, что он ошибается. Лессепс любил цитировать совет, который, по его рассказу, как-то в молодости дал ему Мухаммед Али:

«Помните: там, где вы хотите достичь важной цели, двое посвященных в план – уже слишком много».

В декабре 1880 года компания Лессепса выпустила 600 000 акций номинальной стоимостью 500 франков каждая. Примерно в это же время Лессепс согласился выплатить нескольким крупным банкам четырехпроцентную комиссию, чтобы помочь стимулировать интерес к продаже акций. Более 1,5 млн франков были потрачены на положительное освещение мероприятия в прессе.

Очень помогло то, что недавно Лессепс лично побывал в Панаме и вернулся оттуда в добром здравии. Заявки на акции подали более 100 000 человек, запросив вдвое больше акций, чем имелось в доступе. Восемьдесят тысяч инвесторов приобрели от одной до пяти акций в руки.

К несчастью, для строительства Панамского канала требовалось в четыре-пять раз больше денег, чем было собрано в этом первом раунде, так что компания постоянно испытывала нехватку средств и из года в год проводила новые сборы. Когда стоимость работ явно превысила первоначальные оценки, доверие к Лессепсу дало трещину.

В Суэце Лессепсу приходили на помощь могущественные союзники – Мухаммед Саид, готовый скупить все акции, которые не удалось распродать частным акционерам, а затем Луи Наполеон, выступивший арбитром между компанией и египетским правительством и принявший решение в пользу Лессепса. Впоследствии Луи Наполеон также оказал политическую поддержку крупному лотерейному займу, привлекшему публику, поскольку держатели акций могли выиграть там значительную сумму наличными. В критический момент, когда встала обычная продажа акций, лотерея помогла добыть еще 100 миллионов франков. Но в 1870 году Луи Наполеон потерпел поражение от Пруссии и лишился трона. А демократически избранные руководители страны, пришедшие к власти в Третьей республике, были куда менее склонны выручать Лессепса и акционеров его Панамского предприятия.

Смерть на Чагресе

Работы на месте начались в феврале 1881 года и поначалу шли вполне успешно. При углублении дна рек и прибрежных районов сложностей не возникало. Когда перешли к плотной горной почве и камню, стало тяжелее. А потом начался сезон дождей – и все пошло наперекосяк.

Летом вспыхнула желтая лихорадка. Первый рабочий умер в июне. Далее в том же году от желтой лихорадки или от малярии (это не всегда можно понять по документам) скончались еще около шестидесяти человек, в том числе из руководства.

В октябре того года Лессепс все еще отрицал, что в Панаме эпидемия; он настаивал на том, что несколько человек, умерших от желтой лихорадки, заразились где-то в других местах. Такое поведение – отрицать любые трудности – скоро стало для него привычным. В сентябре 1882 года после серьезного землетрясения Лессепс даже заявил публично, что больше в Панаме землетрясений не будет.

Но тревожных предзнаменований день ото дня становилось все больше. В 1882 году решил «соскочить» генеральный подрядчик, руководивший строительством. Лессепс, которого по-прежнему ничего не смущало, принял руководство и в марте 1883 года направил в Панаму нового генерального директора.

Несмотря на обещания Лессепса, проблемы с инфекционными болезнями ширились и разрастались. Вскоре у нового гендиректора погибла – скорее всего, от желтой лихорадки – вся семья. Лессепс требовал больше рабочих, и в 1884 году их число достигло 19 000. Малярия и желтая лихорадка продолжали косить и французов, и местную рабочую силу в несметных количествах.

Всего этого вполне можно было избежать. В течение уже более 100 лет французы, британцы и другие европейцы, которым приходилось вести военные действия в тропиках, разработали эффективные меры борьбы против тропических заболеваний; ничто не мешало применить эти меры в Панаме и значительно снизить число смертей. Но это серьезно затормозило бы работу. Много раз, в том числе на Парижском конгрессе, Лессепса предупреждали об опасности. Однако он предпочел считать все сообщения о болезнях в Центральной Америке дезинформацией, исходящей от врагов.

С 1881 по 1889 год на строительстве Панамского канала погибли от инфекционных болезней около 22 000 человек, 5 000 из которых – французы. В некоторые годы умирали больше половины приезжих из Франции. Случалось, что одновременно болела треть всей рабочей силы.

Те, кого нанимала напрямую компания Лессепса, составляли своего рода привилегированный слой – им была доступна бесплатная медицинская помощь. Впрочем, привилегия сомнительная: условия в больнице оставляли желать лучшего, в стоячей воде бурно размножались москиты, и зараза распространялась там быстрее, чем за больничными стенами. Тем, кто работал на подрядчиков, приходилось хуже: если они не могли оплатить больничное лечение, их, больных, попросту бросали на улице.

Но и это человеческое страдание, намного более драматичное и хорошо заметное, чем принудительный труд египетских рабочих в Суэце, не поколебало решимость Лессепса. Он оставался верен своей версии реальности – и не желал замечать проблем, усугублявшихся день ото дня. В критические годы (1882–1885) он снова и снова отказывался слушать своих же людей, пытавшихся предупредить, что близится катастрофа.

К середине 1880-х годов Лессепс уже неоднократно выходил со своими акциями на рынок ценных бумаг и вынужден был выплатить серьезную премию за риск в счет обещанных выплат по процентам. В мае 1885 года он впервые заговорил о возможности провести лотерейный заем – техника, хорошо себя зарекомендовавшая в последний год Суэцкого строительства. Но выпуск лотерейных облигаций требовал разрешения законодательного собрания. Чтобы укрепить свою политическую поддержку, в феврале 1886 года Лессепс предпринял второе путешествие в Панаму. Там он провел две недели. И снова все плясали вокруг него и наперебой обхаживали. Один из его ведущих инженеров заметил:

«Казалось, что любой знак внимания к кому-нибудь другому крадет лучи из его сияющего венца».

Лессепс уехал, по-прежнему убежденный в том, что канал на уровне моря удастся построить в срок и без дополнительных расходов. Однако примерно в это же время трое экспертов, один уполномоченный французского Парламента и двое работающих на саму компанию Лессепса независимо друг от друга пришли к выводу, что задача невыполнима. Несмотря на фантастический дар убеждения, присущий Лессепсу, законодательное собрание начало обращать внимание на факты, и немало депутатов стали его противниками.

В октябре 1887 года Лессепс наконец уступил и начал сдвигаться в сторону промежуточного плана, предполагающего несколько шлюзов; этот план разработал Александр Гюстав Эйфель, впоследствии создатель знаменитой башни, названной его именем. Наконец, после многих усилий и приключений, он получил разрешение занять еще 720 миллионов франков с помощью лотерейного займа. Однако к декабрю 1888 года стало ясно, что заем провалился: не удалось собрать даже минимальные необходимые средства. Панамская компания обанкротилась и перешла под внешнее управление.

Несколько лет спустя Лессепс умер, опозоренный и всеми покинутый. Его сын и другие компаньоны сели в тюрьму за мошенничество. Канал был заброшен. Однако настоящую цену заплатил не Лессепс. Инвесторы вложили в проект около миллиарда франков; на строительстве погибли 5 000 французов и 17 000 уроженцев Вест-Индии – и все ради мыльного пузыря.

Панама по-американски

Когда в 1904 году за этот проект всерьез взялись американцы, и железнодорожные пути, и доступное оборудование почти не отличались от того, каким пользовались французы. И поначалу американцы повторили многие их ошибки – в том числе спровоцировали эпидемию желтой лихорадки.

В конечном итоге французы потерпели неудачу, поскольку попали в ловушку искаженного видения, не позволившего им ни рассмотреть альтернативные пути использования доступных ноу-хау и технологий, ни осмыслить возникающие трудности. Они не пожелали отступать, даже когда горы трупов на дороге ясно показали, что выбранный путь ведет в тупик. Технооптимизм, безграничная самоуверенность, ложное чувство безопасности – все это были отличительные свойства видения Лессепса. На этот раз человеческая гордыня не просто принесла страдания беднякам «во имя прогресса» – она ослепила руководителя проекта, заставила его закрывать глаза на самые бесспорные факты и в конце концов привела к катастрофе.

У американцев, разумеется, имелись свои предрассудки. Как и Лессепс, они не слишком пеклись о местных жителях. Условия работы и для них, и для иностранной рабочей силы были тяжелыми. Но очень существенное различие состояло в том, что к задержкам и препятствиям на пути американцы – особенно политики в Вашингтоне – относились серьезно. После первых же неудач они сменили руководство канала, направили туда новых людей, новую технику и новые идеи. Когда работа затормозилась и появилась угроза эпидемии, президент Теодор Рузвельт передал контроль над проектом американским менеджерам, живущим в Панаме, – тем, кто намного лучше понимал местные условия, в том числе ключевую важность здоровья рабочих.

Благодаря оккупации Кубы американцы уже немало знали о сохранении здоровья в тропиках. Они перенесли обретенные на Кубе навыки и техники уничтожения москитов в Панаму. Вокруг территории стройки вырубали деревья, выкорчевывали все растения, на территории запрещалась стоячая вода. Чтобы не позволить москитам плодиться, ремонтировали дороги и улучшали дренажную систему.

Хотя научные знания о каналах и земляных работах со времен французских усилий не продвинулись вперед, американцы, не скованные видением Лессепса, использовали те же знания по-другому, более эффективно. Новые инженеры привнесли в организацию бурения, раскопок и логистики приемы, которым научились благодаря масштабному строительству железных дорог в США. Французы тщетно искали способ быстрого избавления от грязи и камней. Американский главный инженер увидел в этом логистическую проблему – и обеспечил скоростную перекладку железнодорожных путей, позволившую быстро вывозить строительные отходы на поездах.

Появилась у американцев и новая великая идея, которая, по иронии судьбы, впервые была воплощена в Суэце и изначально предлагалась для Панамского канала. Канал на уровне моря требует слишком масштабных земляных работ; почему бы вместо этого не отвести русло реки Чагрес, создающей столько проблем, и не создать рукотворное озеро? А затем построить большие шлюзы, которые позволят судам подниматься на уровень озера, а потом спускаться на уровень океана с другой стороны.

У Суэцкого канала шлюзов нет и по сей день; однако взгляните на карту – и увидите, что по своей структуре он очень напоминает Панамский. Инженеры Лессепса выкопали канал от Средиземного моря до Горьких озер, а затем наполнили их океанской водой, превратив пересохшее соленое озеро в маленькое внутреннее море. Из своего Суэцкого успеха Лессепс извлек неверный урок. Вместо того, чтобы сопротивляться шлюзам, ему стоило присмотреться к тому, как естественный рельеф здесь был использован для сокращения объема работ. К несчастью, после постройки Суэцкого канала Лессепсом прочно завладело мировоззрение, исключающее любые альтернативы.

То, что мы делаем с технологиями, зависит от того, в какую сторону стремимся направить прогресс и что считаем приемлемой ценой. Зависит это и от того, умеем ли мы учиться на своих ошибках и извлекать уроки из опыта. В этом американское видение, пусть столь же ошибочное и некорректное в других вопросах, доказало свое превосходство над французским.

Видение как ловушка

Лессепс был харизматичным, предприимчивым, амбициозным человеком. Имел большие связи; к его услугам была мощь французского, а временами и египетского государства. Его успех в Суэце обворожил многих современников. Может быть, важнее всего, что Лессепс проповедовал безбрежный технооптимизм XIX столетия: от технологических прорывов и крупных инфраструктурных проектов, финансируемых обществом, выиграют все – и Европа, и весь мир. Такое видение привлекло на его сторону и французское общество, и тех, кто принимал решения во Франции и в Египте. Без этого, на одной силе воли, Лессепс едва ли построил бы 120-мильный канал через египетскую пустыню, особенно когда его начали преследовать неудачи. Технологии – ничто, если нет видения.

Но видение включает в себя искажения реальности; это не только указатель, но и шоры на глазах. Можно восхвалять дальновидность Лессепса в Суэце и его преданность техническим новшествам; но еще одним важнейшим элементом его успеха стал принудительный труд тысяч египетских рабочих – тех, кто от прогресса в понимании Лессепса ничего не выигрывал. И даже в собственной системе координат видение Лессепса потерпело колоссальное поражение: величайшая его сила – уверенность в себе и ясное понимание цели – оказалась и роковой слабостью. Именно видение не дало ему ни признать неудачу, ни приспособиться к изменившимся обстоятельствам.

Повесть о двух каналах иллюстрирует самую пагубную сторону этой динамики. В Панаму Лессепс принес те же убеждения, тот же французский капитал и специалистов, ту же институциональную поддержку Европы. Но на этот раз не смог понять, что требуется на новом месте, – и упрямо отказывался изменить свой план перед лицом фактов, противоречащих его изначальному мнению.

Ментальность Лессепса в каком-то смысле очень современна. Тяга к грандиозным проектам, технооптимизм, вера в силу частных инвестиций, равнодушие к судьбе бессильных и безгласных – все это роднит его со многими современными главами корпораций.

Уроки, извлеченные из Панамской катастрофы, важны для нас и по сей день – может быть, сейчас важнее, чем когда-либо. На Парижском конгрессе 1879 года один американский делегат сказал:

«Неудача этого конгресса преподаст людям спасительный урок: при республике необходимо думать самим, а не поддаваться чужому влиянию».

Увы, урок этот, как видно, до сих пор не усвоен.

Прежде чем переходить к нашим нынешним бедам и к неспособности извлечь уроки из прошлых катастроф, навлеченных на человечество во имя прогресса, попробуем ответить на ключевые вопросы. Почему видение Лессепса обрело такую силу? Как он убедил остальных? Почему другие голоса – особенно голоса тех, кто в результате пострадал, – остались неуслышанными? Ответы на эти вопросы коренятся в понятии общественной власти; чтобы ответить, необходимо понять, верно ли, что мы действительно живем «при республике».

Глава третья

Сила убеждения

«Власть в этом узком смысле – это способность говорить, а не слушать. В каком-то смысле это возможность позволить себе не учиться».

Карл Дейч, «Нервная система правительства», 1966 год

«Нами управляют, формируют наше сознание, воспитывают наши вкусы, предлагают нам идеи по большей части люди, о которых мы никогда ничего не слышали».

Эдвард Бернейс, «Пропаганда», 1928 год

Направление прогресса – а следовательно, и то, кто от него выиграет и кто проиграет, – зависит от того, какому видению следует общество. Так, именно видение Фердинанда де Лессепса, сдобренное хорошей дозой гордыни, вызвало катастрофу с Панамским каналом. Но чем объяснить, что то или иное видение обретает такую силу? Как Лессепс сумел убедить стольких людей, отбросив все опасения, рискнуть своими деньгами или даже жизнью? Ответ лежит в понятии «общественная власть», а конкретнее – в силе убеждения, позволившей Лессепсу привлечь на свою сторону тысячи мелких инвесторов.

Это огромное доверие людей Лессепс получил благодаря своему социальному статусу, политическим связям и впечатляющему успеху в строительстве Суэцкого канала. Он обладал харизмой, подкрепленной привлекательной историей. Он убедил французское общество и инвесторов, а также людей, занимающих важные политические посты, что постройка канала в Панаме принесет стране как финансовую прибыль, так и иные, более широкие блага. Его видение вызывало доверие отчасти и потому, что, казалось, строилось на заключениях лучших в то время специалистов. Не скрывал Лессепс и того, чьи интересы имеют для него значение: в фокусе его внимания находились приоритеты Франции, ее престиж, а также выгода для европейских инвесторов – и в этом он совершенно сходился с теми, кто его поддерживал.

Коротко говоря, Лессепс обладал силой убеждения. Он прославился своим успехом, к нему прислушивались, он уверенно проталкивал свои взгляды и имел возможность определять повестку дня.

Сила или власть – это способность индивида или группы достигать своих открыто заявленных или подразумеваемых целей. Если двое претендуют на один кусок хлеба, именно сила определяет, кому он достанется. Цель, о которой идет речь, не обязательно материальна. Спор может идти и о том, чье видение будущего одержит верх.

Часто полагают, что власть всегда основана на принуждении. Это не совсем так. Верно, постоянное трение внутри общества и между обществами, находящее себе выход в нападениях и вооруженных столкновениях, сделало насилие вечным и неизбежным спутником истории человечества. Даже в мирные периоды угроза войны и насилия постоянно висит над нашими головами. Не так-то легко претендовать на кусок хлеба – или выражать свое мнение, – когда к тебе врываются орды захватчиков.

Но современное общество намного чаще прибегает к силе убеждения. Не многие президенты, полководцы или вожди так сильны, что могут заставить солдат идти в бой. Еще меньше политических лидеров способны просто взять и объявить, что решили изменить какой-нибудь закон. Лидерам подчиняются, потому что на их стороне общественные институты, нормы, взгляды, приписывающие им особое положение и влияние. Люди следуют за ними, убежденные, что так надо.

«Стреляйте в своего императора, если осмелитесь!»

В первое десятилетие после Великой французской революции 1789 года во Франции сформировался ряд республиканских политических институтов. Однако хаос и беспорядок продолжались, не прекращались также заговоры и казни. В Наполеоне Бонапарте, пришедшем к власти в 1799 году, видели человека, который сохранит ключевые принципы революции – равенство перед законом, приверженность науке, отмену привилегий аристократов – и при этом принесет стабильность.

В 1804 году, после серии военных побед, Наполеон короновался как император. С этих пор, оставаясь верным сыном революции (с чем, впрочем, соглашались не все), он стал верховным правителем, чью абсолютную политическую власть поддерживал его неоспоримый авторитет во французском обществе. Сотни тысяч французских солдат, как мобилизованных, так и добровольцев, шли за Наполеоном через всю Европу, в Италию, а затем и в глубь России. Дело не в том, что у него была какая-то особенная экономическая власть. И точно не просто в том, что он был императором или что у французской армии под его командованием имелась впечатляющая артиллерия.

Сила убеждения, которой обладал Наполеон, нигде не проявилась так ярко, как во время его последнего возвращения во Францию. После череды поражений он был низложен и отправлен в изгнание на остров Эльба в Средиземном море. В начале 1815 года он бежал с острова и с горсткой верных ему солдат высадился на южном побережье Франции. Оттуда он направился в Гренобль, но близ города дорогу ему преградил Пятый линейный полк. В этот момент у Наполеона не было ни официальной политической власти, ни денег, ни серьезной возможности кого-то к чему-то принудить.

Но оставалось личное притяжение. Наполеон спешился и двинулся к солдатам, присланным его арестовать. Подойдя к ним на расстояние ружейного выстрела, он сказал громко и твердо:

«Солдаты Пятого полка, стреляйте в своего императора, если осмелитесь! Или вы не признаете во мне императора? Разве не я водил вас в бой?»

И солдаты бросились к нему с криками: «Vive l’Empereur!» [«Да здравствует император!» (фр.) – прим. пер.]. Согласно позднейшей оценке самого Наполеона, «до Гренобля я был авантюристом – в Гренобль вошел как властелин». Через два месяца во главе армии из 280 000 солдат Наполеон снова давал отпор своим европейским врагам.

Огромную военную и политическую власть Наполеон приобрел благодаря способности убеждать. И за последние 200 лет ценность и значимость силы убеждения только повысились – об этом свидетельствует история финансового сектора в США во время кризиса 2008 года.

Волки с Уолл-стрит

Не только политическая и военная власть, но и власть экономическая держится на способности убеждать других. В наше время это заметно повсюду, особенно в США. Небольшая группка людей сказочно богата, и это богатство обеспечивает им высокий статус и значительный вес в политических и общественных вопросах. Одно из самых заметных средоточий экономической силы в Соединенных Штатах – Уолл-стрит, крупнейшие банки и контролирующие их банкиры.

Откуда исходит власть Уолл-стрит? Ясный ответ на это дают события мирового финансового кризиса 2007–2008 годов.

Исторически банковская индустрия в США была расколота: имелось множество мелких фирм и всего несколько серьезных игроков федерального масштаба. После волны дерегуляции в 1970-е годы несколько крупнейших банков, таких как Citygroup, начали расширяться, объединяться с другими и образовывать конгломераты, подмявшие под себя почти все виды финансовых транзакций. Согласно и публичному, и частному дискурсу того времени, чем компания больше, тем эффективнее; исходя из этого принципа считалось, что чем крупнее банк, тем лучше и дешевле он сможет обслуживать клиентов.

Свою роль сыграло здесь и международное соперничество. Европейская экономика унифицировалась, расположенные там финансовые компании становились крупнее и постепенно захватывали международный рынок. Руководители крупных банков США доказывали, что и им необходимо позволить свободно действовать за пределами страны, чтобы получать те же выгоды от глобализации и масштабов операций. В этом им удалось убедить и журналистов, и министров финансов, и тех, кто возглавлял международные регулирующие органы.

Накануне мирового финансового кризиса 2008 года некоторые из этих банков решились на серьезный риск, исходя из убеждения, что цены на недвижимость дальше будут только расти. Благодаря рискованным вложениям и огромным займам, порождавшим высокую сравнительно с вложенным капиталом прибыль, им удавалось зарабатывать огромные деньги и щедро вознаграждать своих менеджеров и трейдеров – но только пока все шло на лад. Еще одним важным источником прибыли в этой области стали сложные финансовые транзакции – так называемые деривативы. Торговля ценными бумагами, купля-продажа иностранной валюты, другие операции безмерно раздули прибыль в тучные годы. В первой половине 2000-х годов на банковскую индустрию приходилось более 40 % общего корпоративного дохода США. Но скоро стало ослепительно ясно: та же структура финансовых операций, что увеличивает прибыли, безмерно увеличит и потери в случае, если цены на недвижимость и на другие активы рухнут.

Финансовые министерства и органы финансового надзора по обе стороны Атлантики рекомендовали защищать банки и банкиров от финансовых потерь даже там, где банковский менеджмент был серьезно вовлечен в сомнительную, возможно, даже незаконную деятельность – например, в обман заемщиков или введение рынка и регуляторов в заблуждение касательно рисков. По утверждению высших чиновников Министерства юстиции США, против ответственных лиц в этих случаях было трудно возбуждать уголовные дела. Попросту говоря, эти банки оказались «слишком крупными рыбами – таких в тюрьму не посадишь». И этот фактический иммунитет против уголовного преследования, а затем и доступ к беспрецедентному уровню финансовой поддержки вовсе не был обусловлен способностью банковского менеджмента применять силу.

Банки оказались слишком крупными рыбами не только для того, чтобы отправить их в тюрьму, но и чтобы дать им утонуть. Государство предоставило им щедрую помощь, поскольку в ходе кризиса банки и другие крупные финансовые корпорации сумели убедить политиков: что хорошо для фирм и их топ-менеджмента – хорошо и для экономики. После падения Lehman Brothers в сентябре 2008 года основной аргумент звучал так: новые банкротства ведущих финансовых фирм превратятся в системную проблему и обрушат всю экономику. Следовательно, критически важно защитить от краха большие банки и другие крупные финансовые фирмы – их акционеров, кредиторов, менеджеров и трейдеров, – сделав для них все что можно и не выдвигая им никаких условий.

Это требование было воплощено в жизнь, поскольку звучало убедительно. А убедительным оно казалось, потому что для политиков прозвучало не как просьба проявить снисхождение к проштрафившимся банкирам, а как разумное предложение в интересах экономики страны. Почти все, чьи голоса здесь что-то значили, включая финансовых журналистов и ученых, приняли эту точку зрения и начали выступать в ее пользу. И годы спустя после этого решения те, кто его принял, похвалялись тем, как, протянув руку помощи крупным банкам, спасли Америку и всю мировую экономику.

Быть может, сила убеждения выглядит чем-то эфемерным. Политическая власть исходит от политических институтов (правил, согласно которым принимаются новые законы и определяется, кто будет обладать исполнительной властью) и от способности различных индивидов и групп формировать эффективные политические коалиции. Экономическая – от контроля над экономическими ресурсами и того, что вам позволено с ними делать. Способность к принуждению основана на возможности применять насилие. Но откуда берется сила убеждения?

Спасение крупных банков, их менеджмента и их кредиторов проясняет для нас два источника силы убеждения – власть идей и способность определять повестку дня.

Власть идей

Некоторые идеи, особенно в удачном контексте и красочно изложенные, обладают большой способностью убеждать. Идеи распространяются и приобретают влияние, если способны к самовоспроизведению – иначе говоря, убеждают множество людей, которые начинают распространять и пропагандировать их дальше. Сильная идея – это идея, которую повторяют снова и снова.

Принимают ли идею, повторяют ли, начинает ли она распространяться – зависит от многих факторов, отчасти институциональных, отчасти связанных со статусом тех, кто пропагандирует идею, и их социальными связями, отчасти с личными качествами пропагандирующих, например с харизмой. При прочих равных идея легче распространяется, если она проста, подкреплена симпатичной историей и несет в себе долю истины. Очень помогает также, если на ее стороне выступают люди с высоким социальным статусом, например те, кто уже продемонстрировал способность руководить и кого поддерживают уважаемые лидеры мнений – так, как поддерживали Наполеона герои Французской революции, а банкиров с Уолл-стрит – почтенные, увешанные регалиями финансисты и юристы.

Идеи очень помогли банкирам убедить в своей правоте и правительство, и регулирующие органы. Создатели финансовых конгломератов продвигали мысль, что вся современная экономика держится на бесперебойной работе нескольких крупных финансовых фирм при минимальной регуляции со стороны правительства. Идея «чем больше денег в одном месте, тем лучше» казалась разумной еще и потому, что финансовая индустрия с ее роскошными зарплатами и «сладкой жизнью», воспеваемой в газетах и в кино, выглядела воплощением успеха и экономического процветания страны в целом.

О престиже банкиров и зависти, которую вызывал их образ жизни, можно судить по тому, какой прием получил бестселлер 1989 года «Покер лжецов: откровения с Уолл-стрит», написанный Майклом Льюисом и посвященный торговле ценными бумагами. Льюис написал книгу, основываясь на собственном опыте, и в ней постарался максимально обличить и разоблачить практики, ценности, отношение к жизни, присущие миру финансовой олигархии. По словам Льюиса, он надеялся, что его книга убедит людей не присоединяться к финансовым фирмам. Но к тому времени, когда она вышла, обаяние Уолл-стрит настолько возросло, что честолюбивых студентов, читавших эту книгу, совершенно не смущала описанная в ней культура безжалостности и бездушия. Наоборот, Льюису писали и спрашивали советов, как устроиться на работу в крупный банк! По его собственной оценке, задуманное разоблачение Уолл-стрит обернулось рекламой.

Откуда берутся привлекательные идеи? Что определяет, найдутся ли у отдельного человека или группы людей харизма и ресурсы для продвижения своих идей? Разумно будет заметить, что какая-то часть этого процесса всегда случайна. Безусловно, важны таланты и способности – но также верно, что именно общество и его правила оказывают серьезнейшее влияние на то, кому достанется высокий социальный статус, у кого обнаружится харизма, кто сможет развить свои способности и таланты.

Во многих обществах меньшинства, женщины, те, кто не обладает экономической и политической властью, не только лишены возможности доносить свои идеи до всех – им не позволяют даже выработать какие-либо собственные идеи. Крайний, но красноречивый пример: в Британской Вест-Индии в эпоху плантационной экономики запрещалось учить рабов читать. На протяжении большей части истории женщинам давали образование в намного более ограниченном объеме, чем мужчинам, и ведущие позиции в науке или в бизнесе были для женщин по большей части закрыты.

Даже харизма зависит от институтов и социальных условий. Это не просто врожденное свойство – оно зависит от уверенности в себе и от социальных связей. Например, возвращаясь к власти крупных банков: их сила убеждения основывалась не только на идеях и нарративах. Топ-менеджмент и члены советов директоров крупных банков принадлежали к социальным кругам, члены которых обладали огромной экономической властью, и готовы были подхватывать и пропагандировать их идеи. Мысль «чем больше денег в одном месте, тем лучше» повторяли и законодатели, и экономисты, готовые подкрепить ее своими теориями и представить доказательства.

Ни творческие способности, ни харизма, ни усердие еще не гарантируют, что какой-нибудь ученый или предприниматель сумеет выдвинуть идею, которая изменит мир. Какие идеи покажутся нам привлекательными, и не сочтем ли мы их беспочвенными фантазиями, которые безопаснее оставить в стороне, – определяется существующими взглядами и мировоззрением влиятельных людей и организаций. Если вам удалось найти удачную идею, удачно ее сформулировать и высказать в удачное время – считайте, что вам крупно повезло.

Нечестная конкуренция

Размышляя о том, как пробивают себе путь различные идеи, социологи иногда используют метафору рынка. В этой аналогии что-то есть: идеи в самом деле конкурируют друг с другом за внимание и принятие, и те из них, что ближе к истине, обладают естественным преимуществом. В наши дни почти никто не верит, что Солнце вращается вокруг Земли, хотя когда-то эта идея казалась неоспоримой, а в христианстве и в исламе более тысячи лет составляла часть вероучения.

Гелиоцентрический взгляд на мир, помещающий в центр Солнечной системы Солнце, впервые был высказан еще в III веке до н. э., однако затем вытеснен геоцентрическими теориями Аристотеля и Птолемея. Аристотель в Европе до начала Нового времени считался величайшим авторитетом по всем научным вопросам, а труды Птолемея усовершенствовали его теорию и придали ей практическую ценность, например для составления астрономических карт.

Более верные идеи могут со временем пробить себе дорогу, особенно если подкреплены строгой научной методологией. Очень помогает и способность делать предсказания, которые можно проверить. Но порой это занимает немало времени. Около 1000 года н. э. систему Птолемея начали критиковать мусульманские ученые, однако они не отказались от мысли, что Земля находится в центре мира. Гелиоцентризм в его современной форме начал развивать в начале XVI века Николай Коперник; в начале XVII века его значительно продвинул вперед Иоганн Кеплер и вскоре после этого Галилео Галилей. Но потребовалось несколько десятилетий, чтобы эти идеи и выводы из них распространились хотя бы в научных кругах Европы. «Принципы» Ньютона, построенные на расширенном применении идей Кеплера и Галилея, были опубликованы в 1687 году. И только в 1822 году католическая церковь наконец согласилась признать, что Земля вращается вокруг Солнца.

И все же «рынок идей» – несовершенная метафора для темы нашей книги: выбора в сфере технологий. Для многих слово «рынок» означает нечто вроде спортивного поля, на котором различные идеи состязаются друг с другом, полагаясь лишь на свои достоинства. Чаще всего это не так.

Как подчеркивает эволюционный биолог Ричард Докинз, дурные, но прилипчивые идеи иногда добиваются сказочного успеха: вспомним конспирологические теории или повальные увлечения разными «чудодейственными средствами». Кроме того, и на идеи воздействует принцип «богатый становится еще богаче»: как мы уже упоминали, чем чаще идею повторяют, чем громче она звучит из разных источников, тем более кажется разумной и убедительной.

Еще больше проблем для метафоры «рынка идей» создает то, что валидность идеи в глазах общества зависит от уже существующего в нем распределения власти. Люди, обладающие властью, используют для пропаганды своих идей не только личное обаяние и социальные связи. Многое зависит от того, подхватывают ли их голос существующие организации и институты, хватает ли им могущества, чтобы просто отметать возражения. У вас могут быть идеи о том, как лучше развивать ту или иную технологию, или обоснованные опасения насчет ее непредвиденных последствий. Но если у вас нет социальных возможностей донести свое мнение до других и социального статуса, необходимого, чтобы вас услышали, – ваша идея далеко не продвинется. И здесь мы переходим ко второму измерению силы убеждения – способности определять повестку дня.

Определение повестки дня

Те, кто задает вопросы, расставляет приоритеты, определяет, какие решения допустимы, а какие нет, обладают огромным влиянием на публичную дискуссию и способностью убеждать других. Человечество обладает впечатляющей способностью пользоваться коллективным знанием – именно это делает технологии столь важными для общества. Но и наш мозг, и наша способность размышлять имеют ограничения. Мы мыслим довольно грубыми категориями и порой делаем ложные обобщения. Принимая решения, зачастую полагаемся на простые эвристические правила или попросту на «метод научного тыка». У нас мириады предрассудков – в том числе «тоннельное зрение» (склонность выбирать из массы свидетельств те, что подтверждают уже имеющиеся у нас мнения) или убеждение, что редкие события могут происходить чаще, чем это случается на самом деле.

Особенно важно для нашей темы то, что, когда речь заходит о сложном выборе, мы склонны выбирать всего из нескольких вариантов. Это естественно: невозможно рассмотреть все теоретически допустимые решения и с равным вниманием прислушаться ко всем чужим мнениям. И без того наш мозг потребляет 20 % энергии организма; сделаться в процессе эволюции еще более мощным и точным орудием ему, наверное, было бы сложно. Даже если нам предстоит выбрать, какие крекеры с сыром взять на ужин, равное внимание ко всем возможностям потребовало бы от нас рассмотреть более миллиона вариантов (более 1 000 × 1 000, поскольку существует более 1 000 разновидностей крекеров и столько же сортов сыра). Как правило, исследовать столько возможностей нам просто не требуется: у нашего мозга есть способы «срезать путь», отлаженные эвристические процедуры, позволяющие быстро принимать вполне разумные решения.

Один из самых мощных эвристических механизмов – обучение. Мы наблюдаем за другими и делаем как они. Этот социальный аспект разума неописуемо для нас полезен, когда речь идет о строительстве коллективного знания: благодаря ему мы учимся у других и быстро принимаем решения. Но он же открывает дорогу различным слабостям и уязвимостям, которыми ловко пользуются сильные мира сего. Не всегда мы учимся у других тому, что для нас полезно, – иногда «подхватываем» то, что другие стараются нам внушить в своих целях.

Мы склонны слушать тех и учиться у тех, кто занимает в обществе выдающееся положение. И это вполне естественно, ведь невозможно прислушиваться к советам и присматриваться к опыту тысяч людей одновременно. Разумное эвристическое решение – сосредоточиться на тех, кто уже доказал, что что-то знает.

Но кого считать компетентным? Очевидные кандидаты – те, кто добился успеха в какой-либо конкретной задаче. Однако часто мы не присматриваемся к тому, кто в каких задачах успешен. Разумная эвристика предлагает уделять больше внимания тем, кто пользуется престижем. И в самом деле, мы почти инстинктивно верим, что идеи и рекомендации людей, обладающим высоким статусом, более заслуживают внимания.

Готовность следовать за социальным статусом и престижем и подражать успешным индивидам столь прочно укоренена в нашей психике, что порой кажется врожденной. Ее можно заметить уже в подражательном поведении трехлетних детей.

Психологи давно изучают то, как дети имитируют (порой даже с перехлестом) поведение взрослых. В одном эксперименте взрослый показывал, как достать игрушку из пластмассовой коробки с двумя крышками, сверху и спереди. Сперва экспериментатор отпирал верхнюю крышку, затем переднюю – и доставал игрушку спереди. Первый шаг был совершенно не нужен. Однако, когда детей попросили выполнить эту задачу самостоятельно, все послушно воспроизвели ненужный первый шаг. Может быть, они просто не поняли, что это не нужно? Нет, дело совсем не в этом. В конце эксперимента их об этом спросили – и оказалось, все понимают, что открывать верхнюю крышку было «глупо и не нужно». И все же они сделали это вслед за взрослым. Почему?

Ответ, по-видимому, связан с социальным статусом. Взрослый знает, что делать; у него есть статус, подтверждаемый его положением. Поэтому дети повторяют то, что делает он, а свои сомнения держат при себе. Если так поступает взрослый – значит, у него есть причина, пусть это и выглядит ненужным и глупым. Дети постарше оказываются даже более склонны к такому подражанию, поскольку лучше считывают социальные сигналы, лучше разбираются в социальных отношениях – а значит, статус и роль «эксперта» имеют для них еще большее значение.

Шимпанзе в схожих экспериментах пропускали первый шаг и сразу открывали переднюю дверцу. Дело не в том, что шимпанзе умнее; скорее, они менее людей склонны уважать (предполагаемый) человеческий опыт, прислушиваться к нему и подражать.

Еще один изобретательный эксперимент проливает больше света на этот тип поведения. Исследователи показывали дошкольникам видеоролики, на которых разные люди использовали один и тот же предмет одним или другим способом. При просмотре роликов присутствовали «наблюдатели» (сами исследователи или их помощники), которые тоже смотрели на экран – и к одним роликам демонстрировали явно больший интерес, чем к другим. Оказалось, что дошкольники склонны уделять больше внимания тем роликам, которыми больше интересовались «наблюдатели». В дальнейшем, когда дошкольникам предлагали повторить то, что они видели на экране, – как правило, они выбирали тот образ действий, который вызывал больше интереса у «наблюдателей».

Дошкольники не просто учились, подражая действиям на видео, – они следовали за другими учащимися; авторы эксперимента проинтерпретировали это как «статусный сигнал», восприятие взрослых наблюдателей как обладающих высоким статусом и, следовательно, более знающих. По-видимому, мы на инстинктивном уровне перенимаем взгляды и методы тех, кого считаем успешными. А еще более красноречиво, что успешными мы считаем тех, кому подчиняются и подражают, – снова все сводится к социальному статусу!

Уважение к социальному статусу и подражание тем, кто успешен, имеет очевидные эволюционные корни: скорее всего, перед нами люди, которые процветают, поскольку делают правильный выбор. Но очевидна и слабая сторона этой закономерности. Склонность уделять больше внимания людям с высоким социальным статусом порождает мощную обратную связь: те, у кого имеются другие источники общественной власти, приобретают высокий статус, мы начинаем к ним прислушиваться – и так, помимо прочих составляющих власти, они приобретают силу убеждения.

Иными словами, мы так хорошо умеем подражать, что нам трудно не впитывать информацию, содержащуюся в чужих идеях и видении, особенно в тех, что предлагают нам люди влиятельные и облеченные властью. Эксперименты подтверждают и это заключение – и показывают, что, даже когда людям предлагают неверную информацию, специально маркированную как ненадежная, им приходится прилагать усилия, чтобы не воспринимать ее всерьез. То же самое обнаружили исследователи, проведя эксперимент с коробкой с двумя крышками: дети соглашались, что верхнюю крышку открывать не нужно, но на деле все равно повторяли за взрослым. Схожий феномен можно наблюдать на новостных сайтах, где публикуются фейковые новости. Многие участники дискуссий не могут отвергнуть информацию, даже если она помечена как недостоверная; то, что они видят, все равно влияет на их восприятие.

Именно этот инстинкт эксплуатирует определение повестки: если вы задаете повестку – значит, обладаете статусом, и значит, к вам стоит прислушаться.

Повестка банкиров

В преддверии мирового финансового кризиса 2007–2008 годов топ-менеджеры, руководившие крупными мировыми банками, имели много возможностей определять повестку дня. В американской культуре, придающей огромное значение материальному богатству, они воспринимались как чрезвычайно успешные люди. По мере роста рисков и рентабельности продаж в индустрии финансовые воротилы становились все богаче – и это повышало их престиж.

Но когда дела пошли худо, эти фирмы столкнулись с такими убытками, что неминуемо должны были потерпеть банкротство. Тогда-то они и разыграли карту «слишком крупные рыбы, чтобы утонуть». Высокопоставленные политики, уже убежденные, что крупный капитал с большой долей заемных средств – благо для финансовой системы, теперь позволили себя убедить в том, что, если позволить этим гигантским корпорациям обрушиться, это повлечет за собой обрушение всей экономики.

Вилли Саттон, знаменитый грабитель банков из эпохи Великой депрессии 1930-х годов, на вопрос одного журналиста, почему он грабит банки, ответил: «А кого же еще грабить? Деньги-то в банках лежат!» И в наше время финансовые титаны обладают огромной силой убеждения просто потому, что в их банках деньги лежат.

Мы предполагаем, что руководители крупных банков – специалисты в своем деле, поскольку контролируют важный сектор экономики, а СМИ и политики восхваляют их как талантливых людей, получающих достойную награду за свои особые знания и умения. Такой статус и вытекающая из него сила убеждения привели к тому, что десяток банкиров начали определять финансовую политику США. Они предложили правительству выбрать из двух опций: помочь акционерам, кредиторам и менеджерам банков на их условиях – или позволить им потерпеть крах.

Повестка, сформированная таким образом, исключала из рассмотрения более реалистичные решения – например, сохранить банки как учреждения, предоставив им финансовую поддержку, однако не позволять менеджменту и держателям акций извлечь из этого выгоду. Исключалась и возможность увольнения или уголовного преследования банкиров, которые нарушали закон, например обманывали клиентов и тем внесли свой вклад в обвал рынка. Игнорировала эта повестка и естественные действия по поддержке владельцев недвижимости, пострадавших от того, что их активы обесценились, – в силу преобладающего взгляда, что их банкротство не несет системных рисков и что банкам невыгодно, чтобы заемщики снижали платежи за ипотеку.

Исключена была даже возможность временно приостановить выплаты щедрых премий трейдерам и топ-менеджерам тех самых организаций, которые спровоцировали кризис и теперь получали помощь от государства. Так, осенью 2008 года страховую компанию AIG спасло государственное финансовое вливание размером в 180 миллиардов долларов; однако почти полмиллиарда долларов ей позволили выплатить в качестве премий, в том числе и тем людям, которые довели компанию до края гибели. Посреди кризиса, самого тяжелого со времен Великой депрессии 1930-х годов, девять финансовых фирм – получатели самых крупных государственных подачек – выплатили пяти тысячам своих служащих премии размером более 1 млн долларов на человека, по их заявлениям, для того, чтобы «не потерять талантливых сотрудников».

Широкие социальные связи банкиров с Уолл-стрит помогли им протолкнуть свою повестку, дав возможность повлиять на множество людей. Сыграла свою роль и «карусель» между финансовым сектором и государственным бюрократическим аппаратом. Когда о том, чтобы взглянуть на дело определенным образом, просят вас друзья и бывшие коллеги – скорее всего, вы к ним прислушаетесь.

Разумеется, определение повестки тесно сплетено с идеями. Если у вас есть привлекательная идея, вам с большей вероятностью удастся определять повестку, а чем успешнее вы определяете повестку, тем мощнее и привлекательнее звучат ваши идеи. Восхваление крупного капитала обрело такую силу именно потому, что банкиры – и те, кто был с ними согласен, – получили возможность формулировать нарратив, задавать вопросы и интерпретировать факты.

Идеи и интересы

Махинации на Уолл-стрит накануне и в ходе финансового кризиса 2007–2008 годов могут создать впечатление, что возможность определять повестку важна, поскольку позволяет отдельным людям или группам лиц в любых обстоятельствах спасать свою шкуру и извлекать выгоду из любой ситуации. Бесспорно, идеи регулярно используются для поддержки экономических или политических интересов тех, кто их пропагандирует. Но влияние повестки выходит далеко за пределы чьих-то эгоистических выгод. В сущности, напрямую это не работает: если вы начнете призывать людей к чему-то откровенно вам выгодному, они поймут, что вы просто хотите их использовать, и отвергнут ваше предложение. Для того чтобы идея имела успех, необходимо артикулировать более широкий взгляд на вещи, выходящий за пределы ваших интересов, – или хотя бы сделать вид, что в первую очередь вас волнует не личное, а общественное благо.

Есть и другая причина, по которой влиятельные идеи обычно не бывают откровенно эгоистичными. Вы будете намного лучше защищать свою идею, если сами страстно в нее поверите; а это более вероятно, если вы сумеете себя убедить, что не дурите людей, а действуете во имя прогресса. Успех идей Уолл-стрит особенно ярко проявился в том, что их горячими сторонниками стали чиновники, политики, журналисты – люди, чья непосредственная материальная заинтересованность была гораздо меньше, чем у банкиров.

Однако эта динамика предполагает, что идеи могут и расходиться с интересами. Вы выдвигаете набор идей, в которые верите, – и дальше уже они начинают определять, как вы смотрите на факты и как оцениваете различные возможности. Может случиться так, что идеи начнут руководить вами уже независимо от ваших интересов. Страстно пропагандируемые взгляды порой становятся настолько влиятельны и заразительны, что как будто начинают жить собственной жизнью.

Не экономические интересы Фердинанда де Лессепса заставили его проталкивать определенную конструкцию Панамского канала – канала на уровне моря, требующего огромного объема труда и суровых условий для рабочих. И его почти магическая вера в «гениев», готовых прийти на помощь и найти решение для любой технической проблемы, не имела ничего общего с эгоистическими расчетами. Лессепс был искренне убежден, что именно так следует использовать доступные научные знания и технологии на общее благо, – и сумел убедить в этом других, поскольку в прошлом добился огромного успеха и теперь многие во Франции к нему прислушивались.

Схожим образом во время мирового финансового кризиса победили не просто интересы руководителей крупных банков, хотя и они внакладе не остались. Победило видение, в которое сами эти видные банкиры верили целиком и полностью (разве оно не принесло им сказочное богатство?). Как заявил в 2009 году глава инвестиционного банка Goldman-Sachs Ллойд Бланкфейн, он и его коллеги следуют «Божьему промыслу». Именно это сочетание прошлых успехов и нарратива о великом труде на общее благо заворожило и журналистов, и политиков, и широкую публику. Всякого, кто сомневался в таком подходе, встречали праведным негодованием.

Итак, мы объяснили, как распространяются и завоевывают успех идеи; показали и роль определения повестки, от которого зависит, как пойдут дебаты и кто будет играть в них ведущую роль.

Кто же эти люди? Мы уже знаем ответ: те, кто занимает высокое положение в обществе. Кто обладает общественной властью, тот и имеет больше возможностей определять повестку – таким образом, перед нами замкнутый круг, который легко становится порочным: чем больше у вас власти, чем выше ваш статус, тем проще вам определять повестку – а определяя повестку, вы повышаете свой статус и получаете еще больше власти.

Однако чрезвычайно важны и правила игры: они могут расширить или ограничить неравенство в силе убеждения.

Когда мешают правила игры

Последствия Гражданской войны в США иллюстрируют центральную роль возможности определять повестку, прямо связанной с тем, представители каких групп допускаются к дискуссии. Множество аболиционистов на Севере не сомневались, что война преобразит экономическую, социальную и политическую жизнь Юга к лучшему. Накануне войны один из ведущих аболиционистов Сэмюэль Гридли Хау высказался так:

«Мы вступили в борьбу, которую нельзя заканчивать, пока власть рабства не будет полностью сломлена и освобождение рабов не станет реальностью».

«Декларация об эмансипации», принятая в канун нового 1863 года, открыла новую страницу в истории Америки. Вскоре, в конце 1865 года, за ней последовала Тринадцатая поправка к Конституции США, отменяющая рабство. Четырнадцатая поправка, ратифицированная в 1868 году, даровала всем ранее порабощенным людям гражданство и равную защиту закона. Ясно было, что таких перемен нельзя добиться росчерком пера – и для того, чтобы воплотить новые законы в жизнь, на Юг были отправлены войска. В 1870 году за этими поправками последовала Пятнадцатая, утверждающая за чернокожими американцами возможность участвовать в выборах. Отказ человеку в праве голосовать на основе «расы, цвета кожи или прежнего рабского состояния» теперь стал преступлением.

На первый взгляд – идеальные распоряжения, обеспечивающие равные права для всех, в том числе в политической сфере. На Юге началась эпоха Реконструкции, во время которой чернокожие американцы получили значительные экономические и политические бонусы. Им больше не требовалось гнуть спину за гроши на плантациях, они могли беспрепятственно открыть свое дело, им больше не запрещали посылать детей в школу. Черным американцам предоставили шанс добиться экономической независимости и принять участие в политической жизни. До Гражданской войны почти во всех южных штатах обучать рабов было запрещено, и в 1860 году более 90 % взрослого чернокожего населения региона оставались неграмотными. После 1865 года изменилось и это.

Чернокожие американцы откликнулись на такое расширение возможностей: к 1870 году они скопили и потратили более миллиона долларов на образование. Чернокожие фермеры хотели иметь собственную землю, самостоятельно решать, что сажать и как жить. Как в городах, так и в сельской местности чернокожие желали лучших условий труда и повышения заработной платы – и начали организовывать забастовки и подписывать коллективные петиции, в которых требовали поднять себе зарплату и улучшить условия труда. Даже в сельской местности рынок труда для чернокожих начал преображаться: объединяясь и настаивая на своем, рабочим удавалось договориться с нанимателями о приемлемых условиях контракта и достойной оплате.

Такое улучшение экономических условий сопровождалось политической репрезентацией. С 1869 по 1891 год в каждой сессии Генеральной Ассамблеи штата Вирджиния участвовал как минимум один чернокожий депутат. В законодательном собрании Северной Каролины принимали участие 52 чернокожих, Южной Каролины – 47. А вот еще более красноречивые факты: в США впервые появились два чернокожих сенатора (оба из Миссисипи) и 15 чернокожих членов палаты представителей (избранных в Южной Каролине, Северной Каролине, Луизиане, Миссисипи, Джорджии и Алабаме).

И что же? Все это ни к чему не привело. Уже во второй половине 1870-х годов политические и экономические права чернокожих американцев начали стремительно сокращаться. Говоря словами историка Вэнна Вудворда, «распространение на Юге радикального расизма было вызвано не столько тем, что усилились расисты, сколько тем, что ослабели их противники». В самом деле, оппозиция «ослабела» после спорных выборов 1876 года, приведших к «компромиссу Хейеса – Тильдена», который привел республиканца Рутерфорда Хейеса в Белый Дом, но при условии, что он положит конец Реконструкции и выведет с Юга федеральные войска.

Вскоре после этого Реконструкция сменилась новой фазой, так называемым Освобождением: под этим названием имелось в виду, что лидеры белых южан «освободят» Юг от господства федералов и эмансипации чернокожих. И в самом деле, этой белой элите удалось повернуть вспять стрелки часов; на долгие годы Юг стал тем, что У. Э. Б. Дюбуа, один из влиятельнейших чернокожих интеллектуалов начала XX века, точно охарактеризовал как «вооруженный лагерь, созданный, чтобы запугивать черных».

Этот «вооруженный лагерь», разумеется, применял против чернокожих на Юге и грубую силу: суды Линча и другие внесудебные расправы, использование для репрессий местных судов. Но эта власть принуждения дополнялась и поддерживалась идеями, в правоте которых южным расистам удалось убедить всю остальную страну: вполне нормально систематически притеснять, дискриминировать и репрессировать чернокожих. Благодаря силе убеждения белые южане добились того, что все остальные американцы спокойно смотрели на сегрегацию и систематическую дискриминацию чернокожих согласно так называемым «законам Джима Кроу».

Почему же все пошло наперекосяк? Очевидно, на этот вопрос есть много ответов. Но самые важные из них связаны с недостатком общественной власти и способности определять повестку для пропаганды идей полного экономического и общественного равенства.

Прежде всего, чернокожим американцам помешало то, что им так и не предоставили возможности экономического процветания. В марте 1864 года ведущий аболиционист того времени конгрессмен Джордж Вашингтон Джулиан, предлагая провести на Юге земельную реформу, отмечал:

«Что толку в акте Конгресса, отменившем рабство, или в поправке к Конституции, запрещающей его на веки вечные, когда прежний сельскохозяйственный базис аристократической власти остается неприкосновенным? Там, где землей владеет лишь один из трехсот или пятисот, свобода всегда останется изгнанницей».

К сожалению, эта прежняя сельскохозяйственная основа власти аристократов-южан так и осталась нетронутой.

Президент Линкольн понимал, что для освобождения чернокожих американцев критически важно обеспечить им доступ к экономическим ресурсам, поэтому поддержал решение генерала Уильяма Шермана раздать освобожденным «по сотне акров и мула». Но после убийства Линкольна его преемник Эндрю Джонсон, относившийся к рабству куда благосклоннее, отменил распоряжения Шермана, и освобожденные так и не получили ресурсов, необходимых для маломальской экономической независимости. Даже в разгар Реконструкции чернокожие оставались зависимы от экономических решений, принимаемых белой элитой. Хуже того: осталась в неприкосновенности система плантаций, доселе державшаяся на рабском труде. Многие плантаторы сохранили свои огромные земельные владения; работали на них по-прежнему чернокожие – за нищенскую плату и зачастую принудительно.

Не меньшую роль в неудаче Реконструкции сыграло то, что чернокожие не получили настоящего политического представительства. Во власть они так и не попали. Даже когда в Вашингтоне заседали чернокожие сенаторы, их не допускали к подлинной власти – в важные комитеты Конгресса или в задние комнаты, где обсуждались дела и принимались решения. В результате они не могли ни влиять на повестку дня, ни побеждать в ключевых дебатах. Да и в любом случае, федеральное представительство чернокожих закончилось вместе с Реконструкцией, когда начался откат.

Чернокожие сражались и умирали в Гражданской войне, страдали от последствий рабства и «законов Джима Кроу». Тем не менее, поскольку ключевые решения, определяющие их жизнь и политическое будущее, находились в чужих руках, то, что они получили, легко было отобрать – что и происходило в результате смены коалиций и политических расчетов, например когда стал президентом Эндрю Джонсон или после компромисса Хейеса – Тильдена.

Чернокожие знали, чего хотят и как этого достичь, – это они продемонстрировали на ранних стадиях Реконструкции. Однако, поскольку у них не было эффективного политического представительства и возможности влиять на повестку дня, нарратив страны определялся без них. И когда в федеральных коридорах власти менялись приоритеты, у чернокожих не было способа противостоять тем разрушительным последствиям, что несли эти перемены для их будущего.

Ближе к концу XIX века, когда США начали империалистическую экспансию на Филиппинах, Пуэрто-Рико, Кубе и в Панаме, по всей стране начало распространяться расистское мышление. Знаменитый вердикт 1896 года «Верховный суд против Фергюсона» гласил, что «законодательство бессильно истребить расовые инстинкты», и утверждал конституционность «раздельных, но равных» практик, установленных на Юге «законами Джима Кроу». Но это была лишь верхушка куда более уродливого айсберга. В октябре 1901 года редакторы «Атлантик Мансли» (издания, поддерживавшего равные права) так подвели итоги общей перемены настроения, охватившей жителей Севера:

«Какие бы блага ни принесло нам в будущем присвоение зарубежных территорий, уже сейчас можно судить о том, сколь пагубно его влияние на равные права в самих Соединенных Штатах. Оно усилило врагов негритянского прогресса и далее, чем когда-либо раньше, отодвинуло достижение подлинного равенства в политических привилегиях. Если более сильная и умная раса свободна навязывать свою волю „тупым и грубым дикарям“ на другой стороне земного шара, почему бы не делать то же самое в Южной Каролине и Миссисипи?»

В этом же номере журнала мы встречаем статью одного из самых влиятельных историков того времени Уильяма Э. Даннинга. Даннинг был северянином, родился в Нью-Джерси, получил образование в Колумбийском университете, там же всю жизнь и преподавал. Однако как сам он, так и многие его ученики относились к Реконструкции очень критически, доказывая, что она позволила «мешочникам» (приезжим с Севера) при помощи и поддержке «лодырей» (южан, поддержавших северян) захватить контроль над голосами освобожденных рабов. Так называемая школа Даннинга в первой половине XX века стала основным источником расхожих представлений об отечественной истории как на Севере, так и на Юге; она влияла на изображение истории США в печати и в кино, в том числе в фильме Дэвида У. Гриффита 1915 года «Рождение нации». Это кинополотно, в котором оправдывались расизм и насилие Ку-клукс-клана, а чернокожие изображались очень нелестно, стало одним из влиятельнейших фильмов в истории и оказало глубокое влияние на социальные и политические взгляды американцев.

Как защитить себя от подобного расизма, если большинство не желает прислушиваться к твоим взглядам? А большинство не станет слушать, пока у тебя не появится возможность определять повестку дня.

Проблема институций

Мы не сможем понять, почему Реконструкция не помогла чернокожим, не признав роль экономической и политической власти и лежащих в ее основе экономических и политических институций.

Именно экономические и политические институции определяют, у кого больше возможностей убеждать других. Правила политической системы определяют, кто представлен в органах власти, кто имеет политическую власть – и, следовательно, кто участвует в принятии решений. Если вы король или президент, во многих политических системах вы имеете самое широкое влияние на повестку дня – иногда даже можете прямо ее диктовать. Аналогичным образом и экономические институции влияют на то, у кого имеются ресурсы и экономические связи, позволяющие мобилизовать людей в свою поддержку, а также, при необходимости, подкупать политиков и журналистов.

Сила убеждения возрастает, когда вы предлагаете привлекательную идею. Однако, как мы только что увидели, и это отчасти зависит от институций. Например, если вы богаты или обладаете политической властью, это дает вам высокий социальный статус, отчего все ваши идеи начинают выглядеть привлекательнее.

Социальный статус даруют социальные нормы и институты. Что важнее: финансовый успех или добрые дела? Кто вызывает больше уважения: наследник большого состояния или тот, кто сколотил состояние сам? Быть может, мы особенно прислушиваемся к тем, кто говорит с богами и вещает от их имени? Считаем ли, что банкиров следует почитать и возводить на пьедестал – или видеть в них обычных бизнесменов, как было в США в 1950-е годы?

Социальный статус подкрепляет и усиливает неравенство в распределении власти: чем выше ваш статус, тем удобнее его использовать, чтобы добиваться экономического преимущества, политического веса и влияния, а в некоторых обществах даже и доступа к военной силе.

Институции и идеи развиваются рука об руку, поддерживая друг друга. В наше время многие по всему миру восхваляют демократию, поскольку эта форма правления широко распространена и считается полезной для общества; и действительно, известные нам данные подтверждают, что демократия ведет к росту экономики и к более справедливому распределению возможностей. Но если доверие к демократическим институтам рухнет, за ним вскоре последуют и сами демократии. Исследования показывают, что, когда демократия обеспечивает экономический рост, стабильность и широкий набор социальных услуг, поддержка демократии значительно возрастает. Люди ждут от демократии хороших результатов; она процветает, когда их обеспечивает. Но если демократия не отвечает ожиданиям, ее привлекательность резко падает.

Влияние политических институтов на идеи проявляется еще сильнее. Естественное преимущество имеют идеи, лучше подкрепленные научными данными или фактами. Однако «состязание идей» происходит не в стерильных условиях, и часто выигрывают те, кому удается монополизировать повестку дня или – что еще пагубнее – заглушить вполне обоснованные контраргументы. Политическая и экономическая власть здесь имеют большое значение: именно они определяют, кто сможет высказаться и быть услышанным, кто будет определять повестку дня, кто будет допущен к принятию решений. Но если вы начинаете участвовать в высокостатусных мероприятиях, ваша сила убеждения растет, и это означает, что со временем вы сможете хотя бы отчасти влиять на распределение политической и экономической власти.

Важна и история: если уж вы попали в круг, где обсуждаются важные вопросы и оказывается влияние на повестку дня, с большой вероятностью там и останетесь. Но тем не менее, как показывают последствия Гражданской войны в США, любое соглашение можно изменить и отменить, особенно в критические моменты, когда сдвигается баланс сил и новое мышление и новые возможности вдруг начинают казаться вполне приемлемыми и даже неизбежными.

Наше прошлое не определяет будущее, ведь у людей есть свобода воли: мы можем делать социальный, экономический, политический выбор, разрывающий порочный круг. И сила убеждения – не приговор: мы вполне способны сами решать, чьи мнения ценить, к кому прислушиваться и кому доверять определение повестки дня.

Сила убеждения развращает полностью

Итак, мы склонны соглашаться с теми, кто обладает властью. Но, может быть, есть хотя бы надежда, что их видение будет достаточно инклюзивным и открытым, особенно учитывая, что свои замыслы они часто объясняют и оправдывают общим благом? Быть может, они способны действовать ответственно – и нам не придется страдать от последствий чьего-то эгоцентричного видения, которое его носитель начнет внедрять в жизнь, не считаясь с тем, чего это будет стоить окружающим? Увы, похоже, это лишь мечты. Еще в 1887 году лорд Эктон, британский историк и политик, произнес свое знаменитое изречение:

«Власть вообще склонна развращать, а абсолютная власть развращает полностью. Великие люди – почти всегда люди дурные, даже когда используют не власть, а влияние; тем более верно это, когда к влиянию прибавляется настоящая власть. Нет хуже ереси, чем воображать, что должность освящает того, кто ее занимает».

Это было сказано в споре с архиепископом Кентерберийским о королях и папах. В самом деле, нет недостатка в примерах правителей, как древних, так и современных, которых абсолютная власть доводила до абсолютных злодеяний.

Но этот афоризм точно так же применим и к силе убеждения, в том числе и к способности убеждать самого себя. Попросту говоря, власть имущие нередко убеждают себя, что только их идеи (а зачастую и интересы) имеют значение, и находят способ оправдаться перед собой в том, что пренебрегают остальными. Такой образ мысли мы узнаем и в том, как Лессепс оправдывал принудительный труд рабочих в Египте, и в том, как отмахивался от сообщений о малярии и желтой лихорадке, тысячами косящих людей в Панаме.

Возможно, лучше всего засвидетельствовал это искажение восприятия социальный психолог Дейчер Келтнер. В ходе экспериментов, длившихся последние два десятилетия, Келтнер и его помощники собрали огромный массив данных, показывающих, что чем больше власти обретает человек, тем более он склонен действовать эгоистично и игнорировать последствия своих действий для других.

В серии исследований Келтнер и его коллеги наблюдали за поведением на дороге водителей дорогих и дешевых автомобилей. Обнаружилось, что владельцы дорогих машин более чем в 30 % случаев пересекают перекрестки, не дожидаясь своей очереди и не давая проехать другим автомобилистам. Напротив, владельцы недорогих машин поступают так лишь в 5 % случаев. Еще резче становится контраст, когда заходит речь о пешеходах, переходящих улицу по нерегулируемому пешеходному переходу (в этом случае пешеходами становились сами исследователи – они переходили улицу перед приближающимися машинами). Водители самых дорогих авто отказываются пропускать пешеходов более чем в 45 % случаев; водители дешевых машин пропускают почти всегда.

В лабораторных экспериментах Келтнер и его команда также установили, что индивиды с бо́льшим состоянием и более высоким социальным статусом более склонны мошенничать или притязать на то, на что не имеют права. Кроме того, богатые люди чаще сообщают о своей алчности. И такая самооценка подтверждается практикой: в экспериментах, где можно проследить, не жульничают ли участники или не совершают ли иных неэтичных поступков, богатые жульничают чаще.

А вот что еще поразительнее: исследователи выяснили, что в лабораторных условиях подопытного можно спровоцировать на жульничество, просто побудив его ощутить себя человеком с высоким статусом – например, предложив сравнить себя с людьми, у которых меньше денег.

Почему же сильные мира сего ведут себя так бесцеремонно и неэтично? Исследование Келтнера предполагает, что ответ может быть связан с самоубеждением – с постепенным искажением представлений о том, что приемлемо, что неприемлемо и что служит общему благу. Богатые и знаменитые убеждают себя: они просто берут то, что по праву им принадлежит, быть алчным не так уж плохо – и так далее. Как говорил в фильме 1987 года «Уолл-стрит» циничный банкир Гордон Гекко, «жадность – это хорошо!» Любопытно еще одно наблюдение Келтнера и его коллег: небогатых людей можно подтолкнуть к поведению, характерному для богатых, если предложить им утверждения, в которых алчность оценивается позитивно.

Ранее мы говорили о том, что сила убеждения является в современном мире основным источником общественной власти. Но эта сила подчиняет и нас самих. Кто без труда убеждает других, тому ничего не стоит убедить и самого себя, что он во всем прав, и с облегчением забыть о желаниях, нуждах и страданиях ближних.

Выбор видения и технологий

Власть оказывает влияние на все стороны нашей жизни. Но особенно серьезна ее роль в выборе направления прогресса. Сколько бы ни говорили об общем благе, новые технологии не приносят выгоду автоматически всем и каждому. Обычно больше всего от них выигрывают те, кто их пропагандировал и внедрял.

Мы определили «видение» как представление о том, каким образом превратить знание в новые технологии, призванные разрешить какой-либо конкретный набор проблем. А «технология» здесь, как и в главах первой и второй, означает нечто большее, чем просто применение научного знания к производству новой продукции или к новым методам производства. Как именно применять паровые двигатели, какой тип канала выбрать – это технологический выбор. Как и вопрос о том, как организовать сельское хозяйство и кого принудить работать на земле. Как видим, технологический выбор определяет собой почти все стороны экономики и жизни общества в целом.

Что верно для общественной власти в целом, становится особенно верно, когда мы обращаемся к технологическому видению. Легко пренебречь интересами других, когда перед глазами у тебя увлекательная перспектива победы над природой. От тех, кто с тобой не согласен, как и от тех, кто пострадает от твоих действий, можно просто отмахнуться. В лучшем случае бросить на бегу что-нибудь вроде: «Очень жаль, но это было неизбежно…» Проблемы многократно увеличиваются, когда видение окрашено гордыней. Теперь те, кто встает у тебя на пути или предлагает альтернативные методы, не просто заблуждаются – они жалкие ничтожества или, возможно, открытые враги. Почему бы их просто не уничтожить? Видение оправдывает все.

Разумеется, это не означает, что эгоизм и гордыня неизбежны. Но означает – и на это стоит обратить самое пристальное внимание, – что ответственное поведение не возникает автоматически, и не стоит ждать его «по умолчанию». Вспомним замечание лорда Эктона: нельзя полагаться на социальную ответственность тех, кто обладает значительной властью. Еще менее стоит доверять тем, кто захвачен своим видением и живет мечтами о прекрасном будущем. И уж совсем наивно ждать ответственности от тех, кто обладает большой силой убеждения: как всякая власть, она развращает и делает человека равнодушным к нуждам и скорбям ближних.

Нам необходимо изменить будущее, создав противовес господствующему сейчас видению и прежде всего позаботившись о том, чтобы в общественном пространстве звучали разные голоса, интересы, точки зрения. Выстроив новые институции, доступ к которым будет открыт более широкому кругу людей, проложив пути для различных идей и мнений, мы сможем взломать монополию узкой группки людей на определение повестки дня – привилегию, которую они ни за что не отдадут по доброй воле.

Помимо этого, речь идет о социальных нормах – о том, что общество считает приемлемым, что отказывается обсуждать, с чем считает нужным бороться. Речь о давлении, которое обычные люди могут оказывать на элиты и идеологов, и об их готовности иметь собственное мнение, а не попадаться в ловушку господствующего видения.

Кроме того, нам необходимо найти способы укрощать и останавливать эгоизм и гордыню власть имущих – и это также вопрос норм и институтов. Гордыня блекнет и вянет, встречая сопротивление. Она смущается и потупляет взор, когда слышит основательные контраргументы, от которых нельзя просто отмахнуться. И (будем надеяться) исчезает как призрак, если назвать ее по имени и высмеять.

Чем может помочь демократия?

Гарантированного пути к достижению этих целей у нас нет, однако ясно, что ключевую роль здесь могут сыграть демократические политические институты. Споры о плюсах и минусах демократии восходят по меньшей мере к Платону и Аристотелю; стоит заметить, что оба мыслителя не слишком симпатизировали этой политической системе, опасаясь, что многоголосье легко превращается в какофонию. Но, несмотря как на эти страхи, так и на постоянные опасения по поводу устойчивости демократии в современной популярной прессе, имеющиеся данные ясно показывают, что демократия способствует экономическому росту, расширению и распространению государственных услуг, снижению неравенства в образовании, здравоохранении и наличии возможностей. Например, исследования показывают, что страны, перешедшие к демократии, в первые 20 лет после демократизации увеличивают ВВП на душу населения на 20–30 %; часто это сопровождается повышением инвестиций в образование и здравоохранение.

Почему демократии справляются с жизнью лучше, чем диктатуры или монархии? Неудивительно, что единого ответа мы не найдем. Некоторые диктатуры попросту плохо управляются; большинство недемократических режимов склонно заводить «фаворитов», зачастую предоставлять им монополии, разрешать экспроприацию ресурсов в пользу элиты. Демократия же, как правило, не только разрушает олигархию, но и сдерживает аппетиты правителей и мешает нарушать закон. Демократия порождает больше возможностей для людей скромного достатка и создает более равное распределение власти. Часто ей удается успешно разрешать внутренние споры и конфликты мирными средствами. (Да, в последнее время демократические институты в США и значительной части остального мира показывают себя не с лучшей стороны; к вопросу, почему так происходит, мы вернемся в главе десятой.)

Есть и еще одна причина успеха демократии: возможно, в многоголосье – ее главная сила. Когда нет условий для господства одной-единственной точки зрения, более вероятно, что из множества противоборствующих голосов сложится баланс сил, который не даст власть имущим навязать свое эгоцентрическое видение всем остальным.

Это преимущество демократии связано с идеей, которую высказал более 200 лет назад французский философ маркиз де Кондорсе. Он выдвинул аргумент в пользу демократии, который сам назвал «теоремой присяжных». Согласно его теореме, суд присяжных – например, состоящий из двенадцати человек с разными точками зрения, – примет хорошее решение с большей вероятностью, чем один-единственный человек. Каждый высказывает свою позицию, излагает свои соображения и предубеждения, которые от вопроса к вопросу могут меняться. Если назначить одного из них главным, сказать: «Решать будет он», этот человек вполне может принять плохие решения. Но, если собрать в одной комнате нескольких человек с разными мнениями и если конечное решение должно вобрать в себя все их точки зрения, с немалой вероятностью это приведет к хорошим решениям. Хорошо организованная демократия работает так же, как суд со множеством присяжных.

Наш аргумент в пользу демократии близок к этому, но звучит немного иначе. Возможно, преимущество демократии не просто в том, что она пытается вывести «среднее арифметическое» из разных мнений, но в том, что позволяет разным мнениям взаимодействовать и уравновешивать друг друга. Сила демократии – в том, что она дает возможность выбирать из нескольких точек зрения и обсуждать разногласия, которые при этом часто возникают. Отсюда важнейшее следствие, о котором мы уже говорили в главе первой: разнообразие – не просто «симпатичная черта», но нечто совершенно необходимое, чтобы сдерживать гордыню элит. Именно в разнообразии – сама суть силы демократии.

Этот аргумент почти диаметрально противоположен взгляду, общепринятому в политических элитах многих западных демократий, основанному на идее «делегирования власти технократам». Согласно этой точке зрения, в последние десятилетия получающей все больше поддержки, важные политические решения – например, касающиеся финансовой политики, налогообложения, кредитной помощи, смягчения изменений климата или регуляции ИИ, – должны принимать специалисты-технократы. Широкой публике лучше не вдаваться в детали сложных вопросов, в которых она, мол, все равно не разбирается.

Однако именно такой технократический подход привел к политике, которая сначала поощряла «волков с Уолл-стрит», а затем – во время финансового кризиса 2008 года – предложила им фактическую амнистию и спасение от банкротства на невероятно щедрых условиях. Весьма красноречиво, что большинство ключевых решений до, во время и после кризиса принимались за закрытыми дверями. На этом примере мы видим, что приверженцев технократического подхода к демократии легко заманить в ловушку специфического видения, например поклонения крупному капиталу, на которое «купилось» большинство политиков в начале 2000-х годов.

По нашей оценке, подлинное преимущество демократии – в значительной мере именно в том, что она позволяет избежать тирании узкого видения. Чтобы этот механизм работал, мы должны приветствовать и поощрять демократическое многоголосье. И обычные люди, которых оттесняет от принятия решений технократический консенсус, кажется, это понимают. В опросах поддержка демократии идет бок о бок с неприязнью к всезнающим «экспертам»; те, кто верит в демократию, не хотят уступать свои голоса в политике экспертам и их приоритетам.

Сами эксперты часто клеймят такое многоголосье, заявляя, что «человек с улицы» не может внести ничего ценного в обсуждение сложных технических проблем. Но мы выступаем не за то, чтобы граждане из всех слоев общества обсуждали законы термодинамики или выбирали голосованием наилучший алгоритм распознавания речи. Мы говорим о том, что технологический выбор – то, как мы используем алгоритмы, финансовые продукты, законы физики, – как правило, влечет за собой определенные социальные и экономические последствия; и в обсуждении этих последствий – того, считаем ли мы их желательными или хотя бы приемлемыми, – право голоса должно быть у каждого.

Когда компания решает разработать систему распознавания лиц, способную отслеживать лица в толпе, – например, чтобы успешнее продавать им продукцию или чтобы мгновенно вычислять участвующих в протестах, – на вопрос о том, как должно работать это программное обеспечение, лучше всего ответят разработчики. Но именно общество в целом должно иметь возможность высказаться, нужно ли вообще разрабатывать и применять такую технику. Прислушиваться к различным голосам необходимо для того, чтобы яснее представлять все последствия, ведь по поводу желательных или нежелательных последствий прекрасно могут высказываться и не-эксперты.

Подведем итоги: демократия – важнейший элемент того, что мы рассматриваем как институциональные основания инклюзивного видения. Отчасти это связано с тем, что демократия, как правило, обеспечивает более равное распределение власти и лучшие законы. Но не менее важно и создание контекста, в котором обыкновенные люди хорошо информированы и политически активны, в котором как принятые нормы, так и социальное давление требуют рассматривать различные мнения и точки зрения, предупреждают монополизацию повестки дня и помогают сохранять равновесие в обществе, культивируя противодействующие силы.

Видение – сила

Часто случается, что многие не поспевают за ходом прогресса – если только направление, в котором движется прогресс, не учитывает интересов всего общества. Поскольку именно направлением прогресса определяется, кто от него выиграет, а кто проиграет, за направление часто идет борьба, и побеждает в ней тот, у кого больше власти.

Мы уже показали в этой главе, что в современном обществе важнейшую роль в таких решениях играет не столько экономическая, политическая или военная власть, сколько сила убеждения. Власть Лессепса строилась не на пушках и не на танках. Он не был особенно богат, не занимал важных государственных постов. Но с силой убеждения у Лессепса все было лучше некуда!

Убеждение особенно важно, когда заходит речь о технологическом выборе; как правило, побеждают и воплощаются в жизнь технологические видения тех, кто способен убедить других.

Мы рассмотрели также, откуда берется сила убеждения. Разумеется, важны и качество идей, и личная харизма. Но силу убеждения определяют и более системные характеристики. Те, кто способен определять повестку дня, – как правило, люди с высоким статусом, имеющие доступ в коридоры власти, – скорее всего, будут особенно убедительны. И социальный статус, и доступ в высокие кабинеты определяется социальными нормами и институциями; они решают, найдется ли место для разнообразных голосов и интересов за столом, где принимаются важные решения.

Наш подход подчеркивает, что такое многоголосье критически важно, поскольку это самый надежный путь создать систему противовесов, которая поможет удержать в узде эгоистичные и чересчур самоуверенные видения. Все это общие соображения, но в контексте обсуждения новых технологий они становятся особенно важны.

Далее мы видели, как сила убеждения порождает мощную динамику самоподкрепления: чем чаще люди к вам прислушиваются, тем более повышается ваш статус, тем более вы успешны экономически и политически. А это значит, что у вас все больше возможностей продвигать свои идеи, увеличивать свою силу убеждения, подкреплять ее политическими и экономическими ресурсами.

Такая обратная связь особенно важна, когда речь идет о технологическом выборе. Технологический ландшафт определяет не только то, кто процветает, а кто плетется позади; он оказывает решающее влияние на то, кто обладает властью. Те, кого новые технологии обогащают, чей престиж повышается, а голос становится громче, обретают больше власти. Сам технологический выбор, в свою очередь, определяется доминирующим видением и с большой вероятностью подкрепляет власть и статус тех, чье видение его определило.

Эта динамика самоподкрепления своего рода порочный круг. Те, кто изучает историю и политэкономию, давно уже заметили эту динамику, исследовали пути, с помощью которых она увеличивает политическое влияние богачей, и показали, как дополнительная политическая власть помогает им становиться еще богаче. То же верно и для той олигархии нового видения, которая доминирует в мире современных технологий в наши дни и пытается кроить по своему усмотрению наше будущее.

Возможно, вы подумаете: что ж, пусть лучше над нами властвует сила убеждения, чем сила репрессий. Во многих смыслах это верно. Но сила убеждения в современном контексте может быть столь же пагубна в двух отношениях. Для начала те, кто обладает силой убеждения, нередко убеждают себя не обращать внимания на тех, кто страдает из-за их выбора, и вообще на сопутствующий ущерб. (Ведь они на правильной стороне истории и действуют ради общего блага!) Кроме того, слабые стороны выбора, сделанного в результате убеждения, далеко не так заметны, как в выборе, совершаемом по принуждению, поэтому их легче не заметить и, скорее всего, сложнее будет исправить.

Перед нами ловушка видения. Когда видение стало господствующим, трудно стряхнуть его оковы, ведь люди склонны ему верить. А если видение выходит из-под контроля, поощряет чрезмерную самоуверенность и закрывает всем глаза на возможные трагические последствия – все становится еще хуже.

Люди, далекие от технологического сектора и не вхожие в современные коридоры власти, чувствуют, что с ними обходятся несправедливо – и это понятно; на самом же деле они далеко не беспомощны. Мы не обречены снова и снова попадаться в капкан чужого видения. Мы можем поддерживать альтернативные нарративы, создавать более инклюзивные институции, усиливать другие источники власти, ослабляющие эту ловушку.

Мир технологий чрезвычайно разнообразен и гибок; в нем нет недостатка в убедительных нарративах, поддерживающих альтернативные пути прогресса. Там, где идет речь о технологиях, всегда существует много путей, каждый со своими последствиями; если мы цепляемся за какую-то одну идею или узкое видение, обычно это не потому, что других возможностей просто нет. Скорее, причина в том, что это узкое видение навязывают нам власть имущие, те, кто определяет повестку дня. Первый шаг к тому, чтобы исправить эту ситуацию, – изменить нарратив: проанализировать господствующее видение, разбить его на элементы, показать последствия, уделить время и внимание альтернативным путям развития технологий.

Мы можем работать и над созданием демократических институтов, участвующих в формировании повестки. Там, где к обсуждению допущены разные группы, где сокращается экономическое неравенство и, следовательно, сглаживаются различия в социальном статусе, где разнообразие и инклюзивность увековечены в законах и правилах, – там узкой группке людей становится сложнее навязать свое видение будущего всем остальным.

В самом деле, в дальнейших главах мы увидим, что институциональное и социальное давление по крайней мере иногда меняло господствующее видение и направляло движение прогресса по иному, более инклюзивному пути. То, что мы предлагаем, уже делалось в истории – значит, это можно сделать еще раз.

Но, прежде чем обратиться к применению этих идей в современном контексте, в следующих трех главах мы обсудим сложную и не всегда благотворную роль технологических изменений – сперва в доиндустриальном земледелии, затем на ранних стадиях индустриализации. В обоих случаях мы увидим, что изобретения и новые технологии внедрялись во имя общего блага, – однако, движимые узким видением, зачастую приносили большинству населения не пользу, а вред. Лишь там, где развивалась мощная система противодействующих сил, направление прогресса менялось, неся процветание всему обществу.

Глава четвертая

Как взращивают нищету

«…И Вавилон, так часто разрушаемый —

Кто отстраивал его снова и снова?

В каком из дворцов блистающей золотом Лимы

Жили ее строители?»

Бертольд Брехт, «Вопросы рабочего, читающего книги», 1935 год

«Бедняки в этих приходах могут сказать – и справедливо: говорят, что Парламент оберегает наше право собственности; но я знаю только, что у меня была корова, а указ Парламента ее у меня отобрал».

Артур Янг, «Исследование о допустимости использования пустошей в целях улучшения благосостояния и поддержки бедняков», 1801 год (курсив авторский)

Итальянский ученый Франческо Петрарка первый заговорил о том, что вслед за падением Западной Римской империи в 476 году для Европы настали времена, «объятые тьмой и непроницаемым мраком». Он стал автором броского термина «Темные века». Петрарка имел в виду скудость достижений в поэзии и изобразительных искусствах; однако его слова оказали огромное влияние на то, как смотрели в целом на восемь веков, последовавших за угасанием славы Рима, многие поколения историков и писателей. Долго держался расхожий стереотип, что вплоть до начала Возрождения, то есть до XIV века, Европа вообще не знала прогресса, в том числе и никаких технологических прорывов.

Сейчас мы знаем, что это не так. Экономическая производительность Европы в Средние века знала значительные технологические изменения и улучшения. Среди практических инноваций Средневековья можно назвать:

● переход с двухпольной на трехпольную систему земледелия;

● широкое использование овощей для откорма скота и добавление в почву азота;

● тяжелый колесный плуг, в который запрягали шестерку или восьмерку быков;

● широкое использование в сельском хозяйстве лошадей для пахоты и перевозки грузов;

● более совершенную конскую упряжь, стремена, седла и подковы;

● распространение применения навоза в качестве удобрения;

● повсеместное распространение тачки;

● первые камины и печные трубы, чрезвычайно улучшившие качество воздуха в помещениях;

● механические часы;

● винодельческий пресс;

● высококачественные зеркала;

● прялку;

● ткацкий станок;

● широкое использование железа и стали;

● активную добычу угля;

● развитие горнорудного дела в целом;

● усовершенствованные речные и морские суда, появление баржи;

● окна из цветного стекла;

● и даже первые очки!

И все же темноты в той эпохе хватало. Жизнь крестьян, обрабатывающих землю, оставалась тяжелой, а в некоторых частях Европы уровень их жизни со временем даже ухудшался. Технологии и экономика шли вперед, но так, что большинству населения это приносило только вред.

Быть может, важнейшей новой технологией Средневековья стала мельница, возросшее значение которой отлично иллюстрирует опыт Англии после Норманнского завоевания 1066 года. В конце XI века в Англии было около 6000 водяных мельниц, что составляло одну мельницу на 350 человек. В течение следующих 200 лет количество мельниц удвоилось, а их производительность значительно возросла.

Древнейшие мельницы состояли из небольшого колеса, вращающегося в горизонтальной плоскости под мельничным жерновом, с которым колесо соединяла вертикальная ось. Позднее появилась более эффективная конструкция – колесо покрупнее, установленное в вертикальной плоскости вне самой мельницы и соединенное с жерновами зубчатой передачей. Результаты оказались выше всяких похвал. Даже небольшая вертикальная водяная мельница, на которой работали 5–10 человек, вырабатывала мощность в 2–3 лошадиные силы – эквивалент 30–60 работников, мелющих зерно вручную, – и повышала производительность более чем втрое. А более крупные мельницы позднего Средневековья повышали индивидуальную выработку муки в 20 раз в сравнении с ручным помолом.

Однако не везде удавалось установить водяные мельницы: для них требовался мощный поток воды, текущий под уклон. С XIII века в Европе появляется техническая новинка – ветряные мельницы; они резко увеличили объем вырабатываемой муки для изготовления хлеба и эля, а также облегчили обработку шерсти. Благодаря ветряным мельницам резко повысилась экономическая активность в равнинных частях страны с плодородной почвой, например в Восточной Англии.

С XI по XIV век водяные и ветряные мельницы, а также другие инновации в сельском хозяйстве увеличили урожай с гектара приблизительно вдвое. Кроме того, эти инновации помогли запустить в Англии массовое производство шерстяных тканей, впоследствии сыгравшее ключевую роль в индустриализации. Точные цифры установить трудно, но, по оценкам современных ученых, сельскохозяйственная производительность на душу населения с 1100 по 1300 год увеличилась на 15 %.

Быть может, вы думаете, что технический прогресс и увеличение производительности привели к повышению реальных доходов населения? Увы, «прицепной вагон производительности» – принцип, по которому повышение производительности якобы приносит повышение зарплат и улучшение условий жизни рабочих, – в средневековой экономике так и не материализовался. Улучшилась жизнь тонкого слоя элиты – а у всех остальных даже, пожалуй, ухудшилась. Большинство жителей средневековой Европы технические новшества лишь загоняли все глубже в нищету.

Уже в начале XI столетия сельскому населению Англии приходилось несладко. Крестьяне тяжело трудились – и получали чуть больше минимума, необходимого для выживания. Имеющиеся у нас свидетельства показывают, что в последующие два века крестьян притесняли все сильнее и сильнее. Норманны реорганизовали сельское хозяйство, укрепили феодальную систему, увеличили прямое и косвенное налогообложение. Теперь крестьянам приходилось отдавать «наверх» больше зерна и скота, чем прежде. Со временем феодальные лорды начали налагать на крестьян и непосильную барщину. В некоторых частях страны крестьяне теперь проводили на господских полях вдвое больше часов в год, чем до завоевания.

Хотя производство продуктов питания росло и крестьяне работали все больше и больше, питались они все хуже и хуже; уровень потребления неуклонно падал, стремясь к рубежу, за которым невозможно поддержание жизни. Средняя продолжительность жизни оставалась низкой и, возможно, даже упала до 25 лет.

Ситуация резко ухудшилась в первой половине XIV века, когда несколько неурожайных лет подряд, а затем эпидемия Черной смерти выкосили от трети до половины всего английского населения. Заразная бубонная чума в любом случае убила бы множество людей, но такое немыслимое количество жертв было бы невозможно, если бы бактериальная инфекция не наложилась на хроническое недоедание.

Если из дополнительной продукции, производимой благодаря водяным и ветряным мельницам, подковам, ткацким станкам, прялкам, нововведениям в металлургии, ничего не доставалось крестьянству – куда же вся она шла? Часть избытка уходила на то, чтобы накормить больше ртов. Население Англии с 2,2 млн человек в 1100 году выросло до 5 млн в 1300-м. Но вместе с ростом населения рос и технический уровень сельского хозяйства, и его производительность.

Увеличение производительности вместе со снижением потребления среди большинства населения создали в английской экономике значительный рост «излишков» – то есть выработки продукции, в первую очередь продуктов питания, дерева и шерсти, в объеме, превышающем минимальный уровень, необходимый для выживания и воспроизводства. Эти излишки изымала элита и использовала по своему усмотрению. Элита, включавшая в себя короля и его приближенных, знатных дворян и верхушку клира, была очень невелика: даже по самым щедрым оценкам, она составляла не более 5 % населения. И все же именно ей доставалась бо́льшая часть сельскохозяйственных излишков в средневековой Англии.

Часть излишков отправлялась в поддержку новых, бурно развивающихся городских центров, население которых увеличилось с 200 000 человек в 1100 году приблизительно до 1 млн в 1300 году. Стандарты жизни горожан, по-видимому, улучшались – в резком контрасте с тем, что происходило в сельской местности. Постепенно горожанам стали доступны самые разные товары, в том числе и предметы роскоши. Растущее богатство городов отражает бурный рост Лондона: за 200 лет его население увеличилось более чем втрое и составило 80 000 человек.

Но бо́льшую часть излишков съедали не города, а многочисленная религиозная иерархия, строившая соборы, монастыри и церкви. По оценкам современных исследователей, к 1300 году епископы, аббаты и другие клирики владели третью всех аграрных земель в Англии.

На эти годы приходится поистине поразительный бум церковного строительства. Начиная с 1100 года на английской земле вырастает 80 000 новых церквей, в 26 городах закладываются соборы. Некоторые из этих проектов поражают воображение. Во времена, когда большинство людей ютились в ветхих деревянных лачугах, соборы строились только из камня. Проектировали их, как правило, архитекторы-«звезды»; на постройку собора уходило от 50 до 100 лет, каждый день на стройке трудились несколько сот искусных ремесленников, а также множество неквалифицированных рабочих, чье дело было – добывать камень и носить материалы.

Строительство было дорогим развлечением: в год на постройку собора уходило от 500 до 1000 фунтов – примерно в 500 раз больше годового заработка тогдашнего неквалифицированного рабочего. Часть средств приносили добровольные пожертвования, но другую – и значительную – часть взимали с сельского населения в форме периодических поборов и налогов.

В XIII веке между городами шло настоящее состязание в том, чей собор окажется выше. Аббат Сюже из Сен-Дени, монастыря во Франции, где церковное строительство вызывало не меньший ажиотаж, так выражал господствующее мнение о том, почему соборы должны быть высоки, величественны и снабжены всеми возможными украшениями, по возможности из чистого золота:

«Те, кто критикует нас, утверждают, что для совершения таинства [евхаристии] достаточно святой души, чистого ума и благочестивого намерения. Разумеется, мы и не думаем отрицать, что это важнее всего прочего. Но верим, что и внешнее благородство украшений и священных сосудов не менее угодно Богу, чем внутренняя чистота».

По оценкам французских исследователей, с 1100 по 1250 год не менее 20 % валового продукта страны было потрачено на возведение богослужебных зданий. Цифра так велика, что, если это верно, выходит, на церковное строительство уходили практически все средства сверх базового пропитания.

Росло и число монастырей. Один монастырь владел более чем 7000 акров пахотной земли, другому принадлежало более 13 000 овец. Кроме этого, под контролем монашеских орденов находились 30 небольших городов, так называемых «монастырских местечек»; доходы с этих городов также получала церковная иерархия.

Монастыри отличались ненасытностью. И строить их, и содержать было недешево. Ежегодный доход Вестминстерского аббатства в конце XIII века составлял 1200 фунтов – в основном от сельского хозяйства. Монастырские хозяйства разрастались и порой превращались в настоящие сельскохозяйственные империи. Так, один из богатейших монастырей Бери-Сент-Эдмундс имел права на доходы более чем от шестидесяти пяти церквей.

И этого мало: монастыри были освобождены от налогов. Чем больше росли их земельные владения и контроль над экономическими ресурсами, тем меньше оставалось королю и светской знати. В 1086 году церковь владела третью всех аграрных земель в Англии, а король – одной шестой (по стоимости). Но к 1300 году на долю короля осталось лишь 2 % от общей суммы земельных доходов.

Некоторые монархи пытались выправить этот крен. Эдуард Первый принял «Статуты о мертвой руке» (1279 и 1290 годы), которыми попытался закрыть дыру в налоговом законодательстве, запретив дальнейшую передачу земель в дар религиозным организациям без дозволения короны. Но эти меры не сработали, поскольку церковные суды, находившиеся под контролем епископов и аббатов, сумели разработать легальные схемы обхода статутов. Монархи были недостаточно сильны; лишить средневековую церковь ее богатств им пока не удавалось.

Сословное общество

Почему же сельское население безропотно мирилось со своей участью? Почему, несмотря на повышение экономической производительности, покорно принимало и сокращение потребления, и увеличение продолжительности работ, и ухудшение собственного здоровья? Разумеется, отчасти потому, что знать в средневековом обществе специализировалась на силовых методах подавления и устрашения – и не стеснялась в случае нужды их применять.

Но принуждение действует лишь до известного предела. Как показывает нам Крестьянское восстание 1381 года, когда крестьяне все-таки взбунтовались, утихомирить их оказалось совсем не легко. Мятеж, спровоцированный попыткой властей выжать из крестьян на юго-востоке Англии недоплаченный подушный налог, скоро как пожар охватил всю страну; мятежники требовали снижения налогов, отмены крепостного права, реформы судебных органов, которые постоянно выносили решения не в их пользу.

Хронист того времени Томас Уолсингэм писал:

«Толпы их [крестьян] сошлись вместе и начали требовать свободы, желая стать ровней своим господам и не быть более обязанными служением никаким хозяевам».

Еще один современный этим событиям наблюдатель, Генри Найтон, так подвел итоги происшедшему:

«Не ограничиваясь более изначальными своими жалобами [на подушный налог и на то, какими способами его собирали] и не удовлетворяясь мелкими правонарушениями, задумали они совершить куда более тяжкие и жестокие злодеяния: постановили не сдаваться, пока не уничтожат полностью всех дворян и богачей в округе».

Мятежники осадили Лондон и ворвались в Тауэр, где укрылся король Ричард Второй. Мятеж прекратился, когда король согласился исполнить требования восставших, в том числе отменить крепостное право. Однако, собрав войска, он взял свои слова назад. Восставшие были разбиты, не менее 1500 человек выслежены, схвачены и казнены, иногда самыми жестокими способами, например четвертованием.

Но большую часть времени народное недовольство не поднималось до такого градуса, поскольку крестьян убеждали повиноваться. Средневековое общество часто называют «сословным», указывая, что оно состояло из трех сословий: те, кто правит, те, кто молится, и те, на чью долю приходится весь физический труд. Именно те, кто молился, неустанно убеждали тех, кто трудился, принимать эту иерархию и подчиняться ей.

В современном сознании порой встречается ностальгия по монастырям. Мы помним, что монахи сохранили для нас многие классические писания греко-римской эпохи, в том числе труды Аристотеля; можно услышать даже, что они спасли западную цивилизацию. Монахи ассоциируются с разного рода производительным трудом – и в наши дни монастыри торгуют самой разной продукцией: острыми соусами, собачьими печеньями, постным сахаром, медом и даже чернилами для принтеров. Бельгийские монастыри прославились на весь мир своим элем (в том числе сортом, который знатоки называют лучшим в мире – «Westvleteren 12», производимым в траппистском аббатстве Святого Сикста). Средневековый монашеский орден цистерцианцев известен тем, что расчищал и обрабатывал пустоши, экспортировал шерсть и – по крайней мере, поначалу – предпочитал жить своим, а не чужим трудом. Другие ордена также настаивали на добровольной бедности для своих членов.

Однако большинство средневековых монастырей ничего не производили и не жили в бедности; они превращали молитву в доходный бизнес. В эти нелегкие и смутные времена, когда люди были глубоко религиозны, молитва оказывалась тесно связана с убеждением. Священники и члены религиозных орденов беседовали с людьми, давали им советы – а заодно оправдывали существующую иерархию и, что еще важнее, пропагандировали свое видение того, как должно быть устроено общество и его экономика.

Сила убеждения клириков многократно возрастала от того, что их считали наместниками Бога на земле. Учение церкви не подвергалось сомнению. Публично выраженный скептицизм запросто мог привести к отлучению. Церкви покровительствовали и законы, и светская элита; как местные суды, подвластные феодальной элите, так и церковные суды под контролем церковной иерархии неизменно решали дела в ее пользу.

Вопрос о том, какая власть выше – церковная или светская, – все Средние века оставался предметом споров. По этому вопросу с королем Генрихом Вторым сцепился прославленный архиепископ Кентерберийский Фома Беккет. Король настаивал, что серьезные преступления, совершенные клириками, должны рассматриваться в королевских судах. Беккет отвечал на это:

«Такому не бывать, ибо не могут миряне быть судьями служителей [церкви], и все, что совершил этот или любой другой член клира, должно разбираться в церковном суде».

Беккет был прежде лордом-канцлером и доверенным лицом короля; сам он полагал, что защищает свободу – одну из форм свободы – против тирании. Король счел такую позицию предательской и пришел в ярость; кончилось это, как все мы знаем, убийством Беккета.

Но это насилие не пошло на пользу – оно лишь увеличило силу убеждения церковников и их способность противостоять королю. Беккета начали почитать как мученика, и Генриху Второму пришлось принести публичное покаяние у его гробницы. Сама гробница оставалась предметом народного поклонения вплоть до 1536 года, когда, попав под влияние протестантской Реформации и желая заключить новый брак, Генрих Восьмой восстал против католической церкви.

Сломанный прицепной вагон

Неравномерное распределение власти в средневековой Европе объясняет, почему элита могла жить в комфорте и довольстве, пока крестьяне прозябали в нищете. Но как вышло, что новые технологии сделали большинство населения еще беднее?

Ответ на этот вопрос тесно связан с важным свойством технологии, которое обычно остается незамеченным: она лишь орудие в человеческих руках. Как будет использована та или иная технология, зависит от видения тех, кто обладает властью.

Важнейшая часть производительного ландшафта средневековой Европы была реорганизована после норманнского завоевания. Норманны усилили господство помещиков над крестьянами – это сказалось и на доходах, и на сельскохозяйственных работах, и на том, как принимались и внедрялись новые технологии. Мельницы требовали значительных вложений; и в экономике, где хозяева земли обретали все больше средств и политической власти, вполне естественно, что эти вложения делали именно они – таким образом, чтобы еще сильнее закрепостить и поработить крестьян.

Значительной частью своих земель феодальные лорды управляли сами, другую часть сдавали в аренду, однако сохраняли над своими арендаторами и прочими жителями своих владений серьезный контроль. Этот контроль был критически важен, поскольку от сельских жителей требовалось – бесплатно и зачастую принудительно – работать на полях помещика. Об условиях этой барщины, о том, сколько дней она должна занимать и как сочетаться с работами на крестьянских полях, помещик часто так или иначе договаривался с крестьянами; но в случае разногласий они шли в местный суд, который, находясь под контролем помещика, практически всегда решал дело в его пользу.

Мельницы, лошади и удобрения повышали производительность; благодаря им с той же площади земли и при том же объеме труда стало можно собирать больший урожай. Но где же «прицепной вагон»? Он так и не появился. Чтобы понять почему, вспомним принципы работы «прицепного вагона», сформулированные нами в главе первой.

Мельницы экономили труд прежде всего при помоле зерна, но в то же время увеличивали предельную производительность работников. С точки зрения «прицепного вагона производительности», теперь на мельницах требовалось больше людей, и конкуренция за работников должна была заставить поднять им плату. Но, как мы уже видим, в таких вопросах чрезвычайно важен институциональный контекст. Увеличение потребности в работниках ведет к повышению заработной платы только там, где имеется свободный и хорошо функционирующий рынок труда.

Подобного рынка труда в средневековой Англии не было, особой конкуренции между мельницами – тоже. В результате обязанности работников зачастую определялись «по максимуму», а их жалованье – «по минимуму». Кроме того, помещики решали, сколько брать с крестьян за доступ к мельнице, налагали некоторые другие платежи и поборы. Получив при норманнском феодализме больше власти, господа теперь не стеснялись «завинчивать гайки».

Но почему введение новых машин и, как следствие, повышение производительности приводило к тому, что крестьян начинали выжимать досуха и уровень их жизни снижался? Представим себе условия, в которых новые технологии повышают производительность, но господа не могут (или не хотят) нанимать дополнительную рабочую силу. Они предпочитают, чтобы те, кто уже на них работает, просто работали дольше. Как этого добиться? Есть способ, который в стандартных изложениях часто упускают из виду, – принуждение. Заставить работников трудиться до упаду! В результате повышение производительности приносит прибыль хозяевам, но работникам только вредит: они страдают от принуждения к труду, от того, что теперь вынуждены работать дольше, – и, возможно, также от снижения заработной платы.

Именно это и произошло, когда в средневековой Англии появились мельницы. Введение новых машин повысило производительность – в результате феодальные господа начали сильнее эксплуатировать крестьян. Их рабочий день удлинился, меньше времени осталось на собственные поля, в результате реальные доходы и уровень потребления снизились.

Распределение власти и господствующее в ту эпоху видение определяли и то, как развивались и применялись новые технологии. Среди важнейших решений был выбор, где строить новые мельницы и кому они будут принадлежать. В сословном обществе Англии считалось вполне естественным, что владеть мельницами должны лорды и монастыри. Эти же люди обладали властью, необходимой для того, чтобы пресечь всякую конкуренцию. Лорд становился монополистом: его мельница обрабатывала все зерно и всю шерсть в округе по ценам, которые сам же лорд и устанавливал. В некоторых случаях феодалам удавалось даже запретить домашние ручные мельницы. Таким образом, технический прогресс в этом случае только обострял экономическое и социальное нервенство.

Синергия принуждения и убеждения

Сочетание убеждений и принуждения, а также их совокупное влияние на распространение новых технологий удобнее всего рассматривать на конкретных примерах. Так, в 1191 году некий Герберт Дин решил поставить на своей земле ветряную мельницу. Настоятеля одного из крупнейших и богатейших монастырей Бери-Сент-Эдмундс такая предприимчивость совсем не обрадовала: мельница Дина составляла конкуренцию монастырским, так что аббат потребовал ее снести. Согласно Джослину из Брейклонда, работавшему на аббата.

«…услыхав об этом, пришел Дин и заявил, что имел право сделать это на своей земле и что свободное право пользоваться ветром ни у кого не может быть отнято; сказал также, что хотел молоть собственное зерно, а не чужое, и не думал наносить ущерба соседским мельницам».

Настоятель был в ярости:

«Я так же тебе благодарен, как если бы ты отрубил мне обе ноги. Перед ликом Божьим клянусь: не стану есть хлеба, пока это строение не будет снесено!»

По мнению настоятеля – так он трактовал обычное право, – если мельница будет существовать, ничто не сможет помешать соседям Дина ею пользоваться, а значит, она составит конкуренцию мельницам монастыря. Поэтому – согласно все той же интерпретации законов – Дин не имел права строить мельницу без позволения аббата.

Подобные аргументы в принципе можно было оспорить, но на практике у Дина такой возможности не было: все дела, относящиеся к монастырю, решались в церковном суде, который, несомненно, вынес бы решение в пользу могущественного аббата. Так что Дин поспешно снес мельницу сам, пока не явились приставы.

Со временем контроль церкви над новыми технологиями только усилился. В XIII веке монастырь Сент-Олбанс в Хертфордшире потратил на усовершенствование своих мельниц сто фунтов, а затем стал настаивать, чтобы его арендаторы приносили все свое зерно и шерсть на эти мельницы. Хоть у арендаторов и не было доступа к другим мельницам, они отказались подчиниться. Обрабатывать шерсть дома вручную им было выгоднее, чем обращаться к монастырю за высокую плату.

Но и эта тень независимости противоречила планам монастыря, желавшего извлекать из новых технологий всю возможную выгоду. В 1274 году аббат предпринял попытку конфисковать у арендаторов шерсть, что привело к физическим столкновениям между арендаторами и монахами. Арендаторы подали жалобу королю – но, как и следовало ожидать, ничего не добились. Теперь шерсть отправлялась на монастырские мельницы, и арендаторы вынуждены были платить за это втридорога.

В 1326 году в Сент-Олбансе произошло еще более жестокое столкновение из-за права арендаторов молоть зерно дома на ручных мельницах. Монастырь дважды осаждали; когда настоятель наконец победил, он отобрал у крестьян мельничные жернова и приказал вымостить ими внутренний двор монастыря. Пятьдесят лет спустя, во время крестьянского восстания, местные жители ворвались в монастырь и разнесли этот двор, «символ их унижения».

В целом средневековая экономика не была лишена ни технического прогресса, ни серьезных преобразований. Но эти времена стали поистине «темными веками» для английских крестьян, поскольку благодаря норманнской феодальной системе повышение производительности было выгодно лишь знати и церковной верхушке. Хуже того: в результате преобразований в сельском хозяйстве у крестьян отбирали все больше излишков и налагали на них все более неподъемные обязательства, так что стандарты их жизни ухудшались. Новые технологии служили элитам, а бедняков делали еще беднее.

Эти тяжелые для простых людей времена стали результатом того, что развитием технологий и экономики занималась религиозная и аристократическая элита – в ущерб благосостоянию большинства населения. Господство этой элиты основывалось на силе убеждения, покоящейся на прочной основе религиозной веры, подкрепленной судебными решениями и насилием.

Мальтузианская ловушка

Другое объяснение тяжелой жизни средневековых крестьян содержится в идеях преподобного Томаса Мальтуса. Этот автор, писавший в конце XVIII века, утверждал, что бедные сами виноваты в своей бедности: они попросту безответственны. Дашь им возможность завести корову – они тут же нарожают детей. В результате:

«…население, ничем не сдерживаемое, растет в геометрической прогрессии. А средства к существованию возрастают лишь в прогрессии арифметической. Даже слабое знакомство с арифметикой подскажет, как велика первая в сравнении со второй».

Поскольку объем плодородной земли ограничен, рост населения приводит к уменьшению производительности земледелия на душу населения; и, следовательно, как ни повышай уровень жизни бедняков, благоденствие долго не продлится – новые рты быстро съедят все.

Однако такой немилосердный взгляд, возлагающий вину за бедность на самих бедняков, не соответствует фактам. Если «мальтузианская ловушка» существует – это ловушка мышления, предполагающая неизбежность развития событий «по Мальтусу».

Бедность крестьянства невозможно понять, не принимая во внимание принудительный труд и то, что политическая и общественная власть определяет и направление прогресса, и его бенефициаров. За тысячи лет до индустриальной революции технологии и производительность вовсе не стояли на месте – хотя росли совсем не так стремительно и неуклонно, как начиная с середины XVIII века.

Кто выигрывал от новых технологий и повышения производительности, зависело от институционального контекста и от типа технологии. Во многие важнейшие периоды – вроде того, что описан в этой главе, – технологии следовали за видением могущественной элиты, и рост производительности не вызывал сколько-нибудь значимого улучшения жизни для большинства населения.

Однако контроль элиты над экономикой то возрастал, то уменьшался, и не всегда средства роста производительности оказывались, как новые мельницы, полностью под контролем власть имущих. Там, где урожай с полей, на которых работали крестьяне, возрастал, а у господ недоставало сил отбирать все излишки, условия жизни бедняков улучшались.

Так, например, после Черной смерти, столкнувшись с недостатком рабочей силы и тем, что некому стало работать на полях, многие английские господа попытались выжать из своих крепостных больше, платя им как раньше. Король Эдуард Третий и его советники, встревоженные тем, что рабочие начали требовать повышения оплаты труда, приняли новые законы, призванные положить конец таким требованиям. В том числе в 1351 году был принят «Статут о чернорабочих», начинавшийся так:

«Поскольку великое множество людей, в особенности из числа челяди и рабочего люда, ныне погибло от чумного поветрия, и некоторые, видя затруднения господ и недостаток слуг, отказываются служить иначе, как за неимоверную плату…»

Статут обещал суровые наказания, вплоть до заключения в тюрьму, любому рабочему, покинувшему место службы. Особенно важно было позаботиться о том, чтобы чернорабочего нельзя было сманить, пообещав платить ему больше, так что статут приказывал: «Далее, пусть никто не определяет и не позволяет определять кому-либо большей оплаты, жалованья, содержания или прокорма, чем полагается по обычаю…»

Но все эти королевские указы и законы были тщетны. Нехватка рабочих рук качнула маятник в пользу крестьян, которые теперь могли спорить с господами, требовать повышения платы, отказываться платить штрафы, а если договориться не удавалось, уходить в другие поместья или в города. Генри Найтон, современный событиям хронист, писал:

«[Рабочие сделались] столь надменны и упрямы, что не повиновались королевскому указу, и если кто-либо хотел нанять их, то должен был давать им все, чего ни попросят».

Результатом стало повышение оплаты труда, о котором так писал еще один современник, поэт Джон Гауэр:

«А с другой стороны, можно видеть, как подорожал нынче труд чернорабочих: кто хочет, чтобы для него что-нибудь сделали, тот принужден платить пять или шесть шиллингов там, где раньше платил два».

Петиция Палаты общин 1376 года возлагает ответственность за это именно на нехватку рабочих рук, наделившую слуг и чернорабочих такой свободой, что они,

«…стоит хозяевам обвинить их в дурной службе или пожелать заплатить им за труд согласно указаниям статутов… бросают работу и бегут прочь».

Проблема в том, что

«…их немедля нанимают в других местах, причем по такой высокой цене, что и для всех прочих слуг это становится примером и приглашением уйти и поискать себе новое место…»

К повышению оплаты труда приводил не только недостаток рабочей силы. Баланс власти между господами и крестьянами в сельской Англии не оставался неизменным; лорды начали жаловаться на недостаток почтения со стороны нижестоящих. По словам Генри Найтона, «в наши дни люди низкого звания так возвысились по одежде и украшениям, что ныне уже невозможно по роскоши платья отличить одного от другого». Или, как афористично выразился Джон Гауэр, «господа нынче стали слугами, а слуги господами».

В других частях Европы, где сохранялось господство сельских элит, такой эрозии феодальных обязательств не происходило; соответственно, нет свидетельств, что там повышалась оплата труда. Например, в Центральной и Восточной Европе даже при недостатке рабочих рук с крестьянами обращались еще жестче, возможности выдвигать требования у них практически не существовало; к тому же было меньше городов, куда можно бежать и где скрыться. Здесь у крестьян почти не было шанса улучшить свою жизнь.

Однако в Англии за следующие 150 лет власть местных элит серьезно пошатнулась. В результате, по известной тогдашней формулировке, «хозяин поместья был вынужден либо предлагать хорошие условия, либо смотреть, как его вилланы бегут кто куда». В таких социальных условиях оплата труда поползла вверх.

Еще одним шагом, изменившим соотношение сил в сельской Англии, стал роспуск монастырей, предпринятый Генрихом Восьмым, и соответствующее преобразование сельского хозяйства. Именно этими переменами объясняется медленный рост реальной оплаты труда английского крестьянства от норманнского завоевания до начала эры индустриализации.

На протяжении Средних веков в целом были периоды, когда высокие урожаи повышали фертильность населения и людей становилось больше, чем земля могла прокормить; иногда это приводило к голоду и демографическому коллапсу. Но Мальтус ошибался, думая, что иначе и быть не может. К концу XVIII века, когда он формулировал свои теории, не только население Англии, но и доходы англичан уже несколько столетий росли по экспоненте, без всяких признаков «неизбежного» голода или чумы. Схожие тренды наблюдались в эти же века в других европейских странах: Франции, итальянских городах-государствах, на территории современных Бельгии и Нидерландов.

Еще сильнее подрывает теории Мальтуса то, что, как мы видели, излишки, порожденные новыми технологиями, в средневековую эпоху пожирали не чрезмерно плодящиеся бедняки, а аристократия и церковь, утопавшие в роскоши и возводившие претенциозные соборы. Часть излишков уходила также на повышение уровня жизни в крупнейших городах, например в Лондоне.

Не только свидетельства средневековой Европы решительно опровергают идею «мальтузианской ловушки». Древняя Греция, во главе с городом-государством Афинами, с IX по V век до н. э. переживала довольно стремительный рост производительности на душу населения и повышение уровня жизни. За этот почти пятисотлетний период увеличились размеры домов, появились ровные полы, разнообразная домашняя утварь, увеличилось потребление на душу населения, а также другие показатели улучшения уровня жизни. Хотя население росло, никаких свидетельств мальтузиан-ской динамики историки не видят. Эру экономического роста и процветания в Греции прервали другие факторы – политическая нестабильность и вторжение внешнего врага.

Аналогичный рост производительности и благосостояния наблюдался, начиная примерно с V века до н. э., в Древнем Риме. Эта эра процветания продолжалась вплоть до первого века Римской империи – и, скорее всего, подошла к концу из-за политической нестабильности и вреда, нанесенного Риму авторитарными правителями в имперский период.

Такие длительные периоды доиндустриального экономического роста, не ограниченные мальтузианской динамикой, известны не только в Европе. Существуют археологические и иногда даже документальные свидетельства подобных продолжительных эпизодов роста в Китае, в цивилизациях Анд и Центральной Америки до европейской колонизации, в долине Инда и в некоторых частях Африки.

Исторические свидетельства ясно говорят о том, что «мальтузианская ловушка» вовсе не закон природы и что вероятность ее возникновения, по-видимому, тесно связана с особенностями политической и экономической системы. В случае средневековой Европы мы имеем дело с сословным обществом, в котором бедность и отсутствие улучшений в жизни для большинства его членов были вызваны многовекторным неравенством, принуждением и искаженным путем прогресса.

Первородный грех земледелия

Влияние классовых интересов на технологический выбор – характерная черта не только средневековой Европы, но и всего доиндустриального общества. Оно появилось вместе с земледелием, если не раньше.

Эксперименты с приручением животных и выращиванием растений люди начали давным-давно. Более 15 000 лет назад собаки уже жили вместе с homo sapiens. Даже продолжая добывать себе пищу охотой, рыбной ловлей и собирательством, люди избирательно поощряли рост некоторых растений и животных и начинали влиять на их экосистему.

Затем, около 12 000 лет назад, начался процесс перехода к постоянному, оседлому сельскому хозяйству, основанному на полностью одомашненных растениях и видах животных. Сейчас нам известно, что этот процесс происходил, по всей видимости, независимо друг от друга как минимум в семи различных местах по всему миру. Растения, игравшие в этом переходе центральную роль, различались в зависимости от места: в Плодородном Полумесяце на современном Ближнем Востоке – пшеница двух типов (однозернянка и двузернянка) и ячмень; на севере Китая – два типа проса (обыкновенное и итальянское), на юге Китая – рис, в Мезоамерике – тыквы, бобы и маис, в Южной Америке – клубневые (картофель и ямс), на востоке нынешних США – различные виды киноа. Некоторые зерновые были одомашнены в Африке, к югу от Сахары; в Эфиопии – за это отдельная благодарность древним! – одомашнили кофе.

Отсутствие письменных источников не позволяет нам точно узнать, что именно и когда происходило. Теории, касающиеся причинно-следственных связей и сроков перехода к земледелию, вызывают жаркие споры, не утихающие со временем. Некоторые ученые считают, что «изобилие плодов земных», вызванное потеплением, в свою очередь вызвало переход к оседлым поселениям и к сельскому хозяйству. Другие специалисты утверждают прямо противоположное: нужда – мать изобретательности, следовательно, к окультуриванию растений людей подтолкнула нехватка пищи. Одни считают, что сперва появились постоянные поселения, а затем – социальная иерархия. Другие указывают на признаки иерархии в погребениях, возраст которых составляет тысячи лет до перехода к оседлой жизни. Некоторые присоединяются к знаменитому археологу Гордону Чайлду, автору термина «неолитическая революция», который считает переход к земледелию ключевым событием в истории человечества и человеческих технологий. Другие, следуя за Жан-Жаком Руссо, думают, что переход к оседлости и обработке земли стал «первородным грехом» человеческого общества, ибо открыл путь бедности и социальному неравенству.

Скорее всего, в действительности все происходило очень разнообразно. Люди экспериментировали со множеством разных растений, с различными способами приручения животных. Ранние культурные растения включали в себя бобовые (горох, вику, нут и родственные им), ямс, картофель, различные овощи и фрукты. Вполне возможно, одним из первых был одомашнен инжир.

Известно также, что земледелие распространялось не быстро, и многие общины продолжали жить охотой и собирательством, даже когда по соседству уже произошел прочный переход к земледелию. Например, недавние исследования ДНК показывают, что европейские охотники-собиратели не принимали земледелия в течение нескольких тысяч лет, и переход к нему в Европе произошел не раньше, чем туда переселились земледельцы с Ближнего Востока.

В процессе этих социально-экономических перемен возникали общества самых разных типов. Например, в Гебекли-Тепе (в центральной части современной Турции) обнаружены археологические следы поселений возрастом 11 500 лет, жители которых на протяжении более 1000 лет сочетали земледелие с охотой и собирательством. Найденные захоронения и предметы искусства свидетельствуют о том, что в этой ранней цивилизации была развита иерархия и имелось значительное экономическое неравенство.

В другом знаменитом месте, Чатал-Хуюке, менее чем в 450 милях к западу от Гебекли-Тепе, археологи обнаружили чуть более позднюю цивилизацию, отличавшуюся совсем другими чертами. Цивилизация Чатал-Хуюка, существовавшая более 1000 лет, по-видимому, представляла собой достаточно эгалитарное общество: в его захоронениях почти незаметно неравенства, нет свидетельств о четкой иерархии, все жители проживали в очень схожих домах (особенно на восточном склоне, где поселения существовали долгое время). Жители Чатал-Хуюка, по-видимому, сформировали себе здоровый и разнообразный рацион, в котором сочетались культивируемые зерновые, дикие растения и мясо, добытое на охоте.

Приблизительно 7000 лет назад по всему Плодородному Полумесяцу начинает распространяться совсем иная картина: единственным средством существования становится постоянное земледелие, часто основанное на одной-единственной зерновой культуре. Возрастает экономическое неравенство, возникает очень четкая социальная иерархия, элитные слои которой много потребляют, ничего не производя. Примерно в это же время у нас появляется больше данных, поскольку возникает письменность. Хотя все письменные источники исходят от элиты и ее писцов, из них очевидно ее богатство и огромная власть над всем остальным обществом.

Египетская элита, возводившая для себя пирамиды и роскошные гробницы, по всей видимости, отличалась относительно неплохим здоровьем. У нее был доступ к медицинским услугам, доступным в то время; по крайней мере, по некоторым мумиям можно сказать, что эти люди прожили долгую здоровую жизнь. Резкий контраст представляют крестьяне: они страдали, среди прочего, от шистосомоза – паразитического заболевания, передающегося через воду, – туберкулеза и грыж. Правящая элита путешествовала с комфортом и, судя по всему, не перетруждалась. А кто не желал платить налоги, обеспечивая власть имущим такой образ жизни, – тех били палками.

Цена зерна

Несмотря на раннее разнообразие одомашненных растений, практически везде, где укоренилось оседлое земледелие, основой его стали зерновые культуры. Пшеница, ячмень, рис, маис – все это плоды травянистых растений: мелкие, твердые, сухие зерна, в ботанике носящие название «кариопсы». Эти растения – зерновые или злаки, как их обычно называют, – обладают общими привлекательными характеристиками. В них низко содержание влаги, поэтому они не портятся и их легко хранить. Важнее всего их высокая энергетическая плотность (измеряемая в калориях на килограмм), благодаря которой сравнительно небольшим количеством зерна можно обеспечить питание множеству людей на долгое время – что очень важно там, где необходимо кормить население вдали от полей и зерно требуется перевозить. Зерно легко обрабатывать, если у вас достаточно рабочей силы, чтобы заниматься вспашкой, посевом и сбором урожая. Клубневые и бобовые в этом смысле далеко не так удобны: их сложнее хранить, они легко гниют и содержат намного меньше калорий (в том же объеме – всего одна пятая от энергетической ценности зерна).

Если говорить о достижении массового производства и получении от сельского хозяйства значительного объема энергии, введение зерновых культур выглядит эталонным примером технического прогресса. Именно такой набор культур и методик производства позволил развивать густонаселенные местности, строить большие города, а затем и создавать крупные государства. Но и здесь обратим внимание на то, что применение этой технологии принесло разным слоям населения очень разные последствия.

До III тысячелетия до н. э. в Плодородном Полумесяце мы не встречаем следов городов более чем с 8000 населения. В начале III тысячелетия резко вырывается вперед Урук (на территории современного южного Ирака) с 45 000 жителей. В течение следующих двух тысячелетий неуклонно повышаются и размеры больших городов, и их количество: 4 000 лет назад мы видим Ур (тоже в современном Ираке) и Мемфис (столицу объединенного Египта) с 60 000 жителей; 3200 лет назад в Фивах (Египет) – 80 000 жителей; 2500 лет назад Вавилон достигает населения в 150 000 человек.

Во всех этих местах имеются четкие данные о централизованной элите, которой технический прогресс был чрезвычайно выгоден, а большинству населения этих обществ никакой выгоды не приносил.

Мы не можем с уверенностью говорить об условиях жизни в ранних земледельческих общинах. Однако, судя по данным из ранних централизованных государств, большинство людей, занятых исключительно производством зерна, жили заметно хуже, чем их предки, занимавшиеся охотой и собирательством. По современным оценкам, охотники-собиратели работали приблизительно пять часов в день, питались разнообразно, с большим количеством мяса, и вели здоровый образ жизни; в результате средняя продолжительность их жизни составляла от 21 года до 37 лет. Младенческая смертность была высока, но человек, доживший до 45, вполне мог прожить еще от 14 до 26 лет.

Оседлые земледельцы работали, по-видимому, вдвое больше – до десяти часов в день. Кроме того, работа сделалась намного тяжелее, особенно когда зерновые стали основной земледельческой культурой. Есть много свидетельств того, что рацион людей после перехода на полную оседлость ухудшился. В результате крестьяне сделались в среднем на четыре-пять дюймов ниже ростом, имели серьезные проблемы с костями и зубами. Они больше страдали от инфекционных заболеваний и умирали быстрее, чем их сородичи-охотники. Средняя продолжительность жизни крестьянина той эпохи оценивается всего в 19 лет.

Крестьянский труд был особенно тяжел для женщин: на их скелетах археологи находят следы артрита от работы на ручных зернотерках. Среди крестьян значительно возросла детская смертность. Как естественное следствие, в этих обществах заметно доминировали мужчины.

Почему же люди приняли – или, по крайней мере, не противились – технологии, означавшей для них изнурительный труд от зари до зари, нездоровый образ жизни, полуголодное и подневольное существование? Разумеется, 12 000 лет назад никто не мог предвидеть, что за общество вырастет из перехода на оседлое земледелие. Тем не менее, как и в средневековый период, технологический и организационный выбор в древних цивилизациях неизменно делался в пользу элиты – за счет большинства населения. В эпоху неолита новые технологии развивались намного медленнее – для этого требовались даже не сотни лет, как в Средневековье, а тысячи – и господствующая элита зачастую складывалась постепенно. Но так или иначе, в обоих случаях важнейшее значение имела политическая система, отдавшая в руки элиты непропорционально большую власть. Разумеется, играло свою роль и принуждение, однако часто ключевым фактором становилась сила убеждения, присущая религиозным и политическим лидерам.

В сравнении с ранними земледельческими обществами широко распространилось рабство; во всех древних цивилизациях, от Древнего Египта до Греции, мы видим значительное количество рабов. При необходимости без стеснения использовалось принуждение. Но, как и в Средние века, вовсе не принуждению подчинялись люди день ото дня. Часто оно находилось на заднем плане, а ведущую роль играло убеждение.

Возьмем пирамиды – символ богатства и могущества фараонов. Постройку пирамиды невозможно считать вложением в общественную инфраструктуру, со временем улучшающую благосостояние простых египтян, хоть такое строительство и создавало много рабочих мест. Так, чтобы возвести 4500 лет назад Великую пирамиду Хуфу в Гизе, требовался труд 25 000 человек единовременно на протяжении примерно 20 лет. Проект намного грандиознее любого средневекового собора! И на протяжении более 2000 лет каждый египетский правитель считал необходимым возвести собственную пирамиду.

Прежде было распространено мнение, что пирамиды возводились принудительно: их строили рабы под кнутами жестоких надсмотрщиков. Теперь мы знаем, что это не так. Среди строителей пирамид было много искусных ремесленников; их труд вполне достойно оплачивался, их хорошо кормили – например, говядиной, самым дорогим в те времена мясом. По всей видимости, на такую тяжелую работу они соглашались из-за денежного вознаграждения и по убеждению.

До нас дошли интереснейшие документы об этой работе, например подробности о том, как проводила время одна «строительная бригада» в Гизе. В этих описаниях мы не встречаем упоминаний о наказаниях или о принуждении. Скорее, дошедшие до нас фрагменты рисуют картину, напоминающую строительство средневековых соборов. Камень для пирамид добывают в нильских каменоломнях, везут по реке на плотах, затем доставляют на место строительства. Сама работа тяжелая, но и требующая мастерства. Рабство не упоминается вовсе; однако некоторые современные исследователи считают, что речь шла о «барщине», подобной той, что существовала в феодальные времена, или той, что использовал Лессепс в 1860-е годы на строительстве Суэцкого канала.

В эпоху фараонов искусные египетские ремесленники могли хорошо питаться и получать достойное жалованье, поскольку элита выжимала из крестьян все соки. Технология производства зерна помогала достичь в плодородной долине Нила большого количества продукции, которую затем перевозили в города. Но важна была и готовность людей выполнять огромный объем работы за столь скудное вознаграждение. А это, в свою очередь, происходило потому, что в необходимости этого их убеждала власть и величие фараона – как и то, разумеется, что при необходимости фараон мог применить насилие.

Чем мотивировались древние, никому доподлинно неизвестно; мы не можем заглянуть в головы крестьянам, жившим 2 000 или 7 000 лет назад, а письменных свидетельств о своих надеждах и тревогах они не оставили. По-видимому, организованная религия помогала убедить их, что их жизнь вполне приемлема – или, по крайней мере, что такова их неизбежная участь. Космологии централизованных сельскохозяйственных обществ выстроены строго иерархично: на вершине боги, в середине – цари и жрецы, а крестьяне всегда занимают нижний ярус. Вознаграждение за то, чтобы безропотно терпеть свою участь, в разных религиозных системах варьируется, но в целом речь всегда идет о какой-то отложенной компенсации. Кроме того, эта роль предназначена тебе богами… короче, закрой рот и иди пахать!

В египетской религиозной системе основной мотивацией стало желание помочь правителям достичь благоприятного посмертия. Простые люди и от загробной жизни особых улучшений не ждали: слуги там должны были остаться слугами и так далее. Но боги одобряли тех, кто служил царям, строил для них пирамиды, отдавал зерно, помогая правителям достичь большей славы и возвести для себя еще более роскошные мавзолеи. Те, кому особенно не повезло, отправлялись в загробный мир немедленно вслед за своими хозяевами: в некоторых пирамидах найдены свидетельства того, что придворных и слуг фараона ритуально убивали во время погребения их властелина.

Правящая элита Египта обитала в городах и сочетала в себе черты жреческой иерархии и «божественных царей», претендуя на преемничество с богами или даже на прямое происхождение от богов. Это далеко не уникально. В большинстве древних цивилизаций мы встречаем храмы и иные священные сооружения, как правило, по той же причине, по которой средневековая церковь строила соборы, – чтобы легитимизировать правление элиты, воплотив в камне почитание ее богов, и поддержать в людях веру.

И монокультура зерновых, и жесткая иерархическая организация общества, отбиравшая у крестьян бо́льшую часть избыточного продукта, были в Древнем мире обычным делом – и все же речь не идет о неизбежности, связанной с самой природой земледелия или выращивания зерновых. Всегда оставался выбор. Были общества, даже в схожих природных условиях специализировавшиеся на других видах земледелия, например на бобовых и клубневых. В Чатал-Хуюке зерновые, по-видимому, сочетались с разнообразным набором плодов диких растений, а также с мясом диких животных, добываемых охотой: туров, лис, зайцев и барсуков. В Египте около 7 000 лет назад, наряду с культивацией пшеницы-двузернянки и ячменя, охотники добывали водоплавающих птиц, антилоп, кабанов, крокодилов и слонов.

Даже выращивание зерна не всегда порождало неравенство и иерархию, как показывают нам более эгалитарные цивилизации долины Инда и Мезоамерики. Выращивание риса в Юго-Восточной Азии на протяжении нескольких тысяч лет велось в намного более свободном и равноправном обществе; появление серьезного экономического и политического неравенства в этом регионе, по-видимому, совпадает с введением новых земледельческих и военных технологий во время бронзового века. Сочетание массового производства зерна, масштабного изъятия излишков и жесткой централизованной власти, как правило, становилось результатом политических и технологических решений, принятых элитами, – там, где элиты обладали достаточной властью и могли убедить остальных с этим смириться.

Один из способов модернизации

Технологический выбор в интересах элиты и за счет всех остальных характерен не только для глубокой древности; такова была норма на протяжении тысячелетий – в том числе и во время решительной модернизации английского сельского хозяйства, начатой в середине XVIII века.

Говоря об эпохе неолита или о Египте времен фараонов, мы можем лишь гадать о том, как выбирались и использовались новые технологии, какие аргументы предлагались, чтобы убедить людей отказаться от старых договоренностей и принять новые. Но о том, как происходила сельскохозяйственная модернизация в XVIII веке, нам известно гораздо больше. Здесь мы можем ясно проследить, как те, кто рассчитывал выиграть от применения избранных ими новых технологий, добивались своего, приводя в свою пользу аргументы от «общего блага».

К середине XVIII века сельское хозяйство в Англии уже сильно изменилось. От крепостничества и большинства других «родимых пятен феодализма» не осталось и следа. Не было больше лордов, способных напрямую командовать местной экономикой, принуждать других работать у себя на полях или молоть зерно только на своих мельницах. Еще в середине XVI века Генрих Восьмой распустил монастыри и распродал их землю. Сельские элиты превратились в поместных дворян, чьи владения составляли по несколько сот акров земли, – и эти помещики все серьезнее задумывались о том, как модернизировать сельское хозяйство и увеличить получаемую прибыль.

Процесс трансформации сельского хозяйства шел несколько столетий; увеличение использования удобрений и совершенствования технологий жатвы за предыдущие 500 лет подняло выход с зерна на гектар с 5 до 45 % прибыли. Начиная с середины XVI века экономические и общественные перемены пошли быстрее. По мере ослабления хватки землевладельцев и монастырей выгода от повышения производительности начала распространяться и на крестьян. Приблизительно с 1600 года мы видим, как реальная оплата труда начинает понемногу расти, крестьяне начинают лучше питаться, и их здоровье немного улучшается.

По мере роста населения росла и потребность в сельскохозяйственной продукции. Повышение урожайности стало вопросом национальной политики. Несомненно, некоторые стороны английской сельской экономики в самом деле нуждались в модернизации. Большая часть земли находилась теперь в частной собственности – ею распоряжались сами владельцы или их арендаторы. Но в некоторых частях Англии значительную долю составляла так называемая «общинная земля», на которую, по обычаю, имели неформальное право члены местной общины: могли выпасать на ней скот, охотиться или собирать топливо для очага. Были среди этой «общинной земли» и открытые, неогороженные земледельческие поля. По мере того, как земля возрастала в цене, помещики все больше стремились «огородить» эти земли, лишив крестьян обычных прав на них. Огораживание означало, что земля с неопределенным статусом, по обычаю доступная для всех местных жителей, превращается в формальную, защищенную законом частную собственность – как правило, продолжение владений местного помещика.

Разного рода огораживания происходили то тут, то там начиная с XV века. Во многих частях страны землевладельцы уговаривали местное население не противиться огораживанию в обмен на денежную или иную компенсацию. Однако в глазах британской элиты второй половины XVIII века сельская Англия срочно требовала модернизации, немыслимой без расширения помещичьих земельных владений. Около трети всей сельскохозяйственной земли все еще оставалось в общественном пользовании – а значит, на взгляд землевладельцев, пропадало зря.

Хотя риторика «модернизаторов» сводилась к повышению производительности и благу для всей страны, предлагаемый ими план модернизации был вовсе не нейтральным. Он означал лишение крестьян доступа к земле и расширение коммерческих сельскохозяйственных площадей. Видение той эпохи сводилось к мысли, что традиционные права безземельных крестьян – это остатки прошлого, которое необходимо модернизировать. И если крестьяне не хотят расстаться со своими привычными правами по-хорошему – что ж, придется их заставить.

В 1773 году парламент принял Закон об огораживании, облегчивший для крупных землевладельцев выгодную им модернизацию. Члены парламента дали этому закону путевку в жизнь, поскольку верили – или хотели верить, – что огораживания послужат интересам всей страны.

В спорах об огораживании особенно ясно звучал голос Артура Янга, успешного фермера и влиятельного автора. В своих ранних трудах Янг подчеркивал важность новых сельскохозяйственных технологий, в том числе удобрений, более научной организации севооборота, усовершенствованных плугов. В крупных землевладениях, писал он, легче внедрять эти нововведения, и там они эффективнее.

Но как быть с тем, что крестьяне сопротивляются огораживаниям? Чтобы понять, как смотрел на это Артур Янг, для начала необходимо заметить контекст, в котором он находился, и обратить внимание на тогдашнее общее видение новых технологий и сельскохозяйственных реформ. Британия оставалась иерархическим обществом. Британская демократия воплощалась в жизнь элитой и в интересах элиты; лишь около 3 % взрослого населения страны имели право голоса. Что же касается не столь привилегированных соотечественников, по большей части элита о них вовсе не думала.

Писания преподобного Томаса Мальтуса дают нам ясное представление о господствующих в то время настроениях и о взгляде на мир, свойственном тогдашним богачам. Мальтус полагал, что гуманнее всего не повышать уровень жизни бедняков, чтобы они, начав бесконтрольно плодиться, не погрузились в еще более горькую нищету. Он писал также:

«Человек, рожденный в мир, уже поделенный согласно правам собственности, если не может получить пропитания от родителей, на которое имеет законное право претендовать, и если общество не нуждается в его труде, – по праву не может притязать даже на крошку хлеба и, в сущности, просто не должен находиться там, где находится. Ему нет места на роскошном пиру природы».

Артур Янг, как и многие его современники из высшего и среднего классов, начинал с похожих заявлений. В 1771 году, почти за 30 лет до публикации рассуждений Мальтуса, он писал:

«Если говорить об интересах торговли и мануфактур, всякий, кто не совсем глуп, сообразит, что низшие классы следует держать в бедности, иначе они перестанут трудиться».

Сочетая скептическое отношение к низшим классам с признанием необходимости модернизации сельского хозяйства, Янг начал публично выступать в защиту дальнейших огораживаний. Он был назначен ключевым советником Министерства сельского хозяйства, на этой должности составлял черновики докладов о состоянии сельского хозяйства Британии и предложений по его улучшению.

Янг сделался «лицом» сельскохозяйственного истеблишмента: к нему прислушивались министры, его цитировали в парламентских дебатах. В 1767 году он выступил как специалист в поддержку огораживаний – и это выступление имело большой успех:

«Общая выгода от огораживаний, полагаю, вполне доказана; вопрос этот столь ясен, что едва ли может вызвать хоть малейшие сомнения у людей разумных и непредубежденных; с этим продолжают спорить лишь те, кто вечно всем недоволен и на кого попросту не стоит обращать внимания».

С точки зрения Янга, вполне приемлемо было отобрать у бедных и необразованных людей их традиционные права и общинные земли ради того, чтобы внедрить новые технологии, увеличить эффективность сельского хозяйства и в конечном счете начать производить больше пищевых продуктов.

Все больше крупных землевладельцев стремились заручиться для своих планов поддержкой общества и одобрением парламента – и Янг стал для них ценным союзником. Он основательно объяснял, почему это необходимо в интересах страны; а если при этом пострадают чьи-то исконные права – что ж поделать, такую цену придется заплатить британскому обществу за путь к прогрессу.

Однако к началу XIX века побочный ущерб от огораживаний стал очевиден всем – по крайней мере, тем, кто не закрывал на него глаза. Тысячи бедняков сделались еще беднее. Мальтуса такой результат вполне устраивал; а вот у Янга, как ни удивительно, оказалось иное мнение.

Артур Янг, хоть и пропитанный предрассудками своего времени, в душе был эмпириком. Он путешествовал по стране, своими глазами наблюдал, к чему привело огораживание, – и эти эмпирические наблюдения все больше расходились с его взглядами.

Еще примечательнее, как именно изменилась позиция Янга по огораживаниям. Он по-прежнему считал, что собирание открытых полей и общинных земель ведет к росту эффективности земледелия. Но теперь он признал, что на кону стоит нечто гораздо большее. То, каким образом была уничтожена общинная собственность, оказало глубокое влияние на то, кто выиграл и кто проиграл от внедрения новых сельскохозяйственных технологий. К 1800 году Янг изменил свою первоначальную позицию на противоположную:

«Что толку говорить простому человеку, что парламент свято хранит право частной собственности, когда отец семейства вынужден продавать корову и землю?»

Теперь он доказывал, что существуют различные пути реорганизации сельского хозяйства; можно собирать земли, не попирая права простых людей и не отнимая у них средства к существованию. Нет необходимости оставлять сельское население ни с чем. Он пошел и дальше – утверждал, что предоставление деревенским беднякам средств к существованию, например коровы или козы, не станет препятствием прогрессу. Напротив, получив помощь, эти люди смогут лучше поддерживать свои семьи, возможно, почувствуют благодарность общине и даже бо́льшую симпатию к существующим порядкам.

Быть может, Янг понял и более тонкую экономическую истину: бедные крестьяне, лишившись всего, становятся для землевладельцев надежным источником дешевой рабочей силы; быть может, это одна из причин, по которой многие землевладельцы так стремятся отнять у них все. И наоборот, защищая базовое имущество крестьян, можно добиться повышения заработной платы в аграрной экономике.

Пока Артур Янг выступал за огораживания, он был известным, уважаемым экспертом, высоко ценимым в английском высшем обществе. Но стоило ему выступить против – все переменилось. Ему больше не позволялось публиковать материалы от имени Министерства сельского хозяйства. Его знатный покровитель в министерстве ясно дал понять: новую позицию Янга в официальных кругах не принимают и никогда не примут.

В истории движения за огораживания, как в капле воды, отражается влияние частных экономических интересов и силы убеждения на то, кто выигрывает и кто проигрывает от технических нововведений. Важнейшую роль в преобразовании сельского хозяйства сыграло видение того, что такое прогресс и как его достичь, присущее британским высшим классам. Как обычно и бывает, это видение было тесно переплетено с эгоистическими интересами: отнять землю у крестьян, не предоставив им никакой или почти никакой компенсации, безусловно, выгодно тому, кто отнимает.

Видение, вовлекающее общие интересы, всегда обладает большой силой, даже когда – особенно когда – предполагает не только победителей, но и проигравших; ведь оно помогает тем, кто проводит реорганизации на своих условиях, убедить всех остальных.

Часто существует много заинтересованных лиц и групп, которые необходимо убедить. Не так-то легко было уговорить бедных крестьян расстаться со своими традиционными правами. Но важнее было изменить мнение образованных городских жителей, особенно принимающих политические решения, например членов парламента. Важную роль в этом процессе сыграла научная оценка необходимости быстрого огораживания, сформулированная Артуром Янгом. Разумеется, землевладельцы знали, чего добивались, и, пока специалист высказывал нужную им позицию, его приветствовали, а когда изменил свое мнение – заткнули ему рот.

То же происходило и с «чисто технологическими» решениями. Каждое такое решение включало в себя множество внутренних «развилок»; и именно от того, какую развилку выбрать, зависело, насколько выиграет элита и сильно ли пострадает крестьянство. Полностью отобрать у бедных крестьян их традиционные права был именно выбор, сознательный и отнюдь не неизбежный. Теперь мы знаем, что он вовсе не был продиктован неудержимым ходом прогресса. Общинные земли и открытые поля могли бы существовать и дольше, не мешая модернизации британского сельского хозяйства. Доступные нам данные показывают даже, что такие формы держания земли в целом вполне совместимы с новыми технологиями и с повышением урожайности.

В XVII столетии фермеры, возделывавшие открытые поля, первыми приняли горох и бобы, в XVIII веке они же стали первыми в выращивании клевера и репы. На огороженных землях чаще встречались дренажные системы; но даже в тех районах, где это имело значение, урожай на искусственно осушенных почвах, по данным 1800 года, повышался всего на 5 %. На пахотных землях с легкими почвами, хорошо осушаемыми естественным путем, а также на земле, используемой для выпаса скота, выход продукции на открытых полях отличался от данных по огороженным полям не более чем на 10 %. Индивидуальная выработка у фермеров, работающих на огороженной земле, также повышалась очень ненамного.

Реформы сельского хозяйства на несколько десятилетий вперед задали тон экономическому развитию Британии и определили его бенефициаров. Те, у кого имелась собственность, процветали, ставя себе на службу все, что можно, вплоть до парламентских актов. Те, у кого ничего не было, молча глотали слезы.

Сквозь эту оптику мы видим, что технологическая модернизация в сельском хозяйстве стала предлогом для ограбления деревенских бедняков. Помогло ли это ограбление увеличить производительность, в чем Британия конца XVIII века и вправду очень нуждалась? По этому вопросу между исследователями нет согласия: одни считают, что урожаи значительно повысились, другие не видят каких-либо благотворных изменений. Но нет сомнения, что увеличилось неравенство, а те, чьи земли оказались огорожены, от перемен только проиграли.

Все это не было неизбежным. Отъем традиционных прав, усиление бедности – все это был сознательный выбор, сделанный и навязанный людям во имя технического прогресса и национальных интересов. И трудно не согласиться с Артуром Янгом: чтобы достичь повышения производительности, вовсе не требовалось ввергать безземельных крестьян в беспросветную нищету.

Изобретение Уитни и его последствия

История огораживаний с кристальной ясностью показывает, что технологические реформы, даже когда провозглашаются во имя прогресса и общего блага, способны серьезно ухудшать жизнь тех, кто и так находится внизу общественной лестницы. Этот феномен встречается регулярно: он присущ как нашему веку цифровых технологий и ИИ, так и прошлому. Но особенно ярко демонстрируют нам разрушительный потенциал новых технологий два примера, относящиеся к разным эпохам, совершенно разному общественному строю и даже разным континентам. В Америке XIX века можно взглянуть на последствия внедрения принципиально новой технологии – хлопкоочистительной машины, или так называемого хлопкового джина.

В экономической истории Америки Илай Уитни, наряду с Томасом Эдисоном, занимает место одного из самых гениальных предпринимателей, посвятивших себя служению прогрессу. В 1793 году Уитни изобрел хлопкоочистительную машину новой системы, быстро и легко отделяющую семена от хлопковых волокон. По его собственной оценке,

«один человек и лошадь теперь смогут делать больше, чем пятьдесят человек на старых машинах».

В ранней американской хлопковой индустрии использовался хлопчатник длинноволокнистой разновидности, плохо росший везде, кроме Восточного побережья. В отличие от него, хлопчатник обыкновенный (или хлопчатник американский) прекрасно себя чувствовал и в других местах. Но его клейкие зеленые семена крепче держались на стеблях, и существующие трепальные машины вычищали их с трудом. Машина Уитни стала прорывом в очистке хлопка – и сильно расширила возможности хлопководства. Теперь хлопок начали выращивать везде, где позволял климат; соответственно увеличилась и потребность в рабском труде по всему «Глубокому Югу», сперва в штатах Южная Каролина и Джорджия, а затем и в Алабаме, Луизиане, Миссисипи, Арканзасе и Техасе. В этих прежде малонаселенных регионах, где европейцы, как и местные жители, до сих пор выращивали только съедобные растения, хлопок стал королем.

Выработка хлопка на Юге повысилась с 1,5 млн фунтов в 1790 году до 36,5 млн фунтов в 1800 и 167,5 млн фунтов в 1820 году. К середине столетия с Юга шло 3/5 всего американского экспорта – почти весь его объем составлял хлопок. Приблизительно 3/4 всего мирового хлопка в этот период выращивалось на американском Юге.

Что за разительная перемена! Как фантастически взлетела производительность! Может быть, хоть тут оправдались речи о национальном интересе и общем благе? Может, наконец-то сработал «прицепной вагон»?

Нет, нет и еще раз нет.

Южные землевладельцы, а также многие другие южане, занятые в цепочке обработки и поставок хлопка, в самом деле весьма обогатились; но тем, кто, собственно, работал на полях, стало только хуже. Как и в Средневековье, в условиях принудительного труда увеличение потребности в рабочей силе привело не к повышению платы, а к более жестокому обращению – к тому, что из рабов теперь выдавливали все соки.

Южные плантаторы использовали для повышения урожаев различные инновации, в том числе новые сорта хлопка. Но там, где права человека эфемерны или вовсе не существуют – как в средневековой Европе или на южных плантациях, – новые технологии с легкостью приводят к усилению эксплуатации рабочих.

В 1780 году, сразу после объявления независимости, в США было 558 000 рабов. На 1 января 1808 года, когда работорговля была признана незаконной, в стране находилось около 908 000 порабощенных. После 1808 года импорт рабов из-за рубежа снизился почти до нуля; однако в 1820 году число порабощенных составляло уже 1,5 млн, а в 1850 году – 3,2 млн. Из них 1,8 млн рабов в 1850 году работали на производстве хлопка.

С 1790 по 1820 год на Глубокий Юг были насильственно переправлены 250 000 рабов. В целом после изобретения Уитни на плантации перевезли около 1 млн рабов. Уже в 1790-е годы рабское население Джорджии удвоилось. В четырех «глубинных» округах Южной Каролины доля рабов в населении выросла с 18,4 % в 1790 году до 39,5 % в 1820 году и 61,1 % в 1860 году.

Судья Джонсон из Саванны, штат Джорджия, так восхвалял результаты изобретения Уитни:

«Люди, удрученные бедностью и прозябавшие в бездействии, вдруг обрели и богатство, и респектабельность. Наши долги выплачены, состояния возросли, стоимость земель утроилась».

Под «людьми» судья, разумеется, имел в виду только белых.

Жизнь рабов, занятых на табачных плантациях (основным видом рабского труда в Вирджинии XVIII века было выращивание табака), конечно, тоже была несладкой. Однако насильственное переселение на Глубокий Юг совершалось самым жестоким образом, а условия на хлопковых полях были гораздо хуже прежних. Хлопковые плантации были крупнее табачных, требовали труда «сурового и неустанного». Один из рабов рассказывал о том, как поднимались цены на хлопок – и вместе с ними усиливалось угнетение:

«Когда цена на английском рынке вырастает хоть на полфартинга за фунт, бедные рабы тотчас ощущают это на себе: их сильнее принуждают к работе, по спинам их чаще гуляет кнут».

Все как в средневековой Англии: каким путем пойдет прогресс и кто от него выиграет, зависит в первую очередь от институционального контекста. На Юге США главной «мотивацией» к труду всегда было принуждение. После изобретения хлопкоочистительной машины и широкого распространения хлопковых плантаций насилие над чернокожими и дурное обращение с ними безмерно усилилось. Система рабства, и без того жестокая, становилась все страшнее и страшнее.

Большинство рабов, выращивающих хлопок, были заняты на крупных плантациях, хозяева которых не жалели сил и средств, повышая производительность. Однако улучшение производительности не приносило чернокожим рабочим ничего хорошего: им не начинали ни больше платить, ни лучше с ними обращаться. Хозяева заводили учетные книги, чтобы знать точно, сколько получают от труда рабов, и изыскивали способы выжимать из них все больше и больше. Жестокие наказания, часто напоминающие пытки, и насилие во всех его видах, в том числе сексуальные домогательства и изнасилования, стали на плантациях обычным делом.

Рабство на Юге стало возможно в большой степени потому, что белых на Севере убедили закрыть на него глаза. И ключевую роль здесь сыграло видение прогресса, распространенное в Америке конца XVIII века. Там давно уже были в ходу расистские идеи, основанные на мнении, что существует естественная иерархия рас, в которой белые находятся на самом верху. Но теперь к ним добавились новые, призванные сделать систему плантаций приемлемой для всей страны.

Учение о «позитивном благе» впервые выдвинул Джеймс Генри Хэммонд, конгрессмен, впоследствии ставший губернатором Южной Каролины, а в дальнейшем развивал Джон Кэлхун, вице-президент Соединенных Штатов с 1825 по 1832 год. Их аргументация прямо отвечала тем, кто утверждал, что рабство аморально. Напротив, как заявил в 1836 году Хэммонд в своем выступлении в Палате представителей:

«…[рабство] – не зло. Напротив, полагаю, это величайшее из всех великих благословений, коими одарило наш славный край благое Провидение. Не будь его, наша плодородная земля и плодоносный климат пропадали бы втуне. Но оно есть – и даже за то краткое время, что мы пользуемся его плодами, наш южный край сделался воплощением богатства, дарований, изящных манер».

В следующих его словах звучит недвусмысленная угроза насилием в случае, если правительство США попытается освободить рабов:

«…едва Палата начнет принимать законы по этому вопросу, наше Соединение будет разрушено. Хоть я и почитаю за счастье сидеть в этом зале, но покину его в тот же миг, как будет предпринят первый решительный шаг к подобному законодательству. Я отправлюсь домой и буду призывать к разъединению [sic!], к гражданской войне, если потребуется; если смогу, не только призову, но и сам буду в ней участвовать. Произойдет новая революция, и эта Республика захлебнется в собственной крови».

Дальше следует заявление, что рабы в рабстве счастливы:

«Что же касается [южных рабов] как класса, то скажу смело: более счастливых, довольных жизнью людей не найдется на лице земли! Среди них я родился и вырос; и, насколько могу судить по своему знанию и опыту, должен сказать, что у них есть все основания быть счастливыми. Их не изнуряют работой, хорошо одевают и кормят – намного лучше, чем свободных рабочих в любой стране мира, включая и нашу собственную, за исключением штатов Конфедерации; жизнь их и они сами защищены законом, все их страдания смягчаются добрейшей и внимательнейшей заботой; их семейные и иные привязанности, сколько я знаю об этом, сознательно и деликатнейшим образом поддерживаются».

Речь Хэммонда стала стандартом такого рода риторики. На протяжении следующих десятилетий снова и снова повторялись ее ключевые элементы: рабство – внутреннее дело Юга, посторонним не стоит в это вмешиваться; оно необходимо для процветания белых, особенно в хлопковой промышленности; порабощенные всем довольны и не желают свободы. А если Север будет настаивать на вмешательстве, Юг возьмется за оружие, чтобы защитить свои «устои».

Технологическая жатва скорби

С первого взгляда Америка XIX века имеет крайне мало общего с большевистской Россией. Однако стоит вглядеться поглубже, и мы увидим поразительные параллели.

Хлопковый сектор в США процветал благодаря новым знаниям, таким как усовершенствованные хлопкоочистительные машины и другие инновации, и за счет чернокожих рабов, трудившихся на плантациях. Советская экономика начиная с 1920-х годов стремительно росла; на полях применялась новая сельскохозяйственная техника – тракторы и хлебоуборочные комбайны. Но и этот рост осуществлялся за счет миллионов крестьян-единоличников.

В случае СССР принуждение оправдывалось как средство достижения того, что советское руководство считало идеальным обществом. Этот идеал афористически сформулировал в 1920 году Ленин: «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны».

Коммунистические вожди быстро поняли, что им есть чему поучиться у руководства крупных заводов и фабрик, будь то методы «научного менеджмента» Фредерика Тейлора или организация труда на сборочных конвейерах автомобильных заводов Генри Форда. В начале 1930-х годов около 10 000 американских специалистов – инженеров, преподавателей, металлургов, трубомонтажников, шахтеров – приехали в Советский Союз, чтобы помогать в установке и применении новых индустриальных технологий.

Хотя основной целью была строительная промышленность, опыт новой экономической политики в 1920-е годы показал, что привлечение большого количества людей на заводы и фабрики требует относительно масштабных и стабильных поставок зерна. Зерно требовалось не только для того, чтобы накормить растущее городское население, но и как ключевая статья экспорта, необходимого для закупки иностранной индустриальной и аграрной техники.

В начале 1920-х годов Лев Троцкий выступал за принудительную коллективизацию сельского хозяйства в СССР. Ему возражали Николай Бухарин и Иосиф Сталин; они считали, что индустриализацию удастся провести и с сохранением индивидуальных крестьянских хозяйств. После смерти Ленина звезда Троцкого закатилась: сперва он лишился всех постов, затем, в 1929 году, был изгнан из Советского Союза.

В этот момент Сталин резко сменил курс и, отодвинув Бухарина, полным ходом начал коллективизацию. Крестьяне-единоличники, «кулаки», серьезно разбогатевшие в годы НЭПа, были теперь объявлены основной антикоммунистической силой. Кроме того, Сталин очень подозрительно относился к украинцам, многие из которых в годы Гражданской войны поддерживали антикоммунистические восстания.

Сталин считал, что коллективизацию следует совместить с механизацией, и ролевую модель для СССР видел в Соединенных Штатах. Сельское хозяйство США на Среднем Западе, в регионе, по своим почвенным и климатическим условиям схожем с некоторыми частями СССР, как раз переживало широкомасштабную механизацию, и это уже отлично сказалось на производительности. Чтобы покупать на Западе тракторы, комбайны и другое оборудование, Сталину требовался экспорт зерна, и в опыте механизации США он искал для себя образец.

В начале 1930-х годов коллективизация и объединение небольших хозяйств в более крупные совхозы уже шли полным ходом; стремительно росла и механизация советского сельского хозяйства. В 1920-х годах выращивание зерна требовало 20,8 человеко-часов на гектар. К 1937 году эта цифра сократилась до 10,6 человеко-часов прежде всего благодаря использованию тракторов и зерноуборочных комбайнов.

Однако для сельского населения процесс коллективизации стал разрушительным, привел к голоду и массовой гибели скота. Выработка потребляемой продукции (общая выработка минус то, что необходимо для посевов и на корм скоту) с 1928 по 1932 год снизилась на 21 %. Потом наступил некоторый откат, но в целом сельскохозяйственная выработка с 1928 по 1940 год повысилась всего на 10 % – и в основном за счет ирригации в Средней Азии, где благодаря этому расцвело производство хлопка.

Согласно самым осторожным современным оценкам, общая выработка крестьянских хозяйств к концу 1930-х годов, не будь коллективизации, выросла бы на 29–46 % главным образом за счет скотоводства. Но «продажи» зерна – как эвфемистически именовался насильственный отъем зерна в пользу государства – к 1939 году выросли в сравнении с 1928-м на 89 %. Из крестьян выжимали все соки.

Это привело к ужасающим человеческим жертвам. Из приблизительно 150 млн, составлявших население России до коллективизации, за коллективизацией и насильственным отъемом продуктов последовало от 4 до 9 млн «избыточных смертей». Самым страшным годом стал 1933-й, но и в предыдущие годы отмечалось повышение смертности. Возможно, в городах уровень жизни поднялся, и фабричные и заводские рабочие в самом деле питались все лучше и лучше. Но, как и в средневековой Европе, и на Юге США, мы не видим никаких признаков того, что повышение производительности повысило реальные доходы или улучшило жизнь населения, занятого в сельском хозяйстве.

Разумеется, Сталин смотрел на дело не так, как средневековый аббат или плантатор-южанин. Технологический прогресс в Советском Союзе служил не религии или интересам богатых элит, а благу пролетариата – а в чем состояло это благо, лучше всех знала Коммунистическая партия.

В сущности, технологический прогресс здесь встал на службу советской партийной верхушке, которой трудно было бы удержать власть без повышения экономической производительности. Как видим, везде повторяется одно и то же: технология служит власть имущим, будь то феодальная знать средневековой Европы, хозяева плантаций в США или коммунистические лидеры в России, и ее применение «во имя прогресса» оборачивается бесчисленными бедами.

Разумеется, всего этого нельзя было бы достичь без интенсификации принуждения. Миллионы крестьян смирились с жестокой эксплуатацией, потому что альтернативой был расстрел или высылка в Сибирь, где условия были еще тяжелее. Во время сельскохозяйственной коллективизации и после нее в Советском Союзе настало царство террора. Только в 1937–1938 годах около 1 млн человек были расстреляны или погибли в тюрьме. С 1930 по 1956 год в систему трудовых лагерей ГУЛАГ было отправлено около 17–18 млн; и эта цифра не включает в себя ни насильно переселенных, ни невосполнимый ущерб, нанесенный членам семей репрессированных.

Но и здесь власть не сводилась к одному лишь принуждению. Как только Сталин решил проводить коллективизацию, коммунистическая машина пропаганды принялась внедрять эту стратегию, восхваляя ее как прогрессивную и необходимую. Основной аудиторией пропаганды были члены партии: убедить их требовалось, чтобы сохранить авторитет и проводить коллективизацию их руками. Сталин использовал все доступные ему пропагандистские средства; и для внутренней, и для внешней аудитории он изображал коллективизацию как победу:

«Успехи нашей колхозной политики, среди прочего, следует приписать тому, что она основывается на добровольном колхозном движении и принимает во внимание разнообразие условий в различных областях СССР. Колхозы нельзя навязывать силой. Это было бы реакционно и глупо».

История советской коллективизации еще раз показывает, что способы применения новых технологий в сельском хозяйстве не только классово обусловлены, но и являются предметом выбора. Существует множество способов организации сельского хозяйства; при Ленине, во время НЭПа, сами Советы с немалым успехом экспериментировали с моделью единоличного крестьянства.

Но, как и в более ранних примерах, описанных в этой главе, всесильная элита выбрала путь развития сельскохозяйственных технологий исходя из своего видения. А высокую цену за это пришлось платить миллионам простых людей.

Классовый характер модернизации

Мы живем в эпоху, одержимую новыми технологиями и прогрессом, который они несут. Как мы уже видели, одни идеологи воображают, что настал рай земной; другие же обещают, что вот-вот за поворотом нас ждут новые, еще более поразительные достижения – от сказочного изобилия и долголетия до колонизации иных планет.

Технологические перемены сопровождают нас всю нашу историю – как и влиятельные люди, принимающие решения о том, что следует делать и кто этим займется. За прошедшие 12 000 лет сельское хозяйство изменялось не раз, иногда достаточно резко. Бывали времена, когда от повышения производительности выигрывали и простые люди. Только происходило это отнюдь не само собой. Общий выигрыш возникал лишь там, где землевладельческие и религиозные элиты были недостаточно сильны, чтобы навязать всем свое видение и начать изымать весь прибавочный продукт, возникающий благодаря новым технологиям.

Во многих важных эпизодах «сельскохозяйственных революций» от нововведений выигрывала лишь горстка богачей. Такое случалось, когда элиты инициировали стремительные перемены, зачастую «во имя прогресса». Но, как правило, быстрые изменения приносили благо не всем, а лишь тем, кто распространял новые технологии. Остальные получали очень мало – если вообще что-то получали.

Само понимание «общего блага» в разные эпохи тоже различалось. В Средневековье конечной целью было упорядоченное сословное общество. В Англии конца XVIII века требовалось накормить растущее население, не поднимая цены на продукты. В Советском Союзе 1920-х годов лидеры большевиков спорили о том, как лучше всего достичь социализма – или того, что они под этим понимали.

Во все эти периоды рост сельскохозяйственного производства приносил выгоду в первую очередь элите. Те, кто обладал властью – будь то землевладельцы или правительственные чиновники, – решали, какие машины применять и как подойти к посевам, сбору урожая и другим задачам. Несмотря на впечатляющие успехи в производительности, большинство людей ничего от них не выигрывали. Тем, кто работал на полях, сельскохозяйственная модернизация не приносила пользы; напротив, они трудились все дольше, жили все в худших условиях – и могли считать себя счастливчиками, если их благосостояние хотя бы не падало.

Тем, кто верит, что выгода от повышения производительности непременно распространяется на все общество, повышая зарплаты и улучшая условия труда, трудно найти объяснение этим архетипическим историям. Однако все становится намного понятнее, едва мы признаем, что технический прогресс носит классовый характер: он отвечает интересам людей, обладающих властью, и именно их видение определяет его траекторию.

Монокультурное зерновое земледелие, мельницы, монополизированные лордами и аббатами, хлопкоочистительная машина, повлекшая ужесточение рабства, советская коллективизация – все это конкретные технологические решения, в каждом случае принятые в интересах господствующего класса. Нетрудно догадаться, что никаких «прицепных вагонов» они за собой не повлекли: по мере роста производительности власть имущие заставляли рабочую силу трудиться все дольше и напряженнее, поставляя все больше продукции. Эта картина предстает перед нами и по всей средневековой Европе, и на Юге США, и в Советской России. Ситуация с огораживаниями в Британии конца XVIII века была немного иной, но и там проиграли сельские бедняки, на этот раз потому, что лишились своих традиционных прав собирать дрова, охотиться и пасти скот на общественных землях.

О переходе к земледелию, произошедшем в следующие тысячелетия после неолитической революции, нам известно меньше. Но к тому времени, когда полностью сформировалась оседлая земледельческая культура – около 7 000 лет назад, – все выглядит очень похожим на то, что мы наблюдаем и в более поздние времена. В большинстве известных нам древних цивилизаций, основанных на зерновых культурах, большая часть населения жила явно хуже, чем их предки, добывавшие себе пищу охотой и собирательством. А меньшая часть – власть имущие – напротив, благоденствовала.

Ничто из этого не следует считать неизбежным следствием прогресса. Не везде возникали централизованные деспотические государства; и само по себе сельское хозяйство вовсе не требует элиты, отбирающей у земледельцев большую часть излишков с помощью принуждения и религиозной пропаганды. Новые технологии, такие как мельницы, вовсе не обязаны были находиться под монопольным контролем местных элит. Модернизация сельского хозяйства не требовала отбирать землю у бедных крестьян. Почти во всех случаях имелись альтернативы – и некоторые общества делали иной выбор.

Однако, несмотря на эти альтернативные пути, долгая история сельскохозяйственных технологий показывает, что в большинстве случаев – особенно когда удается сочетать принуждение с религиозной пропагандой – побеждают элиты. А значит, стоит тщательно исследовать новые идеи и стараться понять, действительно ли они приведут к прогрессу – особенно если эти идеи очень стараются «продать» нам, основываясь на собственном видении, власть имущие.

Естественно, сельское хозяйство сильно отличается от промышленного производства, а производство физических товаров, в свою очередь, – от цифровых технологий или потенциального будущего искусственного интеллекта. Может быть, это значит, что теперь мы можем оптимистичнее смотреть в будущее? Быть может, технологии нашего времени более инклюзивны? Да и нынешние наделенные властью лица, несомненно, ведут себя гуманнее и ответственнее фараонов, плантаторов-южан или большевиков?

В следующих двух главах мы увидим, что индустриализация в самом деле развивалась по-другому – но вовсе не потому, что паровые двигатели или внедрявшие их люди отличались особенным гуманизмом. Скорее, дело в том, что индустриализация привела множество людей в города, на крупные заводы, собрала их вместе, внушила рабочим новые надежды – и так заложила почву для развития противовесов, которых не было и не могло быть в аграрном обществе.

Первая фаза индустриализации, в сущности, носила еще более классовый характер и порождала еще более резкое неравенство, чем модернизация сельского хозяйства. Лишь более позднее появление на сцене противодействующих сил вызвало резкую смену курса, которая, после множества заминок и остановок, направила некоторые страны по иному пути технического прогресса, способному обеспечить общее процветание.

К несчастью, как мы увидим далее, 40 лет развития цифровых технологий уже серьезно подорвали механизмы распределения благ, сложившиеся ранее в XX веке. А с пришествием искусственного интеллекта наше будущее обретает все больше неприятного сходства с давним земледельческим прошлым.

Глава пятая

Революция людей среднего рода

«Нужда, мать изобретений, в наше время столь жестоко взволновала людские умы, что представляется вполне уместным присвоить этой эпохе отличительное название Века прожектов».

Даниэль Дефо, «Эссе о прожектах», 1697 год

«Триумф производительных ремесел продвинет цивилизацию вперед стремительнее, чем могли надеяться самые горячие их защитники, и внесет в вечное процветание и величие страны куда больший вклад, чем самые блестящие военные победы. Их влияние, порожденные ими науки и искусства будут распространяться по всему свету и оказывать свое благотворное влияние и в тех странах, над которыми никогда не простирался английский скипетр».

Чарльз Бэббидж, «Предсказание на 1851 год: взгляд на промышленность, науку и правительство Англии», 1851 год

В четверг 12 июня 1851 года группа сельскохозяйственных рабочих из Суррея на юге Англии, облачившись в лучшие свои костюмы, села на поезд, едущий в Лондон. Провести день в столице они решили не ради того, чтобы полюбоваться видами. Деньги на эту поездку им выделила деревенская община; целью ее было заглянуть в будущее.

В огромном Хрустальном дворце, выстроенном специально для этого мероприятия в лондонском Гайд-парке, проходила Всемирная выставка. Здесь демонстрировались легендарные алмазы, впечатляющие скульптуры, редкие минералы. Но «звездами» выставки стали новые станки. Войдя в просторные залы Дворца, наши сельские батраки словно попали на другую планету.

Перед ними раскрывали свои тайны почти все области промышленности. Весь процесс производства хлопковой ткани, теперь полностью – от прядения до ткачества – механизированный. Огромное разнообразие «движущихся механизмов» на паровой тяге (976 экспонатов, относящихся к «классу 5» – «машины для передвижения, включая повозки, локомотивы и морские механизмы», и 631 экспонат «класса 6» – «производственные машины, станки и инструменты»). Возможно, самой впечатляющей демонстрацией возможностей нового индустриального мира стал станок, способный складывать конверты с немыслимой скоростью – 240 в час.

Здесь выставлялись машины из Европы, из США, но более всего – из Великобритании; в конце концов, это была выставка патриотических достижений. В ней приняли участие 13 000 компаний и индивидуальных участников; из них 2007 – из Лондона, 192 – из Манчестера, 156 – из Шеффилда, 134 – из Лидса, 57 – из Боэдфорда, 46 – из Стаффордшир-Поттериз [промышленный регион в Стаффордшире, в XVII–XIX веках важный центр керамической промышленности – прим. пер.].

Историк экономики Т. С. Эштон дал столетию, предшествовавшему Всемирной выставке, такое знаменитое определение:

«„Около 1760 года все в Англии начали с ума сходить по гаджетам“. Так начал отвечать на вопрос об индустриальной революции один школьник – и, знаете, он ведь прав. Однако не только „гаджеты“, но и инновации во всевозможных сферах – в сельском хозяйстве, транспорте, производстве, торговле, финансах – явились вдруг с такой внезапностью, которой трудно отыскать параллели в каком-либо ином времени или месте».

Паровой двигатель позволил сделать огромный шаг вперед в покорении природы; при жизни многих посетителей Всемирной выставки технологии, используемые в горнорудном деле, текстильном производстве, перевозках грузов и людей, изменились до неузнаваемости.

На протяжении почти всей человеческой истории способность экономики производить пищевые продукты возрастала более или менее в одном темпе с ростом населения. В хорошие годы большинство людей ели досыта, и удавалось даже сберегать излишки. В плохие годы – из-за войны, засухи, еще каких-либо бедствий – многие голодали. Средний рост выработки на душу населения в течение долгих периодов времени почти не отличался от нуля. Несмотря на множество средневековых инноваций, о которых мы говорили в прошлой главе, качество жизни европейского крестьянина около 1700 года не слишком отличалось от жизни египетского крестьянина за 2 000 или 7 000 лет до того. Даже по самым оптимистичным доступным нам оценкам, ВВП на душу населения (в реальности привязанный к ценам) в 1000 году н. э. оставался почти таким же, как и тысячелетием раньше.

Современную демографическую историю нашего вида можно разделить на три фазы. Первая – постепенное возрастание населения с приблизительно 100 млн в 400 году до н. э. до 610 млн в 1700 году. В большей части обществ большую часть времени благоденствующие элиты составляли не более 10 % населения; все прочие жили на уровне, лишь немного превышающем абсолютный минимум, необходимый для выживания.

Во второй фазе началось ускорение: уже к 1800 году население Земли составило 900 млн. В Британии начала развиваться промышленность; однако темпы роста были все еще невелики, и скептики находили множество причин, по которым эта тенденция едва ли могла утвердиться. В других странах новые технологии распространялись еще медленнее, чем в Британии. Средний ежегодный прирост населения с 1000 по 1820 годы составлял 0,14 % для Западной Европы в целом и 0,05 % для всего мира.

Но дальше наступила третья фаза, не имевшая прецедентов в истории, очевидная уже в 1820 году; началась она с того, что за следующее столетие выработка на душу населения по всей Западной Европе выросла более чем вдвое. Темп прироста производительности в большинстве стран Западной Европы в период с 1820 по 1913 год колебался от приблизительно 0,8 % (Испания) до более 1,1 % (Франция) в год.

Возможно, в Англии экономический рост шел немного быстрее, что позволило стране вырваться вперед, обогнав былых технологических лидеров – Италию и Францию, хотя на первом месте среди европейских держав по-прежнему оставались Нидерланды. С 1500 по 1700 год отечественное производство в Англии удвоилось. В дальнейшем рост производства в Британии – так стала называться страна после объединения в 1707 году Англии и Шотландии – пошел семимильными шагами; за следующие 120 лет совокупный национальный продукт вырос еще на 50 %, сделав Британию самой производительной страной в мире. И в следующее столетие выработка на душу населения все росла, достигнув среднего прироста приблизительно на 1 % в год; это означало, что совокупный национальный продукт на душу населения в Британии с 1820 по 1913 год вырос более чем вдвое.

За этой статистикой стоит простой факт: на протяжении XIX века человечество безмерно увеличило свои практические знания, в том числе во всех технических областях. Сеть железных дорог позволила перевозить бо́льшие объемы товаров по более низкой стоимости, а людям дала возможность путешествовать как никогда раньше. Больше стали корабли – в результате упали цены и на морские перевозки. Лифты позволили жить и работать в многоэтажных зданиях. К концу века электричество начало изменять не только освещение и организацию производства, но и все стороны городской жизни. Оно же создало основу для телеграфа, телефона, радио, а затем и для всех видов бытовой техники.

Серьезные прорывы в медицине и общественном здравоохранении значительно снизили бремя болезней, а следовательно, высокую заболеваемость и смертность, связанную со скученностью людей в больших городах. Постепенно люди побеждали эпидемии. Снизилась младенческая смертность – это означало, что теперь больше детей доживало до сознательного возраста; вместе со снижением материнской смертности это значительно повысило среднюю продолжительность жизни. В результате население индустриализированных стран начало стремительно расти.

Но дело было не только в практических инженерных новинках. Изменились сами взаимоотношения между производством и наукой. То, что раньше выглядело хитроумными, но чисто теоретическими изобретениями, теперь стало фундаментально важным для развития производства. К 1900 году каждая из ведущих экономик мира имела развитой производственный сектор. В крупнейших фирмах имелись отделы исследования и развития, целью которых было применение на производстве новейших научных знаний. Изобретения стали синонимом прогресса; и то и другое казалось неостановимым.

Чем же был вызван этот взлет творческой научно-технической мысли? В этой главе мы увидим, что важная часть ответа на этот вопрос – новое видение.

Механизмы, выставленные в Хрустальном дворце, были созданы не узкой элитной прослойкой ученых; это были плоды труда нового предпринимательского класса, изначально зародившегося в центральных графствах и на севере Англии. Почти все эти предприниматели-изобретатели были людьми «новыми», то есть не из знатных и не из богатых семей. Чаще всего они имели скромное происхождение и пробивали себе дорогу и сколачивали состояние деловыми успехами, изобретательностью и техническим мастерством.

В этой главе мы покажем, что в первую очередь появление и восхождение этого нового класса предпринимателей и изобретателей – главных героев «Века прожектов» Даниэля Дефо – ответственно за британскую индустриальную революцию. В следующей главе мы исследуем вопрос о том, почему их видение прогресса не принесло благоденствия всему обществу, и как позже, в XIX веке, эта ситуация начала меняться к лучшему.

Уголь из Ньюкасла

Если искать человека, воплотившего в себе дух Века прожектов, быть может, никто не подойдет лучше Джорджа Стивенсона. Родившийся в 1781 году в бедной, неграмотной семье в Нортумберленде, Стивенсон не ходил в школу; читать и писать он научился уже после 18 лет. Однако в первые десятилетия XIX века Стивенсон получил признание не только как ведущий инженер, но и как вдохновенный новатор, определяющий направление развития промышленных технологий.

В марте 1825 года Стивенсона вызвали для дачи показаний в парламентский комитет. Обсуждался вопрос о проекте железной дороги из Ливерпуля в Манчестер, связывающей крупный порт с центром быстро растущей хлопковой промышленности. Поскольку любой маршрут будущей железной дороги требовал отчуждения земель, тут было не обойтись без парламентского Акта. Железнодорожная компания и ее группа поддержки обратились к Стивенсону как к эксперту.

Новая железнодорожная ветка столкнулась с серьезным противодействием. Исходило оно как от местных землевладельцев, не желавших поступаться своими правами собственности, так и – еще в большей степени – от владельцев каналов, проложенных между Манчестером и Ливерпулем, которые не без оснований опасались, что железная дорога составит их водным путям серьезную конкуренцию. По сообщениям современников, один из этих владельцев, герцог Бриджуотер, получал со своего канала до 10 % прибыли в год (для тех времен впечатляющий уровень доходности).

На парламентских слушаниях маршрут, предложенный Стивенсоном, разбил в пух и прах Эдвард Олдерсон, известный юрист, нанятый владельцами каналов. План Стивенсона выглядит набросанным наскоро: высота одного из предлагаемых им мостов на три фута ниже максимального подъема уровня реки в половодье; названная им смета во многих случаях звучит очень приблизительно; о важных подробностях – например, о том, как именно были получены данные опросов, – он говорит очень кратко и расплывчато. Олдерсон подытожил свою речь, изящным слогом лучшего кембриджского выпускника и будущего знаменитого судьи объявив, что предложенный план железной дороги – «самый абсурдный замысел, когда-либо зарождавшийся в человеческой голове». И далее продолжал:

«Говорю вам, у него [Стивенсона] и не было плана – не верю, что он был – не верю, что этот человек способен разработать план… Либо он невежествен, либо и того хуже… но здесь лучше умолкну».

Ответ Стивенсона звучал неубедительно. Он не получил привилегированного образования там, где учеников учат холодно и остроумно парировать упреки; говорил он по-прежнему с сильным нортумберлендским выговором, плохо понятным для уроженцев южной Англии. Стивенсон был перегружен работой, ему не хватало людей; для проведения опроса он нанял слабую команду, не смог ее как следует проконтролировать – и теперь агрессивный «допрос» Олдерсона застал его врасплох.

Однако, в чем бы ни упрекали Стивенсона, невежественным он точно не был! К началу 1800-х годов все угольные промышленники в Тайнсайде на северо-востоке Англии знали Стивенсона как надежного горного инженера: он зарабатывал очень приличные деньги, помогая разработчикам карьеров решать технические проблемы.

Звезда Стивенсона взошла в 1811 году. Маломощный паровой двигатель не смог эффективно откачать воду из новой угольной шахты под названием Хай-Пит; в результате шахта стала бесполезной и даже опасной. Владелец обращался за помощью ко всем уважаемым местным специалистам, но безуспешно. Однажды вечером в машинный сарай зашел Стивенсон, внимательно осмотрел насос – и уверенно сообщил, что сможет серьезно повысить эффективность насоса, если ему позволят нанять своих людей. Через два дня шахта была полностью осушена. Дальнейшее стало историей – историей железных дорог.

В 1812 году Стивенсон занял должность главного механика на каменноугольных копях, принадлежавших группе богатых землевладельцев, так называемому «Большому союзу». В 1813 году стал независимым инженером-консультантом: по-прежнему помогал Большому союзу, но все больше времени и внимания уделял конструированию и применению собственных паровых машин. Самый мощный из его паровых насосов мог за минуту откачать 1 000 галлонов воды с площади в 50 морских саженей (300 футов). Кроме того, Стивенсон конструировал системы подземной транспортировки угля, основанные на стационарных моторах и сети рельсов, по которым двигались вагонетки.

Идея перевозки угля из шахты на рынок по рельсам была уже хорошо известна. С конца XVII века использовались «откаточные» – рельсы, чаще деревянные, но иногда и железные, по которым катились фургоны на конской тяге. Когда спрос на уголь в городах возрос, группа торговцев из Дарлингтона задумала построить сеть таких примитивных «железных дорог», связав ими шахты с судоходными реками и каналами. Согласно замыслу, по этим рельсам, словно по платным шоссе, мог проехать кто угодно за умеренную плату.

Видение Стивенсона было иным – и в конечном счете гораздо более масштабным. Несмотря на скромное происхождение, бессистемное образование и на то, что он терялся в словесных поединках с выпускниками Кембриджа, честолюбие Стивенсона было безгранично. Он верил, что новые технологии могут решить все проблемы, и был достаточно уверен в себе, чтобы отмахиваться от ограниченного мышления власть имущих.

19 апреля 1821 года – в тот же день, когда был принят Закон о железной дороге из Стоктона в Дарлингтон, – Джордж Стивенсон нанес визит Эдварду Пирсу, видному купцу-квакеру из Дарлингтона, одному из основных сторонников предполагаемой железнодорожной трассы. На тот момент как эта, так и другие схожие с ней железные дороги мыслились тремя способами: продолжать пользоваться лошадьми; использовать стационарные двигатели, которые будут поднимать вагоны в гору, а с горы пусть съезжают сами под действием силы тяжести; и сконструировать локомотивы, способные ездить по рельсам.

Традиционалисты предпочитали держаться за лошадей. Конка – неуклюжая конструкция, зато гарантированно работает. Более прогрессивно мыслящие инженеры рекомендовали стационарные двигатели, такие же, как использовались в шахтах. Усовершенствование – но довольно скромное.

Идея Стивенсона – паровые двигатели на металлических колесах, способные легко катиться по железным рельсам, – шла вразрез с расхожим мнением, что гладкие рельсы не создадут достаточной силы трения для того, чтобы транспорт с мощным мотором мог безопасно ускоряться и тормозить. Всем казалось, что он будет скользить, как по льду. Но Стивенсон исходил из опыта, приобретенного в шахтах. Он сумел убедить Пирса, что паровой мотор, едущий по рельсам, – как раз то, что нужно.

Не стоит думать, что у Стивенсона был на руках работающий локомотив или что он уже разрешил все практические сложности, мешающие производить эффективные паровые двигатели. Существующие «атмосферные» паровые котлы, на манер изобретенных Томасом Ньюкаменом, значительно усовершенствованные Джеймсом Уаттом – такие, как тот, что Джордж Стивенсон починил в Хай-Пите, – были слишком громоздки и не вырабатывали достаточно энергии. Более мощные котлы высокого давления существовали, но работали очень непредсказуемо: трудно было представить, что такая машина сможет изо дня в день тянуть вверх и вниз по склонам холмов тяжелые вагоны, груженные углем.

Создать котел высокого давления, достаточно легкий, чтобы он смог передвигаться за счет собственной энергии, уже была нетривиальная задача: ранние модели не вырабатывали достаточной мощности, протекали или даже взрывались с трагическими последствиями. Рельсы из кованого железа оказались слишком хрупкими. И паровозу, и вагонам требовалась какая-то система подвески.

Однако постепенно, шаг за шагом, Стивенсон и его коллеги сумели усовершенствовать конструкцию парового котла и продемонстрировали локомотив, способный безопасно передвигаться с немыслимой по тем временам скоростью – шесть миль в час – на протяжении тридцати миль. Официальное открытие железной дороги и первый рейс поезда, созданного Стивенсоном, стали грандиозным событием, привлекшим внимание всей страны; вскоре за отечественными зрителями потянулись и иностранцы.

Однако у железнодорожной линии между Стоктоном и Дарлингтоном были серьезные конструктивные недостатки, которые вскоре стали очевидны: начать с того, что это была одноколейка с несколькими «разъездами» по пути. Правила, определяющие, кто кому должен уступать дорогу, часто не соблюдались. Еще более усложняли дело пьяные возчики угольных вагонеток, по-прежнему запряженных лошадьми. Нередко прямо на рельсах случались стычки и потасовки. Несколько компаний, пользующихся одной железной дорогой, – решение не из лучших. Но Стивенсон умел усваивать неприятные уроки и твердо решил, что следующие его железные дороги будут управляться иначе.

Не только честолюбие и техническая изобретательность помогали Стивенсону добиваться своего. В неформальных беседах он говорил о паровых локомотивах с таким восторгом, что заражал своим энтузиазмом всех присутствующих. Именно энтузиазмом он уже в июле 1821 года привлек себе в союзники Эдварда Пирса, сделавшего такое заключение:

«Если железная дорога заработает и сможет успешно перевозить не только грузы, но и пассажиров, за нами в этом предприятии последует весь Йоркшир, а затем и все Соединенное Королевство».

В течение следующих пяти лет Стивенсон продолжал совершенствовать паровые котлы, рельсы, по которым ездили локомотивы, и управление системой в целом. Он всегда предпочитал нанимать своих людей – в основном горных инженеров с минимумом формального образования или вовсе без него. Эта команда самоучек осторожно продвигалась вперед по опасной местности – и в прямом, и в переносном смысле.

Взрывались котлы, отказывали тормоза, ломалось дорогое оборудование. Работа на ранних железных дорогах была делом рискованным. Именно в эти первые годы брат Стивенсона и его зять погибли от несчастных случаев.

Тем не менее, несмотря на все трудности, репутация Стивенсона как человека, умеющего решать проблемы, только возрастала. Изнурительный «допрос» Олдерсона не достиг цели: в 1826 году парламент одобрил Ливерпульско-Манчестерскую железную дорогу. После некоторых заминок Джордж Стивенсон был назначен руководителем всего проекта: именно ему было поручено спроектировать и воплотить в жизнь первую железнодорожную линию современного типа.

Линия открылась в сентябре 1830 года. Всеми поездами на этой двухколейной дороге владела и управляла одна-единственная компания, требовавшая от своих работников усердия и преданности делу. Зато и вознаграждали их щедро: обычная заработная плата на региональном рынке труда составляла фунт в неделю – железнодорожникам платили вдвое больше.

От машинистов ранних паровозов и кочегаров, стоявших рядом с ними у котлов, требовалось настоящее мастерство. Тормозов у первых поездов не было; чтобы остановить поезд, требовалось повернуть в определенном порядке серию клапанов, чтобы паровоз дал задний ход. В те первые годы лишь один машинист на всю страну умел делать это в темноте (прочим требовалось, чтобы рядом стоял кочегар с фонарем и светил в нужную сторону).

От тех, кто продавал железнодорожные билеты, требовалась идеальная честность, ведь в руках у них оказывались значительные суммы наличными. Все работники, имевшие отношение к безопасности как людей, так и механизмов, должны были приходить точно к назначенному времени и строго соблюдать инструкции. Хорошей идеей оказалось предоставить железнодорожникам жилье вблизи станций, а также одеть их в красивую форму. Но важнейшей частью новой индустриальной математики – и важнейшим способом разделить прибыль от повышения производительности с простыми рабочими – стали солидные зарплаты и щедрые премии.

Стивенсон и его успех – воплощение того, что происходило не только на железных дорогах, но и во многих других секторах экономики. Практичные люди скромного происхождения, с детства привыкшие полагаться только на себя, разрабатывали полезные инновации, находили для них финансирование и воплощали в жизнь. Все эти инновации представляли собой усовершенствования уже существующих механизмов, незначительные на первый взгляд, но резко повышавшие эффективность машин, а следовательно, и их производительность.

Одним из результатов стало появление новой системы перевозок, резко повысившей производительность и открывшей совершенно новые возможности. Железные дороги, как и предполагалось, снизили в городах цену на уголь. Но подлинное их влияние было намного больше. Они значительно расширили для людей возможность путешествовать как на небольшие, так и на большие расстояния. Стимулировали новые достижения в металлургии, открыв дорогу следующей ступени британской индустриализации во второй половине XIX века. Без них стали бы невозможны и дальнейшие успехи станкостроения.

Железные дороги произвели революцию в доставке материалов, товаров и услуг. Теперь молоко и другие пищевые продукты можно было каждый день привозить в город издалека – а это значило, что городу не приходилось больше полагаться на пригородные крестьянские хозяйства и у него появился потенциал роста. Решительно изменились передвижения людей в границах страны и сами представления о расстояниях; появились пригороды, поездки к морю на выходные и еще множество вещей, немыслимых до появления железных дорог.

Джордж Стивенсон дает нам ключ и к более глубоким причинам лидерства Британии в принятии как железных дорог, так и прочих новинок эпохи ранней индустриализации: к большим заводам, стремительному росту городов, новым способам организации торговли и финансирования.

Стивенсон был человеком новой породы. В Средние века, как мы уже видели, царила жесткая иерархия: каждый сверчок знал свой шесток. Вертикальная социальная мобильность оставалась очень ограниченной. Но к середине XVIII века в Британии появился быстро растущий и амбициозный слой «людей среднего рода» – людей скромного происхождения, однако причисляющих себя к среднему классу. Особенно интересны в них три аспекта. Во-первых, их мечты и амбиции для людей столь скромного социального положения в доиндустриальной Европе были бы немыслимы. Во-вторых, очень часто эти амбиции сосредотачивались на технологиях, на том, как техника поможет решить практические проблемы, а их самих сделает богатыми и знаменитыми. Чтобы воплотить эти мечты в жизнь, они осваивали механику и приобретали соответствующие знания и навыки. В-третьих – и это самое примечательное, – общество позволяло им воплощать эти мечты в жизнь.

Возможность иметь такие амбиции и бесстрашно воплощать их на практике дал им целый ряд социальных институциональных перемен, пережитых британским (и ранее английским) обществом в предшествующие века. Одни и те же перемены вызвали к жизни средний класс – и сделали так, что ему было трудно противостоять.

Но, прежде чем заговорить о том, какие умонастроения дали начало Веку прожектов, полезно задуматься о центральном месте технологий. Связана ли такая важная роль техники с более ранней Научной революцией, изменившей взгляд людей (особенно интеллектуалов) на природу? Мы увидим, что ответ – скорее нет.

Наука на старте

В 1816 году сэр Хамфри Дэви получил медаль Королевского общества в Мамфорде – почетную награду за свою научную работу. Один из ведущих химиков Британии, трудившийся в Лондонской королевской ассоциации, Дэви расследовал аварии на шахтах и, основываясь на тщательных лабораторных экспериментах, разработал новую конструкцию рудничной лампы, которая должна была значительно снизить вероятность взрыва. Эта работа принесла ему признание в масштабах страны. Особенно радостно было осознавать, что наука действительно способна улучшить человеческую жизнь.

Что же испытал Дэви, когда какой-то тип без всякого научного образования заявил, что изобрел не менее эффективную лампу одновременно с Дэви, а может быть, даже раньше! Вторым изобретателем был не кто иной, как Джордж Стивенсон.

Дэви, хоть и человек скромного происхождения, был типичным представителем Научной революции: он стоял на плечах Роберта Бойля (1627–1691), Роберта Гука (1635–1703) и Исаака Ньютона (1643–1727), светочей Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе, основанного в ноябре 1660 года. Дэви первым начал исследовать свойства газов, в том числе веселящего газа. Он же продемонстрировал создание электрической дуги при помощи батарей – важнейший шаг к пониманию свойств электричества и созданию искусственного освещения.

К 1816 году у Дэви не было причин сомневаться в себе. Он решил, что изобретение Стивенсона – плагиат, и написал его видным покровителям, «Большому союзу», потребовав, чтобы они признали: этот горный инженер, их протеже, просто не может находиться на переднем крае науки.

«Публичные научные организации, к которым я принадлежу, должны будут принять к рассмотрению это косвенное нападение на мою научную славу, мою честь и добрую совесть [sic!]».

Но «союзников» заявления Дэви совсем не впечатлили. То, когда и как Стивенсон создал и впервые испытал свою лампу, было подробно задокументировано людьми, которым они доверяли. Уильям Лэш, один из «союзников», отмел идею, что решение, где оригинальное изобретение, а где плагиат, нужно предоставить каким-то лондонским организациям:

«Собственная позиция по этому вопросу меня вполне устраивает, и должен сказать, что мнение „публичных научных организаций“, к которым вы принадлежите, мне совершенно безразлично».

Еще один сторонник Стивенсона, граф Стрэтмор, ответил Дэви еще резче, дав понять, как смотрит на людей, подобных Стивенсону, и почему считает нужным их поддерживать:

«Я никогда не позволю принижать заслуги достойного человека лишь потому, что он не по своей вине пребывает в безвестности – напротив, само это обстоятельство даст мне дополнительный стимул стараться защитить его во всех испытаниях, встреченных на его пути».

Спор из-за рудничной лампы показывает нам не только то, как далеко Британия к тому времени ушла от средневекового сословного общества, но и контраст между двумя подходами к изобретениям. Первый, воплощенный в Дэви и в то время стремительно развивавшийся, был основан на том, что мы теперь назвали бы современными научными методами. Именно в первые десятилетия XIX века естественные науки стали в основном «доказательными» – например, гипотезы теперь требовалось проверять экспериментами в лаборатории или в иных контролируемых условиях, и эти эксперименты должны были быть воспроизводимы. Второй подход, который воплощал Стивенсон, не заботился о публикациях, не стремился впечатлить ученых – просто решал практические задачи. На этот подход, разумеется, также влияли тогдашние научные знания; однако он был всецело прикладным и чаще всего сводился к улучшению работы тех или иных механизмов.

Яркой демонстрацией такого подхода стало Рейнхиллское состязание, организованное в 1829 году Ливерпульско-Манчестерской железной дорогой с целью решить, локомотивы какого типа больше им подойдут. Стивенсон, в то время главный инженер Ливерпульско-Манчестерской дороги, отвечал за разработку и прокладку магистральных путей: он решал, где построить мосты, где тоннели, определял допустимую крутизну подъемов, спусков и поворотов, решал сложную проблему пересечения опасной заболоченной местности. Директора Ливерпульско-Манчестерской железной дороги остановились на двухколейке с разнонаправленным движением и на паровых локомотивах со стальными колесами, катящимися по железным рельсам. Никаких больше вагонеток на конной тяге, никаких пьяных возчиков!

У кого закупать локомотивы, директора решили выяснить в открытом соревновании. Состязание проводилось публично, по четким правилам. Принципы работы парового двигателя, усовершенствованного в 1776 году Джеймсом Уаттом, к этому времени давно стали всеобщим достоянием, и любой желающий мог вносить в модель Уатта изменения и дополнения. Сам Уатт стремился предотвратить развитие двигателей высокого давления, яростно защищал свои патенты на ранние модели в суде – и сумел достаточно успешно затормозить свободное развитие своих идей. Но срок действия патентов истек в 1800 году, так что теперь достижения Уатта были открыты для всех.

Рейнхиллское состязание с виду походило на помесь Нобелевской церемонии с реалити-шоу. Помимо значительного денежного приза (500 фунтов) было очевидно, что победитель сможет завоевать огромный рынок – не только в Британии, но и по всей Европе, в Америке, а вскоре и по всему миру. Не случайно соревнование привлекло внимание многих видных ученых и изобретателей!

Быть может, в Рейнхилле разворачивалось самое увлекательное (на тот момент) событие в истории технической мысли человечества. Генри Бут, лондонский зерноторговец и один из ключевых спонсоров железной дороги, был впечатлен количеством и разнообразием участников:

«Нам поступали сообщения от всякого рода людей – каждый рекомендовал какие-либо улучшения в двигателе или в конструкции вагонов; от профессоров философии до самого скромного механика – все спешили предложить нам помощь; этот ажиотаж захватил и Англию, и Америку, и континентальную Европу».

Как и положено судьям на любом приличном конкурсе, директора ясно дали понять, что хотят увидеть: локомотив на четырех или шести колесах, паровой котел с управляемым давлением, ширина колеи в 4 фута 8,5 дюйма, стоимость не более 550 фунтов за штуку. Эта машина должна была провезти 3 тонны груза на каждую тонну собственного веса на расстояние свыше 70 миль со скоростью не менее 10 миль в час. Основной маршрут пролегал по ровному участку дороги, известному как Рейнхиллская равнина, но с трудными подъемами/спусками в начале и в конце.

Большинство участников отсеялись уже при предварительном отборе: их паровозы не соответствовали установленным критериям. В финал вышли пять машин.

Первая из них, «Циклопед», была просто шуткой, подчеркивающей, как далеко ушли транспортные технологии в сравнении с совсем недавним прошлым. В этой «машине» пар вообще не использовался; вагон тянула лошадь, идущая в беговом колесе, соединенном передачей с колесами вагона. Разумеется, далеко этот «Циклопед» не уехал. Настоящее состязание развернулось между четырьмя паровозами. Один из них («Упорство») не смог развить больше шести миль в час. У второго («Новизна») котел дал течь, у третьего («Sans Pareil» [ «Несравненный» (фр.) – прим. пер.]) треснул цилиндр. Победителем стала «Ракета» – паровоз, спроектированный и сконструированный Джорджем Стивенсоном и его сыном Робертом.

Вклад в эти состязания Королевского общества, его членов и научного сообщества в целом был, по сути, нулевым. Члены научного истеблишмента не играли никакой роли в проектировке паровых двигателей, конструировании паровозов или усовершенствовании их отдельных деталей.

Отношение изобретателей-практиков той эпохи к науке ясно из того, как подошел сам Стивенсон к образованию своего сына. Он приложил немало усилий к тому, чтобы Роберт получил самые широкие возможности для приобретения знаний во всех областях, необходимых первоклассному инженеру. Для этого требовались хорошие школы… но не более. Роберт покинул школу в 16 лет. О том, чтобы он поступил в университет или работал в исследовательской лаборатории, и речи не было: отец немедля приставил его к практической работе – к решению технических задач в горном деле, геодезии и конструировании паровых моторов.

Еще важнее, что сами по себе научные достижения не в силах объяснить, почему индустриальная революция произошла именно в Британии. Научная революция, без сомнения, охватывала всю Европу. Да, Бойль, Гук и Ньютон были англичанами; но многие другие выдающиеся мыслители той эпохи – Иоганн Кеплер, Николай Коперник, Галилео Галилей, Тихо Браге, Рене Декарт, Готфрид Вильгельм Лейбниц – никогда не бывали в Британии. Переписку между собой и со своими английскими коллегами они вели по-латыни, что еще более подчеркивало международный характер этого движения.

Кроме того, надо сказать, что продолжительный период значительных научных открытий – не уникальный европейский феномен. В 1500 году Китай явно превосходил Европу в научном отношении – и, пожалуй, сохранял превосходство и к 1700 году. Особенно творческим периодом стала эпоха династии Сун (960–1279). Среди важнейших технологических прорывов, впервые произошедших в Китае, изобретение пороха, водяных часов, компаса, различных оптических инструментов, а также открытия в астрономии. В сущности, почти все европейские инновации Средневековья и раннего периода индустриальной революции прямо или косвенно восходят к Китаю. Среди китайских технологий, достаточно рано перенятых европейцами использование энергии ветра, передвижной печатный шрифт, механические часы. Но не менее важны идеи, воспринятые позднее индустриальной революцией: китайские механические прялки, плавильные печи для железа и стали, шлюзы. Также китайцы первыми начали широко использовать бумажные деньги; было время, когда ими пользовались и во внутренней, и в международной торговле.

Верно, что после династии Сун китайские власти охладели к научным открытиям, а превознесение строгой эмпирической науки, начавшееся в Европе с XVII века, не имело аналогов в Китае. Тем не менее отсутствие индустриализации в этой стране показывает: чтобы запустить индустриальную революцию, одних научных достижений недостаточно.

Эта оценка вовсе не призвана принизить роль естественных наук в индустриализации. Научная революция обеспечила три важнейших вклада. Во-первых, наука подготовила почву для технических навыков амбициозных предпринимателей-самоучек. Некоторые крупнейшие научные прорывы, например в металлургии, сделались частью практических знаний эпохи и вошли в копилку полезных фактов, основываясь на которых предприниматели конструировали новые машины и изобретали новые производственные техники.

Во-вторых – об этом мы подробнее поговорим в следующей главе, – начиная с 1850-х годов научные методы и научное знание становились все более важными для развития промышленности; связано это было с прорывами в изучении электричества и электромагнетизма, а также с растущим вниманием к новым материалам и химическим процессам. Так, развитие химической промышленности было тесно связано с научными открытиями, ведущим примером чему служит изобретение в 1859 году спектроскопа. Если смотреть шире, то и телеграф (1830-е годы), и бессемеровский процесс производства стали (1856 год), и телефон (1875 год), и электрическое освещение (коммерческое использование с 1880 года) выросли напрямую из научных исследований.

В-третьих, причина, по которой столь многие честолюбивые молодые люди, подобно Джорджу Стивенсону, увлеклись техникой, состояла в том, что они росли в эпоху, сформированную Веком открытий. Эта эра, начавшаяся в конце XV века, стала свидетельницей серьезного прогресса в судостроении и навигации и распространения европейцев в те части света, о которых прежде в Европе и не слышали. Научная революция в людских умах была неразрывно связана с этим процессом открытия и потенциального преобразования физических и общественных условий жизни. Теперь европейцы смело бороздили прежде враждебные им воды, покоряли чуждые народы и расширяли свое господство над природой.

Но, если о прямом влиянии науки речь не идет, какие же факторы помогли именно Британии стать колыбелью индустриальной революции?

Почему Британия?

Основные события, положившие начало индустриализации, подробно описаны в истории экономики. С начала XVIII века шел неуклонный рост хлопчатобумажной промышленности, ключевую роль в котором играли предприниматели с севера Англии. Новые станки резко повысили производительность прядения, а затем и ткачества.

В это же время мастера-ремесленники в других секторах, прежде всего в кузнечном и гончарном деле, также начали использовать механизмы, повышающие качество продукции и увеличивающие предельную производительность работника. Важным шагом вперед стал переход с воды на пар как источник энергии при откачивании воды из шахт. Ближе к концу XVIII века пар стал основным источником энергии и на фабриках. Начиная с 1820-х годов паровые двигатели на колесах чрезвычайно ускорили и удешевили путешествия и транспортировку грузов на большие расстояния. Кроме того, в XIX веке сложились новые методы работы с финансами, благодаря которым стала возможна торговля с отдаленными территориями, строительство крупных заводов, а также изыскание средств для строительства железных дорог по всему миру.

Все эти факты трудно оспаривать, и в сроках роста индустриального сектора тоже сомневаться не приходится. Но чем объяснить, что индустриальная революция началась именно в Британии? И почему в XVIII веке?

С конца XIX века, когда вошел в употребление сам термин «индустриальная революция», множество мыслителей предлагали самые разные объяснения тому, «почему Британия стала первой». Эти теории удобно рассматривать, сгруппировав их в пять основных кластеров: география, культура (в том числе религия и «прирожденная предприимчивость»), природные ресурсы, экономические факторы и государственная политика. Некоторые объяснения весьма изобретательны, но ни одно из них не отвечает на существенные вопросы.

Одна точка зрения гласит, что география Британии как-то особенно способствует экономическому развитию. Но как общее утверждение это звучит странно, учитывая, что по крайней мере до XVI века Англия и другие части Британских островов в экономическом отношении были глухими задворками Европы. На протяжении тысячелетий европейское процветание сосредотачивалось главным образом вокруг Средиземноморского бассейна. Даже когда великие мореплаватели открыли торговые пути через Атлантику, в извлечении выгоды из новых колониальных возможностей Британия тащилась в хвосте у Испании, Португалии и Нидерландов.

Как мы уже обсуждали в главе четвертой, начиная с норманнского завоевания в 1066 году и вплоть до XVI века в Англии господствовал феодализм. Власть короля была сильна, но бароны порой доставляли ему хлопоты, особенно когда под вопросом стояло наследование престола. Из крестьян зачастую выжимали все соки. Жители нескольких городов со временем получили кое-какие дополнительные права – но ничего даже отдаленного похожего на свободы, какими пользовались в период Ренессанса (приблизительно с 1330-х годов до XVII века) уроженцы ведущих городов Италии. Отсталость Англии отражалась и в искусстве, которое в сравнении и с другими частями Западной Европы, и с Китаем выглядело довольно бледно. За весь средневековый период в Англии было создано не очень много шедевров.

Быть может, некоторые преимущества доставляло Британии расположение на острове? Возможно, это снижало число вражеских вторжений. Но ни нападение врагов, ни внутренняя нестабильность не составляли серьезную проблему для самой технологически развитой страны мира – Китая – с 1650-х годов вплоть до середины XIX века, до Восстания тайпинов и Опиумных войн. Да и более экономически развитые части Европы, такие как Испания в период Реконкисты (700–1492) или Италия времен Ренессанса, без труда сочетали общее процветание с участием в военных конфликтах. В XVII и XVIII веках Франция и Испания не сталкивались с серьезными внешними угрозами; однако, что касается Нидерландов, само их существование было связано с необходимостью обороняться от испанцев и французов.

Со временем британцы создали внушительный морской флот; однако вплоть до середины индустриальной эпохи нельзя сказать, что он заметно превосходил соперников. В XVI веке британский военный флот был заметно меньше испанского, в XVII веке несколько раз терпел поражения от голландцев, в 1770-х годах во время Американской революции не смог справиться с французским флотом, что имело самые серьезные последствия. В 1588 году английский флот выстоял в столкновении с мощной испанской Армадой, посланной испанским монархом Филиппом Вторым для вторжения в Англию, но не благодаря превосходству в технологиях или в стратегии, а прежде всего благодаря удаче – шторму и нескольким серьезным ошибкам испанцев, обрекшим их на поражение.

В Британии есть реки, подходящие для водяных мельниц и для перевозки грузов внутри страны; речное судоходство изначально было намного проще и дешевле путешествий посуху. Некоторые британские реки легко было соединить друг с другом и с морем каналами; в конце XVIII века это оказалось очень полезно (поэтому герцог Бриджуотер и другие, получавшие доход от каналов, выступали против строительства железных дорог).

Однако в других странах, таких как Германия, Австрия или Венгрия, тоже имеются крупные судоходные реки, а Франция начала строить каналы задолго до того, как Британия ощутила необходимость вкладывать средства в водную инфраструктуру. Кроме того, стадия перевозки грузов по каналам в истории британской индустриализации была достаточно короткой. В основном индустриальная революция пользовалась железными дорогами; и британские первопроходцы-железнодорожники с радостью продавали паровозы, вагоны и всевозможные аксессуары всем заинтересованным лицам как в Европе, так и в других частях света. Заимствование технологий – будь то путем аренды, копирования или улучшения конструкции – оказалось делом совсем несложным. Например, в 1830-х годах Маттиас Болдуин уже собирал локомотивы в Пенсильвании, а к 1840-м стало ясно, что паровозы его конструкции для долгих дистанций в американских условиях подходят лучше, чем любые импортные.

В последние годы в моду вошли ссылки еще на один аспект географии. Утверждается, что в определенных широтах лучше развивается промышленность, потому что, мол, климат там здоровее. Но в доиндустриальную фазу невозможно заметить никаких преимуществ Британии в области общественного здоровья. Младенческая смертность была высокой, средняя продолжительность жизни – довольно низкой. Справляться с серьезными болезнями британцы тоже не умели, как особенно ярко показала Черная смерть, в XIV веке выкосившая от трети до половины британского населения.

Но, может быть, жизнь в «счастливых широтах» несет с собой какие-то иные преимущества? Как мы уже обсуждали в главе четвертой, на Ближнем Востоке и в Восточном Средиземноморье очень рано развилось то, что обычно называют «цивилизацией» – попросту говоря, люди, жившие в этих краях, раньше, чем где-либо еще, создали письменность и учредили государство. Но эти общественно-политические системы определенно не демонстрировали постоянного экономического роста.

Даже в XIX веке, когда индустриальные технологии начали распространяться по всему миру, регион «плодородного полумесяца» отнюдь не спешил их усваивать. То же верно и для других мест, где в древности существовали развитые цивилизации, – Греции или Южной Италии. Если даже в древности у определенных географических широт существовало цивилизационное преимущество, очень странно считать, что в XVIII веке оно каким-то образом перешло к Британии. От «плодородного полумесяца» до Бирмингема, знаете ли, далековато.

Кроме того, большая часть этих географических характеристик у Британии общая с Китаем. У Китая тоже обширное побережье, на его территории также имеются мощные судоходные реки. Значительная часть страны расположена именно в «счастливых широтах». Но это не помогло китайцам конвертировать поразительные научные достижения в развитие промышленности.

Если не география, то, может быть, культура как-то выделила Англию и затем Британию из ряда прочих европейских стран? Имелись ли у англичан, во всем их разнообразии, какие-то серьезные культурные преимущества – предпринимательская жилка, склонность рисковать, солидарность, что-то еще? Но и это объяснение трудно совместить с тем фактом, что до XVI–XVII веков английское общество ничем особенным из числа своих европейских соседей не выделялось.

Верно, что в конце XVI века бо́льшая часть страны перешла из католичества в протестантизм. В начале XVII века астрономические труды Галилея столкнулись с сопротивлением итальянской католической иерархии, твердо решившей сохранить за собой монополию на истолкование Писания. Исааку Ньютону и его современникам-англичанам, работавшим в конце того же века, тоже приходилось соблюдать осторожность, когда заходила речь о религии, однако они не сталкивались с личными препятствиями или опасностями, исходившими от пережитков средневековой теократии.

Однако и многие другие европейские страны – Скандинавия, Германия, будущая Чехия – приняли протестантизм, однако не стали первопроходцами в развитии новых технологий. А Франция, страна с преобладающим католическим населением, в XVIII веке в общих научных знаниях по меньшей мере ничем не уступала Британии. Она же в начале XIX века быстрее всех прочих перенимала новые технологии. В XIX веке католическая Бавария стала среди германских государств признанным двигателем инноваций и индустриальным центром – и сохраняет эту позицию по сей день. Единственным местом в северо-западной Европе, где ранние технологии выработки текстиля были приняты даже раньше, чем в Британии, стал католический город Брюгге в нынешней Бельгии. Именно Брюгге с XV века славился искуснейшими в Европе прядильщицами и ткачами.

Маловероятно также, что решающую роль здесь сыграли нонконформистские протестантские секты, квакеры и прочие, распространенные на севере Англии. Подобные религиозные верования, разумеется, влияли на мировоззрение и жизненные цели их последователей; но схожие группировки имелись и в других странах, переживших Реформацию, однако на их склонность к индустриализации это не повлияло.

Может быть, Британии повезло с человеческим фактором – в ней сошлись одновременно несколько гениальных предпринимателей? Да, роль личности важна; но столь масштабные преобразования определенно были не под силу горстке энтузиастов. Например, в текстильной промышленности на протяжении XVIII века известны не менее 300 человек, внесших значительные усовершенствования в производственный процесс. Если взглянуть на дело шире, индустриальная революция была бы невозможна без инвестиций тысяч – а может, и десятков тысяч человек, если мы посчитаем всех, кто вкладывал деньги и принимал важные решения в XVIII и начале XIX века.

Природные ресурсы также не были решающим фактором британской индустриализации. Одна из самых влиятельных альтернативных теорий уделяет большое внимание добыче угля. В самом деле, Британия немало выиграла от месторождений как угля, так и высококачественной железной руды, залегающей по соседству с угольными месторождениями в северной и центральной частях Англии. Но это не объясняет критически важную раннюю фазу индустриальной революции, совершавшуюся еще на водяной энергии. Существует исследование, отвечающее на вопрос, какой стала бы британская экономика в 1800 году, если бы Джеймс Уатт не изобрел свой паровой двигатель. Вывод: без паровых моторов уровень развития на 1 января 1801 года был бы достигнут 1 февраля 1801 года – всего на месяц позже!

Уголь и железо стали более важны на второй стадии индустриальной революции, после 1830 года. При этом на первой стадии важнейшим сырьем был хлопок, который в Британии (и вообще почти нигде в Европе) не растет.

Еще одна линия аргументации предлагает нам ряд разнообразных экономических факторов, которые могли сыграть Британии на руку. Самое важное здесь то, что распространение технологий, позволяющих сэкономить на рабочей силе, становится особенно привлекательным при высоких зарплатах – ведь в таком случае оно позволяет сильно снизить стоимость труда. К середине XVIII века в некоторых частях Британии, особенно в Лондоне, заработная плата в самом деле была выше, чем почти во всем остальном мире. Но и в этом Британия не уникальна. Высокими зарплатами отличались и Нидерланды, и коммерчески-ориентированные регионы Франции.

В любом случае, стоимость труда стала скорее дополнительным фактором, чем основной движущей силой британской индустриализации. Рост производительности текстильных мануфактур в самом деле выглядел сказочно: выработка на человека повышалась в 10, даже в 100 раз. Относительно скромные различия в заработной плате между Британией и Францией или Нидерландами едва ли могли определять, кто и когда принимал новые технологии.

Более того, связь между зарплатой и принятием новых технологий возникает там, где стоимость труда относительно высока в сравнении с производительностью. Напротив, если работники трудятся продуктивно, наниматель не будет так стремиться чем-то их заменить. Одна из причин, по которой в Британии XVIII века хорошо платили за труд, состояла в том, что немало работников здесь были высококвалифицированными, прекрасно обученными мастерами своего дела.

Быть может, спусковым крючком британской индустриальной революции стали именно эти мастера-ремесленники или механики? Да, знания и умения людей, подобных Джорджу Стивенсону, сыграли важную роль; но квалификация рабочей силы в целом, по-видимому, тоже не была решающим фактором. Квалифицированные работники с соответствующей высокой производительностью труда встречались в британской экономике нередко, однако не были повсеместно распространены. Один из показателей общего уровня знаний и навыков в стране – грамотность населения. В 1500 году лишь 6 % взрослого населения в Англии умели подписываться своим именем; в 1800 году число грамотных возросло до 53 %. Голландцы по уровню грамотности превосходили англичан и в 1500-х, и в 1800-х годах; бельгийцы в первом случае были немного впереди, во втором немного отстали. Франция и Германия начинали почти с того же уровня, что и Англия, но к 1800 году серьезно отстали – всего 37 и 35 % грамотных соответственно.

Более того, многие прославленные технологии индустриального века вовсе не использовали отточенное веками мастерство ремесленников – напротив, стремились заменить их станками и более дешевым трудом неквалифицированных мужчин, женщин и детей. Известнее всего история о том, как квалифицированных ткачей выгнали на улицу, заменив машинами, что повлекло за собой так называемые бунты луддитов (о них мы подробнее поговорим в следующей главе).

Сельскохозяйственная продукция тоже едва ли сыграла здесь какую-то значимую роль. В предшествующие столетия сельскохозяйственное производство росло, это и создало почву для быстрого роста городского населения. Но и в этом Британия не была исключением. Производительность сельского хозяйства росла во многих частях Европы, например во Франции, Германии и Нидерландах, также переживавших стремительный рост городов. Более того, как мы видели в предыдущей главе, пределы этого роста повсюду в средневековой Европе были ограничены – и едва ли могли послужить спусковым крючком для индустриализации. Тот факт, что эти блага доставались очень немногим, означает и то, что они не могли создать в Британии условия для повышения спроса на предметы роскоши или на текстиль.

Относительно высокий уровень мастерства ремесленников, зарплат и производительности сельского хозяйства не отличает Британию от Китая. По словам историка Марка Элвина, начиная с XIV века Китай попался в «ловушку высокоуровневого застоя»: высокая производительность, высокая оплата труда и, как следствие, отсутствие желания что-либо менять.

В XVII – начале XVIII века население Британии бурно росло, а с ним и потребности в пище и одежде. С 4,1 млн в 1600 году население Англии выросло до 5,5 млн в 1700 году. Но во время индустриализации рост стал еще сильнее. Например, с 1700 по 1841 год, когда была проведена первая полная перепись, население увеличилось примерно втрое. Отчасти такой рост стал следствием повышения доходов и улучшения питания. Но кроме этого он был связан с транспортной революцией, благодаря которой в города стало поступать достаточно еды.

Первые финансовые инновации тоже возникли совсем не там, куда стоит смотреть в поисках истоков индустриальной революции. В основном их родиной стала Италия в период Ренессанса, и чуть позже – Нидерланды; Британские острова и здесь оказались в отстающих. Именно банкиры Италии и Нидерландов финансировали средиземноморскую, а затем заокеанскую торговлю и далекие путешествия. К началу XVIII века лондонские финансисты уже готовы были вкладывать деньги в торговлю с дальними странами, но еще опасались – по крайней мере, в первые годы столетия – заплывать в индустриальные воды. Прибыль, полученная от торговли, чаще всего в торговлю же и инвестировалась. Создание Английского банка было полезно для общественных финансов и кредита, используемого в заморской торговле, однако с индустриальным развитием никак не связано. Предприниматели с севера по большей части финансировали свои предприятия из собственных сбережений, а также займов у друзей, родных и членов своего делового сообщества.

Схожим образом юридическое обеспечение бизнес-контрактов и сделок, по крайней мере до эпохи железных дорог, оставалось громоздким и неудобным. Например, «ограниченная ответственность» в современном понимании отсутствовала в законодательстве вплоть до 1840-х годов. Очень сложно было бы доказать, что Британия имела какие-то юридические преимущества, отсутствовавшие в других европейских странах.

В целом у нас нет никаких указаний на то, что финансирование новых предприятий с использованием машин в Британии было в каком-либо смысле доступнее, чем в других местах. Напротив, сравнительно с континентальной практикой, коммерческая банковская система Британии оставалась весьма рудиментарной вплоть до начала XIX века.

Что ж, может быть, Британии помогла вырваться вперед государственная политика? После Славной революции 1688 года Британия обладала сильным парламентом, права собственности землевладельцев и купцов были хорошо защищены. Но то же верно и для других стран, например для Франции, где традиционных землевладельцев и купцов надежно защищали от экспроприации сохранившиеся феодальные привилегии.

Британское правительство стремилось создать колониальную империю и со временем усилило флот, что помогло выстроить активную международную торговлю. Но в экономическом смысле эта империя долгое время была невелика. Лишь во второй половине XVIII века Британия подчинила себе большую часть Индии – но вскоре после этого потеряла американские колонии.

Оценки прибыли от работорговли и карибских плантаций показывают, что, хотя торговля людьми и эксплуатация рабов вносили некоторый вклад в индустриализацию, этот вклад был недостаточно велик, так что его нельзя считать основной причиной. Кроме того, хотя Британия и активно участвовала в перевозе рабов через Атлантику, не меньшую активность проявляли Португалия, Испания, Франция, Нидерланды и Дания – и некоторые из этих стран за столетия работорговли получили от нее куда более серьезную выгоду.

Сознательной поддержкой индустриализации британское правительство не занималось, какой-либо стратегии в этом вопросе не имело. Да и едва ли это было возможно: находясь внутри ситуации, вряд ли кто-то мог понять, что именно меняется и какие это будет иметь последствия. Если же искать европейскую страну, в которой правительство хотя бы попыталось возглавить индустриальный рост, ей окажется Франция в тот период XVII века, когда за ее экономическую политику отвечал Жан-Батист Кольбер.

Некоторые утверждают, что все наоборот: британскому экономическому росту способствовало отсутствие государственной регуляции и контроля – то, что политэконом Адам Смит назвал «laissez-faire». Но большинство европейских стран вели себя так же: не помогали индустриализации – и не мешали. А во Франции при Кольбере начало полусознательной поддержки индустриализации дало резкий рост промышленности – так что трудно поверить, что «секретным ингредиентом» в Британии оказалось именно отсутствие государственной поддержки. И во всяком случае, эра «laissez-faire» в Британии наступила уже после ранней, решающей фазы индустриализации, которая, напротив, характеризовалась экономической политикой защиты текстильной промышленности и британского экспорта.

Нация выскочек

Если искать реальные отличия Британии от соседей, нам предстанет результат долгого процесса социальных перемен, создавшего «нацию выскочек».

К середине XIX века десятки тысяч британцев среднего достатка уверовали, что благодаря предпринимательству и овладению новыми технологиями смогут подняться на вершину социальной лестницы. Схожий процесс ослабления социальной иерархии, дававший амбициозным мужчинам (в патриархальные времена это редко бывали женщины) основания надеяться на богатство и высокий статус, происходил и в других частях Западной Европы. Но нигде больше во всем мире мы не встречаем в это время такого количества «выскочек» из среднего класса, которые бы изо всех сил старались пробиться сквозь существующую общественную иерархию. Именно эти выходцы из «среднего слоя» ответственны за инновации и введение новых технологий в Британии XVIII и XIX веков.

К началу XVIII века уже сложился дух, давший Даниэлю Дефо повод назвать свою эпоху «Веком прожектов». Англичане из среднего класса искали возможности преуспеть, будь то путем разумных финансовых вложений или рискованных схем быстрого обогащения. «Пузырь Южных морей», лопнувший в 1720 году, – крайний случай, но в то же время яркий пример тогдашней завороженности всем новым и надежд скромных инвесторов на большую прибыль.

Именно в этом контексте вокруг того, что мы сейчас называем индустриальными процессами, начали появляться инноваторы. Среди самых успешных участников процесса на ранней стадии – Абрахам Дарби (выплавка чугуна в доменных печах с коксом, 1709 год), Томас Ньюкамен (первый паровой двигатель, 1712 год), Ричард Аркрайт (прядильный станок, 1769 год), Джосайя Веджвуд («этрусский» фаянс, 1769 год) и Джеймс Уатт (значительно усовершенствованный паровой двигатель, 1776 год). Все эти люди по большей части не знали латыни и не слишком много времени проводили за чтением научных трудов.

Дарби был сыном мелкого фермера. Ньюкамен – торговец скобяными изделиями, продававший инструменты для работы на шахтах. Родители Аркрайта были так бедны, что в детстве он даже не ходил в школу, а начал трудовую жизнь как цирюльник и изготовитель париков. Веджвуд был одиннадцатым ребенком в семье горшечника. Отец Уатта занимался судостроением, то есть находился на более высокой ступени социальной лестницы. Однако к тому времени, как маленький Джеймс пошел в школу, его отец уже разорился и брался за любую работу по изготовлению инструментов.

Эти первопроходцы – как и почти все новаторы до 1850 года – были практиками без обширного формального образования. Многие, как Джордж Стивенсон, начинали с малого и терпеливо занимались своим делом несколько десятилетий, прежде чем клиенты и инвесторы по достоинству оценивали их таланты.

Из 226 человек, основавших в этот период крупные промышленные предприятия, к сословию пэров принадлежали ровно двое, и менее 10 % имели какую-либо связь с высшими классами. Однако это не были и выходцы из самых низов. Отцы у большинства из них владели лавкой, мастерской или небольшой мануфактурой. И сами эти промышленники по большей части усваивали необходимые практические навыки и получали опыт в управлении такими же небольшими предприятиями, прежде чем переходить к созданию чего-то покрупнее.

Все они отличались безмерным честолюбием – таким, какого странно ждать от людей скромного происхождения в сословном обществе вроде средневековой Европы. Еще примечательнее, что все они верили в технику как двигатель прогресса – и собственного возвышения. Но самое примечательное – у них все получалось.

Что вселило в них такую дерзость? Откуда взялась мысль, что они смогут добиться своих целей, используя новые технологии? И почему им все удавалось – как вышло, что никто и ничто не помешало?

К тому времени, как эти люди вышли на сцену, долгий процесс общественно-политических перемен устранил из английской социальной иерархии большинство элементов, препятствовавших вертикальной мобильности, и открыл честолюбивым смельчакам дорогу наверх. Возможно, определенную роль в этих переменах сыграли представления об индивидуализме и остатки народного самоуправления, восходящие к временам тысячелетней давности. Но важнее всего стала серия серьезных институциональных преобразований, запустившая процесс социальных изменений и убедившая аристократию потесниться, чтобы дать место «новым людям».

Как разрушались устои

В 1300 году мысль взойти из низов к вершинам известности большинству англичан и в голову не приходила – и уж полной нелепостью показалась бы идея, что этого можно добиться с помощью изобретений. В 1577 году священник Уильям Харрисон в своем «Описании Англии» так охарактеризовал важнейшую определяющую черту английского общества:

«Мы в Англии обыкновенно разделяем людей на четыре сорта…»

Дальше он перечисляет эти «четыре сорта»: дворяне (в том числе и высшая знать), горожане, свободные мелкие фермеры и, наконец, рабочие, бедные селяне, ремесленники и слуги. Столетием позже, в 1695 году, в своей знаменитой «Книге рангов, степеней, титулов и именований» Грегори Кинг пользуется примерно этими же категориями. То, к какой группе ты относишься, и в 1577, и в 1695 году определяло твой статус и объем власти.

Эта сословная стратификация общества никем не оспаривалась и имела глубокие исторические корни. После Норманнского завоевания в 1066 году новые правители установили в Англии централизованную феодальную систему, в которой большая власть сосредотачивалась в руках короля. Целью монарха было присоединение новых территорий при помощи браков и завоеваний. Основу армии составляли феодальные обязательства лордов и мелкопоместного дворянства. Коммерция, как правило, не воспринималась как что-то значительное.

Однако уже к 1300 году эта система начинает размываться, не в последнюю очередь благодаря «Великой хартии» 1215 года, открывшей путь для создания первого парламента и даровавшей некоторые права церковникам и знатным дворянам – а также выдвинувшей, пусть и чисто теоретически, некоторые идеи о правах человека в целом. И все же в 1558 году, когда взошла на престол Елизавета Первая, английская социальная иерархия выглядела примерно так же, как в XIV веке. И в экономическом плане страна оставалась отсталой – далеко позади возрожденческой Италии или регионов нынешних Бельгии и Нидерландов, уже тогда славных своей текстильной промышленностью.

Отец Елизаветы Генрих Восьмой устроил традиционной системе серьезную встряску. Генрих инициировал политические перемены с далеко идущими последствиями. Захотев жениться на Анне Болейн, он вступил в конфликт с католической церковью и монашескими орденами – и в конечном итоге в 1534 году объявил себя главой Церкви Англии. Двигаясь по этому пути дальше, он распустил монастыри и с 1536 года начал распродавать их значительные земельные угодья. В начале этого процесса к религиозным орденам принадлежали всего 2 % мужчин в Англии, однако их коллективные владения составляли ¼ всей английской земли. Теперь их земля пошла с молотка, что вызвало новый раунд социальных перемен: владения некоторых богатых семейств значительно увеличились, а многие люди, у которых не было земли, теперь приобрели хотя бы скромные участки.

К концу правления Генриха пошатнулись многие основы средневекового сословного общества. Но плоды этих преобразований стали заметны уже при правлении Елизаветы, с 1558 по 1603 год. В эти десятилетия уже очевидна сильная купеческая прослойка, особенно в Лондоне и других портовых городах; эти купцы активно занимаются внешней торговлей и не стесняются отстаивать свои интересы. Перемены в сельской жизни, возможно, еще более серьезны. В этот период мы видим появление мелких фермеров и квалифицированных ремесленников как экономической и общественной силы.

Эти социальные перемены ускорились благодаря колониальной экспансии Англии. «Открытие» Америки Колумбом в 1492 году и плавание Васко да Гамы вокруг мыса Горн в 1497 году открыли для европейцев новые интереснейшие возможности. На колониальный пир Англия явилась с опозданием; к концу царствования Елизаветы у нее еще не было ни значительных колоний за рубежом, ни сильного флота, способного потягаться с испанским или португальским.

Но в этом случае слабость Англии обернулась силой. Решив вступить в борьбу за колонии, Елизавета обратилась к каперам, таким как Фрэнсис Дрейк. Эти искатели приключений снаряжали собственные корабли и, получив каперское свидетельство, пытались завладеть владениями Испании и Португалии или грабили их суда. Если им все удавалось, щедрая доля добычи доставалась монарху; так, успешное плавание Дрейка вокруг света принесло Елизавете целое состояние. Если же что-то шло не так, монарх мог сделать вид, что он ни при чем.

Атлантическая торговля значительно изменила баланс политических сил в Англии, обогатив и усилив купцов, занятых внешней торговлей, и их союзников внутри страны. Лондон и другие портовые города стали мощным источником политической поддержки для всех, кто готов был противостоять высоким налогам и произволу королей. Об интересах купечества и внешней торговли все громче и все чаще говорили в политических кругах; в век политических и социальных потрясений это стало серьезным фактором.

В начале XVII века Иаков Первый объявил себя наследником «божественного права королей», продемонстрировав взгляд на общество, характерный и для норманнских монархов, и для египетских фараонов. Король, представляющий Бога на земле, призван править так же, как глава семьи управляет семьей, а общество должно его почитать и повиноваться так же, как повинуются отцу благовоспитанные дети. Такое высокомерие и соответствующие действия Иакова и его сына Карла Первого не пришлись по вкусу ни сельским землевладельцам, ни городским купцам – и это привело к английской Гражданской войне 1642–1651 годов.

Смысл и последствия Гражданской войны едва ли до конца понимали сами ее участники. Однако были моменты, когда становилось ясно: с английским обществом происходит нечто поистине эпохальное. Масштаб политических и социальных преобразований особенно очевиден в идеях, которые высказывала группа радикалов, называющих себя «левеллерами» [ «уравнителями» – прим. пер.].

Левеллеры, социальное протестное движение, в первые годы Гражданской войны были представлены в парламентской «армии нового образца». Основными их требованиями были политические права для всех («один человек – один голос»), а также то, что мы сейчас назвали бы правами человека в широком смысле. Требования левеллеров были гласно высказаны на так называемых дебатах в Путни в октябре – ноябре 1647 года, где они схлестнулись с армейским командованием. Один из самых известных левеллеров полковник Томас Рейнсборо так формулировал их основную идею:

«Ибо поистине я полагаю, что и беднейший человек в Англии обладает такой же жизнью, как и величайший; а также, сэр, считаю совершенно ясным, что, раз уж не могут люди жить без правительства, подчиняться ему обязывает нас не что иное, как собственная совесть; и потому полагаю, что беднейший человек в Англии, строго говоря, вовсе не обязан подчиняться правительству, за которое не может отдать свой голос».

Так Рейнсборо пришел к идее всеобщего избирательного права:

«Я не нахожу в Законе Божьем, чтобы лорд мог избирать двадцать членов парламента, дворянин всего двоих, а бедняк ни одного. Не нахожу такого ни в законе природы, ни в законах наций. Нахожу, однако, что все англичане должны подчиняться законам Англии; и поистине верю: всякий согласится со мной в том, что основание всякого закона – в народе; а если основание закона в народе, то необходимо дать народу право голоса».

Армейские вожди, в том числе Оливер Кромвель и следующий командующий, лорд Фэрфакс, ожесточенно с этим спорили. На их взгляд, политическая власть должна была оставаться в руках владельцев земли и собственности. После нескольких раундов жарких дебатов левеллеры проиграли, и их идеи на время ушли со сцены.

Гражданская война окончилась победой парламентариев; за ней последовала Английская республика, продержавшаяся до 1660 года. Задним числом, глядя на последующие 30 лет, мы видим в них непрерывную борьбу за установление пределов королевской власти – и соперничество между разными социальными группами, стремившимися заполнить образовавшийся вакуум.

Кульминацией этого стала Славная революция 1688 года. Пусть слово «революция» нас не обманывает; с Великой Французской революцией 1789 года эта не имела ничего общего. Не было ни перераспределения собственности, ни провозглашения всеобщих прав вроде тех, какие проповедовали левеллеры, ни резких перемен в управлении страной. Вот самый важный ее итог: люди, пришедшие к власти, решили, что центральным организующим принципом политической жизни отныне станет сохранение собственности и защита прав собственников.

Эти социальные процессы не только имеют принципиальное значение для понимания того, каким образом в английском и затем британском обществе начались стремительные изменения, но и объясняют некоторые их важнейшие черты.

Так мы приходим к ответам на некоторые вопросы, поставленные ранее. Важнейшим элементом британской индустриальной революции стала предприимчивость и изобретательность целого нового слоя людей. Выходцы из достаточно скромных семей, они обладали и практическими навыками, и честолюбием, необходимым для того, чтобы стать изобретателями.

В принципе что-то изобретать могли и феодальные лорды или другие высокопоставленные лица; но такое случалось крайне редко. Лорд мог бы приказать что-то изобрести своим крестьянам – но и это маловероятно. Заняться инновациями могли бы настоятели, используя ресурсы своих монастырей; такое в средневековые времена бывало, но не слишком часто. Таким образом, ключевой причиной инноваций стало появление новой активной группы людей. Важнее всего, что у этих людей были и ресурсы, и желание подниматься по социальной лестнице, сколачивая состояние, – и общество им это позволяло. Именно закат феодального общества в Британии дал им возможность мечтать и воплощать свои мечты в жизнь.

В других частях Западной Европы феодализм тоже вошел в период упадка, хоть и не подвергался таким же испытаниям, как в Британии. Крестьянские восстания и новые философские идеи распространялись и во Франции, и в Германии, и в Швеции. Однако это не меняло базис власти так, как изменила его в Англии Гражданская война и Славная революция, и социальные и экономические изменения нигде не достигали такого масштаба, как в британском обществе.

Это объяснение дает нам также верную точку зрения на Китай. Хотя в Китае были и научные прорывы, и некоторые иные предпосылки для индустриализации, в нем не было институциональной структуры, поощряющей «новых людей» изобретать, экспериментировать, подвергать сомнению устоявшиеся способны организации производства и существующие иерархии. В этом отношении Китай не был исключением – такой же оставалась большая часть мира. Горстка научных идей, развивавшихся где-то на краю этого организованного общества, не была для него угрозой и никем не воспринималась как угроза. Более того, инновации могли иметь военное значение, как порох, или помогать вычислять точные даты религиозных праздников, как астрономические открытия. Но они определенно не могли стать базисом индустриальной революции.

Произошедшая в Британии социальная революция не изменила полностью существующую социальную иерархию. Это была революция внутри системы: ее амбиции сосредоточились на утверждении прав собственности, ее основной мыслью стало то, что людей, сколотивших состояние, следует принимать всерьез.

Кто хочет подняться по социальной лестнице, тому необходимо разбогатеть. И наоборот: стоит разбогатеть – и перед тобой откроются все двери. А богатство в стремительно меняющейся британской экономике XVIII века уже не было привязано к владению землей. Можно было нажить деньги торговлей или созданием мануфактур – а за деньгами следовал и социальный статус. В таком относительно гибком обществе для многих честолюбцев скромного происхождения вполне естественным было желание встроиться в существующую систему и преуспеть в ней вместо того, чтобы пытаться ее опрокинуть.

О мечтах и надеждах современного ему (середина XVIII века) среднего класса красноречиво пишет в своем дневнике Томас Тернер:

«О, что за наслаждение – вести свое дело! Насколько активная деловая жизнь (когда ведется по искреннему призванию) предпочтительнее жизни пустой и бездеятельной, и сколь блаженны те, кому посчастливилось жить там, где коммерцию встречает ласковый привет, и человеку, желающему посвятить все силы торговле, ничто в этом не препятствует».

Не только коммерция и производство, но и развитие новых технологий занимало немалое место в умах людей, взращенных Веком открытий. Ходячие истины, прежние обыкновения рушились на глазах. Как и предвидел Фрэнсис Бэкон, люди все более задумывались о господстве над природой.

«Новое» не значит «инклюзивное»

Британская индустриализация родилась из нового видения. Ее подпитывали и воплощали в жизнь тысячи мужчин (и изредка женщин) скромного происхождения, ограниченного образования, почти ничего не унаследовавших при рождении. Исходя из понятий сословного общества, этих людей можно было назвать мятежниками.

Казалось бы, от новых людей, заменяющих собой вековую иерархию, можно ждать инклюзивного видения – а следовательно, можно ожидать, что их действия приведут к вожделенному общему благу? Увы, в краткосрочной перспективе ничего подобного не произошло.

В Британии XVIII – начала XIX века трудящиеся бедняки не имели ни политического представительства, ни каких-либо возможностей (кроме редких и случайных демонстраций) выразить свою коллективную позицию. Что же касается воспрявшего среднего класса, все свои надежды он возлагал на победу внутри существующей системы. Он принимал ее ценности; многие его представители, как Ричард Аркрайт, даже приобретали поместья, чтобы повысить свой социальный статус.

По словам современника событий Соума Дженинса, «в своих домах, столе, меблировке, экипажах наши купцы стремятся подражать первым из дворян». Или, как выразился еще один современник, Филип Стэнхоуп, граф Честерфилд, «средний класс людей в нашей стране тянется за лучшими».

Во всем стремясь подражать аристократам, эти «новые люди» перенимали у вигов и их высокомерный взгляд на городскую и деревенскую бедноту, в которой видели людей «дурного сорта», некий отдельный мир, не имеющий к вершине социальной лестницы (и к тем, кто стремится попасть на вершину) никакого отношения. Грегори Кинг полагал, что бедняки не приносят никакой пользы, наоборот, «вредят богатству нации». По словам его современника Уильяма Харрисона, они

«…не имеют в общем содружестве ни голоса, ни авторитета и должны не править кем-либо, а подчиняться».

Совершенно естественно, что, обладая таким видением, этот новый класс сосредоточился на накоплении богатства, не беспокоясь об условиях жизни ни своих наемных работников, ни общества в целом. В результате, как мы увидим в следующей главе, выбор технологий, организации, стратегий роста и зарплатной политики, предпринимаемый промышленниками, служил только их личному обогащению, лишая рабочих всякой выгоды от увеличения производительности до тех пор, пока сами рабочие не обрели достаточно политической и общественной власти, чтобы это изменить.

Глава шестая

Жертвы прогресса

«И так мускульная сила, или просто труд, с каждым днем все более становится на рынке обузой; дрожит с приближением зимы, все ниже и ниже кланяется хозяину станка или квартиры и тщетно блуждает по улицам усталый, с тоской в сердце, в поисках „хоть какой-нибудь работы“…»

Хорас Грили, «Кристальный Дворец и его уроки: лекция», 1851 год [Курсив авторский.]

«Лишь в индустриальную эпоху стало возможным, чтобы рабочие, едва освобожденные от феодальных повинностей, использовались попросту как инструменты, как движимое имущество; чтобы они набивались толпой в жилища, в которых никто больше жить не пожелал, и за свои деньги, заработанные потом и кровью, покупали право окончательно обращать их в руины. Вот к чему привели мануфактуры, которых без этих рабочих, этой нищеты, этого рабства просто бы не существовало!»

Фридрих Энгельс, «Условия жизни рабочего класса в Англии в 1844 году», 1845 год

В 1842 году Британию потряс доклад Королевской комиссии по изучению детского труда. Уже несколько десятилетий в обществе нарастало беспокойство о том, что называли «положением Британии» – в том числе об условиях жизни и труда детей. Но систематической информации по этому вопросу было мало, и не существовало общего представления о том, чем именно заняты молодые рабочие на фабриках и шахтах и является ли это проблемой, требующей вмешательства закона.

В течение трех лет Королевская комиссия вела тщательный сбор материалов, включая беседы с детьми, членами их семей и их нанимателями во всех частях страны. Первый доклад сосредоточился на шахтах. В пространных приложениях к докладу приводились дословные цитаты.

Оказалось, что с самых юных лет дети вынуждены трудиться по много часов в шахтах, глубоко под землей. Вот типичное свидетельство, принадлежащее Дэвиду Пайраху из Флоктона в Западном Йоркшире:

«Мне скоро одиннадцать, я работал на одной из шахт мистера Стенсфилда. На Рождество мне на ногу упало бревно, я охромел и с тех пор не работаю. Обычно я приходил на работу в шесть утра, а по нечетным дням в четыре. Уходили мы в шесть или семь вечера, но иногда и в три, если все сделаем. Работа была очень тяжелая. Дороги [тоннели] считаются почти в ярд высотой, но на самом деле там и пол-ярда не будет. Мне там не нравилось, потому что очень низко и работать приходилось до самого вечера».

Самые маленькие дети («дверовые») открывали и закрывали люки. Когда немного подрастали, становились «тележниками»: согнувшись в три погибели или ползая на четвереньках, возили по рельсам вагонетки с углем. Главный управляющий шахты Денби Уильям Паккард пояснил, что дети под землей – очень ценные работники: они способны протиснуться в такие узкие щели, куда не пролезет взрослый.

«До недавнего времени мы использовали дверовых: обычно они начинали работать с шести лет. В восемь-девять лет они переходят в тележники. Самый тонкий угольный пласт в нашей шахте составляет всего десять дюймов. Мы прорубили штрек в двадцать шесть дюймов высотой. Туда могут пробраться только самые маленькие!»

Наряду с мальчиками нанимали и девочек. Сара Гудер, восьми лет, сообщила, что открывает и закрывает дверцу люка, призванную предотвращать распространение опасных газов:

«Я дверовая на шахте Гаубера. Работать не тяжело, но страшно, потому что приходится сидеть в темноте. Прихожу я в четыре, а иногда и в половине четвертого утра, а ухожу в пять или в половине шестого. Спать там нельзя. Иногда я пою, но только когда есть свет. В темноте боюсь петь и сижу тихо. В забое мне не нравится».

Показания пятнадцатилетней Фанни Дрейк из Овертона, также в Западном Йоркшире, дают исчерпывающее представление о последствиях работы «тележников» для здоровья:

«Иногда приходится толкать вагонетку головой, и после этого голова так болит, что к ней и не притронешься. У меня часто бывают головные боли, простуда, кашель, болит горло. Я не могу читать, хотя знаю буквы».

Родители прекрасно понимали, чем занимаются их дети, но отправляли их в шахты, поскольку семье требовались деньги, а другие возможные источники заработка были еще менее привлекательны. Миссис Дэй объясняла: «У меня в шахте две девочки, младшей восемь, старшей в мае будет девятнадцать. Если не в шахту, то куда им еще деваться? Только взять кружку и идти милостыню просить».

Наниматели тоже отвечали на вопросы с похвальной искренностью. Найм на шахты детей и их эксплуатация были вызваны исключительно заботой о прибыли. Вот что сообщил Генри Бриггс, совладелец шахты во Флоктоне:

«Мы не могли прорубить штреки, пригодные для лошадей или хотя бы для взрослых людей; при таких тонких угольных слоях это было бы неподъемно дорого. Если детям запретят работать на шахтах, лучшие Флоктонские пласты придется забросить: увеличивать высоту штреков нам будет невыгодно».

В средневековый период основным видом топлива было дерево, но уже в XVII веке его начал заменять каменный уголь. В сравнении с деревом уголь обладает большей энергетической плотностью: если сравнить равные по весу или по объему порции топлива, в угле окажется больше калорий. Кроме того, уголь легче перевозить на судах и баржах, что также снижает стоимость единицы термальной энергии.

К середине XVIII века угольные шахты начали уходить все глубже под землю. В конце XVII века их глубина составляла не более 50 метров, но после 1700 года появились шахты глубиной 100 метров, к 1765 году – в 200, а к 1820 году – в 300 метров. В них появились первые механизмы: для подъема угля на поверхность поначалу использовались водяные колеса и ветряные мельницы, после 1712 года появились паровые двигатели Ньюкамена, с помощью которых из шахт откачивали воду. Позднее в том же столетии в значительной части шахт, в том числе на северо-востоке Англии, появились рельсы и вагонетки на конской тяге. Более эффективный паровой мотор, разработанный Джеймсом Уаттом, был создан отчасти для того, чтобы предотвращать затопление глубоких шахт. А появление в начале XIX века первых железных дорог мотивировалось в большой степени необходимостью перевозить уголь.

К 1840-м годам угледобыча была одной из самых развитых и прибыльных отраслей английской индустрии. Шахты оснащались самым современным оборудованием. На добыче угля трудились более 200 000 человек; и 20–40 % наемных работников на каждой шахте составляли дети.

Наблюдатели из Королевской комиссии не питали иллюзий насчет жизни детей бедняков в целом. Так, в сельском хозяйстве дети уже с шести лет присматривали за скотиной и помогали взрослым в других задачах, особенно во время сбора урожая. Дети ремесленников также традиционно с юных лет помогали в работе родителям, например за прялкой.

Но дети, работающие глубоко под землей с раннего утра до вечера, полуголые, в немыслимо антисанитарных и опасных условиях, – это было нечто невиданное. И к середине 1850-х годов условия детского труда не показывали никаких признаков улучшения – напротив, они ухудшались, поскольку шахты становились все глубже.

Труд на угольных шахтах поражал воображение, однако не был чем-то таким уж необычным. Условия труда на текстильных и других фабриках, задокументированные во втором докладе, тоже оказались драконовскими. И страдали от них не только дети. Реальный доход рабочих почти (или совсем) не повышался, однако работали они теперь намного дольше и в намного более суровых условиях, чем до эпохи фабрик и заводов. Загрязнение и инфекционные заболевания в городах, где люди жили скученно и не хватало самой простой инфраструктуры, сокращали жизнь рабочих и увеличивали смертность населения.

Людям Викторианской эпохи становилось все очевиднее: хоть некоторым индустриализация и помогла разбогатеть, большинство рабочих теперь живут меньше, болеют чаще, страдают сильнее, чем в доиндустриальные времена. К 1840-м годам публицисты и политики со всех сторон политического спектра задавались вопросами: почему индустриализация ухудшила жизнь стольких людей и что можно с этим сделать? Возможно ли, поощряя рост промышленности, при этом более справедливо распределять приносимые ею блага?

Да, альтернативный путь существовал – и в этой главе мы увидим, как во второй половине XIX века Британия свернула на этот путь. Технологии, становящиеся злейшими врагами рабочих, – не какой-то неизбежный побочный эффект «прогресса», а всегда результат выбора. Чтобы это изменить, нужно сделать другой выбор.

Жизнь большинства населения улучшилась, когда технологические перемены создали для рабочих новые возможности, а платить им гроши стало уже невозможно. Это стало реальностью после того, как на заводах и фабриках сложились организации, способные противостоять хозяевам и богачам, и когда эти организации вышли на политическую арену. Эти перемены породили улучшения в общественном здравоохранении и в инфраструктуре, дали рабочим возможность вести коллективные переговоры с хозяевами, добиваясь улучшения условий труда и повышения зарплат, внесли свой вклад и в новое направление развития технологий. Но мы увидим также, что для людей по всему миру, особенно для жителей европейских колоний, не имевших политического представительства, индустриализация нередко приносила самые горькие плоды.

Работать больше, получать меньше

Теория «прицепного вагона» предполагает, что вместе со стремительным ростом технологий на ранней стадии индустриальной революции должны были вырасти и зарплаты. Но вместо этого реальные доходы большинства застыли на месте. Удлинялись часы работы, значительно ухудшались условия труда, из рабочих выжимали все соки – а зарплаты стояли как вкопанные или даже снижались.

Существуют исследования, детально реконструирующие стоимость провизии и других необходимых для жизни вещей, таких как жилье или топливо. Они показывают вполне ясную картину. В конце XVII века «минимальная потребительская корзина» большинства простых англичан немногим отличалась от того, что было доступно сельским жителям в Средневековье. Центральное место в рационе трудового человека занимало зерно, в виде как еды (хлеб), так и питья (эль). Для англичан этим зерном была пшеница, по большей части отечественная. В сезон урожая были доступны некоторые овощи; раз или два в неделю ели мясо. Схожие потребительские корзины можно воссоздать и для других европейских стран, и для Индии и Китая. Но дальше мы наблюдаем три своеобразные тенденции.

Во-первых, с 1650 по 1750 год мы видим в Англии медленное повышение реальных доходов, скорее всего, в результате роста производительности сельского хозяйства и расширения внешней торговли с Азией и Америкой, которая подняла доходы в Лондоне и портовых городах (Ливерпуле, Бристоле), а также, хоть и в довольно скромном масштабе, увеличила заработную плату по всей стране. В результате оплата труда в Англии около 1750 года были несколько выше, чем на юге Европы, в Индии и в Китае. Среднее потребление калорий у неквалифицированных рабочих повысилось в сравнении со Средневековьем на 20–30 %, рацион стал несколько более питательным, в нем появилось больше мяса, чем 500 лет до того. В других же частях света питание оставалось таким же скудным, как в XIII веке.

Во-вторых, приблизительно с 1750 года начинается стремительный рост производительности, особенно в текстильной промышленности. Первые прядильные машины повысили часовую выработку почти в 400 раз. В Индии в эти же годы, чтобы выпрясть сотню фунтов сырого хлопка, требовалось 50 000 часов труда. В Англии с 1790 года, после внедрения мюль-машины, тот же объем работы требовал всего 1 000 часов труда. А после 1825 года, когда прядильная машина была серьезно усовершенствована, он занимал всего-навсего 135 часов труда.

Но реальные доходы рабочих росли совсем чуть-чуть, если росли вообще. В середине XIX века покупательная способность неквалифицированного рабочего была примерно такой же, как 50 или даже 100 лет до того. Рацион большинства британских рабочих в первое столетие индустриализации тоже практически не улучшился.

В-третьих, хотя квалифицированные работники на всем протяжении этого периода получали больше остальных, само понятие «квалифицированности» претерпело серьезные изменения. В начале XIX века мужчины, работавшие на ткацких станках, считались квалифицированными рабочими и получали повышенную плату. Но, как мы увидим далее в этой главе, автоматизация производства сделала ненужными многие профессии, требующие ремесленного мастерства, в том числе работу мужчин-ткачей. Этим ремесленникам пришлось занимать неквалифицированные рабочие места, где платили меньше. Как минимум в середине XIX века повышенная зарплата квалифицированных рабочих была явлением мимолетным или сомнительным.

Не менее важно и то, как преобразился за этот период британский рынок труда: удлинился рабочий день, сама работа была полностью реорганизована. Как отмечает историк экономики Ян Деврие, индустриальная революция стала еще и «изнуряющей революцией» – в том смысле, что сперва британцам, а затем и всем остальным пришлось работать гораздо больше прежнего.

В середине XVIII века средний рабочий год составлял около 2760 часов – скорее всего, примерно столько же, сколько и за 50, и за 100 лет до того. К 1800 году среднее количество рабочих часов повысилось до 3115. За следующие 30 лет выросло до 3366, составив приблизительно 65-часовую рабочую неделю. При этом удлинение рабочего дня для большинства населения не было связано с увеличением доходов.

Специалисты спорят о том, насколько увеличение объема труда было добровольным ответом на улучшение экономических возможностей, а насколько было навязано рабочим. Легко задаваться такими вопросами из двадцать первого века, сидя в мягком кресле! Но большинство британцев начала XIX века знали: они вынуждены работать больше, чем их предки 50 или 100 лет до них, потому что в новый век мануфактур иначе не выживешь.

До начала индустриальной революции множество предметов изготовляли умелые мастера в небольших мастерских. Позднее Средневековье в Европе стало временем широкого распространения книг; тогда же появились и заняли свою нишу часовщики. После 1500 года в Англии развивается значительная текстильная индустрия, в основном шерстяная, а после 1600 года расширяется добыча каменного угля и олова.

В «кустарной» системе производства шерстяных тканей большая часть производственного процесса проходила на дому: люди ткали или пряли в удобном для них темпе и ритме, а плату получали в зависимости от выработки. Работа была тяжелая, заработок скромный; зато работники пользовались значительной автономией в том, когда и как работать. Большинство людей следовали «гибкому графику», приспосабливая рабочие часы и темп работы к своим потребностям, например, к необходимости одновременно возделывать сад или огород. Устав или перепив накануне, человек мог отложить работу и денек отдохнуть. Как правило, ткачи не работали по понедельникам, иногда и по четвергам, и при необходимости восполняли это ночной работой в пятницу и в субботу. Чаще всего работникам не приходилось строго следить за временем; у них и часов-то не было.

Работа на фабриках все изменила. Современное представление о раннеиндустриальных предприятиях многим обязано живому описанию булавочной фабрики в классической книге Адама Смита «Богатство наций». Смит подчеркивал, что разделение труда на фабрике увеличило эффективность: изготовление булавок было разделено на множество мелких операций, и каждый рабочий выполнял только одну. Но характерной чертой организации труда на раннеиндустриальных мануфактурах было не только разделение труда и связанное с ним повышение эффективности, но и жесткая дисциплина. На фабриках царили жесткие правила: приходить и уходить требовалось в одно и то же время. Рабочие трудились гораздо дольше, чем дома, и должны были беспрекословно подчиняться решениям начальства. Организаторы труда на фабриках во многом вдохновлялись армиями раннего Нового времени.

Мориц Оранский, голландский принц и самый влиятельный военный тактик начала XVII века, разработал первый алгоритм армейской муштры; в нем, например, выстрел из мушкета разделялся более чем на 20 отдельных движений, каждое из которых солдату следовало освоить и отточить в совершенстве. Муштра, восходящая еще к Древнему Риму, но теперь значительно усовершенствованная, стала главным методом тренировки солдат: заученные движения, подчинение голосовым командам, умение двигаться в лад – все это давало пехоте возможность быстро перестраиваться, образовывать шеренгу или каре, разворачиваться и двигаться в обратном направлении и так далее. За несколько месяцев тренировок сотни солдат осваивали умение сражаться плечом к плечу, сохраняя строй и под вражеским огнем, и перед лицом кавалерийской атаки. С использованием этих методов армии стали больше. В XVII и начале XVIII века они уже, как правило, состояли из десятков тысяч человек. В армии нового образца, выигравшей в 1640-х годах Гражданскую войну в Англии, сражались 20 000.

Само английское слово «фабрика» – factory – происходит от латинского корня, означающего мельницу или пресс для выжимания масла. Начиная с XVI века этим словом обозначали рабочий кабинет или торговую точку, в том числе совсем маленькую. Значение «место, где производятся какие-то товары» впервые появляется в начале XVII века. Но с 1721 года это слово обретает качественно новое значение: место, где много людей, в том числе женщин и детей, собираются вместе, чтобы работать на станках. На ранних текстильных фабриках иногда трудились по 1 000 человек: их задачи были разбиты на отдельные простые компоненты, от рабочих требовалось снова и снова повторять одни и те же действия, царила суровая дисциплина – и, естественно, сильно урезалась автономия работника.

Ричард Аркрайт, один из самых успешных новаторов и фабрикантов того времени, строил свои первые мануфактуры вблизи угольных шахт. Такое расположение было выбрано не ради легкого доступа к топливу, ведь станки Аркрайта работали еще на водной энергии. Нет, его цель была в том, чтобы нанимать членов семей шахтеров. Женщины и дети считались ловчее и проворнее взрослых мужчин, а кроме того, были послушнее – что немаловажно для столь жестко регламентированной системы. Вода течет день и ночь, так что мануфактура могла работать непрерывно. Строить фабрики было дорого, и, сделав такое вложение, предприниматель стремился его отбить, используя оборудование так интенсивно, как только возможно – если удастся, круглосуточно, и определенно с утра до поздней ночи.

Дисциплина на этих новых фабриках Морицу Оранскому показалась бы очень знакомой, хотя, конечно, его удивило бы множество детей. Все, кто работал в одной смене, должны были приходить на фабрику строго в одно и то же время. Нужно было научиться управляться со станками: как правило, от каждого требовался ограниченный набор действий. Но эти действия следовало выполнять очень точно; любое отступление от «протокола» могло погубить продукцию или испортить оборудование. Хоть «паноптикон» Иеремии Бентли, о котором мы рассказывали в прологе, так и не вошел в широкое употребление, за рабочими следили во все глаза – надзирали за тем, внимательно ли они относятся к работе, выполняют ли приказы.

Часто рабочие жаловались на условия труда; и тяжелее всего переносилось то, что в жесткой иерархической структуре фабрики они утрачивали независимость. Это чувство ярко передает народная баллада, сложенная в Ланкастере:

«Собирайтесь, ткачи! Вставать вам придется очень рано,

Ведь вы должны работать на фабриках с утра до вечера.

Вам не дадут выйти в сад на часок-другой —

Вы должны по команде вставать у станков и запускать челноки».

Несчастные случаи на фабриках происходили регулярно; ни о безопасности, ни о компенсациях для пострадавших никто особо не заботился. Некий человек из Манчестера, сын которого погиб в такой аварии, сказал: «У меня было семеро сыновей – но, будь их хоть семьдесят семь, ни одного нельзя было отправлять на хлопчатобумажную фабрику!» Не только тяжелая работа «с шести утра до восьми вечера», но и условия труда, и дисциплина, и опасность – все это делало фабричный труд невыносимым.

Поскольку рабочие не были организованы и не обладали никакой политической властью, наниматели могли платить им сколько пожелают. То же можно сказать об усилении дисциплины, удлинении рабочего дня, ухудшении условий труда. Когда наниматели могущественны, а рабочие бессильны, наниматели могут не делиться с ними прибылью – и сами получают больше. Негласный принцип этой эпохи – «работать больше, получать меньше» – стал следствием дисбаланса власти между трудом и капиталом.

Стараниям нанимателей удерживать низкие зарплаты и выжимать из рабочих все возможное способствовала и жестокая политика обращения с бедняками, в том числе с сиротами, принятая в Викторианской Британии. Например, на ранних мануфактурах Аркрайта во множестве трудились дети из работного дома по соседству, помещенные туда, потому что родители не могли их содержать. Формально эти дети числились «учениками», однако не могли оставить работу под страхом уголовного наказания – да и в любом случае им некуда было идти. Едва ли у таких работников была возможность требовать повышения платы или улучшения условий!

Над масштабными строительными проектами в Древнем Египте или Риме трудились искусные мастера, много лет обучавшиеся своему ремеслу. Британские фабрики, напротив, нанимали на работу людей без всяких специальных навыков, в том числе женщин и детей, и приставляли их к самой простой, неквалифицированной работе. Открывать и закрывать дверь или толкать головой тележку с углем – для этого много знаний не нужно, да и ничему новому и полезному ты на такой работе не научишься. А если в результате несчастного случая ребенок погибнет или станет калекой – что ж, ему легко найдется замена.

К 1800 году британская текстильная индустрия стала крупнейшей в мире; на ней сколачивались огромные состояния. Ричард Аркрайт сделался одним из богатейших людей в Британии; известна история о том, как он одолжил герцогине Девонширской 5 000 фунтов, чтобы покрыть ее карточные долги. Индустриальный средний класс быстро рос, но «прицепной вагон производительности» все никак не появлялся.

И худшее было еще впереди.

Трагедия луддитов

27 февраля 1812 года, когда индустриальная революция и фигурально, и буквально «набирала обороты», лорд Байрон произнес речь в Палате лордов. Байрон был еще молод, но уже прославился своей романтической поэзией; и говорил он так же красноречиво, как и писал. Но тема его речи была совсем не романтичной: обсуждался «Закон против разрушителей станков», грозящий смертной казнью людям, разбивающим недавно изобретенные текстильные станки, особенно ткацкие.

Превращать хлопок-сырец в ткань люди научились в глубокой древности, однако за 2 000 лет письменной истории этот процесс не слишком изменился. Все перевернулось вверх дном в Британии начиная с 1730-х годов, когда волна изобретений механизировала прядение так, что теперь им могли заниматься на большой фабрике неквалифицированные рабочие, и выходило это намного дешевле.

В результате стоимость хлопчатобумажной пряжи упала в 15 раз – и поначалу ткачи этому очень обрадовались. Но радость их была недолгой. Последующие волны инноваций механизировали и ткачество, перенесли его внутрь фабрик – и снизили потребность не только в прядильщицах, но и в ткачах.

В 1811–1812 годах разразилась война со станками: их ломала и жгла группа текстильных рабочих, называвших себя луддитами по имени Неда Лудда – легендарного персонажа, который якобы впервые начал ломать вязальные машины в 1779 году. Луддиты твердо заявляли, что они не воры и не грабители. Послание от луддитов Нотингемшира гласило: «Наша цель не грабеж; мы стремимся добыть себе самое необходимое для жизни». Однако правительство в ответ предложило ввести для луддитов смертную казнь, хотя до сих пор максимальным наказанием за подобные действия была высылка в Австралию.

Байрон говорил с большим чувством, предвосхищая в своей речи риторику двух последующих столетий:

«Уволенные же рабочие, по невежеству своему, вместо того чтобы радоваться столь полезным для человечества изобретениям, обижались на то, что их приносят в жертву ради усовершенствования механизмов. В простоте душевной они полагали, что удовлетворительный заработок для трудящихся бедняков и их благополучие – дело более важное, чем обогащение кучки фабрикантов путем усовершенствования промышленных орудий, в результате которого рабочий остается без работы, ибо его труд уже не окупает расходов на его оплату» [здесь и далее рус. пер. О. П. Холмской – прим. пер.].

Политическая карьера Байрона была недолгой, особого влияния он так и не достиг. А жаль, ведь говорить он умел:

«Я проехал через Пиренейский полуостров в дни, когда там свирепствовала война, я побывал в самых угнетенных провинциях Турции, но даже там, под властью деспотического и нехристианского правительства, я не видал такой ужасающей нищеты, какую по своем возвращении нашел здесь, в самом сердце христианского государства».

Индустриализация уничтожала рабочие места, источники заработка, а теперь отнимала и жизнь. Последующие десятилетия показали, что Байрон не преувеличивал. В сущности, он еще не вполне представлял себе масштабы этого зла.

К схожим выводам пришел после посещения Всемирной выставки в 1851 году в Лондоне известный американский журналист и издатель Хорас Грили. Он заключил, что причина резкого социального расслоения и массового недовольства середины XIX века – в том, что рабочих заменяет «машинерия» (в современной терминологии, автоматизация):

«Со всех сторон движется неустанный, стремительный, неостановимый поток изобретений. Там, где тридцать лет назад взмахивал серпом жнец, теперь работает машина, срезающая колосья в двадцать раз быстрее; человек управляет машиной три дня там, где раньше тяжко трудился три недели; работа совершается так же успешно, как прежде, и намного дешевле, но доля человека в этом труде прискорбно уменьшается. Строгальный станок, это чудо техники, выполняет работу двухсот человек – а скромную плату получают трое или четверо; швейная машина, недорого стоящая, легко и дешево работает за сорок швей – но, должно быть, ни одной швее на свете такую машину не купить».

В современных популярных дискуссиях термины «механизация» и «автоматизация» часто употребляются как синонимы, однако полезно их разделить. Слово «механизация» означает просто введение в производственный процесс каких-либо механизмов. Механизмы могут либо заменять рабочих (это автоматизация), либо повышать их предельную производительность. Примеры второго подхода – водяные и ветряные мельницы: они берут на себя некоторые задачи, прежде выполнявшиеся вручную, но одновременно повышают потребность в рабочей силе, чтобы обрабатывать и складировать увеличившийся выход зерна и шерсти; так, перенимая старые задачи рабочих-людей, машина в то же время создает новые.

Чистая автоматизация отличается тем, что не повышает вклад рабочих в выработку продукции, а следовательно, не создает дополнительных рабочих мест. По этой причине автоматизация обычно создает более острое неравенство в распределении дохода: несколько выигравших (владельцы станков) – и армия проигравших (рабочие, потерявшие работу). Вот почему чем больше автоматизации, тем слабее эффект «прицепного вагона».

Повсеместная автоматизация, особенно в текстильной промышленности, стала одной из причин того, что в конце XVIII – начале XIX веков «прицепной вагон» в британскую экономику так и не приехал, и заработная плата не поднялась, несмотря на активную механизацию.

В своем труде 1835 года «Философия мануфактур» Эндрю Юэр, ранний летописец британской фабричной системы, отмечал:

«В сущности, о разделении или, точнее, о приспособлении труда к различным человеческим талантам в фабричном деле думают очень мало. Напротив, везде, где рабочий процесс требует особо ловкой или твердой руки, при первой же возможности стараются заменить даровитого человека, подверженного всевозможным превратностям судьбы, специальной машиной, столь саморегулируемой, что надзирать за нею может даже ребенок».

Увы, ребенок, приставленный «надзирать за машиной», вовсе не был фигурой речи.

Сами луддиты, по-видимому, понимали не только то, какую угрозу представляют для них станки, но и то, что такое использование новых технологий стало результатом сознательного выбора. Один ткач из Глазго говорил так:

«Теоретики политической экономии придают больше значения совокупному накоплению богатства и власти, чем тому, как они распределяются, или воздействию этого на все общество. Фабрикант, обладающий капиталом, или изобретатель, создавший новую машину, думают только о том, как бы их употребить к своей выгоде и прибыли».

Правда, инновации в текстильной промышленности породили новые рабочие места в других секторах британской экономики, например в производстве станков и инструментов. Но на протяжении десятилетий этой дополнительной потребности в рабочих руках было недостаточно, чтобы начать поднимать зарплаты. Более того, никакая иная работа, какую могли найти квалифицированные ткачи, не соответствовала ни их навыкам, ни прежнему заработку. Луддиты были правы: ткацкие станки лишали их средств к существованию.

На этой стадии британские рабочие не были объединены в профсоюзы и не могли выдвигать требования. Хотя худшие из принудительных практик Средневековья уже отошли в прошлое, многие рабочие состояли в полупринудительных трудовых отношениях с фабрикантами. «Статут о рабочих» 1351 года был отменен только в 1863 году. «Статут о ремесленниках», принятый в 1562–1563 годах, также запрещавший работникам уходить от нанимателей до истечения оговоренного срока, продолжал действовать и использовался для преследования рабочих. Дважды, в 1823 и 1867 годах, парламент принимал пересмотренные редакции «Закона о хозяевах и слугах», запрещавшего разрыв контракта со стороны наемного служащего. С 1858 по 1867 год преследованию по этим законам подверглись 10 000 человек. Как правило, рабочего, на которого фабрикант подавал жалобу, арестовывали и отдавали под суд. Эти же законы, вплоть до их полной отмены в 1875 году, постоянно использовались против профсоюзных организаций.

Такие условия жизни рабочего класса полностью соответствовали видению сегментов общества, обладавших политической властью. Отношение богачей к беднякам – и его последствия – наглядно иллюстрирует работа Королевской комиссии по законам о бедных, которой в 1832 году было поручено реформировать законы, восходящие к елизаветинским временам.

Старые «законы о бедных» уже были суровы и безжалостны к людям, едва сводящим концы с концами. Но мыслители новой эпохи полагали, что они недостаточно мотивируют бедняков взять себя в руки и идти вкалывать. Поэтому комиссия предложила собрать воедино все меры помощи бедным и перенести их в систему работных домов, чтобы получатели помощи продолжали работать. Рекомендовалось также ввести более строгие критерии приема в работный дом, а сами дома для бедных сделать менее гостеприимными, чтобы люди предпочитали не получать помощь, а зарабатывать своим трудом.

Было и еще одно немаловажное соображение: удешевив содержание бедняков, сократить налоговое бремя для аристократии, помещиков и среднего класса. Возражений не последовало, и в 1834 году рекомендации комиссии, хоть и в слегка «разбавленной» версии, были приняты. Система работных домов стала тем, что один специалист назвал «тюрьмами, где наказывали за бедность».

В такой обстановке у рабочих было мало шансов добиться повышения заработной платы или участия в прибылях компании. Но долгий утомительный труд и застой в реальных доходах стали не единственным «побочным эффектом» ранней индустриализации. Технологии, служащие лишь высшим классам, серьезно ухудшили жизнь общества в целом.

«Врата ада на земле»

Индустриализация принесла с собой серьезнейшее загрязнение атмосферы, связанное прежде всего с масштабным сжиганием угля. Первоначальный бум текстильной промышленности обеспечивали водяные двигатели, однако к 1800 году повсюду начали стремительно распространяться паровые моторы, работающие на угле. Некоторые фабрики по-прежнему пользовались большими водяными мельницами, но устанавливать их можно было лишь там, где имелся достаточный поток воды. А паровые двигатели позволяли строить фабрики везде: поближе к портам, вблизи угольных шахт, там, где имелась рабочая сила или где сочеталось все вышеперечисленное.

Над крупными индустриальными центрами вырос лес труб и повисло густое облако дыма. Первая текстильная фабрика на паровой тяге была построена в Манчестере в 1780-х годах, а к 1825 году их в городе было уже 104. Всего, по сообщениям современников, в городе работало 110 паровых машин. Один наблюдатель заметил,

«Паровой мотор в сотню лошадиных сил, обладающий мощью 880 человек, стремительно вращает 50 000 катушек для прядения тонких хлопчатобумажных нитей; на каждой катушке формируется отдельная нить, и вся эта работа производится вместе в огромном здании, воздвигнутом специально для этой цели, так искусно приспособленном к станкам, что в нем совсем не остается свободного места. Для всех работ на такой фабрике достаточно 750 человек; с помощью парового мотора они прядут столько же, сколько без станков пряли бы 200 000, и так выходит, что один человек работает за 266».

На ранних стадиях индустриализации загрязнение росло бесконтрольно. Оно стало причиной огромного числа смертей и невообразимо ухудшило жизнь большинства населения. Энгельс ярко описывал воздействие загрязнения на рабочий класс:

«Поистине отвратительно то, как общество в наши дни обращается с великим множеством бедняков. Их свозят в большие города, где воздух гораздо хуже, чем в сельской местности; отправляют жить в районы, которые из-за особенностей застройки проветриваются хуже прочих; лишают всех способов соблюдать чистоту, даже воды, поскольку водопровод прокладывают лишь там, где за него платят, а реки столь загрязнены, что для этой цели бесполезны; весь мусор, отбросы, грязную воду, часто даже собственные испражнения они принуждены выбрасывать и выливать на улицу, поскольку никак иначе от них не избавишься – и так их вынуждают заражать собственные жилища».

В 1839 году в Манчестере побывал сэр Чарльз Нэпьер – командир войск, присланных туда проследить за порядком. Он не был радикалом, как Энгельс, но состояние города и его поразило; у себя в дневнике Нэпьер записал, что это настоящие «врата ада на земле».

Печально известный лондонский смог, изначально порожденный сжигаемым углем, вызывал случаи «острого загрязнения воздуха», столь опасные, что за сто с небольшим лет они стали причиной половины всех смертей в городе.

И все же загрязнение было не единственной проблемой, из-за которой жизнь в Британии XIX века сделалась и короче, и тяжелее. Все более страшной угрозой для жителей больших городов становились инфекционные заболевания. В XVIII веке людям удалось справиться с некоторыми старыми и известными заразными болезнями, прежде всего с оспой; но многолюдные и быстро растущие промышленные города оказались идеальной площадкой для распространения новых эпидемий. Первая глобальная эпидемия холеры разразилась в 1817 году – и повторялась еще не раз, пока наконец, уже ближе к концу века, общество не осознало необходимость централизованно обеспечивать города чистой водой.

Уровень смертности в перенаселенных промышленных городах резко возрос. В 1831 году в Бирмингеме смертность на 1 000 человек составляла 14,6, а в 1841 году – уже 27,2. Схожий рост наблюдался в Лидсе, Бристоле, Манчестере и Ливерпуле. В новых городках и поселках, возникающих вокруг мануфактур, половина детей умирала, не дожив до пяти лет.

В нескольких районах Манчестера на более чем 7 000 человек было всего 33 туалета. В Сандерленде на 76 человек приходилась одна уборная. Эти «санузлы» по большей части не соединялись с городской канализацией и опорожнялись в выгребные ямы, которые чистили очень редко. Да и в любом случае канализационная система вряд ли смогла бы справиться с таким количеством человеческих отходов.

Настоящим бичом в такой обстановке стало очень старое заболевание – туберкулез. Следы туберкулеза ученые находят уже у египетских мумий; с тех времен эта болезнь регулярно встречается в густонаселенных местах. В XIX веке, когда скученность и антисанитарные условия в больших городах достигли беспрецедентных масштабов, туберкулез стал одной из основных причин смерти.

Заразные детские болезни – скарлатина, корь, дифтерия – тоже свободно распространялись и собирали свою жатву вплоть до середины XX века, когда были приняты эффективные программы вакцинации. Присутствие кори и туберкулеза, респираторных заболеваний усиливало воздействие загрязнения и повышало уровень смертности. Материнская смертность также оставалась высокой на протяжении всего этого периода. Распространялись инфекции и в больницах – вплоть до второй половины XIX века, когда врачи и общество в целом вполне осознали важность мытья рук.

В начале 1770-х годов население Манчестера составляло 20 000 человек. К 1823 году в городе жило уже больше 100 000 – в страшной тесноте, с недостатком воды, на грязных улицах, покрытых всепроникающей сажей.

Теснота, отвратительные условия, тяготы жизни и дешевый алкоголь породили еще одну проблему – рост насилия, особенно в семьях. Несомненно, домашнее насилие существовало и до индустриализации, а «хорошее обращение с детьми» по современным стандартам – в вопросах образования, питания, заботы – стало нормой только в XX веке. Однако в те времена, когда все пили слабый эль, алкоголизм оставался редкостью. Злоупотребление крепкими спиртными напитками в Британии началось, по-видимому, только после битвы при Рамильи, произошедшей в 1706 году. В XVIII веке англичане пристрастились к джину, и к середине XIX века алкоголизм цвел пышным цветом. А когда снизилась цена на табак, рабочий класс начал не только пить, но и курить.

Образованные британцы восприняли это как общий моральный упадок нации. Много писал об этом Томас Карлайл; именно ему принадлежит ходячее выражение «состояние Англии». Социальные романы, посвященные ужасам фабричной жизни, писали Чарльз Диккенс, Бенджамин Дизраэли, Элизабет Гаскелл и Фрэнсис Троллоп.

Медицинское обследование новобранцев для Англо-бурской войны, проводимое в 1899–1900 годах, показало, что англичане в целом глубоко нездоровы. Индустриализация обернулась катастрофой для здоровья нации.

В чем ошиблись виги

Томас Маколей в своей «Истории Англии», опубликованной в 1855 году, дает новейшим (для него) временам такую характеристику:

«Ибо история нашей страны за последние сто шестьдесят лет есть преимущественно история физического, морального и интеллектуального прогресса. Пусть те, кто сравнивает нашу эпоху с неким золотым веком, существующим лишь в их воображении, говорят о вырождении и упадке; человека, верно осведомленного о прошлом, настоящее не может не радовать».

Такой розовый взгляд на мир, известный как «виговская» интерпретация истории, имеет много общего с более современной экономической теорией «прицепного вагона производительности», который будто бы едет сам по себе. Обе точки зрения основаны на идее, что прогресс рано или поздно приносит благо большинству населения.

Рассказ Эндрю Юэра о распространении в Британии заводов и фабрик тоже излучает оптимизм 1830-х годов – и предвосхищает риторику нынешних техноидеологов. Даже описывая, как квалифицированные ремесленники теряют работу, Юэр уверенно замечает:

«Такова фабричная система, изобилующая чудесами механики и политической экономии, обещающая в будущем своем развитии стать великой служительницей цивилизации на всем земном шаре; благодаря ей наша страна, стоящая в центре этих новшеств, вместе с коммерцией распространит среди бесчисленных обитателей Земли живительную влагу своей науки и религии».

Увы, мир устроен сложнее, чем думали эти авторы, – и ни институциональные изменения, ни новые технологии не приносят автоматически благих перемен ни экономике, ни обществу в целом.

Оптимизм вигов можно понять: эта партия представляла в Англии восходящие социальные классы – мелкопоместное дворянство, купечество, в дальнейшем капиталистов. Если не вдумываться, оптимистичный итог казался и вполне вероятным: ведь индустриализация вывела на передний план новых людей и новые идеи. Но такого рода социальные перемены еще не ведут к счастью миллионов, как мы убедились в этой главе.

Капиталисты начала XIX века, такие как Ричард Аркрайт, взламывали существующую иерархию не потому, что хотели снести социальные барьеры или создать истинное равенство возможностей, и уж точно не ради людей «дурного сорта». Этих предпринимателей-карьеристов «среднего рода» интересовали только собственные возможности: они старались ради себя, желая взобраться наверх и присоединиться к сливкам общества. И их видение будущего отражало и легитимизировало это желание. Ключевым понятием для них была эффективность, основным аргументом – национальные интересы. Новые технологические, экономические, политические лидеры – в авангарде прогресса; а от прогресса выиграют все, даже те, кто этого пока не понял.

Характерным примером такого видения, наряду с взглядами Сен-Симона, Анфантена и Лессепса во Франции, стали взгляды Иеремии Бентама. Помимо твердой веры в технологию и прогресс бентамисты разделяли две основные идеи. Первая: незачем правительству вмешиваться в договорные отношения сознательных взрослых людей. Если люди согласны работать с утра до ночи в нездоровых условиях – это их дело. Общество имеет право заботиться о жизни детей, но взрослые со своей жизнью пусть разбираются сами.

И вторая – та, что ценность любой политики определяется арифметически, путем сложения и вычитания приобретений и потерь граждан, которых затрагивают перемены. Например, если от реформы условий детского труда выигрывают дети, можно и даже нужно сопоставить этот выигрыш с потерями для их нанимателей. Иными словами, даже если от новой политики дети значительно выигрывают (например, улучшается их здоровье, теперь они могут ходить в школу), эту политику не следует принимать, если потери нанимателей, преимущественно в денежном выражении, окажутся больше.

Тем, кто обладал политическим представительством, в том числе растущему среднему классу, такой взгляд представлялся современным и эффективным: он оправдывал их убеждение, что неудержимый бег прогресса нельзя останавливать, даже если он оставляет на обочинах калек и мертвецов.

В первые десятилетия XIX века путь прогресса был именно таким. А тех, кто подвергал его сомнению или пытался встать на дороге, считали глупцами – или и того хуже.

Прогресс и его двигатели

Пятьдесят лет спустя все выглядело совсем по-другому.

Во второй половине XIX века заработная плата начала уверенно расти. С 1840 по 1900 год выработка на одного рабочего выросла на 90 %, а реальные доходы (включая и значительный денежный рост, и улучшение рациона и жилищных условий неквалифицированных рабочих) – на 123 %. Впервые за современную эпоху производительность и зарплаты росли примерно с одной скоростью.

Улучшились и условия труда. Средний рабочий день для многих профессий сократился до девяти часов (стандартом для строителей и инженеров стали 54 часа в неделю, для рабочих текстильных предприятий – 56 с половиной часов, для железнодорожников – 72 часа), и почти никто не работал по воскресеньям. Телесные наказания на рабочем месте стали крайне редким явлением, а в 1875 году, как мы уже отмечали, был полностью отменен «Закон о хозяевах и слугах». Законы о детском труде резко ограничили работу детей на фабриках; более того, возникло движение за бесплатное начальное образование, доступное всем детям.

Значительно наладилась и ситуация со здравоохранением, хотя для полной победы над лондонским смогом потребовалось еще полвека. Санитарные условия в больших городах стали намного лучше, складывались и внедрялись действенные меры предотвращения эпидемий. Средняя ожидаемая продолжительность жизни поползла вверх: в середине века она составляла около 40 лет, в начале 1900-х годов – уже 45. И эти изменения не ограничивались Великобританией. Подобный прогресс мы видим почти по всей Европе и в других индустриальных странах. Что же, выходит, виги в своей интерпретации истории оказались правы?

Отнюдь. В этих изменениях – и в повышении зарплат и уровня жизни, и в очищении городов – не было ничего «автоматического». Они стали результатом сложного, полного внутренней борьбы процесса политических и экономических реформ.

Чтобы сработал эффект «прицепного вагона», требуются два предварительных условия: увеличение предельной производительности труда и способность рабочей силы выдвигать требования к нанимателям и настаивать на своем. В первое столетие британской индустриальной революции оба условия практически отсутствовали. Но начиная с 1840-х годов ситуация изменилась.

В первой фазе индустриальной революции, столь встревожившей лорда Байрона, все основные технические нововведения были связаны с автоматизацией и направлены на то, чтобы заменить прядильщиц и ткачей новыми текстильными станками. Достижения автоматики сами по себе не препятствуют процветанию, однако, если все сводится к автоматизации, возникает проблема: рабочие лишаются своих прежних задач, а новые производственные позиции для них не появляются.

Именно это начало происходить с конца XVIII века: рабочие, занятые в текстильной промышленности, теряли рабочие места, и найти новые с аналогичной заработной платой становилось все труднее. Это была долгая, болезненная стадия; лорд Байрон наблюдал ее со стороны, а большинство рабочих ощутили на себе. Однако во второй половине XIX века направление развития технологий изменилось.

Важнейшей технологией второй половины XIX века, по всей видимости, стала железная дорога. В 1829 году, когда «Ракета» Стивенсона одержала победу в Рейнхиллском состязании, в конных перевозках на дальние расстояния были заняты около 30 000 человек, и 1 000 дорожных компаний обслуживали около 20 000 миль дорог. Прошло несколько десятков лет – и сотни тысяч человек уже работали на строительстве и обслуживании железных дорог.

Поезда на паровом ходу снизили стоимость перевозок и уничтожили некоторые профессии, прежде всего связанные с дальними перевозками на конной тяге. Но железные дороги не просто автоматизировали труд лошадей – они сделали нечто гораздо большее. Начать с того, что развитие железнодорожного транспорта создало в транспортной индустрии множество новых задач, профессий и рабочих мест, требующих высокой и разнообразной квалификации, – от строителей и инженеров до начальников станций, машинистов и кондукторов. В прологе мы уже читали о том, что на многих из этих мест предлагались хорошие условия труда и премиальные зарплаты; железнодорожные компании были более расположены делиться прибылью со служащими.

Как мы уже обсуждали в главе первой, технологические достижения могут стимулировать потребность в рабочей силе в других секторах; этот эффект становится сильнее, если они значительно увеличивают производительность или создают связи с другими секторами. Именно это сделали железные дороги, облегчив и удешевив перевозки пассажиров и грузов. Перевозки на дальние расстояния на конской тяге практически прекратились, зато возросла потребность в ближних перевозках, ведь и людям, и грузам необходимо было как-то добираться до железнодорожных станций.

Еще важнее оказались «прямые и обратные связи» железной дороги с другими секторами – как теми, откуда поставляли что-то для транспортной отрасли, так и теми, что активно использовали железные дороги и развивались благодаря им. Рост индустрии повышал потребность в поставках, особенно в продукции из высококачественного железа, используемого для изготовления более прочных рельсов и более мощных локомотивов. А снижение стоимости перевозки угля способствовало развитию угольной промышленности – что, в свою очередь, улучшало качество железа.

Удешевление перевозок готовой продукции пошло на пользу металлургии, где после изобретения в 1856 году процесса Бессемера увеличились объемы выплавляемой стали. Обилие стали и подешевевший уголь, в свою очередь, помогали развивать другие индустрии – текстильную и целый ряд новых секторов, таких как производство консервов, мебели или первых образцов бытовой техники. Кроме того, железные дороги придали новое дыхание как оптовой, так и розничной торговле.

В целом британские железные дороги XIX века представляют собой архетипический пример системно преобразующей технологии, повысившей производительность как в транспортной сфере, так и в некоторых других секторах и в то же время создавшей новые возможности для работников.

Так действовали инновации не только на железных дорогах. Другие новые индустрии также вносили свой вклад в повышение предельной производительности. Явился целый ряд новых производственных технологий, требовавших участия как квалифицированных, так и неквалифицированных рабочих. На переднем крае этого процесса, особенно после инноваций в выплавке железа и стали, оказалась металлургия. Президент Института гражданских инженеров сказал в 1848 году:

«Стремительное распространение чугуна, вместе с изобретением новых машин и новых процессов, потребовало больше рабочей силы, чем мог предоставить класс механиков, так что в эту сферу двинулись люди, более привычные к работе с железом. Сформировался новый класс рабочих, были созданы новые предприятия, при них литейные цеха для железа и меди, с инструментами и станками для изготовления машин по любому чертежу».

Дальнейший толчок развитию этих новых индустрий придали новые средства связи: в 1840-х годах – телеграф, в 1870-х – телефон. Они создали много рабочих мест как в связи, так и в промышленности. Кроме того, повысив эффективность железных дорог и логистики в целом, они открыли в транспортном секторе новые возможности для совместной работы. Хотя телеграф в значительной мере заменил прежние формы дальней связи – почту и посыльных, – количество людей, потерявших рабочие места, было несравнимо со множеством открывшихся в индустрии новых мест.

Схожим образом через некоторое время телеграфы сменились телефонами, сперва внутри городов, затем и на больших расстояниях. Но, как и телеграф, и железная дорога, телефон не был чисто автоматической технологией. Создание телефонных систем и управление ими требовали интенсивного труда с широким спектром новых задач и навыков: здесь и работа на коммутаторе, и ремонт телефонных линий, и различные новые инженерные задачи. Вскоре телефонные компании начали массово нанимать на работу женщин как на коммутатор, так и на другие рабочие места. Поначалу все телефонные звонки производились через телефонисток. Первое автоматическое телефонное соединение в Великобритании появилось только в 1912 году. Последнее соединение вручную в Лондоне продолжало работать до 1960 года.

При этом развитие телефонии шло одновременно с популяризацией телеграмм отчасти потому, что конкуренция снижала цены. В 1870 году, до появления телефонов, в Великобритании было отослано 5 млн телеграмм. К 1886 году цифра выросла до 50 млн в год. Телеграфная сеть в США отправляла и принимала более 9 млн сообщений в 1870 году и более 55 млн в 1890-м.

В целом последствия внедрения этих технологий для трудящихся оказались гораздо благоприятнее, чем автоматизация текстильного производства в первой фазе индустриальной революции, поскольку они создали новые задачи и активизировали производство во множестве секторов, повысив таким образом потребность в рабочих руках. Но такой результат, как мы увидим дальше, напрямую зависел от сознательных решений, касающихся разработки и использования этих методов.

Дары из-за океана

Был и другой фактор, который значительно помог Британии перейти к общему процветанию, – инновации с другого берега Атлантики. Хотя на поляну индустриального роста американцы явились позже своих британских «коллег», во второй половине XIX века американская промышленность стремительно пошла вверх. Технологии американцев были нацелены на увеличение эффективности и повышение предельной производительности работников. Распространяясь в Британии и континентальной Европе, эти технологии вызывали и там рост потребности в рабочей силе.

В США не было нехватки ни в земле, ни в капитале, но остро ощущался недостаток рабочих рук, особенно квалифицированных. Немногочисленные мастера, эмигрировавшие в Америку, наслаждались здесь высокой оплатой труда и могли ставить условия нанимателям намного эффективнее, чем дома. Высокая стоимость квалифицированного труда означала, что для американских изобретателей в приоритете стояла не просто автоматизация, но возможность повысить производительность низкоквалифицированных рабочих. Джозеф Уитворт, будущий президент Института инженеров-механиков, посетивший США в 1851 году, отметил следующее:

«Рабочий класс относительно немногочислен, но это уравновешивается тем рвением, с каким рабочие почти во всех областях промышленности прибегают к помощи машин, – и, пожалуй, является одной из основных причин этой любви к машинам».

В 1897 году Э. Левассер, француз, объехавший американские сталелитейные заводы, шелкопрядильные фабрики и пакгаузы, писал:

«Творческий гений американских изобретателей, быть может, прирожденное свойство нации, однако, без всяких сомнений, его подстегивают высокие ставки заработной платы. Там, где человеческий труд стоит дорого, предприниматель, естественно, ищет способы сэкономить. С другой стороны, там, где машины придают рабочему больше производительной силы, появляется возможность больше ему платить».

Таков был один из результатов инновации Илая Уитни – создание взаимозаменяемых унифицированных частей, совершенно одинаковых деталей, которые можно соединять друг с другом в разном порядке, что облегчало изготовление огнестрельного оружия даже для неквалифицированных рабочих. Сам Уитни так описывал свой замысел:

«Поскольку ручная сборка мушкета требует мастерства, достигаемого лишь долгим опытом и практикой, а в нашей стране такое мастерство встречается нечасто, я решил заменить ручной труд в этой области правильной и эффективной работой механики».

Большинство европейских технологий производства механизмов, в том числе и в Британии, включали в себя работу квалифицированных мастеров, вручную подгонявших детали друг к другу. Новый подход не просто снизил потребность в квалифицированном труде. Уитни стремился создать «системный подход», в котором сочетание специализированных механизмов и человеческого труда приводило бы к повышению эффективности. Для британской парламентской комиссии, прибывшей в США для осмотра американских оружейных заводов, преимущество взаимозаменяемых деталей было очевидно:

«Рабочий, которому поручена „сборка“ оружия, берет из ряда ящиков детали в произвольном порядке и составляет из них ружье с помощью одной лишь отвертки, за исключением прорези для погонного ремня, которую с одного конца необходимо обработать небольшой стамеской».

Однако эта технология не предполагала полного отказа от квалифицированного труда. Бывший директор оружейного завода Сэмюэла Кольта отмечал, что взаимозаменяемые части снизили потребность в ручном труде «примерно на 50 %», однако то, что осталось, требует «высококачественного труда и перворазрядной оплаты». В сущности, без участия квалифицированной рабочей силы невозможно было бы выпускать качественную продукцию.

Новая организация труда, впоследствии получившая громкое имя «Американской системы производства», внедрялась медленно. Первый заказ на ружья от федерального правительства Уитни получил почти через 10 лет после своего изобретения. Но дальше дело пошло живее, и уже в первой половине XIX века приемы Уитни произвели революцию в производстве огнестрельного оружия. Следом пришел черед швейных машин. Компания, основанная в 1853 году предпринимателем Натаниэлем Уилером вместе с изобретателем Алленом Б. Уилсоном, начала с традиционных методов ручного производства и с выпуска менее 800 машинок в год. К 1870-м годам, введя взаимозаменяемые части и новые специализированные механические инструменты, они подняли производство более чем до 170 000 в год. Компания «Швейные машины Зингера» пошла еще дальше: сочетая взаимозаменяемые части, специализированные инструменты и улучшения в конструкции, она начала выпускать более 500 000 швейных машинок в год. Следующими видами продукции, которые преобразила Американская система производства, стали деревообрабатывающие инструменты и велосипеды.

В 1831 году Сайрус Маккормик изобрел механическую жатку. В 1848 году он перенес ее производство в Чикаго и начал производить по 500 жаток в год, которые продавал фермерам в зоне прерий. Производительность фермерских хозяйств возросла, Северная Америка начала экспортировать больше зерна, благодаря чему подешевели продукты во всем мире – а кроме того, это подтолкнуло молодых людей из сельской местности активно переселяться в города.

Согласно переписи фабрикантов 1914 года, в Соединенных Штатах существовало 409 заводов по производству машин и механических инструментов. Многие из этих машин по качеству были первыми в мире. Еще в 1850-х годах в докладе Британского комитета по механике о поездке в США отмечалось:

«Что же касается того класса механизмов, которые обыкновенно используются инженерами и производителями станков, они пока в целом уступают английским, однако в приспособлении всего аппарата к какому-либо одному роду деятельности почти во всех ветвях промышленности американцы проявляют такую изобретательность в сочетании с беспримерной энергичностью, какую и нам как нации не худо было бы перенять, если мы хотим удержать свои позиции на большом рынке».

Скоро при помощи пароходов и телеграфа эти машины распространились в Британии, Канаде, европейских странах – и там подняли зарплаты квалифицированных и неквалифицированных рабочих так же, как это произошло в США. В 1854 году Сэмюэл Кольт открыл оружейный завод в Лондоне на берегу Темзы. В 1873 году Зингер открыл в Шотландии свою фабрику, на пике активности производящую 13 000 машин в неделю; еще одна вскоре появилась в Монреале (Канада).

Способность новых механизмов повышать эффективность производства давно уже была оценена в британской металлургической и станкостроительной промышленности. После усовершенствования парового двигателя, предпринятого Уаттом, и инноваций в производстве текстиля, введенных Аркрайтом, как отмечал один эксперт,

«единственное препятствие к достижению столь желанной цели [увеличению производства хлопчатобумажных тканей и других товаров] состояло в почти полной нашей зависимости от человеческого мастерства в изготовлении и выпуске необходимых нам машин. Необходимость в более надежных и продуктивных инструментах требовала системных перемен. Коротко говоря, внезапно возникла потребность во множестве машин, изготовленных с невиданной прежде аккуратностью, – а имеющиеся механики ни по количеству своему, ни по качеству не подходили для выполнения этой задачи».

Новые методы были приняты и в британской промышленности и повысили эффективность производства, в то же время создав для рабочих новую линейку задач и возможностей.

Однако сами по себе технологические перемены не способны поднять зарплаты. Для этого необходим еще один фактор – рабочие, способные выдвигать нанимателям свои требования и бороться за себя. И этот фактор тоже сложился во второй половине XIX века. По мере развития промышленности фирмы боролись и за рынок, и за рабочую силу. Рабочие начали выдвигать требования – и эти требования исполнялись. Такова была кульминация долгого процесса, который стартовал еще в начале века, но расцвета достиг только в 1871 году, когда профсоюзы сделались полностью легальны. Борьба за профсоюзы в Британии шла бок о бок с борьбой за расширение политического представительства, и обе инициативы взаимно усиливали друг друга.

Эпоха противодействующих сил

Первая фаза британской индустриальной революции была сформирована определенным видением: оно направляло развитие технологий и определяло, кому достанется (а кому не достанется) прибыль от внедрения новых индустриальных машин. Другой путь развития технологий, другие принципы распределения прибыли от возросшей производительности неизбежно требовали иного видения.

Первым шагом к этому стало понимание, что во имя прогресса значительная часть населения оказалась ввергнута в нищету. Вторым шагом – организация простых людей и создание сил, противодействующих тем, кто управлял развитием технологий и направлял его к собственному обогащению.

В средневековом обществе организоваться было сложно – не только из-за сословного общества, но и потому, что сама структура сельскохозяйственной экономики тормозила координацию и обмен идеями. Но промышленность и густонаселенные города все изменили. Как показывает цитата из работы британского радикального публициста Джона Телуолла, приведенная нами в прологе, фабрики помогли рабочим объединиться и создать организации. Вот что еще пишет об этом Телуолл:

«Хоть и нельзя ожидать, что в каждой мастерской появится свой Сократ или даже что в каждом промышленном городе явится наставник, обладающий достаточной мудростью, добродетелью и возможностями учить других, – все же некий сократический дух неизбежно взрастет там, где множество людей собирается вместе».

Из концентрации рабочих в больших городах и на фабриках родилось несколько движений, агитирующих за улучшение условий труда и за политические права. Важнейшим из них стал чартизм.

«Народная хартия», опубликованная в рукописи в 1838 году, сосредотачивалась на политических правах. К этому времени право голоса в Британии имели лишь около 18 % взрослых мужчин; впрочем, до «Закона о реформе» 1832 года это число составляло менее 10 %. Основной мыслью чартизма было создание новой, более радикальной «Великой хартии», сосредоточенной на правах простых людей.

Вот шесть требований «Народной хартии»: право голоса для всех мужчин старше 21 года; отмена имущественного ценза для членов парламента; ежегодные парламентские выборы; раздел страны на 300 равных избирательных округов; жалованье для членов парламента; тайное голосование.

Чартисты понимали, что исполнение этих требований необходимо для создания более справедливого общества. Вот что писал об этом в 1839 году ведущий чартист Дж. Р. Стивенс:

«Вопрос о всеобщем избирательном праве – первейший и главнейший, это вопрос хлеба и воды… Всеобщее избирательное право означает, что у каждого трудящегося в нашей стране на плечах будет хорошее пальто, на голове хорошая шляпа, над головой надежная крыша, а на столе – сытный ужин».

В наше время требования чартистов выглядят вполне разумными, да и тогда они получили широкую поддержку – более 3 млн подписей. Однако те, кто контролировал политическую систему, встретили их в штыки. Все петиции чартистов были отвергнуты парламентом; он решительно отказался даже рассматривать какие-либо изменения и дополнения в законодательстве о выборах. Несколько чартистских лидеров были арестованы и заключены в тюрьму; после этого движение пошло на убыль и к концу 1840-х годов сошло на нет.

Однако требования политического представительства для рабочих классов не исчезли. Уже в 1860-х требования чартистов подхватили «Национальный союз реформ» и «Лига реформ». В 1866 году в Гайд-парке собралась многолюдная демонстрация за политическую реформу, окончившаяся уличными беспорядками. В ответ на это в 1867 году был принят «Второй Закон о реформе», расширявший избирательное право на мужчин-домовладельцев и квартиросъемщиков, платящих за жилье не менее 10 фунтов в год. В результате электорат удвоился. В 1872 году новый «Закон о реформе» сделал голосование тайным. А в 1884 году закон еще больше расширил избирательное право: теперь возможностью голосовать обладали ⅔ английских мужчин.

Более того, чартисты заложили основы организации рабочих: именно с их движением связано возникновение первых профсоюзов, которые показали себя эффективной и живучей силой. Хотя рабочие уже организовывались и устраивали забастовки, создание трудовых союзов для коллективных переговоров с нанимателями в Британии первой половины XIX века было в принципе противозаконно. Отмену этого запрета чартисты сделали одной из главных своих политических задач.

Давление профсоюзов привело к тому, что в 1867 году была создана Королевская комиссия по профессиональным союзам, а ее работа привела к полной легализации профсоюзной деятельности, согласно «Закону о профессиональных союзах» 1871 года. Комитет по рабочему представительству, созданный на волне этого нового движения, стал основой для партии лейбористов, предоставляющей рабочему классу политический голос и более официальный фундамент для возможности противостоять нанимателям и требовать изменений в законодательстве.

Эта организация и успех чартизма в целом были прямо связаны с господством промышленности и с тем, что большинство людей теперь жили и работали в городах, постоянно и тесно общаясь друг с другом. К 1850 году в крупных городах жило почти 40 % населения Британии; к 1900 году городские жители составляли 70 % от общего числа населения. Как и предвидел Телуолл, организовать рабочих в больших городах оказалось намного проще, чем в сельскохозяйственных общинах.

Серьезные перемены произошли и в работе правительства. И здесь важным элементом стало общественное давление и призывы к демократизации. Страх перед полной победой демократии заставлял даже самых консервативных политиков идти на уступки, проводя через парламент умеренно-демократические реформы. Так, предлагая «Первый Закон о реформах» 1832 года, увеличивший электорат с 400 000 до 650 000 человек и реорганизовавший избирательные округа так, чтобы они лучше отвечали реальному составу населения, премьер-министр из партии вигов, граф Грей, объявил:

«Я не поддерживаю и никогда не поддерживал всеобщее избирательное право и ежегодные парламенты, как и ни одну из тех решительных перемен, к которым, как ни прискорбно, призывают в нашей стране столь многие, в том числе и джентльмены, от которых можно было ожидать лучшего».

То же верно и для позднейших реформ, особенно для тех, что были возглавлены консервативными политиками. Например, Бенджамин Дизраэли в 1848 году порвал с правительством тори под руководством Роберта Пила из-за отмены «Зернового закона». Этим он привлек к себе внимание и со временем стал премьер-министром, вступив в союз с землевладельцами, которые, желая удержать высокие цены на зерно, не хотели отмены тарифов на импорт. В то же время более широкую поддержку Дизраэли получил своими политическими реформами, джингоизмом и «консерватизмом одной нации». Он же стал архитектором «Второго Закона о реформах» 1867 года, увеличившего электорат вдвое, и не противостоял изменениям трудового законодательства. Сельские помещики, поддержавшие Дизраэли, не возражали: они тоже не хотели, чтобы в промышленных городах началась революция.

Вместе с политическими реформами пришли серьезнейшие перемены в госаппарате. До того многие государственные должности воспринимались как синекуры. Когда приходилось выбирать линию поведения, должностные лица по большей части демонстрировали крайне жесткие взгляды на то, что нужно беднякам, – как ярко иллюстрирует создание и принятие нового «Закона о бедных».

Однако начиная с середины века некоторые чиновники стали обретать относительную независимость и демонстрировать то, что не без оснований можно назвать заботой о благе общества в целом. Прежде бентамистские идеи социальной эффективности использовались для оправдания политики, назвать которую «безжалостной» было бы даже слишком мягко. Но время шло, появлялось все больше информации – и стало ясно, что рыночный процесс сам по себе необязательно улучшает социальные условия; именно этот урок извлекла из своего исследования Королевская комиссия по детскому труду.

Отличный пример такого поворота лицом к народу – санитарные реформы. К 1840-м годам стремительно растущие промышленные города превратились в огромные помойки; жилье у большинства горожан было заражено болезнетворными бактериями и патогенами. Нечистоты сливали в выгребные ямы на задних дворах, которые почти никогда не чистили; в результате в городах царила нестерпимая, невообразимая для современного человека вонь. Кое-где существовали сточные канавы, но они предназначались в первую очередь для дождевой воды и предотвращения затоплений. Долгое время никто даже не пытался улучшить городскую инфраструктуру. Мало того, во многих местах соединять уборные со сточными канавами было запрещено законом.

Эдвин Чедуик бросил всему этому вызов.

Чедуик был последователем Иеремии Бентама, однако со временем начал уделять больше внимания бедам обычных людей. Он провел тщательное исследование городских санитарных условий с особым вниманием к новым промышленным городам. Его доклад, опубликованный в 1842 году, вызвал сенсацию и вывел состояние городской санитарии в число остроактуальных политических проблем.

Чедуик также пояснил, что при ином выборе технологий и строительстве иных, более вместительных сточных канав можно будет централизованно удалять нечистоты из городов и распространенность заболеваний в этом случае значительно сократится. Идея состояла в том, чтобы обеспечить подачу воды в дома на постоянной основе и использовать эту воду для смыва человеческих нечистот через трубы в места безопасной обработки. Для этого необходимо было изменить форму и конструкцию сточных труб. Прежде канализация в Британии строилась из кирпича, и туда забивалась уличная грязь. Время от времени муниципальные рабочие выкапывали над канализационным стоком яму, снимали верхний слой кирпичей и вычерпывали грязь вручную. Чедуик предлагал совершенно иную конструкцию: терракотовые трубы яйцеобразной формы, по которым постоянно текут сточные воды. Не все были согласны с его предложениями, но Чедуик настоял на своем, и канализация в городах была перестроена – с поразительными результатами для общественного здоровья.

Стоит отметить, что в процессе менялся и политический консенсус. Даже консерваторы, стоявшие за традиционные ценности и за необходимость защищать частную собственность, согласились с необходимостью санитарной реформы. В апреле 1872 года, выступая в Манчестере, Бенджамин Дизраэли ярко высказался в пользу «санитарных улучшений» и заботы об общественном здравоохранении в целом:

«Пусть страна покрыта историческими памятниками, научными музеями и картинными галереями, университетами и библиотеками; пусть народ ее цивилизован и даровит; пусть она даже вошла в анналы и занимает почетное место среди мировых держав; но, джентльмены, если население ее с каждым десятилетием сокращается, а его средний рост становится все ниже, история этой страны очень скоро станет историей прошлого».

Курс внутренней политики начал реагировать на общественное давление; те, кто принимал решения, задумались о своей ответственности перед обществом. Никто не желал эпидемий или безвременных смертей, будь то от болезней или от опасных условий труда – по крайней мере теперь, когда набрали силу профсоюзы и простые избиратели научились вышвыривать политиков из кабинетов.

И бедность для остальных

До сих пор мы следили за технологическими новинками XIX века в Британии и США. Однако не стоит полагать, что инновации оказали серьезное влияние лишь на экономику этих двух стран. Неверно было бы и заключить, что в других местах влияние новых технологий было примерно одинаковым. Разные страны предпочитали использовать доступные им технические ноу-хау по-разному – и с очень разными последствиями.

В сущности, даже технологии, создавшие в Британии зачатки общего процветания, перенесенные на иную почву, повергли сотни миллионов по всему миру в беспросветную нищету. Ярче всего это видно на примере людей, захваченных в быстрорастущую мировую паутину обмена сырья на готовые товары.

В 1700 году керамика, кованые изделия, ткани с печатными рисунками, производимые в Индии, были одними из лучших в мире; все это изготавливали высококвалифицированные ремесленники, получавшие хороший по стандартам того времени доход. Индия стала родиной знаменитой «дамасской стали»; из Индии приходили столь высоко ценимые в Англии ситец и муслин. В ответ на это английская шерстяная промышленность добилась ограничений на импорт, чтобы высококачественный индийский текстиль не составлял конкуренцию отечественному.

Хотя Ост-Индская компания была создана ради торговли пряностями, коммерческий успех первых лет ее существования основывался на импорте в Англию индийских хлопчатобумажных тканей. Кроме того, компания организовала производство тканей в Индии, поскольку именно там находились и сырье, и квалифицированные рабочие. В первую сотню лет контроля англичан над индийскими территориями экспорт готовой текстильной продукции из Индии только рос.

Затем настал век инноваций; появились станки на водяной энергии, способные прясть – сперва шелк (который использовался вместе с хлопком), затем и сам хлопок. Нашлись в Британии и быстрые реки, и богачи, готовые вкладывать в новое дело свои капиталы. Стоимость перевозки в Лондон хлопка-сырца была невелика в сравнении со стоимостью конечного продукта.

Прежде Ост-Индская компания следила за тем, чтобы готовые ткани не вывозили обратно в Индию. Но эта сторона монополии окончилась в 1813 году, и на индийский рынок хлынул настоящий поток текстиля, в основном из Ланкашира. Так началась деиндустриализация индийской экономики. Ко второй половине XIX века отечественные индийские прядильщики и ткачи заполняли каких-нибудь 25 % рынка, а то и меньше. Сельских ремесленников вытеснил из дела дешевый импорт, и им пришлось вернуться к земледелию или огородничеству. В период с 1800 по 1850 годы Индия деурбанизировалась: доля населения, живущего в городах, упала с 10 до 8 % с небольшим.

И это было только начало. Британская элита не сомневалась, что призвана перестроить индийское общество, якобы его «цивилизовать» – но в действительности переделать на свой лад. Лорд Дэлоузи, генерал-губернатор Индии в начале 1850-х годов, твердо настаивал на том, что Индия должна перенять западные институции, администрацию и технологии. Железные дороги, утверждал он,

«обеспечат Индии надежнейшее распространение этих великих мер по улучшению общественной жизни на всем ее обширном пространстве и, следовательно, повысят благосостояние и процветание индийских территорий».

Но вместо экономической модернизации железные дороги принесли выгоду британцам, а индийскому населению – усиление контроля. В своем меморандуме от 20 апреля 1853 года, определившем британскую политику на субконтиненте почти на столетие, Дэлоузи так определил три основные цели железнодорожного сообщения: обеспечить перевозку в Британию хлопка-сырца, облегчить продажу «европейских» готовых товаров в отдаленных частях Индии и привлечь английскую энергию и капиталы к строительству железных дорог в надежде, что в дальнейшем это побудит англичан организовывать в Индии и другие промышленные предприятия.

Первая магистраль с использованием новейших методов была выстроена в 1852–1853 годах. Из Англии доставлялись самые современные двигатели. Насчет доступа к хлопку-сырцу Дэлоузи оказался совершенно прав. С 1848 по 1856 год Индия все сильнее деиндустриализировалась, и экспорт хлопка-сырца за эти годы удвоился, сделав страну преимущественно экспортером сельскохозяйственной продукции. Помимо хлопка Индия экспортировала в значительных количествах сахар, шелк, селитру и индиго, а также резко повысила экспорт опиума. С середины XIX века до 1880-х годов основной статьей экспорта Индии был опиум, который британцы по большей части продавали Китаю.

Верно, что индийские железные дороги улучшили внутреннюю торговлю, снизив стоимость доставки товаров из отдаленных мест. Несколько выросли и доходы от сельского хозяйства. Повозки, запряженные быками, не могли соперничать с поездами, внутренняя речная система также недотягивала до эффективного средства передвижения. Однако постройка железных дорог не оказала серьезного влияния на местную металлургию, и бо́льшая часть местного подвижного состава приобреталась в Британии. Даже в 1921 году Индия все еще не могла сама производить паровозы.

Хуже того: железные дороги превратились в инструмент угнетения как действием, так и бездействием. Первое очевидно: по железным дорогам передвигались войска, отправляемые в мятежные районы Индии для подавления беспорядков. Железнодорожная сеть снижала стоимость репрессий; именно в этом ключевая часть ответа на вопрос, как несколько тысяч британских чиновников удерживали в подчинении население более чем в 300 млн.

Но поистине ужасны были последствия бездействия. Когда в различных частях страны начинался голод, туда вполне можно было доставлять продукты по железным дорогам. Однако в решающие моменты – и в 1870-е годы, и позже, в Бенгалии в 1940-е годы, при военной администрации Уинстона Черчилля – британские власти отказывались это делать, и миллионы индийцев умирали от голода.

Хотя в объяснениях и оправданиях не было и нет недостатка, факт остается фактом: британцы никогда не делали серьезных вложений в ирригацию, внутренние водные пути, очистку воды и никогда не использовали железные дороги как способ накормить людей в отсутствие других источников пропитания у голодающих. Отношение англичан точно выразил Черчилль в 1929 году, когда ему предложили встретиться с лидерами индийского движения за независимость, чтобы получить информацию о переменах в стране. Черчилль ответил:

«Своими взглядами на Индию я вполне доволен и не хочу, чтобы их подвергали сомнению какие-то поганые индусы».

Со временем железнодорожные магистрали превратились в эффективное средство борьбы с голодом. Однако это стало возможным лишь после того, как из Индии ушли англичане.

Технологии обладают огромным потенциалом: в их силах, увеличивая производительность, улучшать жизнь миллиардов. Но, как мы уже видели, слишком часто технологии служат лишь господствующим классам, используются прежде всего ради выгоды тех, кто уже обладает богатством и властью. А тем, у кого нет права голоса или политического представительства, блага от новых технологий остаются недоступны.

Как с этим бороться?

Взгляд вигов на историю оптимистичен, но неверен. Говоря о технологическом прогрессе, важно понимать, что прогресс не наступает сам по себе. В главе четвертой мы рассказали о том, сколь многие новые сельскохозяйственные техники за последние 10 000 лет практически ничем не улучшили жизнь простых людей – зато не раз ухудшали. Первое столетие индустриализации тоже не назовешь райским: разбогатели немногие, а у большинства условия жизни резко ухудшились из-за загрязнения и распространения заболеваний.

Вторая половина XIX века была иной; но не потому, что течение истории как-то неизбежно выровнялось и повернуло к лучшему. Этот период стал непохожим на предыдущий благодаря изменениям в сути новых технологий и росту противодействующих сил, из-за которого люди во власти начали задумываться о последствиях своих действий и заботиться об «общем благе» в более широком смысле этих слов.

В отличие от стремления к автоматизации, характерного для первой стадии индустриальной революции, во второй фазе новые технологии начали создавать новые возможности как для квалифицированных, так и для неквалифицированных рабочих. Железные дороги породили массу новых задач и стимулировали всю остальную экономику, создав множество связей с другими секторами. Еще важнее оказались американские инновации, сосредоточенные на повышении эффективности, особенно путем расширения набора задач, выполняемых фабричными рабочими с использованием новых машин; такой путь был для США неизбежен из-за недостатка в стране квалифицированных рабочих. По мере распространения этих технологий в США и Европе они создали для трудящихся новые возможности и повысили предельную производительность во всем индустриализирующемся мире.

Схожим образом институциональные перемены двигались в направлении увеличения субъектности рабочих, все активнее требовавших свою долю прибыли от повышения производительности. Индустриальный рост, собирая людей вместе в городах и на заводах, облегчал для них самоорганизацию и совместную разработку идей. Это изменило политику в масштабах и завода, и страны.

В Британии чартизм и профсоюзное движение увеличили политическую репрезентацию рабочих масс и изменили мотивацию государственных деятелей. В Соединенных Штатах того же добились одновременными протестами профсоюзы и фермеры. По всей Европе рост заводов и фабрик приводил к пробуждению политического сознания и самоорганизации рабочих.

Демократизация способствовала более справедливому распределению прибыли, поскольку в целом облегчала возможность выдвигать требования о повышении зарплат и улучшении условий труда. По мере того как новые производства, товары, задачи увеличивали производительность рабочих, а ренту наниматели и рабочие делили между собой, росла и заработная плата.

Политическая репрезентация означала также и требования очистки городов; к вопросам общественного здоровья теперь приходилось относиться более серьезно.

Ничто из этого не произошло само собой; зачастую перемен приходилось долго и мучительно добиваться. Более того, улучшались условия только у тех, кто обретал политический голос. В большинстве мест в XIX веке женщины не имели права голосовать – в результате и экономические возможности, и более широкие права они получали намного медленнее мужчин.

А вот еще более серьезный контраст: в большинстве европейских колоний условия не улучшались, а значительно ухудшались. Некоторые, как Индия, насильно деиндустриализировались, и страну заполнял британский текстиль. Другие (опять же Индия и некоторые страны Африки) превращались в поставщиков сырья, призванного удовлетворить ненасытный аппетит растущей европейской промышленности. Наконец, третьи регионы, как Юг США, сталкивались с интенсификацией худшей формы принуждения к труду – рабства, а также с жестокой дискриминацией туземцев и иммигрантов; все это – «во имя прогресса».

Глава седьмая

Трудный путь

«Я молод – мне двадцать лет, но все, что я видел в жизни, – это отчаяние, смерть, страх и сплетение нелепейшего бездумного прозябания с безмерными муками. Я вижу, что кто-то натравливает один народ на другой и люди убивают друг друга, в безумном ослеплении покоряясь чужой воле, не ведая, что творят, не зная за собой вины» [рус. пер. Ю. Афонькина – прим. пер.].

Эрих Мария Ремарк, «На Западном фронте без перемен», 1929 год

«Члены Комитета пришли к единодушному согласию по следующим пунктам:

1. Автоматизация и технологический прогресс жизненно необходимы для общего благосостояния, экономической силы и безопасности страны.

2. Эта цель может и должна быть достигнута без принесения в жертву человеческих ценностей.

3. Достижение технологического прогресса без принесения в жертву человеческих ценностей требует сочетания действий правительства и частных инициатив, согласных с принципами свободного общества».

Консультативный комитет при президенте по вопросам труда и управления, 1962 год

После реформ и нового направления технического прогресса во второй половине XIX века мир преисполнился надежд – казалось, вполне оправданных. В первый раз за много тысячелетий стремительный технологический процесс шел рука об руку с институциональными условиями, распространяющими новые блага за пределы узкого круга элиты.

Но перемотаем пленку немного вперед, в 1919 год – и увидим, что все основы общего процветания лежат в руинах. Для европейцев, вступивших в жизнь в начале XX века, мир оказался ареной растущего экономического неравенства и беспрецедентной кровавой мясорубки, названной Великой войной и погубившей около 20 млн человек. Трагическая гибель миллионов молодых мужчин и женщин стала результатом жестоких, но эффективных военных технологий: от новых винтовок до мощных бомб, танков, военной авиации и отравляющих газов.

Эта темная сторона технологий от большинства людей не ускользнула. Много тысячелетий война оставалась обычным делом, но орудия истребления друг друга со времен Средневековья ненамного изменились. В 1815 году, при Ватерлоо, Наполеон и его противники были вооружены преимущественно короткоствольными мушкетами и гладкоствольными пушками – оружием, почти не изменившимся за столетия. Всего 100 лет спустя Европа вновь вышла на поле брани, вооруженная куда более продвинутыми орудиями смерти.

Беды не ограничились войной. Начиная с 1918 года по миру прокатилась опустошительная эпидемия гриппа: более 500 млн человек заразились, более 50 млн умерли. Хотя послевоенное десятилетие, особенно в Великобритании и США, стало эпохой роста, в 1929 году Великая депрессия ввергла большую часть мира в жесточайшие экономические тиски, невиданные со времен индустриализации.

Рецессии и экономические спады и до того не были неизвестны человечеству. В 1837, 1857, 1873, 1893 и 1907 годах США страдали от рецессий и банковских паник. Но ничто из этого не могло сравниться с Великой депрессией по масштабам разрушений и загубленных жизней. Более ранние кризисы не порождали ничего сравнимого с тем уровнем безработицы, что охватила после 1930 года США и значительную часть Европы. В 1930-е годы не требовалось быть провидцем, чтобы предсказать: мир, словно лунатик, бредет к новой грандиозной бойне.

Австрийский романист Стефан Цвейг запечатлел отчаяние, ощущаемое многими в его поколении, на страницах своих записок «Вчерашний мир» – незадолго до того, как в 1942 году вместе со своей женой свел счеты с жизнью:

«Но и в той бездне отчаяния, где бредем мы сегодня, полуслепые, с изломанными, изуродованными душами, – я снова и снова поднимаю глаза в поисках знакомых созвездий, освещавших мое детство, и утешаю себя унаследованной от отцов уверенностью, что и это бедствие, если взглянуть на него из грядущих дней, окажется лишь кратким перебоем в вечном движении вперед и вперед».

Пожалуй, и с осторожным оптимизмом Цвейга в то время не все бы согласились – а оптимизм виговской версии истории в 1930-е годы и вовсе казался чем-то немыслимым.

Но события – по крайней мере, в среднесрочной перспективе – доказали правоту Цвейга. После Второй мировой войны большинство стран Западного мира, а также некоторые государства Азии выстроили у себя новые институты, поддерживающие общее процветание, так что быстрый экономический рост принес выгоду почти всем сегментам их обществ. Десятилетия, последовавшие за 1945 годом, во Франции получили прозвище Les trentes glorieuses – «славное тридцатилетие»; нечто подобное могла сказать о себе и бо́льшая часть Западного мира.

Рост благосостояния строился на двух важнейших опорах, схожих с теми, что начали складываться в Великобритании во второй половине XIX века: направление новых технологий, призванное уже не только сэкономить средства на автоматизации, но и создать множество новых задач, товаров, возможностей; и, во вторую очередь, институциональные структуры, поддерживающие активность рабочих как противовес интересам капиталистов, и государственная регуляция бизнеса.

Эти опоры были установлены в 1910–1920-х годах, из чего следует, что первые семь десятилетий XX века имеет смысл рассматривать как продолжение все той же эпохи, пусть и со значительными трудностями и отступлениями на пути. Изучение этих опор и соответствующего видения не только подсказывает нам, как восстановить мир, построенный на принципе общего процветания, но и демонстрирует, насколько сложным и шатким был в реальности этот путь. Во многих критически важных пунктах стремление к общему процветанию сталкивалось с противодействием могущественных сил, ведомых узкими эгоистическими интересами. Поначалу эти силы терпели поражение; однако им удалось заложить под опоры всеобщего процветания мины, которые вскоре начали взрываться – и о которых мы поговорим в следующей главе.

Рост электрификации

В 1860 году, сразу после Гражданской войны, общий ВВП США составлял 98 млрд долларов. К 1913 году он достиг 517 млрд долларов в постоянных ценах. США были не просто крупнейшей экономикой мира – вместе с Германией, Францией и Британией они занимали лидирующие позиции в мировой науке. Новые технологии пронизывали всю американскую экономику и преображали жизнь множества людей.

Однако было и о чем беспокоиться: неравенство, плохие жилищные условия, а также безработица и обеднение рабочих – процессы, схожие с теми, от которых страдал британский народ после 1750 года. В сущности, в США, в середине XIX века еще преимущественно сельскохозяйственной стране, опасность была даже серьезнее. В 1860 году 53 % всей рабочей силы США трудилось в сельском хозяйстве. Быстрая механизация земледелия могла оставить без работы миллионы.

Именно такой эффект оказывали некоторые из новых сельскохозяйственных машин. Жатка Маккормика, впервые внедренная в 1862 году и с тех пор постоянно совершенствуемая, снизила потребность в рабочих руках во время сбора урожая. В следующие десятилетия жатки, молотилки, косилки, а затем и комбайны совершенно изменили сельское хозяйство США. Эти машины снизили потребность в рабочих на разных этапах посевного цикла. В 1850 году потребность в рабочих для выращивания кукурузы ручными методами составляла 182 человеко-часа на акр. К 1896 году там, где применялась механизация, эта цифра сократилась до 28 человеко-часов. Такое же сокращение за тот же период произошло и в хлопководстве (с 168 до 79 человеко-часов на акр), и в картофелеводстве (от 109 до 38 человеко-часов на акр). Больше всего выиграла от механизации пшеница: с 62 человеко-часов на акр в 1850 году до трех человеко-часов на акр в 1896 году.

Для рабочих сельскохозяйственная механизация имела самые драматичные последствия. В 1850 году доля ручного труда в добавочной стоимости сельского хозяйства составляла 32,9 %. К 1909–1910 годам она упала до 16,7 %. Столь же стремительно падал процент занятых в сельском хозяйстве от общего числа населения США: в 1910 году он составлял около 31 %.

Если бы и промышленность двинулась в сторону автоматизации и замены людей машинами, для рабочих США это обернулось бы катастрофой. Но произошло нечто совсем иное. Промышленность США стремительно росла, и вместе с этим увеличивалась потребность в рабочей силе. Доля рабочих, занятых в промышленном производстве США, с 14,5 % в 1850 году возросла до 22 % в 1910 году.

И важно не только то, что все больше людей находили себе работу на заводах; повышалась доля рабочих в национальном доходе – красноречивый признак того, что новые технологии работают на пользу, а не во вред трудящимся. За этот же временной период доля рабочих в прибавочной стоимости в производстве и сфере услуг выросла от 46 до 53 % (остальное получали владельцы станков и финансисты).

Как же США избежали луддитской фазы британской индустриализации – массовых увольнений, обеднения рабочих, застоя заработной платы?

Отчасти ответ – в том пути технологического развития, который выбрали США, введя новые машины в широкое применение. Как мы уже знаем из предыдущей главы, так называемая «Американская система производства» была разработана, чтобы повысить производительность и таким образом эффективнее использовать труд рабочих, которых в стране скорее не хватало. Система взаимозаменяемых деталей Илая Уитни в первую очередь была попыткой упростить производственный процесс так, чтобы и рабочие, не имеющие ремесленных навыков, изготавливали высококачественные изделия. Попытки улучшить производительность подобным образом продолжались на всем протяжении второй половины XIX века. На них указывает, в частности, взрывной рост патентов. В 1850 году в США было запатентовано 2193 изобретения, к 1910 году – уже 67 370.

Но еще важнее числа патентов была точка приложения энергии изобретателей, двигавшихся, вслед за Уитни, в двух основных направлениях: массового производства и системного подхода. Массовое производство означало использование машин для производства в больших количествах надежных стандартизированных товаров по сниженной цене. Системный подход сосредотачивался на том, чтобы объединить механику, конструирование, ручной и машинный труд и организовать различные этапы производственного процесса наиболее эффективным образом.

Появление «прицепного вагона» зависит, во-первых, от новых задач и возможностей для рабочих и, во-вторых, от создания институций, позволяющих им получать свою долю прибылей. В главе первой мы видели: и то и другое становится более вероятно, когда технологические новшества значительно двигают вперед свой сектор и, в свою очередь, стимулируют большую потребность в труде в других секторах – например, благодаря прямым и обратным связям (как с поставщиками сырья, так и с клиентами). Особенно важны были в этом отношении системный подход и массовое производство, поскольку и то и другое серьезно снижало цены и увеличивало выход продукции, тем самым увеличивая потребность и в сырье, поступающем из соседних секторов, и в расширении рынка.

Это направление технологий увеличивало предельную производительность труда и улучшало условия жизни, что и оценил французский гость Э. Лавассер, отзыв которого мы уже цитировали в предыдущей главе:

«Фабриканты считают это движение [по внедрению производственных машин] выгодным для рабочих как продавцов своего труда, ибо уровень их заработной платы возрастает, как потребителей продукции, ибо за ту же сумму они могут приобрести больше, и как трудящихся, поскольку их труд теперь не столь тяжек: почти все задачи, требующие большой физической силы, выполняют машины, а рабочий уже не напрягает мускулы, а надзирает за машинами, используя свой интеллект».

Хотя эти тенденции были заметны еще в 1870-х годах, интенсифицировали их и совершенно преобразили американскую промышленность две взаимосвязанные перемены – электрификация и широкое внедрение в производственный процесс сбора информации, проектирования и планирования.

Наука об электричестве развивалась с конца XVIII века, однако значительные прорывы, преобразившие облик мира, начались в 1880-е годы. Томас Эдисон не только продвинул вперед научное понимание природы света, но и возглавил массовое распространение электрического освещения. Его лампы накаливания повысили объем света для чтения, доступного в темное время суток, приблизительно в 100 раз.

Электричество особенно важно, поскольку это универсальная технология. Этот новый источник энергии, который можно применять где угодно, позволил создать множество новых устройств и приспособлений. И не только – он фундаментально изменил организацию жизни и труда. А новые решения, ставшие доступными благодаря развитию и применению электротехнологий, сделали возможным совершенно иное распределение прибыли.

Новые средства связи, появившиеся благодаря электричеству – особенно телеграф, телефон и радио, – оказали огромное влияние и на американскую экономику, и на американского потребителя. Хорошая связь улучшила логистику и планирование – а это, в свою очередь, стало критичным для успеха системного подхода.

Возможно, самым значительным последствием электрификации для производственного процесса стала новая организация работы на предприятиях. В 1835 году Эндрю Юэр так описывал суть ранней британской фабрики:

«Термин „фабричная система“ в технологии описывает совместный труд множества разного рода рабочих, как взрослых, так и молодых, с усердием и со знанием дела управляющих системой производственных машин, питающихся от единого источника энергии».

Использование «единого источника энергии», на взгляд Юэра, было прорывом, поскольку повышало координацию и эффективность труда. Но единый центральный источник энергии – будь то ветер, вода или пар – в то же время представлял собой «узкое место». Он ограничивал разделение труда; вынуждал расставлять станки вокруг этого центрального источника; не позволял некоторым станкам использовать больше энергии, даже если это было необходимо; приводил к частым остановкам работы, которые сказывались на всем производственном процессе. По сути, на ранних фабриках не было возможности расставить станки в порядке, соответствующем последовательности решения задач – ведь их расположение диктовалось необходимостью связи с источником питания. Например, станки, питаемые через трансмиссионные валы, проложенные поверху, должны были находиться очень близко к источнику питания: стоило отодвинуть их подальше, и они переставали работать. Это означало невозможность конвейеров и необходимость для рабочих бегать с незаконченной продукцией от станка к станку, совершая много лишних передвижений и теряя время.

Все это изменилось после 1882 года – с начала централизованной подачи электроэнергии в жилые дома и на предприятия. Электричество стремительно распространялось. В 1889 году от электричества питался лишь один процент заводов и фабрик, в 1919 году – уже более половины.

С приходом электричества чрезвычайно повысилась производительность заводского и фабричного труда. Яркое освещение помогало рабочим лучше видеть все вокруг и работать на станках с большей точностью. Кроме того, электричество обеспечивало хорошую вентиляцию, облегчало уход за станками и их ремонт. В 1895 году один архитектор отмечал:

«Электрическая лампа накаливания – вершина всех методов освещения: всегда готова к использованию, не требует заботы, не портит воздух в комнате, не коптит, не чадит, не создает никаких сложностей и работает надежно, как часы».

Кроме того, электричество обещало новые устройства, в том числе электрические часы, измерительные приборы, новые камеры сгорания; соединив их с прочими машинами, можно было повысить точность механической работы.

Еще важнее была реорганизация заводской работы благодаря возможности свободного и гибкого расположения механизмов. Теперь все оборудование не было привязано к одному-единственному источнику питания – у каждого предмета имелся свой собственный. На первом крае многих из этих нововведений была компания Вестингауза (Westinghouse Electric and Manufacturing Company). В 1903 году главный инженер Westinghouse подчеркивал:

«Но величайшее преимущество электропитания состоит в его большей гибкости и свободе, позволяющей лучше планировать обстановку в цеху и расположение станков. Крупные станки, снабженные собственными моторами, можно размещать там, где это удобнее всего для работы, забыв о тех ограничениях, что налагало на нас питание от трансмиссионных валов; а кроме того, как мы уже указывали, теперь стало неизмеримо удобнее использовать крупные переносные инструменты. Отсутствие трансмиссионных валов под потолком также освобождает пространство, которое можно использовать наилучшим образом, например разместить там краны. Цеха без скопления над головами валов и ремней стали намного светлее и выглядят более дружелюбно; а ведь установлено на опыте, что в хорошо освещенных и хорошо проветриваемых цехах существенно повышается и выход продукции».

В своих ожиданиях он не ошибся. Гибкое расположение и модульная структура цеха дали толчок быстрому росту числа специализированных машин. Одним из самых первых предприятий, где они были введены, стала Columbia Mills в Южной Каролине. Изначально выстроенная на берегу канала, чтобы пользоваться водной энергией, с конца 1890-х Columbia Mills перешла на электричество – и немедленно начала пожинать плоды хорошего освещения. На примере этой фабрики и ранних заводов Вестингауза мы видим, как отдельные источники энергии для каждой машины позволили более эффективно выстроить внутрицеховую логистику, снизить внутризаводское перемещение продукции, а также намного легче контролировать питание каждой конкретной машины.

Электропитание означало также снижение расходов на ремонт и более модульную структуру, в которой небольшие ремонтные работы можно было проводить, не останавливая весь производственный процесс. Этот тип реорганизации работы, электрические станки и связанные с ними конвейеры были приняты во многих областях промышленности – и блистательно себя зарекомендовали. По оценкам современников, цеха, в которых внедрялись эти методы, начинали производить в 10 раз больше, при этом занимая меньше места.

Значительное увеличение производительности, принесенное электричеством, стало критически важным для развития экономики и для роста потребности в рабочей силе из других секторов. Кроме того, реорганизация заводов и фабрик, осуществленная благодаря электричеству, пошла на пользу рабочим, ибо серьезно улучшила условия труда.

Новые задачи новых инженеров

В теории любой новый источник энергии должен автоматизировать некоторые из имеющихся задач, так что потребность в рабочих руках от этого не повысится – или, по крайней мере, не повысится сильно. Совершенствование станков и переход на более мощные источники энергии, несомненно, подразумевает некоторую автоматизацию. Однако в американской промышленности на рубеже XIX–XX веков потребность в наемном труде резко выросла. В сущности, цифры доли труда в национальном доходе указывают на то, что в начале XX века рабочие заняли центральное место в производственном процессе и их вклад в национальный доход пропорционально возрос. Почему?

Если не полностью, то в значительной мере ответ следует искать в еще одной реорганизации производства. Одновременно с ростом применения электричества в промышленности возросла роль инженеров и «белых воротничков», которые перестроили и сами заводы, и производственный процесс с благими последствиями для производительности и для рабочих.

Заводы и фабрики США в 1850-е годы выглядели так же, как в Британии. Рабочей силой управлял предприниматель – тот, кто вложил капитал, построил здание, закупил и привез станки. Некоторые ранние фабриканты, подобно Аркрайту в Британии, с поразительным успехом внедряли новые производственные методы. Но в целом планирование производства, сбор информации, анализ эффективности, постоянное развитие, как правило, отсутствовали. И бухгалтерия, и разработка инноваций велись хаотично. Дизайну продукции уделялось недостаточно внимания, маркетингу не уделялось внимания вовсе. В последние десятилетия XIX века эти организационные стороны производства начали меняться: на сцену вышли инженеры-управленцы.

В 1860 году все «белые воротнички», как инженеры, так и управленцы, составляли на заводах США менее 3 % от всех наемных работников. К 1910 году их доля возросла почти до 13 %. В то же время общее число наемных работников на предприятиях выросло с менее 1 млн до более 9 млн. Доля «белых воротничков» продолжала расти и после Первой мировой войны и к 1940 году достигла 21 % от всей рабочей силы.

Эти «белые воротнички» перестроили производственный процесс, сделав его более эффективным; в результате выросла потребность в рабочей силе – не только в них самих, но и в их собратьях «синих воротничках», которым теперь предстояло выполнять новые задачи. Управленцы собирали информацию, искали способы повысить эффективность, начали совершенствовать дизайн и постоянно корректировали методы производства, вводя новый функционал и новые задачи. Сочетание роли инженеров в производстве, информации, собираемой «белыми воротничками», и электричества привело к установке специализированных электромеханических устройств и введению соответствующих новых задач для рабочих: сварки, перфорации, управления специализированными машинами.

Таким образом, реорганизация промышленности, проведенная «белыми воротничками», создала больше относительно высокооплачиваемых рабочих мест для «синих воротничков». А по мере того как расширялся рост производства, увеличивалась и потребность в «белых воротничках».

Еще одним источником рабочих мест стали связи новых предприятий с торговым и сырьевым секторами. Заводы и фабрики выдавали на-гора все больше продукции, производство становилось массовым – и в этих секторах тоже возникали новые места для инженеров, управленцев, продавцов и администраторов.

Стоит отметить также, что многие задачи «белых воротничков» требовали большей квалификации, чем большинство рабочих мест в XIX веке. Например, работа клерка требовала отличного владения письмом и арифметикой, чтобы подсчитывать продукцию, вести отчеты и бухгалтерию и в точности сообщать свои подсчеты. Здесь обнаруживается еще один неожиданный тренд в экономике США – быстрый рост числа рабочих с законченным средним образованием. В 1910 году среднюю школу заканчивали к 18 годам менее 10 % населения. К 1940 году их численность выросла до 40 %. Таков был результат серьезных инвестиций в школьное образование во второй половине XIX века, когда по всей стране появились «местные» начальные школы. К 1880-м годам на Северо-Востоке и на Среднем Западе в школу ходили уже около 90 % белых детей 8–12 лет.

Статистический анализ подтверждает важнейшую роль, которую сыграли в росте рабочих мест в эту эпоху новые промышленные сектора и новые задачи. Так, одно исследование показывает, что новые индустрии, задействующие более широкий спектр профессий, в этот период были на переднем крае как общего роста найма рабочей силы, так и расширения роли «белых воротничков». По оценке другого исследования, рост производительности в США с 1909 по 1949 год был связан с ростом найма, и более всего заметна эта связь в новых индустриях, активно задействовавших электропитание и электротехнику.

Стоит еще раз сформулировать два важнейших аспекта развития технологий в эту эпоху. Во-первых, компании продолжали автоматизировать отдельные части производственного процесса. Не только в сельском хозяйстве, но и во всей экономике некоторые задачи, прежде выполнявшиеся рабочими, теперь выполняли машины. Ключевое различие с первой фазой британской индустриальной революции состояло в том, что наряду со снижением потребности в рабочей силе, вызванным автоматизацией, шло (и нередко ее превосходило) увеличение возможностей для рабочих, особенно имеющих хотя бы начальное школьное образование, благодаря другим аспектам новых технологий.

Во-вторых, хотя некоторые выгоды для рабочих от развития различных секторов возникали естественным путем, другие складывались из сознательных решений, принимаемых компаниями или новыми кадрами инженеров-управленцев. Направление прогресса в эту эпоху не было каким-то неизбежным следствием научных прорывов эпохи, заложенным в самой их природе. В действительности электричество как универсальная технология могло применяться самым разным образом и направлять прогресс по разным путям.

Управленцы и инженеры могли бы вложить все силы в автоматизацию существующих производств, чтобы снизить их стоимость. Но вместо этого, основываясь на принципах «Американской системы производства», они начали вводить новые системы и машины, повышая эффективность процесса и активно задействуя в этом процессе рабочих, как квалифицированных, так и неквалифицированных. Именно эти технологические решения отвечали за возросшую потребность в рабочих руках, более чем сгладившую упадок в сельском хозяйстве и в некоторых производственных секторах.

За рулем

Едва ли найдется лучший пример, иллюстрирующий совокупное воздействие электричества, планирования, системного подхода и новых задач, чем автомобильная промышленность, и особенно Ford Motor Company.

Производство автомобилей в США началось в 1896 году. Ford Motor Company, возглавляемая ее знаменитым владельцем и управляющим Генри Фордом, была основана в 1903 году. Ее ранние автомобили – модели А, B, С, F, K, R и S – производились при помощи обычных на тот момент технологий в этой отрасли, сочетания взаимозаменяемых частей с ручным ремесленным трудом. Это были автомобили средней стоимости, занимавшие нишевый рынок.

С самого начала Генри Форд стремился производить больше автомобилей по более низкой цене, чтобы выйти на массовый рынок. Первым шагом в этом направлении стала модель N, однако ей не удалось сломать стереотипы. Выпускалась она на заводе компании Piquette в Детройте, который не был полностью оборудован электрическими станками и обладал той же архитектурой и структурой, что и традиционные фабрики с питанием от единого источника.

Настоящую революцию в отрасли произвела знаменитая Модель T, которую Форд выпустил в 1908 году как «автомобиль для масс». Достичь этого помогло идеальное сочетание инноваций, уже известных в других индустриях, а теперь адаптированных для автомобильной промышленности. Завод Форда переехал в новое помещение «Хайленд» – на одном этаже и с наличием всей современной электрической техники. Новаторская организация пространства на этом заводе сочеталась с полноценным внедрением взаимозаменяемых частей и конвейерных лент для достижения массовости. В 1906 году в компании хвастались:

«Мы выпускаем 40 тысяч цилиндров, 10 тысяч моторов, 40 тысяч колес, 20 тысяч осей, 10 тысяч корпусов, по 10 тысяч каждого наименования деталей, составляющих автомобиль… и все они абсолютно идентичны».

Массовое производство дало ресурсы для дальнейшего расширения. Выработка компании скоро превысила 200 000 автомобилей в год – у современников от этой цифры глаза на лоб лезли!

Дух фордовского подхода к производству запечатлел репортер «Детройт Джорнал», посетивший новую фабрику «Хайленд-Парк» в пригороде Детройта, где массово выпускалась Модель Т. Свои впечатления он подытожил одним словом: «Система, система, система!» И Фред Колвин в своем подробном исследовании, опубликованном в журнале «Американ машинист», пришел к тому же выводу:

«Последовательность операций здесь продумана и выстроена столь жестко, что мы не только видим сверлилки, размещенные между тяжелыми фрезерными станками и даже штамповальными прессами, но и обжиговые машины, и оборудование для заливки подшипников, также втиснутое между крупных станков. Таким образом, хождение взад-вперед снижается до минимума; когда деталь достигает стадии обжига, достаточно повернуться, чтобы положить ее в печь, а если в конце работы она требует шлифовки, шлифовальный станок находится от печи обжига на расстоянии вытянутой руки».

Сам Генри Форд говорил об этом так:

«Создание целой новой системы электрического питания освободило промышленность от кожаных ремней и трансмиссионных валов; со временем появилась возможность снабдить каждое устройство собственным электродвигателем. Может показаться, что это маловажная деталь. Но в действительности создать современную промышленность, держащуюся на ремнях и валах, было невозможно – по многим причинам. Электроэнергия позволила располагать станки соответственно последовательности рабочих задач – одно это, быть может, удвоило эффективность производства, поскольку резко сократило ненужные передвижения. Кроме того, с ремнями и валами очень много энергии тратилось попусту – так много, что просто невозможно было создать по-настоящему большой завод, ибо даже самый длинный передаточный вал плохо отвечал современным требованиям».

Форд подчеркивал, что доэлектрические методы не отвечают нынешним требованиям к производству:

«При прежних условиях были невозможны и высокоскоростные механизмы: ни шкивы, ни ремни не выдержали бы современных скоростей. А без высокоскоростных орудий и, соответственно, более тонкой обработки металла не было бы ничего из того, что мы называем современной промышленностью».

Такая организация производства, вместе с полным переходом на электроэнергию, позволила производить более дешевые и надежные автомобили, управление которыми уже не требовало специальных познаний в моторах и автомобильной механике. Первоначальная цена Модели Т составляла 850 долларов (25 000 долларов в нынешнем эквиваленте), в то время как другие автомобили обычно стоили около 1500 долларов.

Следующее суждение Форда дает нам почувствовать дух нового пути, первопроходцем на котором стала автомобильная индустрия:

«Массовое производство – это не просто увеличение количества; выпускать больше товаров можно было и при старых условиях. Это не просто машинное производство, и оно может существовать без всякого отношения к массовости. Массовое производство сосредотачивается на проекте, воплощающем в себе принципы силы, точности, экономии, системности, последовательности и скорости. Интерпретация этих принципов и внедрение их в производство путем сочетания новых машин с новыми способами работы – главная задача менеджмента».

Последствия этого для рабочих были такими же, как и от применения тех же принципов в других отраслях, но в очень усиленном виде – по нескольким причинам. Массовое производство автомобилей означало резкий рост потребления сырья и значительный толчок для многих других секторов, зависимых от перевозок при распространении товаров или обслуживании клиентов. Технологически автомобильная индустрия находилась на переднем крае экономики и, следовательно, открывала широкие возможности для конструирования, планирования, создания дизайна и других «информационных» видов деятельности. Таким образом, именно автомобильная промышленность создавала множество новых мест для «белых воротничков».

Она же стала лидером в создании задач и для «синих воротничков»: сборки, окраски, сварки, работы на станках в преображенных цехах. Не всегда эти перемены были легки для рабочих; часто им казалось непосильным соответствовать новым требованиям.

Обилие новых и сложных задач, с которыми рабочие справлялись с трудом, имело несколько последствий, главные из них – прогулы и текучка. Высокая текучка особенно беспокоила Генри Форда и его инженеров, поскольку дезорганизовывала работу на конвейере и очень затрудняла планирование производства. Например, в 1913 году уровень текучки на заводе «Хайленд-Парк» достиг пугающей цифры – 380 % в год. Рабочих невозможно было удержать, а те, что оставались, все чаще обращались к забастовкам. Причину их недовольства коротко и ясно выразила в письме к Генри Форду жена одного рабочего:

«Эта ваша конвейерная система, мистер Форд, сущая потогонка! Боже правый! Мой муж приходит с работы и просто падает, даже ужинать не может – так выматывается».

Именно такие реакции побудили Генри Форда и его инженеров начать поднимать рабочим зарплату: сперва до 2,34 доллара в день, а потом и до знаменитой суммы в 5 долларов в день – примечательно высокая заработная плата в экономике, где большинство рабочих получали намного меньше. По мере роста зарплат снизились текучка и прогулы; сам Форд считал, что и производительность повысилась.

Важным источником повышения производительности стало обучение. Работа на заводах Форда требовала специальных навыков, однако приобрести их было несложно. Гибкая организация производства создала модульную структуру задач; в большинстве случаев, чтобы работать на станке, достаточно было выучить последовательность шагов и знать, как действовать, если возникнут проблемы. «Лейтмотив всей нашей работы – простота», – подчеркивал Фред Колвин. Это означало, что необходимым навыкам рабочие легко могут научиться; и Форд, как и многие другие компании в его время, начал предлагать широкомасштабное обучение, надеясь этим повысить производительность.

Связь между сложной техникой и обучением новым навыкам как основа для создания новых возможностей и повышения потребности в рабочей силе продолжала играть важную роль и в послевоенную эпоху. Один из менеджеров Ford Motor Company в 1967 году так описывал их стратегию найма:

«Если у нас есть вакансия, просто выглядываем в приемную и смотрим, не околачивается ли там кто-нибудь в поисках работы. Есть кто? С виду здоров, на алкоголика не похож? Отлично, берем!»

На практике это означало беспрецедентные возможности для рабочих, пришедших на рынок труда без законченного среднего образования и без каких-либо специальных навыков. Неквалифицированных рабочих нанимали, обучали, и они продуктивно работали на сложном оборудовании, повышая спрос на рабочую силу и во всех смежных областях. Все это имело очень далеко идущие благотворные последствия. Рабочие места с высочайшей по тем временам оплатой, открытые для неквалифицированных сотрудников, стали серьезным шагом к общему процветанию.

Была и еще одна причина, по которой Форд не отказывался повышать жалованье. Как выразился однажды Магнус Александер, инженер-электромеханик, помогавший проектировать производственные системы в Westinghouse и General Electric, «производительность создает покупательную способность». А покупательная способность, в свою очередь, необходима для массового производства.

Все эти нововведения не ограничивались компанией Форда; они стали неотъемлемой частью американской промышленности. Скоро General Motors начала обыгрывать Форда на его поле: она больше вкладывала в оборудование и развила более гибкую структуру производства. Массовое производство означает массовый рынок сбыта; но массовый рынок не обязательно значит, что все должны ездить на одинаковых автомобилях одного цвета. В GM это поняли раньше Форда; и, пока он предлагал свою Модель Т всем подряд, невзирая на их вкусы и потребности, General Motors начала использовать свою гибкую структуру для производства разнообразных моделей.

Неполноценное новое видение

Видение предпринимателей из числа людей «среднего рода», двигавшее вперед первую фазу британской индустриальной революции, основывалось на простой идее – повысить эффективность, чтобы снизить стоимость производства и таким образом повысить его прибыльность. О том, как это повлияет на людей «дурного рода», трудящихся на их мануфактурах, эти честолюбивые предприниматели мало задумывались. Для американских капиталистов прибыль тоже стояла в центре внимания, и ранние стадии индустриализации в США также были отмечены значительным ростом неравенства: сталелитейный магнат Эндрю Карнеги или нефтяной магнат Джон Д. Рокфеллер внедряли новые техники, завоевывали первенство в своих секторах и сколачивали огромные состояния, не заботясь о тех, кто на них работал.

Многие из этих капиталистов враждебно относились к рабочим, пытавшимся организовываться. Например, Генри Форд неоднократно обращался к своей службе безопасности и применял насилие против забастовщиков и даже против сочувствующих профсоюзам.

Но со временем некоторые магнаты поняли, что в век электроэнергии сотрудничать с рабочими и их сообществами для компании будет выгоднее. И здесь первопроходцем оказался Генри Форд. Вместе с пятью долларами в день его компания ввела пенсионную программу, другие льготы для рабочих и целый набор «премий» для их семей, тем самым продемонстрировав, что готова делиться хотя бы частью огромных прибылей, получаемых от новых технологий и массового производства автомобилей.

Фордом двигал вовсе не альтруизм. Он принял такие меры, поскольку полагал, что увеличение зарплат снизит текучку, ограничит забастовки, предупредит остановки конвейера, которые ему дорого обходились, и повысит производительность. Многие ведущие компании последовали его примеру, формируя свою политику высоких зарплат и программы дополнительных поощрений.

Все тот же Магнус Александер так подытожил суть этого нового подхода:

«Если в первой половине истории Соединенных Штатов экономическая жизнь была отмечена значительным индивидуализмом и подходом laissez-faire, то сейчас центр тяжести переносится на добровольное выполнение социальных обязательств… и сотрудничество ради достижения общих целей».

Еще одним человеком, сформулировавшим это новое видение, стал американский экономист Джон Р. Коммонс, выступавший за «капитализм общего благосостояния», в котором рост производительности улучшает жизнь рабочих на основе уз лояльности и взаимной поддержки между нанимателями и наемными работниками. По Коммонсу, сосредоточиться на снижении стоимости производства за счет рабочих – проигрышная позиция.

Однако этот тип «капитализма общего благосостояния» обречен был оставаться лишь мечтой, пока не явились институциональные перемены, давшие рабочим возможность объединиться и стать политической силой. Началось это уже после Великой депрессии и поначалу вдали от США.

Шведский путь

Великая депрессия началась в США в 1929 году с резкого падения биржевых акций; за несколько месяцев биржевой рынок наполовину упал в цене. Дальше наступил застой сперва в экономике США, а затем и всего мира. К 1933 году ВВП США упал на 30 %, безработица взлетела до 20 %. Один за другим банкротились банки, и люди теряли все свои сбережения.

Шок от падения биржевого рынка и последующего экономического хаоса потряс страну. Ходили рассказы о брокерах, с криками отчаяния прыгавших из окон небоскребов. Позже выяснилось, что это было сильное преувеличение. Руководитель судебно-медицинского бюро Нью-Йорка, проверив все данные, обнаружил, что в октябре и ноябре 1929 года самоубийств было даже меньше, чем за аналогичный период в другие годы. Но, пусть финансисты и не летели из окон на мостовую, в том, что страна оказалась в большой беде, сомневаться не приходится.

Экономические проблемы США стремительно распространились по всему миру. К 1930 году большая часть Европы переживала даже более серьезный экономический упадок, чем Штаты. Европейские страны реагировали на экономические трудности по-разному – и с различными политическими и общественными последствиями. Германия уже страдала от политической поляризации: здесь несколько правых партий стремились изгнать из власти социал-демократов. Законодатели не смогли верно отреагировать на вызов; от реакций исполнительной власти кризис только усилился. Скоро германский ВВП перешел в свободное падение: в 1929 году он упал приблизительно наполовину, а уровень безработицы взлетел более чем до 30 %.

Экономические трудности, некомпетентность и, в глазах многих, равнодушие правительства открыли дорогу для почти полной потери легитимности системными партиями и восхождения к власти национал-социалистов (нацистов). До того нацисты были маргинальным политическим течением: на общенациональных выборах 1928 года, до депрессии, они набрали всего 2,6 % голосов. Но на первых же выборах после депрессии их результаты стремительно взлетели вверх – и возросли до 33 % в 1933 году, на последних свободных выборах, что позволило Гитлеру занять кресло канцлера.

Схожая динамика разыгрывалась во Франции, которая также столкнулась с тяжелым экономическим кризисом и непоследовательными, неэффективными реакциями властей; в результате и здесь набрали силу экстремистские партии, хотя демократически избранное правительство удержалось у власти.

Совсем иной оказалась реакция на кризис в небольшой и до тех пор экономически отсталой Швеции. В конце 1920-х годов экономика Швеции оставалась преимущественно сельскохозяйственной; в земледелии и скотоводстве была задействована примерно половина населения. Всеобщее избирательное право для мужчин страна получила лишь в 1918 году. Так что политическое влияние индустриальных рабочих было очень ограниченным. Однако у представляющей их партии, Социал-демократической рабочей партии Швеции (СДРП), имелось серьезное преимущество. Со времен своего возникновения в конце XIX века партия считала своей целью реформировать шведские политические институты. Чтобы достичь этой цели, необходимо было прийти к власти демократическим путем – а это значило отступить от марксизма и заключить коалицию с сельскохозяйственными рабочими и средним классом. Один из самых влиятельных лидеров СДРП, Хьялмар Брантинг, так говорил об этом в 1886 году:

«В такой отсталой стране, как Швеция, невозможно закрывать глаза на тот факт, что средний класс играет у нас все более важную роль. Рабочий класс нуждается в помощи, которую может получить с этой стороны; и средний класс, в свою очередь, нуждается в поддержке рабочих, чтобы выступать против [наших] общих врагов».

Когда разразилась Великая депрессия, СДРП начала кампанию за активную политику противодействия кризису, которая должна была включать в себя как макроэкономическое (увеличение трат из госбюджета, повышение зарплат в промышленности, отказ от золотого стандарта и экспансионистская финансовая политика), так и институциональное крыло (создание основ для постоянного раздела прибылей между трудом и капиталом, перераспределение доходов с помощью налогообложения, программы социального страхования).

Чтобы достичь этих целей, партия начала искать союзников. Поначалу создание коалиции выглядело безнадежной задачей. Умеренно-правые не желали работать с СДРП, а с аграриями рабочие партии в этот период часто были на ножах – не только в Швеции, но и в большинстве стран континентальной Европы. СДРП, органически связанная с профсоюзами, была твердо настроена поддерживать высокие зарплаты и увеличивать занятость в промышленности. Профсоюзы полагали, что повышение цен на продукты питания нарушит эти планы, поскольку поднимет стоимость столь необходимых государственных программ и сведет на нет реальное повышение доходов рабочих. Но у аграриев повышение цен на продукты было в приоритете, а направление государственных ресурсов на индустриальные программы – вовсе не в их интересах.

Руководство СДРП осознавало критическую важность коалиции, которая дала бы партии значительный перевес в парламенте. Отчасти это была реакция на тяжелейшие экономические условия, на бедность и безработицу, с 1930 года стремительно растущие в Швеции. Но кроме того, руководство партии ясно видело, как бездействие толкает другие европейские страны в руки экстремистов.

В преддверии национальных выборов 1932 года лидер партии Пер Альбин Ханссон постоянно описывал ее как «дом для народа», в котором найдется место и всем трудящимся, и представителям средних классов. Партийная программа гласила:

«Партия не ставит своей целью поддерживать [один лишь] рабочий класс в ущерб всем остальным. Она работает ради лучшего будущего для всех, не отделяя индустриальный рабочий класс от сельскохозяйственного, не ставя физический труд выше интеллектуального».

Эта риторика сработала: доля голосов партии увеличилась с 37 % в 1928 году до почти 42 % в 1932. Кроме того, это убедило Аграрную партию вступить с Ханссоном в коалицию. Их союз основывался на сделке, впоследствии получившей название «продажа коровы»: СДРП получала от аграриев поддержку в вопросе повышения государственных расходов, в том числе на индустриальные нужды, в обмен на защиту сельскохозяйственного сектора и высокие цены на продукты, устанавливаемые правительством.

Не менее, чем макроэкономический ответ на кризис, важна была и новая институциональная структура, которую строила СДРП. Решение, найденное ими для того, чтобы институционализировать дележ ренты, состояло в том, чтобы усадить правительство, профсоюзы и предпринимателей за стол переговоров и достичь взаимовыгодного компромисса, с более или менее соразмерным распределением доходов от прибыли между трудом и капиталом.

Деловое сообщество поначалу противилось этой корпоративистской модели, поскольку смотрело на рабочее движение так же, как его немецкие и американские коллеги, – как на досадную помеху, не дающую поддерживать порядок на рабочих местах и платить рабочим поменьше. Но это начало меняться после выборов 1936 года, где СДРП показала еще лучшие результаты. Деловое сообщество увидело в этом свой приговор: сопротивление СДРП ни к чему не приведет – придется договариваться.

На знаменитой встрече 1938 года в курортном городке Сальтшебадене был заключен договор со значительной частью делового сообщества, в котором были впервые прописаны основные ингредиенты скандинавской социал-демократической системы. Самыми важными ее элементами стали: установка зарплат на уровне отрасли, гарантии, что прибыль от увеличения производительности будет разделена с рабочими, и значительное расширение социальных и страховых программ, а также государственного регулирования бизнеса. Однако этот договор не ставил своей целью лишить капиталистов всего. Все были согласны с тем, что частный бизнес должен существовать и процветать и что достигнуть этого можно инвестициями в новые технологии.

Два пункта этого договора заслуживают особого внимания. Во-первых, корпорации обязаны выплачивать высокие зарплаты, обсуждать условия найма и труда с профсоюзами и отказаться от массовых увольнений как средства снизить стоимость производства. И далее: для повышения предельной производительности труда они должны использовать различные стимулирующие средства и делать новые технологии более привлекательными для рабочих.

Во-вторых, сделки на уровне отрасли должны создавать для корпораций стимулы повышать производительность, не опасаясь, что это приведет к дальнейшему росту зарплат. Попросту говоря, если компания сумела по производительности обогнать конкурентов, она должна иметь возможность продолжать платить рабочим более или менее столько же, не выбиваясь из общего уровня по отрасли, и получать от роста производительности более высокую прибыль. Это давало предпринимателям серьезную мотивацию развиваться и инвестировать в инновации. Если же производительность возрастала во всей отрасли – везде поднимались и зарплаты, так что развитие оказывалось выгодно и капиталу, и труду.

Стоит отметить: корпоративистская модель, предложенная СДРП и профсоюзами в Швеции, отчасти совпадала с идеями «капитализма общего благосостояния», которые высказывали Дж. Р. Коммонс и другие в Соединенных Штатах. Разница в том, что капитализм общего благосостояния – чисто благотворительный «подарок» рабочим от корпораций – был очень шаток и часто входил в противоречие с желаниями менеджеров, заинтересованных в возрастании прибыли и снижении зарплат. Заключенный в институциональные рамки баланса между трудом и капиталом и государства-регулятора, разрешающего их споры, он становится на гораздо более твердую почву.

Профсоюзы сыграли центральную роль и в выстраивании регулировочных функций государства. Они составляли, воплощали в жизнь и мониторили расширенные социальные программы, организовывали коммуникацию между рабочими и менеджментом по вопросам внедрения новых технологий или изменения каких-либо существующих условий.

В начале XX века в Швеции царило такое социальное неравенство, как мало где еще в западном мире. Доля национального дохода, приходившаяся на один процент богатейшего населения, составляла более 30 % – больше, чем в подавляющем большинстве европейских стран. Но после введения базовой институциональной структуры, предложенной новой коалицией, занятость и производительность начали быстро расти, а неравенство – сглаживаться. К 1960-м годам Швеция стала одной из самых социально однородных стран мира: теперь на верхний 1 % населения здесь приходилось лишь приблизительно 10 % национального дохода.

Надежды «Нового курса»

Президент Франклин Делано Рузвельт победил на выборах, как и СДРП в Швеции, с обещанием преодолеть Великую депрессию. Его планы были во многом схожи с видением шведов. На первом месте – макроэкономический ответ в форме повышения расходов, поддержки цен на сельскохозяйственную продукцию, общественных работ и других мер поддержки рабочего класса. Администрация Рузвельта первой в США (в 1933 году) ввела минимальную заработную плату: этот закон рассматривался не только как способ справиться с бедностью, но и прежде всего как мера экономической стабилизации, поскольку увеличивал покупательную способность рабочих. Не менее важным был пересмотр сложившихся институций, прежде всего в сторону создания противодействующих сил, в форме как государственного регулирования бизнеса, так и мощного рабочего движения.

В этой части своей работы строители «Нового курса» опирались на реформы, проведенные движением прогрессистов (о нем мы расскажем в главе одиннадцатой). Но их планы шли дальше.

Член «мозгового треста» Рузвельта экономист Рексфорд Тагуэлл так афористично выразил суть подхода «Нового курса» к государственному регулированию:

«Сильное правительство с расширенными полномочиями, подкрепленными соответствующим законодательством, – вот единственный выход из нынешних затруднений вперед, к реализации наших огромных социальных и экономических возможностей».

Основываясь на этой философии, администрация учредила новые организации, названные в «Нью-Йорк таймс» «сорока́ буквами алфавита Нового курса»: от ААА (Agricultural Adjustment Administration – «Администрация по делам сельского хозяйства») до USES (United States Employment Service – «Служба занятости США»), а далее перешла к мерам, очень похожим на те, что были приняты СДРП: контроль зарплат и цен, защита рабочих согласно «правилам честной практики», действия против детского труда.

Возможно, еще важнее стали меры, направленные на укрепление рабочего движения. Они основывались на убеждении, что, невзирая на наступление эры прогрессивных реформ, капиталисты по-прежнему не расположены добровольно делиться прибылью с рабочими, а низкие зарплаты создают как неравенство, так и макроэкономические проблемы. Неравенство было высоким и продолжало расти. В 1913 году 1 % богатейших домохозяйств в США уже получал около 20 % всего национального дохода, и эта цифра росла: к концу 1920-х годов она перевалила за 22 %.

Основной политической инициативой администрации Рузвельта стал «Закон Вагнера» 1935 года, признававший за рабочими право создавать организации (без запугивания и угроз увольнения от нанимателей) и вводивший различные арбитражные процедуры для разрешения споров. Еще до депрессии некоторые интеллектуалы и предприниматели признавали, что, даже если иные капиталисты, подобно Форду, и поднимают зарплаты, чтобы остановить текучку, без коллективных переговоров они никогда не станут честно делиться прибылью.

В 1928 году известный американский инженер Моррис Ллевеллин Кук заявил в своем выступлении в «Обществе Тейлора», занятом внедрением «научного менеджмента»:

«Интересы общества – в том числе и рабочих – требуют обеспечить возможность коллективных переговоров с тем, чтобы в обсуждении вопросов о часах работы, зарплатах, статусе и условиях труда была представлена и слабейшая сторона. Эффективные коллективные переговоры требуют организации рабочих на широкой основе – я бы сказал, в масштабах страны; лишь тогда такие переговоры будут эффективными».

Кук, занимавший впоследствии, при президентах Рузвельте и Трумэне, высокие правительственные посты, указывал, что, учитывая превосходство в силе крупных современных корпораций, рабочим необходимо организовываться, а общество должно «смотреть на профсоюзы или иные формы организации рабочих как на серьезнейшую общественную потребность».

Кэрл Конвей, председатель совета директоров Continental Can и «герой капиталистического труда», согласно неофициальной шкале оценок Гарвардской бизнес-школы, как ни удивительно, тоже был горой за профсоюзы:

«Для всякого, кто занимался бизнесом в [последние тридцать лет], было бы наивно полагать, что менеджмент в целом жаждет коллективных переговоров или доволен реформами, которых наконец добился рабочий класс… Но разве понимание исходных точек, из которых на протяжении последних тридцати лет ведется борьба труда и капитала, не поможет нам прийти к гармонизации этих двух мировоззрений, провести коллективные переговоры и прийти к таким реформам, которые будут отвечать интересам и труда, и управления?»

Надежды создателей «Нового курса», в отличие от стремлений СДРП, так и не были полностью реализованы. Одним из полюсов сопротивления стали демократы-южане, обеспокоенные тем, что политика «Нового курса» поставит под вопрос сегрегационные законы Джима Кроу; из-за их противодействия принятое новое законодательство не стало таким же всеобъемлющим, как в Швеции.

Те стороны «Нового курса», что были направлены на повышение государственных расходов и внедрение коллективных переговоров, также встретились с жестким сопротивлением; их часто блокировал Верховный суд. И тем не менее политике Рузвельта удалось остановить сползание экономики страны в пропасть и серьезно укрепить рабочее движение. И то и другое сыграло важную роль в послевоенные годы.

Чрезвычайно важно было и то, что оба комплекса институциональных реформ – и в Швеции, и в Соединенных Штатах – принимались и исполнялись в контексте демократической системы. Сам Рузвельт пытался сосредоточить в своих руках больше власти и даже предпринимал попытки обойти сопротивление его политике со стороны Верховного суда, увеличив количество судей. Но расширение состава суда было заблокировано его собственной партией.

Союзники выиграли Вторую мировую войну, опираясь на США, которые всю свою экономику бросили на военное производство. Заводы, прежде выпускавшие стиральные машины, переключились на самолеты. Тысячами сходили со стапелей военные корабли. США начали войну с шестью авианосцами – а к началу 1945 года выпускали по одному небольшому, но высокоэффективному авианосцу в месяц.

Для снабжения американской армии за океаном была разработана мощная логистика. В сентябре 1942 года, когда силы генерала Эйзенхауэра готовились вторгнуться в Северную Африку, генерал пожаловался в Вашингтон на то, что необходимые ему поставки так и не прибыли в Англию. Военное министерство желчно ответило: «По нашим данным, все необходимые грузы мы отправили вам дважды, а некоторые даже трижды». В течение нескольких лет снабжение армии через Атлантику было хаотичным и избыточным; впрочем, это не помешало США выиграть войну. Как пошутил один генерал: «Американская армия не решает проблемы – она через них перешагивает».

Все это производство требовало рабочих рук – и работать нужно было без устали. Какую же награду получили эти рабочие за все свои труды после победы в 1945-м?

Славные годы

Хотя фундамент общего процветания был заложен в первые десятилетия XX века, большинство американцев в то время этого еще не понимали. Первая половина столетия была отмечена двумя войнами – самыми массовыми, жестокими и разрушительными в мировой истории, а также масштабной экономической депрессией, вселившей страх и неуверенность в тех, кто ее пережил. Страхи перед войной и нищетой въелись глубоко в души, от них нелегко было избавиться. Современные исследования показывают, что шрамы от Великой депрессии порой сохранялись всю жизнь, что пострадавшие от нее до конца жизни боялись любых экономических рисков. В первой половине века были и периоды экономического расцвета, однако достаточно часто при этом все выгоды доставались богачам; экономическое неравенство оставалось прежним и иногда даже увеличивалось.

На этом фоне особенно поражают несколько десятилетий после 1940 года. Совокупный выпуск на душу населения (валовой внутренний продукт, ВВП) в США с 1940 по 1973 год рос со средней скоростью более 3,1 % в год. Этот рост подогревало повышение производительности как во время, так и после войны. В дополнение к ВВП, или совокупному выпуску на душу населения, для измерения экономического развития используется такой информативный показатель, как общий коэффициент производительности (ОКП), отчасти потому, что в нем учитывается и рост основных производственных фондов (зданий и станков). Таким образом, скорость роста ОКП позволяет точнее измерить технологический прогресс: она показывает, какая часть роста ВВП связана с техническими новшествами и улучшением эффективности. Рост ОКП в США (в несельскохозяйственном и неправительственном секторе) с 1891 по 1939 год составлял в среднем менее 1 % в год. С 1940 по 1973-й он вырос в среднем до 2,2 % в год. И это не результат бума военных лет: средний рост ОКП с 1950 по 1973 год оставался выше 1,7 %.

Этот беспрецедентный рост производительной способности экономики основывался на технологических прорывах, начатых в 1920–1930-х годах; однако крайне важно было и то, как быстро эти новшества были приняты и как эффективно внедрены в производственный процесс.

Методы массового производства, уже устоявшиеся в автомобильной индустрии, после войны распространились и на другие отрасли американской промышленности. В 1930-х годах США выпускали в среднем около 3 млн автомобилей в год. К 1960-м годам эта цифра возросла почти до 8 млн. Не будет преувеличением сказать: Америка создала автомобиль, а затем автомобиль преобразил Америку.

В повышении производительной способности экономики критически важную роль сыграли прямые и обратные связи с иными отраслями. Массовое производство автомашин породило растущий спрос на ресурсы практически из всех остальных областей экономики. Еще важнее: по мере того как строилось все больше дорог и все больше людей получали доступ к автомобилям и иному современному транспорту, изменялась география городов: стремительно росли пригороды. Развитие транспорта предлагало новые возможности в сфере услуг и развлечений: торговые центры, крупные универмаги, большие кинотеатры.

Не менее примечателен, чем скорость общего роста и резкое увеличение производительности, был инклюзивный характер этого нового процветания. В первой половине двадцатого века рабочим приходилось с боем вырывать у капиталистов каждый кусок. Экономический рост часто сопровождался ростом неравенства. Послевоенные десятилетия в этом смысле выглядят совершенно иначе.

Прежде всего, во время и после Второй мировой войны неравенство резко уменьшилось. Если в 1920-х годах доход 1 % богатейшего населения США составлял высокую цифру в 22 % от общего национального дохода, к 1960 году эта цифра опустилась до 13 %. Другие аспекты неравенства в послевоенные годы тоже почти сошли на нет, главным образом благодаря жестким регуляциям и государственному контролю цен. Двое исследователей, изучавших этот период, были так поражены уменьшением неравенства в эту эпоху, что дали ему прозвище «Великая компрессия» [т. е. сжатие, по аналогии с «Великой депрессией» – прим. пер.].

Еще более примечателен здесь был паттерн роста. Средние реальные зарплаты росли с той же скоростью, что и производительность, а иногда и быстрее: в целом средняя скорость роста с 1949 по 1973 год составляла почти 3 % в год. И этот рост зарплат ощущало на себе все общество. Например, реальные зарплаты квалифицированных и неквалифицированных рабочих возрастали более или менее одинаково.

В чем же состоял «секретный ингредиент» общего процветания – мечты, воплотившейся в жизнь после Второй мировой? Ответ – в двух элементах, о которых мы в этой главе уже говорили: во-первых, в направлении развития новых технологий, создающем новые рабочие места и новые задачи для работников любой квалификации, и, во-вторых, в институциональном контексте, позволяющем рабочим претендовать на долю прибылей и добиваться своего.

Направление технологий строилось на фундаменте, возведенном в первой половине века. В сущности, бо́льшая часть технологий, базовых для эпохи общего процветания, были изобретены несколькими десятилетиями раньше, а в 1950–1960-х годах только получили распространение. Это вполне очевидно на примере двигателя внутреннего сгорания: в него вносились разные улучшения, но базовая конструкция осталась неизменной.

Мощный послевоенный рост в США сам по себе еще не гарантировал, что новые технологии принесут выгоду рабочим. Начиная с первого же мирного дня американскому рабочему классу пришлось бороться за то, что он считал своим по праву. Заставить экономический рост работать на благо большей части общества оказалось нелегкой задачей; об этом мы сейчас и поговорим.

Спор об автоматизации и заработной плате

Тревога о возможности «технологической безработицы», высказанная Джоном Мейнардом Кейнсом, о которой мы упоминали ранее, после Второй мировой войны стала даже более оправданна. Станки всё совершенствовались; настоящим прорывом стали машины с числовым программным управлением, построенные на идее, восходящей к ткацкому станку Жаккара. Этот станок, спроектированный Жозефом-Мари Жаккаром в 1804 году и ставший одним из главных автоматических устройств в текстильной промышленности для XIX века, выполнял задачи, сложные даже для самых умелых ткачей. Концептуальным прорывом в нем стало то, что каждой основной нитью здесь управляли отверстия в перфокарте, сделанной из плотного картона.

Станки с числовым программным управлением, созданные в 1950-х и 1960-х годах, шли на шаг дальше – связывали машины с изменяемыми цифровыми инструкциями. Теперь сверлильный, токарный, фрезерный или любой другой станок можно было подсоединить к вычислительной машине и запрограммировать на выполнение задач, которые раньше выполняли рабочие.

Журнал «Форчун» в 1946 году запечатлел общий энтузиазм по поводу автоматических станков с числовым программированием (его называли также «цифровым управлением»), объявив темой номера «автоматическую фабрику» и поместив на обложку слоган: «Станки без людей – угроза или обетование? Сегодня ближе, чем когда-либо». Статья, размещенная в этом номере и озаглавленная «Машины без людей», открывалась такими строками:

«Вообразите, если сможете, фабрику: чистую, просторную, работающую непрерывно, как гидроэлектростанция. В ее производственных цехах – ни одного человека».

Этой фабрикой будущего, говорилось далее, будут руководить инженеры и техники, но «синих воротничков» на ней не будет – или останется самая малость. Соблазнительное обещание для множества американских менеджеров, которым давно хотелось как-нибудь сэкономить на стоимости труда!

В цифровое управление серьезно вложились ВМС и ВВС США, видевшие в автоматизации большой стратегический потенциал. Но еще важнее прямых инвестиций государства в технологии автоматизации стало его лидерство и создание режима наибольшего благоприятствования для цифровой инфраструктуры. Расходы министерства обороны на науку и технику после войны выросли многократно; и значительная часть этих средств уходила на компьютеры и разработку цифровой инфраструктуры.

Угрозу, которую стремительная автоматизация создавала для рабочих мест, вовремя заметили политики – и сочли одним из важнейших факторов своего времени. Президент Роберт Кеннеди в 1962 году на вопрос об автоматизации ответил так:

«Должен сказать, это представляется мне важнейшим вызовом ближайшего десятилетия – сохранить полную занятость в эпоху, когда людей заменяют автоматы».

В самом деле, на протяжении всего этого периода не прекращались инновации в автоматике, даже помимо станков с цифровым управлением и вообще за стенами заводов и фабрик. Например, в 1920-х годах телефонные коммутаторы управлялись вручную; часто этим занимались молодые женщины. Крупнейшим в стране нанимателем девушек до 20 лет стала «Телефонная компания Белла». В течение следующих трех десятилетий коммутаторы с ручным управлением повсюду в стране сменились автоматическими. Большинство телефонисток потеряли работу; к 1960 году их остались единицы. На местных рынках труда, где внедрялись автоматические коммутаторы, сокращались рабочие места для молодых женщин.

Однако страхи о том, что автоматика оставит людей без работы, не оправдались; рабочий класс вовсе не бедствовал, и потребность в рабочей силе в течение 1950, 1960 и начала 1970-х только увеличивалась. Так, большинство телефонисток, уволенных из компании Белла, в дальнейшем нашли работу в расширяющейся сфере услуг или в офисах.

В сущности, технологии той эпохи, закрывая для рабочих одни возможности, в то же время открывали новые. Происходило это по тем же причинам, которые мы обсуждали, говоря о массовом производстве в автомобильной промышленности. Улучшения коммуникаций, транспорта и технологий производства стимулировали соседние отрасли. Но еще важнее, что они создавали новые рабочие места в своих собственных отраслях. Ни станки с цифровым управлением, ни другие автоматические механизмы не отменяли нужду в операторе-человеке – и, более того, создавали для него много дополнительных задач.

Недавние исследования, изучающие эволюцию профессий в США с 1940 года, показывают, что в 1950-х годах возникло много новых названий рабочих специальностей и задач: стекольщик, механик, водитель грузовика, тракторист, бетонщик. В 1960-х для лесорубов, механиков, калибровщиков и сортировщиков, сталелитейщиков, водителей грузовиков, трактористов, смазчиков и масленщиков появилось множество новых задач. Промышленность по-прежнему создавала новые рабочие места и для техников, инженеров и клерков.

В других отраслях новые задачи выходили за рамки чисто технических. Стремительно росли оптовая и розничная торговля, открывая разнообразные вакансии в обслуживании клиентов, в маркетинге, на складах. По всем США экономические, административные, офисные, специализированные вакансии появлялись быстрее и в большем количестве, чем все остальные. Большинства задач, выполняемых людьми на этих новых местах, до 1940-х годов попросту не существовало. Как и на производстве, когда эти вакансии требовали специальных знаний, большинство компаний следовали практике первой половины века и нанимали сотрудников без формальной квалификации. Делать все необходимое их обучали прямо на месте – и сотрудники приступали к новой работе с повышенной зарплатой.

Как и в довоенный период, новые обязанности требовали больше знаний в сфере письма и счета, а также социальных навыков, необходимых для коммуникации в сложно устроенных организациях, решения проблем, возникающих при взаимодействии с клиентами или при управлении сложными механизмами. Это означало, что обучение рабочих новым навыкам может быть успешным только при наличии базовых общих знаний. По счастью, еще в более ранний период в США стремительно развивалось образование, так что в людях, обладающих необходимыми начальными знаниями для этих новых ролей, недостатка не было. Многие работяги теперь приходили на завод, окончив десять классов; а позиции инженеров, техников, проектировщиков, клерков можно было заполнить людьми с высшим или неоконченным высшим образованием.

Однако неверно было бы считать, что послевоенные технологии неизбежно двигались в сторону созданий новых рабочих мест и новых задач как компенсации за утраченные прежние. Спор о направлении развития технологий не прекращался; он составлял неотъемлемую часть борьбы между трудом и капиталом, и достижения в развитии технологий, соответствующих потребностям рабочих, неотделимы от институциональных условий, заставлявших компании двигаться в этом направлении – особенно от рабочего движения как силы, противодействующей аппетитам капиталистов.

«Закон Вагнера» и важнейшая роль профсоюзов в военном производстве усилили позиции рабочих; можно было ожидать, что профсоюзы сохранят свои позиции и в послевоенной Америке. Гарольд Айкс, министр внутренних дел в правительстве Рузвельта, ближе к концу войны подтвердил эти ожидания, когда заявил на съезде профсоюзов: «Вы двигаетесь верным путем: никому не позволяйте ни остановить вас, ни даже замедлить ваш шаг».

Рабочее движение к нему прислушалось – и сразу после войны показало, что с ним придется считаться. На первых же послевоенных переговорах об условиях труда профсоюз «Объединение работников автопрома» (ОРА) потребовал у General Motors повышения зарплат. Руководство компании не согласилось, чем вызвало крупную забастовку. За автомобильным сектором последовали и другие. В том же 1946 году по стране прокатился ряд забастовок; не случайно Бюро статистики труда назвало этот год «периодом самой концентрированной борьбы труда и управления в истории страны». Например, забастовка электриков парализовала еще одного левиафана американской промышленности General Electric.

Рабочее движение не было единодушно в борьбе против автоматизации именно потому, что существовало понимание: автоматизация неизбежна, и, если принять верные решения, снижение стоимости труда принесет выгоду всем заинтересованным лицам. Рабочие требовали лишь того, чтобы внедрение новых технологий создавало для трудящихся новые задачи и позволяло им получать выгоду от роста производительности и снижения стоимости производства. Например, в 1955 году ОРА декларировало:

«Мы предлагаем сотрудничество… в совместном поиске мер и программ… которые гарантируют нам, что технологический прогресс повлечет за собою прогресс человеческий».

В 1960 году General Motors установила у себя на заводе «Фишер боди» в Детройте сверлильный станок с цифровым управлением. Работу оператора станка компания классифицировала так же, как работу на сверлилке с ручным управлением, и предложила такую же зарплату. Профсоюз с этим не согласился, указав, что это новая задача с дополнительными обязанностями, требующая дополнительных навыков. Но разногласие было глубже. Профсоюз хотел создать прецедент, установив, что имеющиеся квалифицированные или полуквалифицированные рабочие имеют преимущественное право выполнять новые задачи; для менеджмента такое толкование было крайне нежелательно, поскольку могло означать потерю контроля над производственным процессом и организационными решениями. Стороны не пришли к соглашению, и спор был передан в арбитраж. В 1961 году судья арбитражного суда принял решение в пользу профсоюза, заключив: «Решение менеджмента не должно устранять или иным образом менять методы, процессы и средства производства».

Заключение имело далекоидущие последствия. General Motors пришлось организовать операторам станков с цифровым управлением дополнительное обучение и повысить им зарплаты. Общий вывод: «для работы на устройствах с цифровым управлением оператору необходимо приобрести дополнительные навыки» и что «увеличение усилий, требуемое от рабочих при управлении автоматическими станками, дает им право на повышение оплаты труда». Центральным вопросом для профсоюзов было именно обучение рабочих. Они настаивали на том, чтобы обучение проводилось полностью за счет компании и включало в себя все необходимое: рабочие должны достигать уровня, необходимого для того, чтобы работать на новых станках и извлекать из этого выгоду.

Роль трудовых союзов в том, как принимались технологии автоматизации и как это отражалось на рабочих, можно рассмотреть и на примере другой хрестоматийной технологии этой эпохи – контейнеров. В 1950-е годы в морских грузовых перевозках начали использоваться большие алюминиевые контейнеры; это произвело революцию в транспортной индустрии, поскольку резко снизило транспортные издержки по всему миру. Контейнеры упростили или вовсе исключили многие задачи из тех, что прежде выполняли портовые грузчики, – начиная с упаковки, распаковки и перепаковки палет. Кроме того, они облегчили подъем на борт и перевозку громоздкого и тяжелого оборудования. Во многих случаях, как в Нью-Йоркском порту, немало грузчиков из-за контейнеров остались без работы.

Однако на Западном побережье история развивалась совсем по-другому. К тому времени, когда в тихоокеанских портах появились первые контейнеры, там уже было неспокойно. Расследование, проведенное Конгрессом в 1955 году, обнаружило в этих портах повальную неэффективность, связанную с привычными практиками работы, часто под покровительством Международного союза работников пакгаузов (МСРП). Гарри Бриджес, ветеран войны и независимый рабочий активист, возглавивший местное отделение МСРП, понимал, что без реформы сложившихся правил работы ни профсоюз, ни грузчики не останутся на своих местах. «Эти ребята, воображающие, что можно и дальше отказываться от механизации, – говорил он, – застряли в 30-х годах и до сих пор поезда под откос пускают!» Поэтому МСРП принял политику поощрения новых технологий, однако таким образом, чтобы это приносило пользу рабочим, особенно его членам. В 1956 году переговорный комитет профсоюза рекомендовал:

«Мы полагаем, что вполне возможно поощрять механизацию в нашей отрасли и в то же время укреплять и усиливать нашу трудовую юрисдикцию, вместе с практичными минимальными зарплатами для установленного числа людей, с расчетом на то, что члены МСРП будут выполнять всю работу, от снятия груза с поезда до погрузки на борт судна».

В сущности, тот же подход применило ОРА на переговорах с General Motors: допустить автоматизацию, однако позаботиться о том, чтобы у рабочих появились новые места и новые задачи. В данном случае сработало, с одной стороны, доверие, которым пользовался Гарри Бриджес у рядовых грузчиков, и с другой – усилия договориться с менеджментом по вопросу выбора новых технологий. Поначалу не все члены профсоюза были открыты для новых технологий, но в конце концов Бриджес и лидеры местного профсоюза их убедили. Один журналист так описывал эти события в конце 1950-х годов:

«Все грузчики только и говорили о том, что можно сделать, чтобы и при механизации сохранить свою работу, доход, премии, пенсии и прочее».

Контейнеры автоматизировали работу, но в то же время повышали производительность и расширяли объем грузов, проходящих через тихоокеанские порты. Теперь можно было загружать суда быстрее и помещать в трюмы большее количество товаров. Трафик рос – а с ним росла и потребность в грузчиках, и профсоюз уже сам просил продолжать механизацию. Бриджес сказал в 1963 году: «Дни, когда мы обливались потом на работе, должны уйти в прошлое; в этом наша цель».

Автопром и морские перевозки не были чем-то исключительным. В послевоенные десятилетия автоматизация охватила всю промышленность – и во многих случаях, уничтожая одни рабочие места, создавала новые. Недавнее исследование показывает, что сама по себе автоматизация 1950, 1960 и 1970-х годов могла бы снизить долю рабочего класса в национальном доходе до 0,5 % в год. Однако важно заметить, что негативные эффекты технологий автоматизации были практически полностью сглажены другими технологическими достижениями, предлагающими рабочим новые задачи и возможности. В результате в каждом из крупнейших секторов экономики – производстве, сфере услуг, строительстве и транспорте – доля рабочего класса не уменьшалась. Такие сбалансированные позиции гарантировали, что рост производительности будет конвертирован в рост зарплат, причем расти будут заработки как у квалифицированных, так и у неквалифицированных рабочих.

Новые задачи в этот период играли важнейшую роль как в повышении производительности, так и в распространении прибыли с помощью обучения новым навыкам. В индустриях с новыми задачами мы видим как более высокий рост производительности, так и большую потребность в неквалифицированных рабочих, которые, таким образом, тоже выигрывали от технического прогресса.

Американские решения касательно новых технологий и распределения прибыли в этот период стали решающими во многих отношениях. Но для европейцев проблемы Северной Америки выглядели банально; их собственные беды носили куда более экзистенциальный характер.

Искоренение дефицита

Среди тех, кто больше всех пострадал от войны, было население Германии. Многие города, включая Гамбург, Кельн, Дюссельдорф, Дрезден и даже Берлин, бомбежки союзников практически сровняли с землей. Более 10 % населения Германии погибло в ходе войны; около 20 млн остались бездомными. Несколько миллионов немецкоязычных были вынуждены бежать на Запад.

Франция, Бельгия, Нидерланды и Дания, побывавшие под нацистской оккупацией, тоже лежали в руинах. Большая часть дорожной сети в этих странах была уничтожена. Как и в Германии, большинство ресурсов направлялось на нужды армии, так что мирным жителям не хватало самого необходимого.

Британию ужасы оккупации не коснулись, но и она страдала от последствий войны. К тому же она отставала в распространенности современной техники. Холодильники и духовые шкафы, в Северной Америке уже ставшие стандартом, в Британии имелись в очень немногих домах, и лишь половина всех домохозяйств пользовалась горячей водой и туалетом в доме.

Но из пепла войны восстало нечто очень неожиданное. Следующие три десятилетия стали свидетелями невиданного экономического роста в большей части Европы, от Скандинавии до Германии, Франции и Великобритании. С 1950 по 1973 год реальный ВВП на душу населения в Германии рос в среднем на 5,5 % в год. Та же цифра составляла более 5 % во Франции, 3,7 % в Швеции, 2,9 % в Великобритании. Во всех этих случаях рост экономики положительно сказывался на благосостоянии всего общества. И 1 % богатейших домохозяйств, на который в конце 1910-х годов в Германии, Франции и Великобритании приходилось более 20 % общего национального дохода, в 1970-е годы во всех трех странах получал уже менее 10 %.

Фундамент этого общего процветания был тот же, что и в Соединенных Штатах. Первой опорой стали новые технологии, в основном благоприятные для рабочих: автоматизируя труд, они в то же время создавали новые задачи и возможности. Здесь Европа следовала за Соединенными Штатами, которые все более обгоняли Старый Свет в плане промышленных технологий. Новшества, впервые введенные в Америке, распространялись и в Европе; она быстро перенимала индустриальные технологии и методы массового производства. Принятие новых технологий было выгодно для европейских компаний во всех отношениях; а программа послевоенной реконструкции под эгидой «плана Маршалла» создавала для трансфера технологий необходимый контекст. То же можно сказать о правительствах многих европейских стран, активно поддерживавших научные исследования и новые разработки.

Таким образом, путь развития технологий, оптимально использующий силы как квалифицированных, так и неквалифицированных рабочих, распространился из США в Европу. А вслед за ней и многие другие страны начали инвестировать как в производство, так и в сферу услуг для своих растущих массовых рынков.

В большинстве европейских стран, как и в США, этот путь экономического развития поддерживали растущие вложения в образование и программы обучения рабочих; то и другое гарантировало, что у рабочего найдутся и общие знания, и специальные навыки, необходимые, чтобы занять новую позицию. Высокооплачиваемые рабочие становились средним классом; это стимулировало спрос на новые продукты и услуги, которые их отрасли начали массово выпускать.

Однако технологические решения в разных странах не были одинаковыми. Каждое государство организовывало экономику собственным уникальным образом; и эти решения, разумеется, влияли на то, как использовались и развивались новые индустриальные знания. Если в скандинавских странах инвестиции в технику делались в контексте корпоративистской модели, то германская индустрия развила собственную систему обучения «учеников», структурировавшую как отношения между рабочими и менеджментом, так и технологические решения (об этой системе мы поговорим в следующей главе).

Не менее важна и вторая опора общего процветания – сильное рабочее движение и общие институциональные основания, сложившиеся в Европе после войны.

США начали усиливать рабочее движение и строить регулирующее государство в 1930-е годы, действуя с некоторой робостью. Та же манера продвигаться вперед мелкими шажками, с паузами и отступлениями, характеризовала эволюцию институций США и в послевоенную эпоху. Другие законодательные нормы и столпы социальной безопасности в современном ее понимании вводились медленно; кульминацией стала программа «Великое общество», принятая президентом Линдоном Джонсоном в 1960-е годы.

Потрясенные двумя мировыми войнами, многие европейские страны стремились учредить у себя новые институты – и, возможно, поэтому были склонны учиться на примере скандинавов.

В 1942 году правительственная комиссия Британии, возглавляемая Уильямом Бевериджем, выпустила эпохальный доклад. В нем говорилось: «Революционная эпоха в мировой истории – это время совершать революции, а не латать старье». Доклад назвал по именам пять фундаментальных врагов британского общества: дефицит, болезнь, невежество, грязь, безделье. В первых же его абзацах мы читаем:

«Искоренение дефицита требует прежде всего улучшения государственной страховой политики, иначе говоря, мер, направленных против задержки и потери покупательной способности».

К докладу прилагался проект положения о государственной страховой компании, защищающей граждан «от колыбели до могилы»: в него входили перераспределительное налогообложение, меры социальной защиты, пособие по безработице, компенсации для рабочих, пособие по инвалидности, детские пособия и государственная система здравоохранения.

Предложения вызвали сенсацию. Британское общество, измученное войной, увидело в них надежду на лучшее будущее. Когда новости о докладе Бевериджа доходили до солдат, сражающихся на континенте, те бурно радовались и с новыми силами шли в бой. Сразу после войны к власти триумфально пришла Лейбористская партия, построившая свою кампанию на обещании в точности выполнить все указания доклада.

Схожие положения о государственном социальном обеспечении были приняты в большинстве европейских стран. Свою версию государственного страхования разработала Япония.

Общественный прогресс и его пределы

Несколько десятилетий после Второй мировой войны занимают уникальное место в истории человечества. Еще никогда, насколько нам известно, общество не знало такого стремительного экономического развития и такого широкого процветания.

Древние греки и римляне еще до новой эры наслаждались столетиями экономического роста, но у них рост шел намного медленнее, в пределах 0,1–0,2 % в год. Кроме того, он был основан на жестокой эксплуатации изгоев – прежде всего армии рабов, а также значительного числа неграждан, которых и в Греции, и в Риме принуждали к труду. Основными выгодополучателями в этих обществах были патриции или аристократические классы, хотя кое-что перепадало и более широкому кругу граждан.

Экономический рост в течение Средних веков был, как мы уже видели в главе четвертой, медленным и очень неравномерным. Скорость роста подскочила вверх в ходе британской индустриальной революции, начавшейся около 1750 года; но и тогда она была ниже, чем в 1950–1960-е годы, когда в большинстве стран Запада ВВП рос со средней скоростью 2,5 % в год.

Столь же уникальны и другие стороны послевоенного роста. Среднее и высшее образование прежде было привилегией богачей, в лучшем случае доступной для верхнего среднего класса. И это изменилось после войны; к 1970-м годам почти на всем Западе и среднее, и даже высшее образование стало гораздо более демократичным.

Чрезвычайно улучшилось и здоровье населения. Условия жизни в Великобритании и других местах в XX веке были уже не так плохи, как в первой половине XIX века. Однако и в первой половине XX века свирепствовали инфекционные заболевания; особенно тяжким бременем они ложились на бедняков. После Второй мировой войны и это разительно изменилось. Средняя продолжительность жизни, в 1900 году составлявшая в Британии 50 лет, в 1970 году достигла 72 лет. Такой же рост мы видим в Соединенных Штатах (от 47 в 1900 году к почти 71 в 1970 году) и во Франции (от 47 к 78). Во всех случаях двигателем перемен стало общественное здравоохранение и улучшение условий жизни и труда рабочего класса, полученное благодаря государственным инвестициям в систему общественного здравоохранения.

Однако не стоит считать, что в эти десятилетия на земле воцарился рай. Даже в эту поразительную эпоху общего процветания, охватившего почти весь Запад, три группы оставались отрезаны от политической власти и от некоторых экономических выгод – женщины, меньшинства (особенно чернокожие в США) и иммигранты.

Женщины у себя в семьях и общинах оставались в ловушке патриархальных отношений. В начале века ситуация начала меняться благодаря предоставлению женщинам избирательного права; перемены ускорились в период Второй мировой войны, когда женщины массово включились в производительный труд, а кроме того, начали меняться социальные отношения в целом. В результате после войны экономическое положение женщин улучшилось, а неравенство в оплате труда между полами начало снижаться. Однако дискриминация в семьях, школах и на рабочих местах продолжалась. Гендерное равенство в управленческих позициях и уровне зарплат, также как и освобождение женщин в более широком смысле слова, входят в нашу жизнь медленно и трудно.

Меньшинствам приходилось хуже. Хотя в 1950–1960-е годы экономическое положение чернокожих американцев начало улучшаться и разница в оплате труда между ними и белыми американцами снизилась, общество США, особенно на Юге, оставалось расистским. Чернокожих рабочих зачастую не брали на хорошие рабочие места; дискриминировали их и профсоюзы. Вплоть до середины 1960-х годов происходили линчевания, а многие политики из обеих партий на протяжении большей части этого периода поддерживали открыто или скрыто расистские платформы.

Исключались из «общества всеобщего благосостояния» и иммигранты. Гастарбайтеры из Турции и с юга Европы, привезенные в Германию, поскольку там ощущался недостаток собственной рабочей силы, на протяжении всех этих лет оставались там гражданами второго сорта. В поисках сельскохозяйственных рабочих США обратились к иммигрантам из Мексики; зачастую они трудились в очень тяжелых условиях, за крайне низкую плату и без всякой социальной поддержки. Если же менялись экономические условия или политический ветер принимался дуть в другую сторону, мигрантам ясно давали понять, что им здесь не рады. Например, программа «Брасеро», привлекшая на фермы США около 350 000 мексиканских рабочих, в 1964 году, когда Конгресс забеспокоился, что иммигранты отнимают рабочие места у американцев, была резко прекращена.

Но самая крупная группа людей, исключенных в эти десятилетия из политики «общего процветания», проживала не в Европе и не в Америке, а за их пределами.

Лишь немногие незападные страны, такие как Япония или Южная Корея, добились быстрого экономического роста и хоть какого-то общего благосостояния. Важно отметить: базировались эти успехи на принятии и, в некоторых случаях, доработке методов массового производства, разработанных в США. Кроме того, их поддерживали договоренности внутри страны, обеспечивавшие более или менее справедливое распределение плодов роста. В Японии важнейшими факторами справедливого деления доходов стали долговременные отношения между нанимателями и наемными сотрудниками вместе с соответствующей политикой высоких зарплат. В Южной Корее общее процветание многим обязано постоянной угрозе со стороны Северной Кореи и силе рабочего движения, особенно после 1988 года, когда страна демократизировалась и экономический рост пошел быстрее.

Опыт Восточной Азии – исключение, а не правило. Население оставшихся европейских колоний не имело ни политических прав, ни шансов поучаствовать в распределении прибылей. Независимость, которую получило большинство колоний с 1945 по 1973 год, не положила конец нищете, насилию и репрессиям. Многие бывшие европейские колонии скоро обнаружили, что колониальные институты их стран попали в руки авторитарных правителей, использующих унаследованную ими власть только для того, чтобы обогащаться самим, обогащать своих приспешников, а из народа высасывать все соки. Европа в это не вмешивалась и иногда даже поддерживала клептократов, чтобы не потерять доступ к природным ресурсам. Американское ЦРУ неоднократно – например, в Конго, Иране и Гватемале – способствовало заговорам против демократически избранных политиков и всегда охотно поддерживало любого правителя, готового дружить с США, будь он хоть вор, хоть кровопийца. Неудивительно, что в плане экономического развития большинство незападных стран остались далеко позади.

Тем временем дома назревала новая и очень серьезная опасность для прогресса. В самих Соединенных Штатах экономическая модель, предлагающая всеобщее благосостояние, подвергалась все большей критике, и баланс власти постепенно смещался прочь от профсоюзов и государственных надзорных органов, а новые технологии все более сдвигались в сторону автоматизации. И вскоре – как мы увидим в следующей главе – общество всеобщего процветания зашаталось и начало рушиться.

Глава восьмая

Цифровой ущерб

«Хорошая новость о компьютерах: они делают то, что им скажут. А вот и плохая новость: они делают то, что им скажут».

Приписывается Теду Нельсону

«Можно сравнить процесс, в ходе которого прогрессивное введение нового компьютеризированного, автоматизированного и роботизированного оборудования, как ожидается, снизит роль рабочей силы, с процессом, в ходе которого тракторы и другие сельскохозяйственные машины сперва снизили, а затем и полностью уничтожили роль в сельском хозяйстве лошадей и другого тяглового скота».

Василий Леонтьев, «Технологический прогресс, экономический рост и распределение доходов», 1983 год

Можно сказать, что компьютерная революция началась на девятом этаже здания Массачусетского технологического университета на Тех-сквер. В 1959 и 1960 годах группа молодых людей, часто лохматых и небритых, засиживалась там ночами, составляя коды на ассемблере. Ими двигало видение, которое иногда называют «хакерской этикой», – предвестие того, что в последующие годы овладело умами предпринимателей из Силиконовой долины.

Ключевыми понятиями этой этики стали децентрализация и свобода. Хакеры ненавидели крупнейшую компьютерную компанию того времени, IBM (International Business Machines). На их взгляд, IBM стремилась контролировать и бюрократизировать информацию; они же верили, что доступ к компьютерам должен быть свободным и неограниченным. Предвосхищая мантру, которая позже в устах IT-предпринимателей превратилась в ловкий обман, хакеры заявляли: «Вся информация должна быть свободной». Они не доверяли властям – настолько, что иногда казались анархистами.

Столь же не доверяла крупным компаниям и другая, более известная ветвь хакерского сообщества, сложившаяся в Северной Калифорнии в начале 1970-х годов. Один из ее светил, Ли Фельзенштейн, был политическим активистом; он любил цитировать фразу «Секретность – краеугольный камень тирании» из фантастического романа «Восстание-2100» и видел в компьютерах средство освобождения. Фельзенштейн работал над аппаратными средствами, которые должны были сделать компьютеры доступнее для народа, сломав монополию IBM и других старых игроков на этом рынке.

Еще один хакер из Северной Калифорнии, Тед Нельсон, опубликовал, можно сказать, первый учебник по хакингу – «Компьютер и свобода/Машины мечты». Открывается он девизом: «ОБЩЕСТВО НЕ ОБЯЗАНО ГЛОТАТЬ ТО, ЧЕМ ЕГО КОРМЯТ» (большие буквы авторские). И далее:

«ЭТО КНИГА О ЛИЧНОЙ СВОБОДЕ.

ПРОТИВ ОГРАНИЧЕНИЯ И ПРИНУЖДЕНИЯ…

Вот лозунги наших демонстраций:

ДОЛОЙ КИБЕРСЛЕНГ!

ВЛАСТЬ НАД КОМПЬЮТЕРОМ – НАРОДУ!»

«Киберсленг» – термин, изобретенный Нельсоном: здесь он означает ложь о компьютерах и об информации, которую впаривают простым людям власть имущие, – о том, что работать с компьютерами якобы могут только специалисты.

Хакеры не были изгоями на обочине компьютерной революции. Им современные IT-технологии обязаны многим и в аппаратном, и в программном обеспечении. Хакеры выражали ценности и взгляды, с которыми соглашались многие компьютерщики и IT-предприниматели, даже те, что коротко стриглись и носили костюмы.

Мысль, что будущее вычислительной техники связано с децентрализацией, разделяли не только небритые парни из МТИ и Университета Беркли. Еще одним первопроходцем компьютерной децентрализации стала Грейс Хоппер, работавшая в 1970-е годы в Министерстве обороны. Хоппер играла важную роль в создании нового программного обеспечения: она составляла первые соглашения по разработке, в дальнейшем воплотившиеся в новом языке COBOL. Хоппер также полагала, что компьютеры помогут расширить доступ к информации, и настаивала на том, чтобы именно так использовалось компьютерное обеспечение в одной из крупнейших организаций мира – Вооруженных силах США.

Видя самую многообещающую технологию нашей эпохи в руках подобных поборников свободы, какой-нибудь дальновидный современник мог бы не без оснований предсказать: в следующие несколько десятилетий большому бизнесу придется несладко, рабочий класс будет еще активнее бороться за свои интересы, будут изобретены новые инструменты, повышающие производительность человеческого труда, и заложены основания для еще большего процветания.

Однако произошло нечто совершенно иное. Цифровые технологии вырыли всеобщему процветанию могилу. Начиная примерно с 1980 года рост зарплат замедлился, вклад рабочих в национальный доход резко упал, выросло неравенство в оплате труда. Хотя в эти изменения внесли свой вклад многие факторы, начиная от глобализации и кончая ослаблением рабочего движения, самым важным стал здесь резкий поворот в направлении развития технологий. Цифровые технологии автоматизировали работу, ослабили позиции труда в сравнении с капиталом и неквалифицированных рабочих в сравнении с сотрудниками, имеющими высшее образование.

Этот поворот невозможно понять, рассматривая его в отрыве от более широких общественных перемен, произошедших в США. Бизнес научился лучше защищаться от рабочего движения и государственных регуляций; но еще важнее, что организующим принципом значительной части общества стало новое видение, гласящее, что для общего блага необходимо максимизировать прибыль и стоимость акций. Это видение, обещающее масштабное обогащение, направило IT-сообщество совсем не в ту сторону, о которой мечтали ранние хакеры, – к цифровой утопии, в которой единое программное обеспечение, спущенное сверху, используется для автоматизации и контроля. В результате новые технологии не только создали неравенство, но и не выполнили своих обещаний – не помогли сказочно увеличить производительность. Но об этом далее.

Движение вспять

Все надежды на то, что в следующие десятилетия после начальной фазы компьютерная революция принесет процветание широким слоям общества, быстро разбились. Экономический рост после середины 1970-х годов уже ничем не напоминал 1950-е и 1960-е. Отчасти торможение было связано с нефтяными кризисами 1973 и 1979 годов, вызвавшими подъем безработицы и инфляции – стагфляции – по всему западному миру. Но более фундаментальная трансформация структуры экономического роста была еще впереди.

С 1949 по 1973 год медианная зарплата (почасовая) в США росла со скоростью более 2,5 % в год. Но начиная с 1980 года и далее рост медианной зарплаты практически остановился – она повышалась лишь на 0,45 % в год, хотя средняя производительность труда продолжала расти (ежегодный средний рост производительности с 1980 года по сей день составляет более 1,5 %).

И это замедление роста оказалось очень неравномерным. С 1980 по 2018 год у работников с высшим образованием зарплаты по-прежнему росли быстро, а у окончивших только восемь или десять классов в среднем снижались на 0,45 % в год.

Расширялся не только разрыв между сотрудниками с высшим и без высшего образования; начиная с 1980 года стремительно росли показатели неравенства и по всем прочим параметрам. Например, доля в национальном доходе одного процента богатейших домохозяйств США возросла с приблизительно 10 % в 1980 году до 19 % в 2019 году.

Неравенство в доходах и оплате труда – только часть проблемы. США привыкли гордиться своей «американской мечтой»: это выражение означает, что человек скромного происхождения может упорным трудом выбиться из бедности и сколотить состояние и что дети живут лучше своих родителей. Но начиная с 1980 года эта «мечта» выглядит все более сомнительной. Среди детей, рожденных в 1940 году, 90 % зарабатывали больше, чем их родители (с учетом инфляции). У детей, рожденных в 1984 году, эта доля составляет лишь 50 %. Общество в США прекрасно сознает, что сейчас отечественный рынок труда предлагает довольно мрачные перспективы. Недавний опрос «Исследовательского центра Пью» показал, что 68 % американцев считают: их дети будут жить хуже, чем нынешнее поколение.

По другим экономическим параметрам прогресс также сменился деградацией. В 1940 году чернокожие и женщины в США получали менее половины от зарплаты белых мужчин. К 1979 году почасовая зарплата чернокожих возросла и составила 86 % от зарплаты белых. Но дальше разрыв снова начал расширяться, и теперь чернокожие мужчины получают всего 72 % от зарплаты белых мужчин. Та же картина и у чернокожих женщин.

Значительно изменилось и распределение дохода между трудом и капиталом. На протяжении большей части XX века около 67–70 % национального дохода получали трудящиеся, остальное отходило капиталу (в виде прибылей и выплат за использование станков). Начиная с 1980 года у капитала дела пошли намного лучше, у рабочих – намного хуже. К 2019 году доля рабочих в национальном доходе упала ниже отметки в 60 %.

Все эти тренды не ограничены Соединенными Штатами, хотя в других странах, по разным причинам, выражены не так отчетливо. Уже в 1980 году в США царило большее неравенство, чем в большинстве других индустриальных стран; а с тех пор пропасть между богатыми и бедными в Америке резко возросла. Но и некоторые другие страны ненамного от нас отстают.

Снижение доли рабочих в национальном доходе – общий и продолжительный тренд для большинства индустриализированных экономик. Например, в Германии в начале 1980-х годов доля рабочих составляла почти 70 %, а в 2015 – уже только 60 %. В то же время распределение доходов искривляется в пользу тех, кто и так уже очень богат. С 1980 по 2020 год доля верхнего одного процента в Германии увеличилась с 10 до 13 %, в Великобритании – с 7 % до почти 13 %. Возросло неравенство даже в скандинавских странах: в Швеции доля верхнего 1 % увеличилась с 7 до 11 %, в Дании – с 7 до 13 %.

Что же произошло?

С первого взгляда нетрудно объяснить, что произошло. После Второй мировой войны общее процветание зиждилось на двух столпах: автоматизации, создающей новые возможности для рабочих всех уровней квалификации, и готовности капитала делиться рентой, поддерживающей высокую оплату труда. Приблизительно после 1970 года оба столпа рухнули, и в Соединенных Штатах их обвал стал особенно зрелищным.

Даже в лучшие времена и за направленность новых технологий, и за высокие зарплаты приходилось бороться. Оставленные без присмотра, многие управленцы постарались бы сократить расходы на производство, ограничив рост зарплат и сделав своим приоритетом автоматизацию, сокращающую рабочие места и ослабляющую позиции рабочих на переговорах. Эти тенденции воздействовали на направление инноваций, все больше сдвигая технологии в сторону автоматизации. Как мы уже видели в главе седьмой, после Второй мировой войны это соскальзывание отчасти сдерживали сильные профсоюзы: они побуждали компании наряду с новой техникой вводить новые рабочие задачи и проводить систематическое обучение сотрудников.

Ослабление рабочего движения в последние несколько десятилетий нанесло общему процветанию двойной удар. Замедлился рост зарплат – отчасти потому, что профсоюзы США уже не могли добиться для своих членов прежних условий. Но еще важнее то, что в отсутствие сильных профсоюзов рабочие лишились «права голоса» в обсуждении новых технологий.

Падение ускорили еще две перемены. Во-первых, оставшись без противовеса в форме рабочего движения, корпорации и их менеджеры выработали качественно иное видение. Приоритетом для них стало снижение стоимости труда, а необходимость делиться прибылью с рабочими рассматривалась почти как управленческая неудача. Корпорации не только заняли более жесткую позицию на переговорах, но и начали переносить производство: вначале на заводы в пределах США, не охваченные профсоюзным движением, затем – все чаще – за рубеж. Многие фирмы ввели поощрительные выплаты, которыми вознаграждали менеджеров и ударников, но за счет рабочих более низкой квалификации. Модной стала и еще одна стратегия срезания стоимости труда – аутсорсинг. В былые времена многие функции, не требующие высокой квалификации, – уборку, охрану, приготовление и подачу обедов – в крупных компаниях типа General Electric или General Motors выполняли их собственные наемные работники. Повышая зарплаты всем своим сотрудникам, фирма начинала больше платить и им. Но после 1980-х годов, когда экономия на рабочих превратилась едва ли не в главную задачу менеджмента, управленцы открыли для себя аутсорсинг: начали передавать эти функции внешним провайдерам, которые традиционно платят своим сотрудникам мало. Так оказался перекрыт еще один канал роста оплаты труда.

Во-вторых, дело не ограничилось тем, что из существующего списка технологий компании начали чаще выбирать автоматизацию. Вместе с поворотом в сторону цифровой индустрии начал меняться и сам список: все больше автоматизации, все меньше иных, более привлекательных для рабочих технологий. Видя перед собой огромный набор цифровых инструментов, предлагающих новые способы заменить человеческий труд машинами и алгоритмами, и не встречая этому почти никакого сопротивления, многие корпорации с радостью ухватились за автоматизацию – и повернулись спиной к созданию новых задач и возможностей для рабочих, особенно для не окончивших колледж. Таким образом, хотя производительность (выработка на одного рабочего) в экономике США продолжала расти, предельная производительность (прирост количества продукта за счет дополнительной работы) за ней не поспевала.

Стоит повторить еще раз: не автоматизация сама по себе подорвала общее процветание, а несбалансированное портфолио технологий, в котором автоматизация стояла на первом месте, а необходимость создания новых задач для рабочих игнорировалась. Автоматизация производства быстро развивалась и после Второй мировой войны, но в то время ей составляли противовес другие технологические перемены, увеличивавшие потребность в рабочих руках. Недавние исследования показывают, что начиная с 1980 года автоматизация ускоряется – и, что еще важнее, новых рабочих задач и технологий, создающих новые возможности для людей, становится все меньше. Именно эта перемена в большой степени ответственна за ухудшение экономического положения рабочих. Доля человеческого труда в производстве, где рост автоматизации и застой в создании новых задач особенно хорошо заметны, упала с 65 % в середине 1980-х годов до 46 % в конце 2010-х.

Кроме того, автоматизация становится триггером растущего неравенства, поскольку перехватывает в первую очередь задачи, которые выполняли на фабриках и в офисах неквалифицированные и низкоквалифицированные работники. Почти все демографические группы, ощущающие падение реальной оплаты труда по сравнению с 1980 годом, – это те, кто прежде выполнял задачи, ныне переданные автоматике. По оценкам современных исследователей, именно автоматизация ответственна по меньшей мере за ¾ общего возрастания неравенства между разными демографическими группами в США.

Хорошо заметны эти тренды на примере автопрома. В первые восемь десятилетий XX века автомобильные заводы были в США среди самых динамичных нанимателей; как мы уже видели в предыдущей главе, они стояли на передовом крае не только автоматизации, но и создания новых задач и новых рабочих мест. Для «синих воротничков» в автомобильной индустрии всегда находилась работа, и за нее хорошо платили. Работников без диплома колледжа и даже иногда без аттестата нанимали, обучали работать на сложной новой технике – и вполне достойно оплачивали их труд.

Однако в последние десятилетия и суть работы в автомобильной промышленности, и ее доступность претерпели фундаментальные перемены. Многие производственные задачи в сборочных цехах – покраска, сварка, прецизионная обработка, а также различные этапы собственно сборки – теперь автоматизированы: их выполняют роботы и специальное программное обеспечение. Зарплаты «синих воротничков» в индустрии с 1980 года почти не растут. Воплотить американскую мечту, работая в автопроме, сегодня намного сложнее, чем в 1950-х или в 1960-х.

Последствия этих изменений в технологии и организации производства сказываются и на стратегиях найма сотрудников. Начиная с 1980-х годов гиганты автопрома США прекратили нанимать рабочих без образования и обучать их для выполнения сложных производственных задач; теперь они принимают исключительно квалифицированных кандидатов с дипломами, да и то прогнав предварительно через серию профессиональных и личностных тестов и собеседований. Эта новая HR-стратегия связана с тем, что количество кандидатов, в том числе с высшим образованием, сейчас намного превышает количество вакансий.

Воздействие технологий автоматизации на американскую мечту хорошо заметно не только в автомобильной индустрии. Именно места для «синих воротничков» в цехах и заводских офисах, прежде предоставлявшие людям из бедных семей возможность выбиться из бедности и сделать карьеру, в экономике США стали главными «жертвами» повсеместной замены людей роботами и компьютерными программами. В 1970-х годах на этих должностях «для среднего класса» трудились 52 % американских рабочих. К 2018 году их доля упала до 33 %. Рабочих, прежде занимавших эти места, зачастую выталкивают на более низкооплачиваемые позиции – в строительные работы, уборку, приготовление пищи, – отчего их реальный доход стремительно падает. Чем больше подобных рабочих мест занимает автоматика, тем более сужаются возможности для работников без высшего образования.

Мы сказали, что основными причинами деградации и упадка стали отказ от готовности делиться рентой и сдвиг новых технологий в сторону автоматизации; однако сыграли свою роль и другие факторы. Серьезный вклад в ухудшение условий труда внес офшоринг: множество рабочих мест в автопроме или в индустрии электроники теперь вынесены за рубеж, в экономики с худшими условиями и более низкой оплатой, например в Китай или Мексику. Еще вредоноснее оказался растущий импорт товаров массового потребления из Китая, ударивший по многим производствам США и по сообществам, сложившимся вокруг этих производств. Общее число рабочих мест, потерянных в результате конкуренции с Китаем с 1990 по 2007 год (до Великой рецессии), может доходить до 3 млн. А общий эффект от внедрения автоматики и отказа делиться рентой намного глобальнее и серьезнее, чем от этого «китайского удара».

Конкуренция с Китаем ударила прежде всего по отраслям производства с низкой добавленной стоимостью: текстилю, одежде, игрушкам. Автоматизация, напротив, концентрируется в отраслях с высокой добавленной стоимостью и высокими зарплатами: в автопроме, электронике, металлургии, химической промышленности, а также в офисной работе. Именно сокращение рабочих мест в этих отраслях играет ведущую роль в росте неравенства. В результате, хотя конкуренция со стороны Китая и других стран с дешевой рабочей силой снизила занятость на производстве в целом и внесла свой вклад в стагнацию экономического роста, главным двигателем роста неравенства в зарплатах остается именно направление развития технологий.

Эти новые тренды в технологиях и в торговле уже опустошают местные сообщества. Многие районы в индустриальном «сердце» Соединенных Штатов – такие как Флинт и Лэнсинг в штате Мичиган, Дефайанс-Сити в штате Огайо, Бомонт в Техасе – специализировались на тяжелой индустрии и предлагали работу десяткам тысяч «синих воротничков». После 1970 года, когда рабочих на заводах начала стремительно вытеснять автоматика, эти города и сообщества вступили в период упадка. На другие районы, специализировавшиеся на легкой промышленности, – Де-Мойн в штате Айова или Рейли-Дархем и Хикори в Северной Каролине – столь же разрушительно подействовала конкуренция с дешевым китайским импортом. Будь то из-за автоматики или конкуренции с импортом, сокращение рабочих мест на производстве снижает доходы работников во всей местной экономике и снижает спрос на оптовую и розничную торговлю и другие услуги. В результате порой целый регион погружается в глубокий и долгий экономический спад.

Потрясение от этих региональных эффектов выходит за чисто экономические рамки и демонстрирует нам в миниатюре проблемы, с которыми сталкивается сейчас экономика США на национальном уровне. С исчезновением рабочих мест на производстве умножаются социальные проблемы. Падает число браков, возрастает количество внебрачных детей, в наиболее пострадавших сообществах распространяются проблемы с психическим здоровьем. Говоря шире, потеря работы и ухудшение экономических возможностей, особенно для американцев без высшего образования, – по-видимому, основная причина, ведущая к тому, что экономисты Энн Кейс и Энгус Дитон называют «смертями отчаяния», – преждевременным смертям от наркотиков, алкоголя и самоубийств. Отчасти в результате этих смертей средняя продолжительность жизни в США в последние годы снижается – в новейшей истории западных стран дело неслыханное!

В некоторых популярных дискуссиях о росте неравенства можно услышать слово «глобализация» как некое отдельное объяснение, конкурирующее с «высокими технологиями». Часто при этом подразумевается, что высокие технологии неизбежно ведут к неравенству и их не остановишь, а вот с глобализацией и конкурентным импортом в США из стран с дешевой рабочей силой (но в остальном вполне развитых) еще можно что-то сделать.

Это ложная дихотомия. В развитии высоких технологий нет ничего рокового и неизбежного. Технологии увеличивают неравенство прежде всего из-за решений, которые принимают компании и другие влиятельные акторы. А глобализация так или иначе неотделима от технологий. Ни бум импорта из стран, находящихся от нас за тысячи миль, ни сложные глобальные сети поставок, включающие в себя офшорные предприятия в Китае или в Мексике, не были бы возможны без прорывов в коммуникационных технологиях. Благодаря цифровым инструментам, позволяющим отслеживать и координировать деятельность удаленно, компании реорганизовали производство и вывели за рубеж многие задачи по изготовлению и сборке, которые прежде выполнялись на родине. И в процессе сократили множество мест для полуквалифицированных «синих воротничков», таким образом обострив неравенство.

В сущности, глобализация и автоматизация идут рука об руку; за обеими стоит одно желание – снизить стоимость труда и задвинуть рабочих куда-нибудь подальше. С 1980 года политические процессы и отсутствие на рабочих местах серьезных противодействующих сил облегчают и то и другое.

Автоматизация, офшоринг и конкуренция с китайским импортом влияют и на экономики других развитых стран, хотя в более тонких формах. В большинстве европейских стран традиция коллективных переговоров не дошла до такого жалкого состояния, как в США. В скандинавских странах сохраняют влияние профсоюзы. Не случайно, хотя уровень неравенства возрос и у них, падения реальных зарплат, столь характерного для нынешних трендов рынка труда в США, они не испытывают. В Германии, как мы увидим далее, компании нередко перемещают работников с мест «синих воротничков» на новые должности, что свидетельствует об ином, более дружественном к рабочим направлении развития. Во Франции минимальные зарплаты и развитые профсоюзы также снижают рост неравенства, хотя и ценой намного более высокой безработицы.

Но в целом, даже со всеми этими оговорками, тренды развития в большинстве западных стран более или менее одинаковы – и влекут за собой схожие последствия. Красноречивее всего выглядит то, что специальности рабочих и клерков почти во всех индустриализированных экономиках переживают упадок, и соответствующие рабочие места стремительно сокращаются, сводя на нет мечты об общем процветании.

Все это ставит перед нами два очевидных вопроса: как бизнес сумел добиться такой победы над рабочим движением и выиграл для себя право делать что пожелает? И почему технологии сделались врагами труда? Ответ на первый вопрос, как мы увидим, связан с серией институциональных трансформаций в США и других странах Запада. Ответ на второй тоже основан на этих институциональных изменениях; но тут в игру включается новый фактор – явление нового утопического (на самом деле скорее антиутопического) видения цифрового будущего, которое и подталкивает технологии и практики на все более антитрудовой путь. В нескольких следующих разделах мы поговорим об институциональных изменениях, а затем вернемся к тому, как идеалистическая хакерская этика 1960–1970-х переродилась в оправдание разорения и бесправия простых людей.

Либеральный истеблишмент и недовольство им

В предыдущей главе мы видели, как после 1930-х годов между бизнесом и организованным рабочим классом в США установился своего рода паритет. Он обеспечивал как бурный рост зарплат во всех секторах и на всех уровнях, от неквалифицированных до высококвалифицированных рабочих, так и в целом благоприятное для рабочих направление развития технологий. В результате политический и экономический ландшафт Соединенных Штатов в 1970-е годы выглядел совершенно не так, как в первые десятилетия XX века. Ушло время самодовлеющего политического и экономического влияния мегакапиталистов вроде стального магната Эндрю Карнеги или владельца Standard Oil Джона Д. Рокфеллера.

Ярким признаком свершившихся перемен можно назвать движение по защите прав потребителей, возглавленное Ральфом Нейдером, чья книга «Небезопасно при любой скорости», изданная в 1965 году, стала манифестом активистов, требующих от корпораций отвечать за свои действия. В данном случае активизм сконцентрировался на производителях автомобилей, но в целом мишенью Нейдера были пороки любого бизнеса, особенно крупного. Нейдер не раз повторял: «Чем для викторианской Англии был секс, тем для нас стала реальность Большого Бизнеса – большим грязным секретом».

Из движения за права потребителей выросло несколько классических регулирующих законов. Прямым ответом на статьи и книгу Нейдера стал «Закон о национальной безопасности на дорогах» 1966 года, установивший первые стандарты безопасности для автомобилей. В 1970 году начало работу Управление по охране окружающей среды, целью которого было официально объявлено предотвращение загрязнений или иного ущерба окружающей среде, наносимого бизнесом. В декабре того же года на свет появилась Администрация по безопасности и гигиене труда (АБГТ), призванная защищать здоровье и благополучие рабочих. Некоторые из интересующих ее проблем уже мониторило Бюро трудовых стандартов, однако у АБГТ было намного больше властных полномочий. Еще дальше заходил «Закон о безопасности потребительских товаров», принятый в 1972 году: он давал независимой регулирующей организации полномочия устанавливать стандарты, отзывать товары и возбуждать против компаний судебные дела, чтобы защитить потребителей от риска физических повреждений и смерти.

Статья VII «Закона о гражданских правах» 1964 года уже запрещала дискриминацию при приеме на работу на основе расы, пола, вероисповедания, цвета кожи или национальности; но без организации, следящей за выполнением этого закона, он не имел особой силы. Это изменилось в 1972 году с принятием «Закона о равенстве возможностей при найме на работу», который предписывал конкретные методы контроля и меры против частных предпринимателей, дискриминирующих чернокожих и другие меньшинства.

Федеральное Управление по лекарственным средствам (FDA), существовавшее с начала века, получило значительно больше власти благодаря поправке Кехаувера – Харриса 1962 года и реорганизации системы общественного здравоохранения США, прошедшей в 1966–1973 годах. Толчок этим переменам дал ряд прогремевших в прессе скандалов как в Европе, так и в США, убедивших законодателей, что это управление должно стать более независимым и одобрять только безопасные и эффективные лекарства. В том же 1974 году Министерство юстиции специальным указом уничтожило монополию Bell Operating Companies – компании, обслуживавшей весь телефонный сектор в США и Канаде.

Все эти перемены отражали новый, более решительный подход к государственному регулированию бизнеса. Многие из них были воплощены в жизнь при президенте-республиканце Ричарде Никсоне. Любовь к государственной регуляции для Никсона не означала разрыва с послевоенным республиканским истеблишментом. В том же направлении уже двигался Дуайт Эйзенхауэр, называвший себя «современным республиканцем», что означало, что он готов сохранить большую часть остатков «Нового курса».

Вопрос был не только в государственной регуляции. 1960-е годы стали свидетелями победы Движения за гражданские права и широкой мобилизации левых американцев, поддерживавших гражданские права и дальнейшие политические реформы. Линдон Джонсон инициировал принятие программ «Великое общество» и «Война с бедностью», в которых адаптировал к условиям США некоторые положения европейской социал-демократии.

Но не всех эти перемены радовали. Ограничения на действия бизнеса часто шли на пользу рабочим или потребителям, но бесили владельцев и руководство предприятий. С начала XX века некоторые сегменты делового сектора организованно выступали против государственных регуляций и законодательства, усиливающего профсоюзы. Эта деятельность активизировалась во время «Нового курса»: директора нескольких крупнейших корпораций, в том числе DuPont, Eli Lilly, General Motors, General Mills и Bristol-Myers, создали такие организации, как Американская ассоциация предпринимателей (позже переименованная в Американский институт предпринимательства, АИП) и Американская лига свободы, где формулировали критику в адрес «Нового курса» и предлагали ему альтернативы.

После войны многих бизнесменов волновало опасение, что власть в стране перешла к «либералам». В 1965 году в своей книге «Либеральный истеблишмент: кто и как правит Америкой» Стэнтон Эванс писал: «Главное, что нужно знать о либеральном истеблишменте: он и есть власть».

Поначалу правые организации и «мозговые тресты», выступавшие в интересах бизнеса, получали финансирование от руководителей предприятий и других богатых американцев, имевших против «Нового курса» принципиальные возражения. Впрочем, как часто бывает, «принципы» здесь сливались с материальными интересами. Благотворительные пожертвования крупных американских корпораций, не облагаемые налогами, часто уходили на поддержку инициатив, отвечающих их стратегическим интересам (например, энергетические компании финансировали мозговые центры отрицателей изменения климата).

О пагубной роли денег в политике США говорят много и красноречиво. Но ситуация здесь более тонкая и сложная, чем порой представляется. Бесспорно, коррупция на федеральном уровне существует, и политики порой изменяют свою позицию, получив щедрый взнос на избирательную кампанию от богатого донора. Однако чаще всего денег недостаточно: политика и его команду необходимо убедить, что определенный подход к тому или иному вопросу отвечает общему благу – или хотя бы благу его избирателей. Этого не достичь даже горой денег, если не предложить альтернативное видение – свое описание того, как должна быть организована рыночная экономика. Такое альтернативное видение начало складываться уже в 1950–1960-е годы.

«Что хорошо для General Motors…»

В 1953 году президент Дуайт Эйзенхауэр назначил бывшего президента General Motors Чарльза Уилсона министром обороны. На слушаниях по утверждению в должности Уилсону пришлось защищать свое спорное решение сохранить за собой значительную часть акций GM. Тогда-то Уилсон и отчеканил афоризм: «Что хорошо для нашей страны – хорошо и для General Motors, и наоборот».

Уилсон доказывал, что не может вообразить себе ситуацию, когда ему пришлось бы сделать нечто полезное для страны, не принеся тем самым пользы и для General Motors. Однако люди, по понятным причинам, поняли эту фразу иначе: что хорошо для GM, хорошо и для страны. К 1980-м годам идея «что хорошо для бизнеса или даже для крупных корпораций – хорошо и для страны» стала общим местом. Произошел разворот кругом и возвращение к идеям 1930-х годов; умами овладевало представление, что смягчить правила в пользу компаний и дать им получать хорошую прибыль – лучший способ помочь всем и каждому.

Такой интеллектуальный разворот стал плодом упорного труда множества политических предпринимателей и разнообразных мозговых центров. Интеллектуальным лидером этого направления стал журнал «Нэшнл Ревью», основанный в 1955 году Уильямом Ф. Бакли. Цель своего журнала Бакли определял как противостояние левым трендам, поскольку «зрелая и грамотная Америка отвергла консерватизм в пользу радикальных общественных экспериментов». Он продолжал:

«Поскольку миром правят идеи и идеологии, кто завоевал интеллектуальный класс – тот завоевал мир».

«Круглый стол по бизнесу», влиятельная организация предпринимателей, с этим соглашалась: «У бизнеса имеются очень серьезные проблемы с интеллектуальным сообществом, прессой и молодежью… Постоянная враждебность этих групп угрожает бизнесу в целом». Реклама организации в «Ридерз Дайджест» за 1975 год гласила: «Тем способам, какими в нашей стране принято зарабатывать хлеб насущный, сейчас грозит невиданная доселе опасность»; угроза воплощалась в аргументах типа «система свободного предпринимательства делает нас эгоистичными материалистами» или «свободное предпринимательство концентрирует средства и власть в руках немногих». Коммерческая палата, теоретически представляющая все бизнес-предприятия в США, присоединилась к «Круглому столу» и вместе с ним начала борьбу против правительственных регулирующих мер.

Джордж Х. В. Буш запечатлел это настроение в своей речи, произнесенной в 1978 году перед менеджерами верхнего звена на конференции в Бостоне, когда пытался выдвинуться в президенты от республиканцев:

«Меньше пятидесяти лет назад Кэлвин Кулидж еще мог сказать: бизнес в Америке – это бизнес. Но в наше время, похоже, бизнес в Америке – это регуляция бизнеса».

Однако, несмотря на усилия различных мозговых центров и лидеров, отсутствовала внятная парадигма, объясняющая, почему то, что хорошо для бизнеса, хорошо для всех. Частью этого нового видения стала концепция «прицепного вагона»; однако его логика простиралась намного дальше. Организационные перемены или новые законы, выгодные для бизнеса, должны быть выгодны и для общества в целом, поскольку (здесь ход рассуждений аналогичен «прицепному вагону») они повысят спрос на рабочую силу, а затем переведут этот повышенный спрос в общее процветание. Сделаем еще один шаг в этом направлении – и получим «экономику просачивания», термин, который сейчас ассоциируется с экономической политикой президента Рональда Рейгана в 1980-е годы, включая и идею снижения налогов для самых богатых: обрадовавшись снижению налогов, богачи начнут больше инвестировать, это повысит прибыли – и в конечном счете обернется наилучшими последствиями для всех.

Применение этой точки зрения к государственному регулированию приводит к выводам, диаметрально противоположным тем, что вдохновляли Ральфа Нейдера и других борцов за права потребителей. Согласно сторонникам свободного рынка, если рыночная экономика работает хорошо, регуляция по меньшей мере не нужна. Допустим, фирмы – участники рынка производят опасную или низкокачественную продукцию – что ж, потребители будут ими недовольны, и это создаст для других компаний или для новых игроков на рынке возможность предложить альтернативу, на которую потребители с радостью переключатся.

Таким образом, тот же конкурентный процесс, на который возлагается ответственность за появление «прицепного вагона», может сработать как сила, заставляющая производить качественные товары. При таком взгляде на вещи государственная регуляция даже вредна: она мешает и потребителям, и производителям. Если рыночный процесс сам по себе поощряет бизнесменов предлагать безопасные и качественные продукты, дополнительные регуляции только заставят их распылять усилия и снизят прибыльность, в результате чего бизнес начнет поднимать цены или сокращать сотрудников.

Эта идеализированная картина рыночного процесса стала частью экономической теории со времен, когда Адам Смит в своем «Богатстве наций» ввел понятие «невидимой руки» – метафоры того, что рынок, на котором достаточно развита конкуренция, обещает хорошие результаты всем участникам процесса. Эта мысль всегда вызывала споры; сторонники противоположной позиции, такие как Джон Мейнард Кейнс, указывали, что в жизни рынки функционируют совсем не идеально. Например, как мы уже видели, если на рынке труда недостаточно конкуренции, «прицепной вагон» попросту не приедет. То же верно и для недостаточной конкуренции на рынке продукции. Невозможно полагаться на то, что рынок сам все отрегулирует, если потребителям трудно отличить небезопасные продукты от безопасных.

И в научных, и в политических кругах наблюдается эффект маятника – регулярного перехода от прорыночных к рыночно-скептическим взглядам и обратно. Послевоенные десятилетия определенно относились к рынку скептично, отчасти под влиянием идей Кейнса, а также правил и практик, введенных в эпоху «Нового курса». Однако оставалось немало «пузырей», в которых обитали упертые прорыночные экономисты, например в Чикагском университете или в Институте Гувера при Стэнфордском университете.

В 1970-е годы эти идеи начали сливаться воедино. Здесь внесло свой вклад много факторов. Некоторые интеллектуалы, например Фридрих Хайек, выступали с критикой послевоенного политического консенсуса, и эта критика набирала популярность. Хайек развивал свои теории в межвоенной Вене, где были популярны идеи свободного рынка и слишком хорошо заметны неудачи централизованного планирования в Советском Союзе. В начале 1930-х годов Хайек покинул Австрию и обосновался в Лондонской школе экономики, продолжая развивать свои идеи. В 1950 году он перешел в Чикагский университет, где его влияние возросло.

Особенно важна мысль Хайека, что рынок как децентрализованная система намного лучше использует рассеянную в обществе информацию. И напротив, там, где распределение ресурсов производится согласно централизованному планированию или предписаниям государства, информация о том, чего на самом деле хотят потребители и как лучше воплотить в жизнь те или иные инновации, попросту не доходит до центра.

Безусловно, регуляция – дело нелегкое; и послевоенные годы полны примерами ошибок регуляторов и их неожиданных последствий. Например, большую часть этой эпохи воздушное сообщение жестко регулировалось Комитетом гражданской авиации. Комитет устанавливал расписания, маршруты, тарифы, решал, какие новые авиакомпании могут выйти на рынок. По мере того как технологии гражданской авиации улучшались, а потребность в перелетах росла, эти регуляции все больше душили отрасль. «Закон об отмене регуляции авиакомпаний» 1978 года разрешил авиакомпаниям самим устанавливать тарифы. Новым авиакомпаниям стало легче войти на рынок; это повысило конкуренцию и снизило цены, чему потребители были только рады.

На стороне добра и акционеров

Мысль, что нерегулируемые рынки работают в интересах страны и общего блага, стала основой нового подхода в публичной политике. Но пока в этом складывающемся новом консенсусе отсутствовали четкие рекомендации для руководителей бизнеса: как они должны себя вести, что оправдывает их действия? Ответы дали двое экономистов из Чикагского университета – Джордж Стиглер и Милтон Фридман. Взгляды Стиглера и Фридмана на экономику и политику пересекались со взглядами Хайека, но в некоторых отношениях они шли дальше. И Стиглер, и Фридман занимали более непримиримую позицию по отношению к регуляциям.

Фридман – лауреат Нобелевской премии по экономике, как Хайек и Стиглер, – внес ценный вклад во многие разделы своей области, в том числе в макроэкономику, теорию цен и кредитно-денежную политику. Однако, быть может, самая влиятельная его работа не была опубликована в научном журнале: она вышла в сентябре 1970 года как заметка в «Нью-Йорк таймс» под нескромным заглавием «Доктрина Фридмана». Фридман доказывал, что «социальная ответственность» бизнеса – ложный конструкт. Единственное, о чем должен заботиться бизнес, – прибыль и высокий доход для акционеров. Попросту говоря: «Социальная ответственность бизнеса – в том, чтобы повышать прибыль».

Фридман произнес вслух то, что витало в воздухе. В предыдущие десятилетия все громче звучала критика государственных регуляций, все больше голосов выступали в защиту рыночных механизмов. Однако влияние «доктрины Фридмана» трудно переоценить. Несколькими смелыми мазками он написал новую картину мира, в которой крупные бизнесмены, делающие деньги, стали героями – а не злодеями, какими изображали их Ральф Нейдер и его союзники. Он дал бизнес-воротилам четкий план действий: увеличивайте прибыль – все остальное вас не касается.

Учение Фридмана получило поддержку и с другой стороны. Другой экономист – Майкл Дженсен – заявил, что менеджеры компаний, зарегистрированных на фондовой бирже, недостаточно преданны своим акционерам: вместо того, чтобы работать в их интересах, они тратят деньги на дорогостоящие проекты, призванные прославить их самих. Дженсен полагал, что этих менеджеров стоило бы жестче контролировать; но, поскольку осуществить это сложно, остается самый естественный путь – заложить в стоимость акций компенсации для управленцев. Чтобы менеджеры сосредоточились на подъеме биржевого курса акций, необходимо поощрять их большими бонусами и опционами.

Доктрина Фридмана вместе с поправкой Дженсена принесла нам «революцию акционерной стоимости»: корпорации и менеджеры должны бороться за максимизацию рыночной стоимости акций. Нерегулируемые рынки в сочетании с «прицепным вагоном» наконец принесут нам вожделенное общее благо.

«Круглый стол» с этим согласился и предложил обучать граждан «экономической теории», поскольку повышение экономических знаний расположит их к бизнесу и побудит поддержать политические решения, принимаемые в интересах бизнеса, а значит, и в общих интересах – например снижение налогов. В заявлении 1980 года организация утверждала:

«„Круглый стол по бизнесу“ верит, что будущие перемены в налоговой политике должны быть направлены на увеличение инвестиций или аспекта предложения в экономике, что позволит повысить качество и расширить объем нашей производительной способности».

Возможно, еще более важными оказались два дополнительных следствия из этой доктрины. Во-первых, напрямую связывая повышение прибыли с общим благом, она оправдывала любые усилия по зарабатыванию денег. Некоторые компании приняли это как руководство к действию и пошли еще дальше. Сочетание доктрины Фридмана и роскошных опционов для топ-менеджмента побудило некоторых менеджеров перейти к действиям в «серой», а затем и в «красной» зонах. Показательна здесь история энергетического гиганта Enron, любимца фондовой биржи. Эта компания из Хьюстона шесть лет подряд получала звание «Самой инновационной компании Америки» в рейтинге журнала «Форчун». Но в 2001 году выяснилось, что своими финансовыми успехами Enron был в значительной мере обязан искажениям отчетности и прямому обману, улучшавшему позиции компании на бирже (и приносившему сотни миллионов долларов ее руководителям). История Enron особенно всем запомнилась; однако в подобное жульничество были вовлечены многие другие корпорации и их руководство. Некоторых из них разоблачили тогда же, в начале 2000-х годов.

Во-вторых, доктрина Фридмана изменила баланс между управленцами и рабочими. Важнейшим столпом системы общего процветания после 1945 года была идея справедливого раздела выгод от роста производительности между компаниями и работниками. Ее поддерживали и способность рабочих вести переговоры и давить на владельцев компаний, добиваясь повышения зарплат, и социальные нормы, требовавшие делиться благами, и даже идеи «капитализма всеобщего благосостояния», о которых мы упоминали в предыдущей главе. Доктрина Фридмана толкала в противоположном направлении: хороший управленец – тот, что не тратит много денег на зарплаты. Социальную ответственность он несет только перед своими акционерами. Многие известные директора компаний, как, например, Джек Уэлч из General Electric, последовали этому совету и начали яростно сопротивляться подъему зарплат.

Нигде влияние доктрины Фридмана не проявлялось так очевидно, как в бизнес-школах. 1970-е годы стали временем профессионализации менеджмента: в этот период количество менеджеров, обучающихся в бизнес-школах, стремительно росло. В 1980 году около 25 % директоров компаний, зарегистрированных на бирже, имели степень по бизнесу. К 2020 году их доля превысила 43 %. Многие преподаватели бизнес-школ приняли доктрину Фридмана и принялись проповедовать ее молодым менеджерам.

Современные исследования показывают, что менеджеры, посещавшие бизнес-школы, начали воплощать в жизнь доктрину Фридмана, особенно при установке ставок. Они остановили рост зарплат в своих фирмах – это очевидно при сравнении с аналогичными компаниями, лидеры которых не учились в бизнес-школах. Менеджеры в США и Дании, не закончившие магистратуру по бизнес-администрированию, отдают своим рабочим около 20 % от любого повышения добавленной стоимости. У менеджеров, взращенных в бизнес-школах, эта цифра – ноль. А вот новость, не слишком лестная и для бизнес-школ, и для экономистов школы Фридмана – Дженсена: нет свидетельств, что менеджеры с бизнес-образованием повышают производительность, продажи, экспорт или инвестиции. Правда, повышают биржевую стоимость акций – тем, что экономят на зарплатах. И свой собственный труд оплачивают куда более щедро, чем другие менеджеры.

Разумеется, сопротивления «Новому курсу», антирегуляционных и антирабочих позиций некоторых бизнесменов или доктрины Фридмана самих по себе было бы недостаточно. В начале 1970-х годов идеи полной дерегуляции и демонтажа рабочего движения звучали маргинально, хотя все больше предпринимателей громко выражали недовольство растущим бременем регуляций. Все изменилось после кризиса цен на нефть 1973 года и последующей стагфляции; она была истолкована как крах существующей системы и свидетельство неработоспособности американской экономики. Разумеется, требовалось что-то скорректировать – тут-то и настал звездный час доктрины Фридмана и бизнес-воротил, давно мечтавших избавиться и от регуляций, и от рабочего движения.

Идеи, прежде звучавшие в мозговых центрах вдали от мейнстрима, начали завоевывать себе сторонников среди крупных бизнесменов и законодателей. Барри Голдуотер, кандидат в президенты от республиканцев на выборах 1964 года, не получил поддержку делового сообщества в целом отчасти потому, что в то время антирегуляционные идеи звучали слишком радикально. А в 1979 году Голдуотер похвалялся:

«Теперь, когда почти все принципы, которые я отстаивал в шестьдесят четвертом, сделались библией всего политического спектра, – чего еще желать?»

Вскоре после своего избрания его мнение подтвердил Рональд Рейган, заявив перед толпой консервативных активистов: «Мы сегодня празднуем победу благодаря Барри Голдуотеру: это он решился стать первым».

«Чем больше, тем лучше»

Даже если уверовать, что рыночные механизмы работают без сбоев, регуляции по большей части излишни, а единственная задача бизнеса – максимизировать стоимость акций, остается еще один скользкий вопрос, важный для крупных корпораций.

Многие бизнесы обладают возможностью устанавливать (до определенных пределов) цены, поскольку доминируют в каких-либо частях рынка или имеют лояльную клиентуру. Вспомним, например, рыночные позиции «Кока-колы»: она контролирует лишь 45 % рынка газированных безалкогольных напитков, но может значительно влиять на цены во всей отрасли. Монополия означает, что рыночный механизм начинает трещать по швам. Ситуация ухудшается, когда корпорации-монополисты преграждают дорогу на рынок потенциальным конкурентам или когда они способны приобрести конкурирующий бизнес: американские «бароны-разбойники» конца XIX века владели этим искусством в совершенстве.

Адам Смит, первый приверженец учения о волшебном рыночном механизме, очень неодобрительно отзывался о том, как даже небольшие группы бизнесменов, объединяясь, могут нанести ущерб общему благу. В знаменитом отрывке из «Богатства наций» он писал: «Люди, занятые в торговле одного рода, редко собираются вместе, даже для отдыха и веселья; но, если все же встречаются, беседа их оканчивается сговором против общества или измышлением какой-либо хитрости, чтобы поднять цены». Основываясь на идеях Адама Смита, многие защитники свободного рынка смотрят на крупные корпорации скептически, и некоторые из них выражают тревогу о том, что слияния и поглощения усиливают крупных игроков.

То, что крупные игроки нарушают работу рынка, – не единственный повод относиться к ним подозрительно. В экономической теории хорошо известен эффект замещения Эрроу, названный так по фамилии лауреата Нобелевской премии Кеннета Эрроу, а позднее популяризированный исследователем бизнеса Клейтоном Кристенсеном под названием «дилеммы инноватора». Эта дилемма гласит: большие корпорации опасаются предлагать что-то новое, поскольку боятся навредить своим прибылям от существующих предложений. Если новый продукт «не зайдет» потребителям, а теми, что предлагает корпорация сейчас, все довольны – к чему рисковать? Напротив, новый участник рынка, которого интересует только новая прибыль, очень постарается предложить что-то необычное. Это умозаключение подтверждается очевидными фактами. Среди фирм-инноваторов те, что помоложе и поменьше, вкладывают в исследования вдвое больше – и поэтому имеют тенденцию расти намного быстрее, чем старые и крупные предприятия.

Еще важнее политическая и общественная власть, которой обладают крупные корпорации. Вспомним чеканное изречение верховного судьи Луиса Брандейса:

«У нас может быть либо демократия, либо богатство, сконцентрированное в руках нескольких человек, но не может быть и того и другого».

Он противостоял крупным корпорациям не только потому, что они усиливали свою концентрацию на рынке и создавали условия для монополий, подрывая рыночный механизм. Судья полагал, что, разрастаясь, корпорации обретают непропорциональную политическую власть, а богатство, которым они наделяют своих владельцев, еще более искажает политический процесс. Брандейс не останавливался специально на общественном авторитете – например на том, к чьим идеям, к чьему видению мы прислушиваемся, – но логика его рассуждений применима и в этой области. Когда несколько компаний и их руководители обретают особый статус и особую власть, с их видением становится трудно спорить.

Однако к 1960-м годам несколько экономистов уже высказывали скепсис по поводу полезности антитрестового законодательства. Особенно заметен был Джордж Стиглер, считавший антитрестовые действия еще одним примером ненужного вмешательства правительства в дела бизнеса, чем-то вроде регуляций. Идеи Стиглера повлияли на юристов, интересующихся экономикой; самым известным из них был Роберт Борк.

Известность и влияние Роберта Борка простирались далеко за пределы научных кругов. При Ричарде Никсоне он представлял правительство США в Верховном суде, затем исполнял обязанности министра юстиции после того, как прежний министр юстиции и его заместитель подали в отставку в связи с Уотергейтским скандалом, не желая исполнять приказ президента об увольнении независимого расследователя Арчибальда Кокса. Роберт Борк подобной щепетильностью не отличался: он освободил Кокса от обязанностей, едва сел в министерское кресло.

Но наибольшее влияние имели исследования Борка. Он принял идеи Стиглера и его единомышленников и выдвинул новый подход к антитрестовому законодательству и регуляции монополий. В центре его рассуждений стояла мысль, что крупные корпорации, доминирующие на своем рынке, – необязательно проблема, требующая государственного вмешательства. Ключевой вопрос в том, вредят ли они потребителям, задирая цены, – бремя доказательства их вины в любом случае лежит на властях. Если вина не доказана, следует считать, что эти компании полезны потребителям, поскольку обслуживают их с большей эффективностью, так что властям лучше не лезть в их работу. Таким образом, крупные компании вроде Google или Amazon могут по всем признакам походить на монополии – однако, согласно этому учению, никакие действия правительства здесь не требуются, пока не будет доказано, что те завышают цены.

Институт экономики Манна для федеральных судей, основанный в 1976 году и финансируемый корпорациями, предпринял интенсивное обучение целого ряда судей, однако преподавал им очень специфическую экономическую теорию, основанную на идеях Фридмана, Стиглера и Борка. Судьи, посещавшие эти занятия, испытали на себе влияние их учения, и в их решениях зазвучал «экономический» язык. Едва ли совпадение, что при этом они начали выносить более консервативные решения и чаще решать споры между корпорациями и регулирующими или антитрестовыми организациями в пользу корпораций. «Общество федералистов», основанное в 1982 году и пользовавшееся столь же щедрой финансовой поддержкой от директоров крупных компаний, имело схожую цель – распространять антирегуляционные идеи среди студентов-юристов и судей вплоть до Верховного суда. Общество обрело феноменальный успех: среди нынешних верховных судей – шестеро его питомцев.

Последствия нового подхода к большому бизнесу трудно переоценить. В наше время именно Соединенные Штаты стали домом для крупнейших, доминирующих на мировом рынке корпораций: Google, Facebook, Apple, Amazon, Microsoft вместе производят 1/5 ВВП США. Стоимость пяти крупнейших корпораций в начале XX века – когда и общество, и реформаторы ломали копья вокруг проблемы монополий – не доходила и до 1/10 ВВП. И речь не только об IT-секторе. С 1980 года до сего дня более чем в 3/4 отраслей промышленности США увеличилась концентрация – то есть рыночная сила крупнейших фирм.

Важнейшую роль в этом сыграл новый подход к антитрестовому законодательству. За последние 40 лет случаи, когда Министерство юстиции блокировало слияния или поглощения, можно по пальцам пересчитать. Именно такой подход «спустя рукава» позволил Facebook приобрести Whatsapp и Instagram, Amazon – купить Whole Food, позволил соединить Time Warner и America Online, дал слить Exxon с Mobil, отчасти обратил вспять ликвидацию Standard Oil. Тем временем Google и Microsoft пачками скупают стартапы и небольшие компании, потенциально способные стать их соперниками.

Последствия стремительного роста большого бизнеса велики и разнообразны. Многие экономисты указывают, что бо́льшая концентрация на рынке, которой пользуются теперь крупные игроки, позволяет им как противодействовать инновациям конкурентов, так и обогащать своих руководителей и акционеров. Раздувшиеся монополии часто невыгодны для потребителей: они искажают цены и тормозят инновации. «Прицепной вагон» в таких условиях тоже ничего хорошего не ждет, поскольку в условиях монополии снижается конкуренция за рабочую силу. Монополии увеличивают неравенство «с верхнего края», обогащая своих и без того богатых акционеров. Иногда крупные корпорации готовы делиться прибылями со своими наемными сотрудниками и назначают им высокие оклады. Но другая сторона институциональных изменений, произошедших в эти 40 лет, – закат рабочего движения – гарантирует, что долго это не продлится.

Проигранный бой

Не менее важным, чем прямое влияние доктрины Фридмана, стало ее воздействие на соглашения о ставках. Если менеджеры, максимизирующие биржевую стоимость компании, на стороне добра, то любой, кто встает у них на пути, превращается в препятствие, или и хуже того – в противника общего блага. Таким образом, доктрина Фридмана дала управленцам дополнительный импульс бороться с рабочим движением – во имя прогресса.

Несмотря на важную роль американских профсоюзов в создании послевоенного общества всеобщего благосостояния, их отношения с руководством компаний всегда оставались напряженными. Когда интересы рабочих на заводе начинает представлять профсоюз, многократно увеличивается вероятность, что завод закроется. Корпорации, имеющие много заводов, стараются перенести производство на те предприятия, где профсоюзов нет. Руководители оттягивают голосование за объединение в профсоюз, используют различные тактики, чтобы убедить рабочих, что профсоюз не нужен, – а если это не помогает, просто закрывают лавочку.

Неустранимый внутренний конфликт в этих отношениях имеет как идиосинкратические, так и институциональные корни. У некоторых профсоюзов, участвовавших в деятельности, контролируемой мафией, в результате сложились тесные связи с организованной преступностью. Некоторые профсоюзные лидеры, как, например, президент Международного братства дальнобойщиков Джимми Хоффа, откровенно «перешли на темную сторону» – и, по всей видимости, внесли свой вклад в потерю профсоюзами широкой общественной поддержки. Хоффа в конце концов оказался в тюрьме за подкуп должностных лиц и другие преступления, а затем был убит, по всей видимости, мафией.

Но более серьезным пороком, чем грехи отдельных профсоюзных лидеров, оказалось само устройство американских профсоюзов. В предыдущей главе мы видели, что коллективные соглашения в Швеции и других скандинавских странах были организованы в контексте корпоративистской модели, культивирующей коммуникацию и сотрудничество между рабочими и управленческим персоналом. Кроме того, там действовал принцип установки ставок на уровне отрасли. С другой стороны, в немецкой системе переговоры о ставках на уровне отрасли сочетаются с советами рабочих на уровне отдельных фирм; представители этих советов озвучивают интересы рабочих на корпоративных совещаниях.

Напротив, в США «Закон Тафта – Хартли» 1947 года ослабил позиции профсоюзов, зафиксированные в «Законе Вагнера», и постановил, что коллективные переговоры должны проводиться на уровне хозяйствующего субъекта. Более того, он запретил вторичные индустриальные акции, например бойкоты в знак солидарности с забастовщиками. Таким образом, американские профсоюзы не имеют возможности координировать действия с «коллегами» из своей отрасли – им приходится организовывать и вести переговоры непосредственно на рабочем месте. Такая организация дела порождает более конфликтные отношения между бизнесом и трудом. Когда управленцы считают, что жесткая линия в отношении к профсоюзам поможет снизить расходы и создаст преимущество перед конкурентами, они не склонны соглашаться на профсоюзные требования.

Начиная примерно с 1980 года баланс сил еще заметнее склонился в сторону капитала. Особенно важна здесь была жесткая позиция Рональда Рейгана, занятая им в 1981 году против Профессиональной организации авиадиспетчеров. Когда переговоры организации с Федеральным управлением авиации зашли в тупик, она объявила забастовку, хотя подобные действия со стороны государственных служащих незаконны. Президент Рейган мгновенно уволил бастующих, назвав их «угрозой национальной безопасности». Курсу Рейгана последовали и владельцы частных компаний; несколько крупных нанимателей, столкнувшись с забастовками, не поддались на требования профсоюзов, а просто уволили «смутьянов».

К этому времени эпоха популярности и успеха профсоюзов была уже позади. И все же в начале 1980-х годов в профсоюзах состояли около 18 млн рабочих, и 20 % всех зарплат и иных выплат рабочим в стране получали члены профсоюзов. С тех пор и до нашего времени наблюдается постоянный упадок – отчасти из-за жесткой антипрофсоюзной позиции, занятой бизнесменами и политиками, отчасти из-за сокращения найма в производственном секторе, где профсоюзы были наиболее распространены. В 2021 году членами профсоюзов оставались лишь 10 % рабочих. Кроме того, к 1980-м годам из договоров с профсоюзами было исключено большинство положений об индексации заработной платы, обеспечивающих автоматическое повышение ставок без полноценных соглашений; это еще больше ослабило рабочих и затруднило для них возможность получать свою долю прибылей.

Такой антипрофсоюзный сдвиг не уникален для США. Маргарет Тэтчер, в 1979 году избранная премьер-министром в Великобритании, также поставила в приоритет дерегуляцию, приняла множество законов о поддержке бизнеса и яростно боролась с профсоюзами; при ней британские профсоюзы тоже утратили большую часть своей прежней силы.

Грязная модернизация

Рост индустриальной концентрации и отказ от распределения ренты стали первым ударом по обществу благосостояния, созданному в 1950–1960-х годах; однако сами по себе они еще не вызвали бы такого мощного поворота к худшему, который мы наблюдаем сегодня. Для этого против рабочих должно было обернуться и развитие новых технологий. И здесь в нашей истории открывается новая глава – цифровые технологии.

Доктрина Фридмана призывала корпорации любыми возможными средствами увеличивать прибыль, и к 1980-м годам корпоративный сектор с этой идеей вполне освоился. Повороту вправо способствовали компенсации топ-менеджменту в форме опционов. Начала меняться культура корпоративной верхушки. В 1980-е годы корпоративная Америка была занята соперничеством с эффективными японскими производителями сперва в сфере потребительской электроники, затем в автопроме. Те, кто возглавлял американские фирмы, чувствовали, что должны чем-то ответить на успехи японцев.

В результате широких и сбалансированных инвестиций как в автоматику, так и в новые задачи в 1950–1960-х годах предельная производительность повышалась и доля рабочих в общем доходе от производства оставалась более или менее постоянной: с 1950-х до начала 1980-х она составляла чуть меньше 70 %. Но к 1980-м годам многие американские менеджеры начали видеть в рабочих не ресурс, а статью расходов – а для того, чтобы выстоять в борьбе с конкурентами из-за рубежа, расходы следовало сократить. Это означало заменить рабочих, занятых на производстве, автоматикой. Вспомним, что автоматика увеличивает производительность в целом, однако, отодвигая трудящегося человека на задний план, ограничивает и может даже снизить предельную производительность. Когда это происходит в достаточно широких масштабах, спрос на рабочую силу падает, а вместе с ним падают и зарплаты.

Чтобы сократить расходы на рабочих, бизнесу в США требовалось новое видение и новые технологии: первое исходило из бизнес-школ, второе предлагал зарождающийся IT-сектор. Основные идеи по урезанию расходов изложены в изданной в 1993 году книге Майкла Хаммера и Джеймса Чемпи «Модернизация корпорации: манифест революции в бизнесе». Эта книга утверждает, что американские корпорации сделались глубоко неэффективны прежде всего потому, что там слишком много менеджеров среднего звена и «белых воротничков». Чтобы корпорации в США могли выдержать конкурентную гонку, их нужно модернизировать – и орудием модернизации станут новые компьютерные программы.

Верно, Хаммер и Чемпи подчеркивали, что предлагаемая ими модернизация не сводится к автоматизации; но они также полагали, что более эффективное использование компьютеров позволит сократить много неквалифицированных рабочих мест:

«Значительная часть прежней рутинной работы сокращается или автоматизируется. Старая модель предлагала простые задачи для простаков; новая предлагает сложную работу для умников, так что входной барьер для рабочей силы повышается. На модернизированном предприятии едва ли найдется много простых, рутинных, не требующих квалификации рабочих мест».

На практике «умниками для сложной работы» чаще всего оказывались рабочие, окончившие колледж или вуз. Хорошо оплачиваемая работа для людей без высшего образования на модернизированных предприятиях сделалась большой редкостью.

Проповедники этого нового видения вышли из зарождающейся и расцветающей в то время отрасли менеджмент-консалтинга. В 1950-х годах консалтинга, по-видимому, не существовало вовсе; его расцвет совпадает с попытками перестроить корпорации, начав «лучше» использовать цифровые технологии. В один голос с бизнес-школами ведущие консалтинговые компании, такие как McKinsey и Arthur Anderson, продвигали идею урезания расходов. Когда подобные идеи проповедовали красноречивые специалисты по менеджменту, рабочим становилось все труднее сопротивляться.

Как и доктрина Фридмана, «Модернизация корпорации» кристаллизовала идеи и практики, которые уже воплощались в жизнь. Ко времени, когда книга вышла, несколько крупных американских корпораций уже использовали компьютерные программы, чтобы снизить потребность в рабочей силе или расширить поле деятельности, не нанимая новых сотрудников. Еще в 1971 году IBM рекламировала свои «текст-процессоры» как орудие, которое позволит менеджменту повысить производительность и автоматизировать различные офисные задачи.

В 1981 году компания выпустила свой персонализированный стандартный компьютер с целым рядом дополнительных возможностей; за этим скоро последовало новое программное обеспечение, призванное автоматизировать различную «бумажную работу» как в офисе, так и на складе. Уже в 1980 году Майкл Хаммер предсказывал всеобъемлющую «автоматизацию офисов»:

«Автоматизация офисов – это просто расширение функций, которые вычислительные машины выполняют уже годами, с использованием преимуществ новейшего аппаратного и программного обеспечения. Распределенная обработка данных заменит почту, сбор исходных данных – перепечатку; а системы, ориентированные на конечного пользователя, выведут „автоматизацию офиса“ за пределы традиционных задач и позволят управлять из единого центра всеми сегментами офисной работы».

Примерно в это же время вице-президент компании Xerox предсказывал: «В сущности, мы можем стать свидетелями расцвета постиндустриальной революции, когда рутинная интеллектуальная работа станет столь же автоматизированной, каким стал в XIX веке тяжелый физический труд». Других комментаторов эти новшества скорее беспокоили; но они тоже ждали «автоматизации всех фаз обработки информации, от собирания до распространения».

Интервью начала 1980-х годов с работниками как из цехов, так и из офисов показывают, что наступление новых цифровых технологий их тревожило. Как выразился один рабочий: «Мы не знаем, что случится с нами в будущем. Современные технологии побеждают. Найдется ли в новом мире место для нас?»

Именно приход этих ранних цифровых технологий в 1983 году заставил Василия Леонтьева, еще одного Нобелевского лауреата по экономике, беспокоиться о том, что человеческий труд пойдет путем лошадиного – и в мире современных технологий станет излишним.

Его опасения не были совсем необоснованными. Ситуационное исследование случая введения в одном крупном банке нового программного оборудования показывает: новые технологии, вводимые в 1980-х и начале 1990-х годов, вели к значительному сокращению численности работников, занятых обработкой чеков. Столь же стремительно автоматизировалась в эти годы работа на складах в различных отраслях производства.

По мере распространения этих технологий начали угасать многие относительно хорошо оплачиваемые специальности. В 1970 году 33 % американских женщин работали в офисах, получая достойную зарплату. В следующие шесть десятилетий их число постоянно сокращалось и сейчас составляет всего 19 %. Современные исследования показывают, что именно тренды на автоматизацию внесли основной вклад в стагнацию зарплат и исчезновение рабочих мест для неквалифицированных и низкоквалифицированных офисных работников.

Но откуда же бралось программное обеспечение, которым их заменяли? Не от хакеров былых времен: они последовательно противостояли контролю корпораций над компьютерами. Использовать компьютеры для увольнения людей было бы для них недопустимо. Ли Фельзенштейн предвидел подобный запрос и заранее его отвергал:

«Индустриальный подход грязен и не работает; его девиз – „Создано гениями для идиотов“, для малограмотной и немытой публики у него лишь один лозунг: „РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ!“»

Фельзенштейн настаивал, что пользователю важно «узнать, как это работает, и обрести какой-то контроль над своим орудием труда». Говоря словами одного из его сподвижников, Боба Марша: «Мы хотели создать микрокомпьютер, доступный для человека».

Уильям (Билл) Генри Гейтс III свою задачу видел иначе. Поступив в Гарвард, Гейтс изучил там введение в право, затем перешел на математический факультет, но в 1975 году покинул Гарвард, чтобы вместе с Полом Алленом создать Microsoft. Опираясь на поиски и находки многих других хакеров, Аллен и Гейтс создали рудиментарный язык программирования BASIC, на котором писали программы сперва для компьютера «Альтаир», затем для IBM. С самого начала Гейтс задумывался о монетизации своего предприятия. В открытом письме 1976 года он обвинил хакеров в краже программного обеспечения, созданного Алленом и им самим: «Те, кто увлекается компьютерами, должны понимать, что свое программное обеспечение вы чаще всего воруете».

Гейтс твердо решил найти способ зарабатывать на компьютерных программах. Самый прямой и очевидный путь был продавать программы известным крупным компаниям. Куда шли Билл Гейтс и Microsoft, туда за ними следовала бо́льшая часть отрасли. К началу 1990-х годов значительная часть компьютерной индустрии, в том числе новые имена – Lotus, SAP, Oracle, – поставляли крупным корпорациям офисные программы и готовились перейти к следующей фазе автоматизации офисов.

Хотя автоматизация, основанная на программах для офисов, имела более серьезные последствия для найма сотрудников, те же общие тренды демонстрировала и другая классическая технология этой эпохи – индустриальные роботы.

Робот – воплощение автоматики, квинтэссенция автоматизации труда. Его создают для исполнения простых физических задач: передвижения предметов, сборки, покраски, сварки. Автономные машины, выполняющие «человеческие» задачи вместо человека, владели людским воображением со времен древнегреческой мифологии. Всерьез задуматься об этом предложил чешский автор Карел Чапек в 1920 году, опубликовав научно-фантастическую пьесу «Р.У.Р.», в которой впервые ввел термин «робот». В этой фантастической истории роботы трудятся на заводах вместо людей, но недалек час, когда они восстанут против своих хозяев. С тех пор из нашего коллективного сознания не уходит опасение, что от роботов можно ждать любых гадостей. Но оставим в покое научную фантастику; в реальности неоспоримо одно: роботы действительно автоматизируют труд.

В 1980-е годы робототехника в США отставала отчасти потому, что Соединенные Штаты не испытывали такого же демографического прессинга, как Германия или Япония. В 1990-е годы роботы начали быстро распространяться на американских предприятиях. Как и программное обеспечение для офисов, роботы делали именно то, что задумывали их создатели, – снижали потребность в человеческом труде. Например, в автомобильной промышленности роботы произвели настоящую революцию – в результате на предприятиях автопрома теперь работает намного меньше «синих воротничков», выполняющих традиционные задачи.

Роботы повышают производительность. Однако в промышленности США они не привели к появлению «прицепного вагона» – наоборот, вызвали снижение занятости и зарплат. Офисные программы стремительно вытеснили «белых воротничков»; робототехника так же поступила с «синими». Лучшие рабочие места, доступные рабочим без высшего образования в 1950–1960-х годах, были связаны со сваркой, покраской, обработкой материалов, сборкой; и именно эти рабочие места схлопнулись первыми. В 1960 году «синими воротничками» были почти 50 % американских мужчин. Сейчас их число постоянно падает; на сегодняшний день осталось лишь 33 %.

И снова вопрос выбора

Был ли поворот к автоматизации, начавшийся в 1980 году, неизбежным следствием технического прогресса? Допустим, компьютеры по своей сути особенно удобны для автоматизации. И все же, хотя полностью отвергнуть такую возможность трудно, имеется масса свидетельств, что и это направление развития, и акцент на срезании расходов стали результатом сознательного выбора.

Цифровые технологии универсальны – даже в большей степени, чем электричество, которое мы обсуждали в предыдущей главе; их можно применять различными способами и для самых разных целей. Разные решения в этой сфере, скорее всего, привели бы к выгодам и убыткам для разных сегментов населения. Многие ранние хакеры полагали, что компьютеры наделят рабочих властью и обогатят их труд, а вовсе не автоматизируют. В следующей главе мы увидим, что они не ошибались: несколько важных цифровых инструментов существенно дополняют человеческий труд. Однако, к сожалению, большая часть усилий в компьютерной индустрии была направлена именно на автоматизацию.

Более того: другие страны, имея доступ к тому же программному обеспечению и тем же видам робототехники, принимали совсем иные решения, чем их американские «коллеги». Например, немецким предприятиям все еще приходилось вести переговоры с профсоюзами и на заседаниях советов директоров объяснять свои решения представителям рабочих. Кроме того, они (что вполне понятно) не стремились избавляться от рабочих, прошедших в компании годы ученичества и овладевших широким кругом навыков. Поэтому они отказывались от прямолинейной автоматизации и вместо этого принимали технические и организационные решения, призванные увеличить предельную производительность уже обученных рабочих.

Таким образом, хотя автоматизация предприятий в Германии шла быстрее и число роботов на каждого индустриального рабочего вдвое превышало аналогичную цифру в США, компании предпринимали усилия, чтобы переучить своих рабочих и предложить им новые задачи, часто в техническом, офисном или контрольном секторе. Такое творческое использование талантов рабочих заметно и в том, как немецкие компании применяли на производстве компьютерные программы. В центре таких программ, как «Industry 4.0» или «Digital Factory», приобретших популярность в немецком производстве в 1990-х и 2000-х годах, стояло компьютерное проектирование и компьютерный контроль качества, позволявший хорошо обученным рабочим принимать участие в проектировании и проверке, например, работая на виртуальных прототипах или используя компьютерные методы для определения проблем. Эти усилия гарантировали повышение предельной производительности, несмотря на то что немецкая промышленность стремительно переходила на новых роботов и новые программы. И вот характерная закономерность: после введения роботов перемещение «синих воротничков» на новые технические задачи быстрее и успешнее происходило на тех предприятиях, где были сильны профсоюзы.

В послевоенную эпоху Германия вступила с серьезной нехваткой рабочих рук: значительная часть ее мужского населения погибла на войне. Эта проблема так и не решилась: падение рождаемости происходило в Германии быстрее, чем в остальной Европе, и к 1980-м годам в стране образовался острый недостаток трудоспособного населения. Недостаток квалифицированных рабочих заставлял США в XIX веке искать способы привлечь людей на заводы; в Германии аналогичная ситуация побудила фирмы искать пути наиболее эффективного использования уже имеющихся сотрудников. Для этого были разработаны программы «ученичества», длившиеся три-четыре года. Кроме того, по мере принятия автоматических технологий рабочие не уходили, а переучивались и перемещались на технические задачи.

Такие приоритеты и методы привели к тому, что с 2000 по 2018 год число рабочих, занятых в автомобильной промышленности Германии, выросло. Вместе с тем доля «белых воротничков» и лиц, выполняющих технические задачи – проектирование, конструирование, ремонт, – возросла в отрасли с 30 до 40 %. И это в то время, когда автопроизводители США, производительность которых следовала примерно той же траектории, что и у немецких коллег, сократили найм примерно на четверть и даже не пытались никого ничему научить!

Такой подход характерен не только для Германии. Японские фирмы, столкнувшись с нехваткой рабочей силы, начали внедрять роботов даже быстрее, чем на Западе. Но и они совмещали автоматизацию с созданием новых задач. Делая акцент на гибкость и высокое качество продукции, японские компании не автоматизировали все операции в цехах – вместо этого они создали целый ряд сложных и высокооплачиваемых заданий для наемных работников. Кроме того, не менее серьезно, чем в программы автоматизации, они вложились в программное обеспечение гибкого планирования, проектирования и управления цепью поставок. В результате за тот же временной период японские автопроизводители сократили намного меньше рабочих, чем американские.

В Финляндии, Норвегии и Швеции, где остаются важны переговоры и значительная часть рабочей силы на предприятиях по-прежнему участвует в коллективных соглашениях, корпорации продолжают делиться с рабочими прибылью, и автоматизация чаще всего сочетается с другими техническими новинками, приносящими пользу рабочим.

В 1950-х и 1960-х годах американские профсоюзы тоже могли бы, как и в Германии, возражать против избыточной автоматизации или требовать защиты интересов рабочих. Но в 1990-е годы рабочее движение США вошло ослабленным. Господствующее видение подчеркивало важность срезания расходов и приоритет полностью автоматизированных процессов; на американских рабочих смотрели уже не как на людей с определенными навыками, которые могут принести пользу, если вложить средства в их переобучение и соответствующие технологии, а как на помеху, от которой нужно избавиться. Выбрав автоматизацию и срезание расходов, владельцы предприятий создали порочный круг, ведь автоматизация снизила число рабочих, в том числе членов профсоюзов, – и этим нанесла рабочему движению еще один удар.

Внесла свой вклад и политика государства. Налоговая система США всегда больше благоволила капиталу, чем труду: с прибылей капиталистов она взимала меньший эффективный налог, чем с заработков рабочих. Начиная с 1990-х годов эта асимметрия в налогообложении на доходы усилилась, особенно в отношении предприятий, специализирующихся на компьютерном оборудовании и программном обеспечении. Срезание налогов на капитал, начатое в 2000 году, скоро перешло все разумные границы: корпорации-производители оборудования и софтвера получили огромные налоговые скидки. Поначалу считалось, что это временная мера; но время шло, а скидки только распространялись и становились все более щедрыми.

В целом, в то время как средний налог на доходы рабочих в последние 30 лет держался на уровне выше 25 %, эффективный налог на доходы предприятий-производителей компьютерного оборудования и программного обеспечения упал с 15 до 5 % и даже ниже (на 2018 год). Такие налоговые поощрения означали, что бизнес еще более рьяно производил и внедрял автоматическое оборудование, спрос на автоматику подогревал разработку новых технологий автоматизации – и таким образом возникал порочный круг.

Возможно, внесла свой вклад и федеральная политика в отношении научных исследований. Еще до Второй мировой войны правительство США начало щедро финансировать государственные и частные исследования, особенно в областях, приоритетных для национальной обороны. Этот фактор серьезно привлекал ученых в новые важные отрасли, такие как создание антибиотиков, полупроводников, спутников, космических кораблей, сенсоров, а затем и Интернета.

В последние пять десятилетий стратегический интерес правительства к новым технологиям, а с ним и их финансирование угасают. Расходы федерального правительства «на науку» упали с 2 % ВВП в середине 1960-х годов до 0,6 % в наши дни. Кроме того, правительство теперь с большей охотой поддерживает научные приоритеты крупных корпораций. Эти новые порядки позволили крупным корпорациям, особенно в цифровой сфере, самостоятельно определять направление новых разработок – и они, естественно, двигаются в сторону все большей и большей автоматизации.

Технологии и бизнес-стратегии США распространяются по всему миру – хотя, как мы уже видели, внедрение автоматизации в других странах происходит по-разному. Доктрина Фридмана и идеи, связанные с возможностью использовать цифровые технологии для снижения расходов, влияют на бизнес-практики и в Великобритании, и в континентальной Европе. Например, результат обучения менеджеров в бизнес-школах США и Дании практически одинаков. Менеджмент-консалтинг распространился по всему Западному миру; новые цифровые технологии и роботы принимались и внедрялись почти мгновенно. Автоматизация и глобализация сократили долю рабочей силы как в цехах, так и в офисах практически во всех индустриализированных странах. Таким образом, несмотря на отдельные вариации, направление прогресса, принятое в США, оказало значительное влияние на весь мир.

Цифровая утопия

Нам не будет понятен приоритет автоматизации в развитии новых технологий, пока мы не обратим внимание на новое видение цифрового будущего, сложившееся в 1980-е годы. В этом видении желание урезать расходы на людей, укорененное в доктрине Фридмана, сочеталось с элементами хакерской этики, очищенной от антиэлитистской философии ранних хакеров типа Ли Фельзенштейна, с подозрением относившихся к власти корпораций. Фельзенштейн упрекал IBM и другие крупные корпорации за идеологию «создано гениями для идиотов»; новое видение, напротив, всей душой приняло иерархическую архитектуру цифровых технологий, направленную на то, чтобы исключить из производственного процесса людей.

Эйфория от возможностей новых технологий, создаваемых талантливыми программистами и инженерами, очень напоминала разговоры Лессепса о Суэцком и Панамском канале. Билл Гейтс сформулировал кредо этого технооптимизма, когда заявил: «Покажите мне проблему – и я найду технологию, способную ее исправить!» То, что эта технология может оказаться классово искаженной – полезной лишь для них самих, а для большинства людей вредной, – Гейтсу и его сподвижникам, как видно, не приходило в голову.

Превращение хакерской этики в корпоративную цифровую утопию не произошло по волшебству: его совершили деньги и общественная власть. Перед программистами-разработчиками в 1980-е годы стоял выбор: держаться за свои идеалы или подписать контракт с какой-нибудь из компаний, которые становились все крупнее и сильнее, и стать баснословно богатым. Многие выбирали второе.

Тем временем антиавторитаризм выродился в зачарованность «разрушением»: под этим понималось благожелательное, даже поощрительное отношение к уничтожению существующих практик и образа жизни. Это чувство выражалось по-разному, но в основе его лежал тот же импульс, что у британских предпринимателей начала XIX века, которые рвались к своей цели, не обращая внимания на жертвы и разрушения, оставляемые на своем пути. Позже Марк Цукерберг выбрал неофициальным девизом Facebook фразу: «Двигайся быстро, ломай все преграды!»

Почти во всей отрасли воцарился элитистский подход. Создание программного обеспечения воспринималось как искусство, доступное лишь самым талантливым, а не столь талантливые… кому и зачем они нужны? Журналист Грегори Ференштейн побеседовал с несколькими десятками создателей и руководителей IT-стартапов, выражавших эту точку зрения. Один основатель компании заявил: «Так устроена жизнь: очень немного людей вносят в копилку общего блага огромные суммы – будь это те, кто организует важную компанию или возглавляет борьбу за важное дело». Общее мнение гласило, что этих немногочисленных героев, вносящих свой вклад в общее благосостояние, необходимо за это щедро награждать. Предприниматель из Силиконовой долины Пол Грэхем, названный журналом «Бизнес уик» одним из «двадцати пяти самых влиятельных людей в Сети», выразился так:

«Я сделался специалистом по увеличению экономического неравенства; над этой задачей я трудился день и ночь все последние десять лет… Предотвратить разрыв между богатыми и бедными можно лишь одним способом – запрещать людям становиться богатыми; а для этого нужно запретить им запускать стартапы».

В применении к вопросу о сущности труда элитизм имел еще более серьезные последствия. Большинство людей даже на обычной, не слишком сложной работе не очень-то блистают; что же дурного в том, чтобы подарить корпорациям программы, освобождающие от необходимости полагаться на этих несовершенных людишек? Так автоматизация труда стала неотъемлемой частью этого видения – и, возможно, самым серьезным его последствием.

То, чего нет в статистике производительности

В основе видения цифровой утопии лежит концепция «прицепного вагона». Если в результате технологических усовершенствований множество рабочих начинают жить хуже, становится намного труднее утверждать, что выигрыш в производительности всем приносит одно лишь благо.

Появление «прицепного вагона» становится маловероятно, когда наниматели обладают слишком большой властью в сравнении с рабочими, когда технологии движутся в антитрудовом направлении, когда рост производительности не влечет за собой рост занятости в других секторах. Но есть и еще более фундаментальная проблема. За последние несколько десятилетий производительность, которая, в теории, должна бы своим ростом стимулировать развитие экономики, растет все меньше и меньше.

Несмотря на то, что изо дня в день нас бомбардируют новыми товарами и приложениями. Поколение наших родителей, жившее в 1960–1970-е годы, пользовалось одним (дисковым) телефоном и одним телевизором десятки лет – пока он не ломался и покупка нового оборудования не становилась неизбежной. В наше время большинство семей среднего класса каждый год или два обновляет смартфоны, телевизоры, прочую электронику, поскольку новые модели быстрее, круче, снабжены множеством новых функций. Например, корпорация Apple выпускает новые айфоны почти каждый год.

На первый взгляд, общее число инноваций стремительно растет. В 1980 году в Бюро по регистрации патентов и торговых знаков США было зарегистрировано 62 000 отечественных патентов. К 2018 году это число возросло до 285 000 – рост почти в пять раз. Население Соединенных Штатов за этот же период выросло менее чем на 50 %.

Более того, большая часть как новых патентов, так и расходов на исследования связана с инновациями в электронике, средствах связи и программном обеспечении – тех самых областях, которые, как предполагается, влекут нас вперед. Но приглядимся повнимательнее – и обнаружим, что плоды цифровой революции разглядеть довольно сложно. В 1987 году Нобелевский лауреат Роберт Солоу написал: «Наступление компьютерной эры заметно повсюду, кроме статистики производительности», имея в виду невысокий реальный выигрыш от инвестиций в цифровые технологии.

Оптимисты отвечали Солоу, что надо просто подождать: рост производительности уже не за горами. Прошло уже больше 35 лет, а мы все еще ждем. В сущности, в плане роста производительности как США, так и большинство западных экономик переживают сейчас самые блеклые десятилетия с начала индустриальной революции.

Взглянув на параметр измерения производительности, который мы обсуждали в предыдущей главе, общий коэффициент производительности (ОКП), мы видим, что средний рост в США с 1980 года составляет менее 0,7 %, в то время как с 1940-х по 1970-е годы ОКП равнялся приблизительно 2,2 %. Разница примечательная: это означает, что, если бы рост ОКП оставался таким же, как в 1950–1960-х годах, каждый год, начиная с 1980-го, экономика США получала бы дополнительные 1,5 % ВВП. И это замедление роста производительности – не только проблема эпохи после мирового финансового кризиса 2008 года. Рост производительности в США в «годы процветания», с 2000-го по 2007-й, тоже составлял менее 1 %.

Несмотря на эти данные, IT-лидеры твердят о том, как нам повезло жить в век высоких технологий и инноваций. Журналист Нейл Ирвин в «Нью-Йорк таймс» так формулирует этот оптимистический взгляд: «Мы живем в золотой век инноваций, в эпоху, когда цифровые технологии преображают сами основы человеческого существования».

Итак, проблема с ростом производительности только в том, что мы еще не осознали своего счастья. Например, главный экономист Google Хэл Вэриан доказывает, что медленный рост производительности связан с ее неверным измерением: мы неточно определяем объем выгод потребителя от таких товаров, как смартфоны с функциями камеры, компьютера, плеера, определения географического местоположения – и все это одновременно! Не ценим мы и рост производительности, связанный с мощными поисковыми машинами и обилием информации в Интернете. С ним согласен главный экономист Goldman Sachs Джен Хэтциус: «Мы считаем более вероятным, что статистикам все сложнее и сложнее точно измерять рост производительности, особенно в IT-секторе». Он полагает, что истинный рост производительности в экономике США с 2000 года должен быть на несколько порядков выше, чем сообщают статистические бюро.

В принципе, как рост производительности, так и потребительские выгоды новых технологий следует искать в сообщаемых нами цифрах ОКП, основанных на росте ВВП с учетом изменений в ценах, качества и разнообразия продукции. Таким образом, товары, значительно повышающие благосостояние потребителя, должны давать серьезный рост ОКП. На практике, разумеется, подобные способы измерения несовершенны, и могут возникать ошибки. Тем не менее замедление роста производительности едва ли объяснимо проблемами с ее измерением.

Проблема, о которой идет речь, – недостаточный учет улучшений качества и широких социальных выгод, связанных с новой продукцией, – известна в статистике с тех времен, когда впервые начали измерять национальный доход. Совсем не очевидно, что с появлением цифровых технологий измерение качества продуктов как-то решительно ухудшилось. Водопровод, антибиотики, система шоссейных дорог – все эти инновации породили массу новых услуг и косвенных следствий, очень несовершенно отражаемых в национальной статистике. Более того, нынешнее замедление роста производительности с недостатками измерения никак не связано: отрасли, больше инвестирующие в цифровые технологии, не демонстрируют ни более серьезного замедления роста, ни каких-либо свидетельств быстрого улучшения качества продукции сравнительно с теми, что инвестируют меньше.

Некоторые экономисты, например Тайлер Коуэн и Роберт Гордон, полагают, что в таких разочаровывающих тенденциях производительности отражается сужение возможностей для революционных прорывов. В отличие от технооптимистов, они утверждают, что эпоха великих изобретений осталась позади; теперь улучшения стали минимальными, пошаговыми – соответственно, замедляется и рост производительности.

Среди экономистов нет согласия по поводу того, что именно происходит; но кажется маловероятным, что у человечества просто заканчиваются идеи. Напротив, как мы уже видели в главе первой, наше время – время серьезнейших прорывов в создании орудий научно-технического поиска, в коммуникации и сборе информации. Мы не страдаем от недостатка идей – наоборот, многое свидетельствует о том, что США и западные экономики пренебрегают доступными возможностями и техническими ноу-хау. И исследований, и инноваций полно, но экономике как-то не удается с пользой их применить.

Очевидный факт, что портфель исследований и инноваций в США крайне несбалансирован. Все больше ресурсов вливается в компьютеры и электронику, а все прочие производственные сектора отстают. Недавнее исследование показало, что новые изобретения чаще всего направлены на выгоду для крупных, уже процветающих фирм – в то время как фирмы второго и третьего ряда во всем индустриализованном мире тащатся позади, поскольку их инвестиции в цифровые технологии не окупаются.

Возможно, еще более фундаментальный порок – в том, что рост производительности, связанный с автоматизацией, неизбежно ограничен, особенно в сравнении с предложением новых продуктов и задач, преображающих производственный процесс, как на ранних заводах Форда. Автоматизация заменяет человеческий труд более дешевыми машинами и алгоритмами; но снижение расходов на производство на 10, пусть даже на 20 % за счет автоматизации нескольких задач имеет довольно ограниченное влияние на ОКП и почти не меняет эффективность производственного процесса в целом. А введение таких инноваций, как электрификация, новые конструкции, новые производственные задачи, стояло у истоков значительного роста ОКП на протяжении большей части XX века.

Едва инновации, как это произошло в последние сорок лет, повернулись спиной к повышению предельной производительности и созданию новых задач для человека, мы лишились многих преимуществ, лежавших на поверхности. Утраченные производительные возможности особенно ощутимы в автомобильной промышленности. Внедрение роботов и специализированных компьютерных программ повысило в этой отрасли выработку на человека; однако известные нам данные показывают, что инвестиции в людей подняли бы производительность намного выше. Именно это еще в 1980-х годах обнаружили японские автомобильные компании, например Toyota. Автоматизируя все больше и больше задач, они видели, что производительность не возрастает так, как ожидалось: без живых рабочих в производственной цепочке индустрия теряла гибкость и способность адаптироваться к изменениям. В результате компания отступила на шаг назад и вернула рабочим центральную роль в основных производственных задачах.

Ту же закономерность Toyota продемонстрировала и в Соединенных Штатах. Завод General Motors во Фримонте, штат Калифорния, страдал от низкой производительности, ненадежного качества продукции и трудовых конфликтов и в 1980 году был закрыт. В 1982 году Toyota и GM заключили соглашение о совместном производстве автомобилей обеих компаний и заново открыли фримонтский завод с прежними рабочими и профсоюзным руководством. Но Toyota применила здесь собственные принципы менеджмента, в том числе комплексный подход, сочетающий использование самой современной техники с обучением рабочих, гибкостью и поощрением инициативы. Скоро и производительность, и уровень качества продукции на фримонтском заводе сравнялись с японскими предприятиями Toyota – и поднялись намного выше, чем у американских автопроизводителей.

Уже в наше время те же уроки усвоила Tesla, компания по производству электромобилей, возглавляемая Илоном Маском. Изначально, следуя цифровой утопии Маска, Tesla планировала автоматизировать все производственные операции от начала до конца. Но это не сработало. Расходы увеличились, из-за задержек в производстве компания не успевала удовлетворять спрос, и самому Маску пришлось признать: «Да, избыточная автоматизация Tesla стала ошибкой. Моей ошибкой, если быть точным. Мы недооценили людей».

Вряд ли этому стоит удивляться. Карел Чапек, давший имя роботам, тоже предвидел их ограничения и неспособность выполнять тонкие задачи, доступные людям:

«Лишь годы практики научат вас таинственной отваге живого садовника, который бродит по всему саду, но не топчет ни единого цветка».

Утрата благ, лежавших на поверхности, в сфере инноваций имеет даже более серьезное значение, чем в организации производства. Стремясь автоматизировать все больше и больше, менеджеры не обращают внимания на технологические новинки, способные увеличить производительность работника путем снабжения его информацией, на платформы для совместной работы и создания новых задач, которые мы обсудим в следующей главе. Будь у нас более сбалансированный портфель инноваций – если бы мы, вдохновленные цифровой утопией, не стремились так рьяно автоматизировать все и вся, – производительность нашей экономики росла бы намного быстрее.

Вперед к антиутопии

Итак, новые технологии, используемые в интересах лишь одного класса, стали важнейшей причиной роста неравенства и того, что большинство американских рабочих потеряли почву под ногами. На протяжении всей книги мы снова и снова видим: нельзя полагаться на то, что новые технологии как-то сами собой облагодетельствуют всех. «Прицепной вагон» работает лишь в определенных обстоятельствах. Там, где не хватает конкуренции между нанимателями, отсутствует или недостаточно сильна власть рабочих, а все новые технологии сводятся к автоматизации, он не появится.

После Второй мировой войны автоматизация быстро шла вперед, но наряду и наравне с ней внедрялись столь же инновационные технологии, повышавшие предельную производительность и спрос на человеческий труд. Именно сочетание этих двух сил – а также условия, поощрявшие конкуренцию между корпорациями и коллективные переговоры, – позволили добиться «прицепного вагона».

Начиная с 1980 года все выглядит совсем иначе. В этот период мы видим стремительную автоматизацию, откровенно направленную против человеческого труда, – и очень немного иных технологий, пытающихся ее уравновесить. Рабочее движение теряет силу, и в результате замедлился рост зарплат. В сущности, недостаток сопротивления со стороны рабочего движения – это, по-видимому, еще одна важная причина неудержимой автоматизации. Многие менеджеры, даже в период более или менее общего благосостояния, склонялись к автоматизации, поскольку она позволяла снизить расходы и занять более сильную позицию в переговорах с рабочими. Едва противодействующие силы рабочего движения и государственных регуляций ослабли, возобладала эта естественная склонность. Так что теперь «прицепной вагон» едет все медленнее, и людей в нем уже совсем немного.

Хуже того: не встречая себе противовесов, цифровые технологии превратились в орудия какой-то новой цифровой утопии, в которой использование механизмов и компьютерных программ позволит компаниям почти полностью отказаться от человеческого труда. Цифровые решения, навязываемые сверху IT-лидерами, по умолчанию начали восприниматься как выгодные для всех и чуть ли не как единственно возможные. Но для большинства рабочих, теряющих работу и привычный образ жизни, это не утопия, а путь к антиутопии.

Развивать и использовать цифровые технологии можно и по-другому. Хакеры 1970-х годов, вдохновленные иным видением, двигали технологический фронтир в другую сторону – к большей децентрализации, прочь от власти крупных корпораций. На этом альтернативном пути, хоть в целом он и остался в стороне от основных достижений IT-индустрии, были примечательные успехи, о которых мы поговорим в следующей главе.

Итак, путь развития цифровых технологий в большой степени был сознательным выбором – выбором, обусловленным классовыми интересами. И теперь, когда ухудшение экономической, социальной, политической ситуации сделалось очевидным и на него невозможно больше закрывать глаза, IT-идеологи нашли новое орудие перестройки общества – искусственный интеллект.

Глава девятая

ИИ с потерей качества

«Ничто из написанного по этому вопросу не дает однозначного ответа – и действительно, повсюду мы встречаем людей, искусных в механике, разумных и проницательных, без тени сомнения провозглашающих Автомат чистой машиной, движениями которой не управляла никакая человеческая воля, и следовательно, несравненным и самым поразительным из всех изобретением человечества».

Эдгар Аллан По, «Шахматный аппарат доктора Мельцеля», 1863 год [Курсив авторский.]

«Мир будущего не станет комфортабельным гамаком, в котором мы будем нежиться, пока нас обслуживают рабы-роботы; это будет мир еще более напряженной борьбы с ограничениями нашего разума».

Норберт Винер, «Корпорация “Бог и Голем”», 1964 год

В большой аналитической статье о будущем труда, опубликованной в апреле 2021 года, журнал «Экономист» отвечает тем, кого беспокоит неравенство и сужение возможностей для рабочих:

«С самого рассвета капитализма люди жалуются на мир труда, твердят, что раньше было лучше и что сейчас с рабочими обращаются как-то исключительно плохо».

Особенно преувеличены страхи насчет автоматизации с помощью ИИ, но и вообще, «популярные представления о мире в большой степени неверны». И дальше из-за поворота выезжает наш старый знакомый – прицепной вагон!

«В сущности, снижая расходы на производство, автоматизация может создать повышение спроса на товары и услуги, а следовательно, дать толчок тем профессиям, которые невозможно автоматизировать. Возможно, экономике будет требоваться меньше кассиров в супермаркетах, но больше врачей-массажистов».

И мораль: «Мир труда ожидает блестящее будущее».

Схожее умозаключение высказала в выступлении на ежегодной Давосской конференции в начале 2022 года консалтинговая компания McKinsey:

«Многие представители мировой рабочей силы порой воспринимают перемены как угрозу, особенно когда речь идет о новых технологиях. Часто это связано со страхами, что автоматика заменит людей. Но если посмотреть чуть глубже панических заголовков, мы увидим, что верно обратное: технологии Четвертой индустриальной революции (4ИР) повышают производительность и рост во всех сферах производства, как „грязного“, так и „чистого“. Эти технологии создают новые, более разнообразные профессии, которые преображают производство и помогают строить плодотворные, увлекательные, приносящие удовлетворение карьеры».

«Экономист» и McKinsey выражают здесь взгляды множества IT-предпринимателей и экспертов, считающих, что беспокойство по поводу ИИ и автоматизации преувеличено. «Исследовательский центр Пью» провел беседы со множеством ученых и руководителей в IT-сфере и привел прямые цитаты более чем сотни из них: подавляющее большинство утверждает, что, хоть у ИИ и есть некоторые слабые стороны, в целом он принесет широкие экономические и социальные выгоды.

Согласно преобладающей точке зрения, на пути прогресса возможны некоторые неприятности – например, кто-то лишится работы, – но такие «потери переходного периода» неизбежны. Как сказал один из экспертов, проинтервьюированных «Центром Пью»:

«В ближайшие 12 лет ИИ поможет более эффективно выполнять свою работу людям всех профессий, особенно тех, что связаны со спасением жизней: врачам, полицейским, даже военным (они смогут сосредоточить свои атаки на повреждении инфраструктуры и убивать меньше вражеских солдат и мирных жителей)».

Этот же человек замечает:

«Конечно, будут и негативные явления: больше безработицы в некоторых „рутинных“ профессиях – среди водителей общественного транспорта, в общественном питании и т. п.»

Однако об этих негативных явлениях беспокоиться не стоит, ведь все те же IT-предприниматели готовы облегчить это бремя филантропией. Как заявил Билл Гейтс на Давосской конференции 2008 года, у этих успешных людей есть возможность творить добро и одновременно развивать свой бизнес, помогая не столь успешным людям новыми продуктами и технологиями. Он объявил: «Вызов в том, чтобы спроектировать систему, в которой двигателем перемен становятся рыночные „пряники“, в том числе признание и возможность заработать», с целью «улучшить жизнь тех, кому не вполне выгодны рыночные отношения». Эту систему он назвал «творческим капитализмом» и поставил перед собравшимися филантропическую цель – «в следующем году запустить проект творческого капитализма», дабы облегчить проблемы мира.

В этой главе мы покажем, что представление о почти неизбежном благе, исходящем от новых технологий, в том числе от разумных машин, которое внушают нам талантливые предприниматели, – не что иное, как иллюзия, иллюзия искусственного интеллекта. Как и убеждение Лессепса, что каналы принесут выгоду и инвесторам, и мировой коммерции, это представление укоренено в идеологии, однако поддерживается тем, что обогащает и укрепляет мировые элиты, направляя развитие технологий в сторону автоматизации и контроля.

Само описание возможностей цифровой технологии исключительно в терминах «разумных машин» неправомерно сужает наше видение. Цифровые технологии универсальны, их можно развивать в самых разных направлениях. И, выбирая направление развития, нам стоит сосредоточиться на том, насколько полезно то или другое для достижения человеческих целей, – на том, что называется «практической значимостью». В прошлом, поощряя такое использование механизмов и алгоритмов, которое дополняло возможности человека и делало людей сильнее, мы приходили к технологическим прорывам, обладающим высокой практической значимостью. И напротив, завороженность искусственным интеллектом поощряет массовый сбор данных, лишение власти рабочих и простых граждан, переход к автоматизации даже там, где речь идет лишь о «автоматизации с потерей качества» – иначе говоря, там, где автоматизация не дает почти никакого выигрыша в производительности. И вряд ли совпадение, что такая «второсортная» автоматизация всерьез обогащает лишь одну группу людей – тех, кто контролирует цифровые технологии.

Мечты об искусственном разуме

Достижения цифровых технологий вызывают справедливое изумление. Новые способности машин позволяют невероятно расширить пределы наших возможностей и преобразить к лучшему многие стороны нашей жизни. И эти достижения в самом деле очень велики. Например, General Pre-Trained Transformer-3 – GPT-3, выпущенный в 2020 году компанией OpenAI, – это система обработки естественного языка, возможности которой поистине примечательны. GPT-3, уже обученный и оптимизированный на основе огромного объема текстовой информации из Интернета, способен создавать почти человеческие тексты – даже стихи, общаться на типовом человеческом языке и, что особенно впечатляет, переводить инструкции на естественном языке в компьютерный код.

Логика компьютерных программ проста. Программа или алгоритм – это инструкция, в соответствии с которой машина получает набор заранее определенных команд и, подчиняясь им, пошагово выполняет определенную задачу. Например, ткацкий станок Жаккара, получив несколько перфорированных карт (они здесь выполняли роль «команд»), начинал выполнять сложный и изящно спроектированный механический процесс, результатом которого становилась ткань с определенным узором, «запрограммированным» на картах. Используя разные карты, можно было получать разные узоры, иногда поразительно сложные.

Современные компьютеры часто называют «цифровыми», поскольку вводные команды они получают в дискретной форме, представляющей собой конечный набор цифр (чаще всего используются нули и единицы). Но общий принцип здесь тот же, что у ткацкого станка Жаккара: компьютер выполняет именно ту комбинацию вычислений или действий, которую определяет для него программист.

А что насчет искусственного интеллекта? К сожалению, общепринятого определения у него не существует. Некоторые эксперты определяют искусственный интеллект как машину или алгоритм, демонстрирующий «разумное поведение» или «высокоуровневые возможности»; но вопрос, что именно это значит, часто вызывает споры. Другие предлагают определения на основе программ, подобных GPT-3: разумную машину они приравнивают к машине, которая имеет цели, наблюдает за окружающим, самостоятельно ищет необходимые ей данные и пытается достичь своих целей. Например, GPT-3 в различных ситуациях самостоятельно определяет свои задачи и стремится выполнить их как можно успешнее.

Каково бы ни было точное определение современного машинного разума, ясно одно: новые цифровые алгоритмы уже широко применяются в самых разных областях нашей жизни. Вместо того чтобы разбираться в разных определениях машинного интеллекта и решать, какое из них точнее, будем просто говорить о «современном ИИ», имея в виду подход, господствующий сейчас в этой области.

Применение цифровых технологий, например станков с цифровым управлением в производственном процессе, началось задолго до появления ИИ. Серьезные прорывы в компьютерных технологиях за последние 70 лет были связаны с поиском способов применения ЭВМ в таких областях, как подготовка документов, ведение баз данных, бухгалтерия и учет. Программное обеспечение способно создать и новые возможности для производства. Проектирование с помощью компьютера позволяет с большей легкостью и точностью выполнять некоторые задачи проектировщика. Работу кассиров и других наемных служащих, работающих непосредственно с клиентами, тоже можно облегчить и сделать более продуктивной с помощью компьютеров. Кроме того – об этом мы много говорили в предыдущей главе – компьютеры позволяют автоматизировать многие операции.

Чтобы автоматизировать работу при помощи традиционного софтвера, она должна быть «рутинной» – иначе говоря, состоять из предсказуемых шагов, выполняемых в определенном порядке. Рутинные задачи повторяются снова и снова, в предсказуемых обстоятельствах. Например, машинопись – рутинная работа. То же можно сказать о вязании и о других простых производственных задачах, включающих в себя значительный объем повторяющихся действий. Программное обеспечение управляет машиной, взаимодействующей с физическим миром, и вместе они автоматизируют различные рутинные задачи – именно так, как задумывал Жаккар и как работает в наше время самое разное оборудование с цифровым управлением, от принтеров до компьютеризированных токарных станков. Кроме того, софтвер – неотъемлемая часть технологий робототехники, широко используемых для автоматизации производства.

Но очень небольшая часть человеческих задач по-настоящему рутинна. Большинство из того, что мы делаем, хоть в какой-то мере предполагает решение проблем. Мы справляемся с новыми ситуациями и вызовами, находя решения; а в поисках решений основываемся на аналогиях, извлеченных из прошлого опыта или обучения. Окружающая среда и обстоятельства постоянно меняются, так что нам приходится быть гибкими. Во многом мы полагаемся на социальное взаимодействие – общение, объяснения или просто на взаимное дружелюбие, возникающие между коллегами или между сотрудниками и клиентами в ходе экономических транзакций. Вообще человек, особенно среди себе подобных, – существо достаточно творческое.

Например, обслуживание клиентов требует сочетания навыков общения и решения проблем. Проблем, с которыми может столкнуться клиент, десятки тысяч, некоторые из них очень редки или просто уникальны. Относительно легко помочь пассажиру, который опоздал на рейс и хочет лететь ближайшим следующим самолетом. Но что, если путешественник приехал не в тот аэропорт или у него внезапно изменились планы и теперь ему нужно попасть совсем в другое место?

Современный подход к ИИ предлагает распространить автоматизацию на более широкий спектр рутинных задач, например на работу банковского операциониста. Уже в 1990-е годы широко распространились банкоматы – автоматы, не обладающие ИИ, но способные выполнять простые задачи, например выдавать наличные. Внесение денег на счет было автоматизировано лишь частично. Банкоматы принимали депозиты и сортировали чеки по банковским кодам и номерам счетов, используя технологию магнитно-маркерного распознавания знаков. Но для других рутинных задач – например для того, чтобы разбирать написанное от руки, систематизировать счета, следить за превышением кредита – по-прежнему требовались люди. С помощью ИИ, умеющего читать рукописный текст и имеющего механизмы принятия решений, любая обработка чеков теперь может производиться совершенно без участия человека.

Еще более примечательно стремление использовать ИИ для автоматизации нерутинных задач – таких, как обслуживание клиентов, расчет налогов и даже финансовое консультирование. Многие задачи, задействованные в этих профессиях, просты, предсказуемы и могут быть автоматизированы хоть сейчас. Например, нет никакой проблемы в том, чтобы отсканировать информацию о заработной плате и налоговой ставке и автоматически перенести ее в соответствующие графы налоговой декларации или сообщить клиенту банка интересующую его информацию об остатках на счетах или о кредитной задолженности. В самое последнее время ИИ начал успешно выполнять и более сложные задачи. Современные программы по расчету налогов и оформлению налоговых деклараций умеют задавать пользователям вопросы об их расходах или о тех пунктах, что выглядят подозрительно; у клиента есть возможность найти свою проблему в списке с помощью голосового меню (хотя эта функция зачастую работает несовершенно, и клиенты теряют время, ожидая, пока им на помощь придет сотрудник-человек).

Например, при роботизированной автоматизации процессов (RPA) программа выполняет задачи, наблюдая за человеческими действиями с помощью специального графического приложения. RPA-боты сейчас широко внедряются в банковское дело, кредитные организации, электронную коммерцию, а также в службы поддержки программного обеспечения. Самые известные примеры – автоматизированные системы распознавания голоса и чат-боты, обучающиеся у удаленных систем IT-поддержки. Многие эксперты полагают, что со временем такая автоматизация распространится на множество задач, сейчас выполняемых «белыми воротничками». Например, журналист «Нью-Йорк таймс» Кевин Руз так пишет о потенциале RPA-ботов: «Последние достижения в области ИИ и машинного обучения создали алгоритмы, способные успешно заменять врачей, юристов и банкиров в некоторых элементах их работы. Со временем, обучаясь выполнять все более высокоуровневые задачи, боты смогут подниматься по карьерной лестнице».

Предполагается, что от этих поразительных новых возможностей выиграем мы все. Нынешние директора Amazon, Facebook, Google и Microsoft хором уверяют, что в ближайшие десятилетия ИИ превратит наш мир в рай земной. По словам бывшего президента Google в Китае Кай-Фу Ли:

«Как и большинство новых технологий, в конечном счете ИИ окажет на наше общество скорее позитивный, чем негативный эффект».

Однако эти громкие обещания не вполне подтверждаются фактами. Хотя разговоры о разумных машинах ведутся уже два десятилетия, эти технологии начали распространяться только после 2015 года. То, что новая технология наконец «взлетела», очевидно и по объемам средств, которые тратят фирмы на работу с ИИ, и по обилию вакансий для сотрудников со специфическими знаниями, требующимися для этой работы (машинное обучение, машинное зрение, глубинное обучение, распознавание образов, обработка естественного языка, нейронные сети, метод опорных векторов, латентный семантический анализ).

Идя по этим следам, можно заметить, что инвестиции в ИИ и найм на работу специалистов по ИИ концентрируются в организациях, сосредоточенных на задачах, которые могут выполняться с помощью этих технологий: страховые и бухгалтерские операции, анализ поставок и снабжения и различные другие офисные занятия, включающие в себя распознавание повторяющихся паттернов, вычисления и базовое распознавание речи. В то же время мы видим, что эти же организации значительно снижают объем найма сотрудников в целом; все прочие вакансии у них значительно сокращаются.

Эти свидетельства показывают, что внедрение ИИ сейчас практически не выходит за рамки автоматизации. Более того, заявления, что ИИ и чат-боты вот-вот начнут выполнять нерутинные задачи, требующие высокой квалификации, угрожают и квалифицированным работникам с высшим образованием, до сих пор считавшим себя в безопасности. Впрочем, пока бремя ИИ-автоматизации ложится в основном на плечи не столь квалифицированных сотрудников, уже пострадавших от более ранних форм цифровой автоматизации. Никаких свидетельств в пользу того, что эти низкоквалифицированные сотрудники получают от применения ИИ какую-то выгоду, у нас нет; пока что единственные, кому это выгодно, – руководители фирм и их акционеры.

Немного утешает то, что ИИ пока явно не настолько совершенен, чтобы массово оставить людей без работы. Подобно индустриальным роботам, о которых мы говорили в предыдущей главе, нынешняя технология пока способна выполнять лишь небольшое количество задач, так что ее влияние на занятость ограничено. Тем не менее движется она в направлении, противоположном интересам работников и грозящем уничтожить некоторые профессии. Наиболее вероятным результатом внедрения ИИ станет не полное отсутствие работы, а дальнейшее снижение зарплат для многих. Проблема в том, что, хотя ИИ не выполняет большинства своих обещаний, ему все же удается снизить спрос на рабочую силу.

Игра в имитацию

Откуда же такой интерес к машинному интеллекту? Казалось бы, нас должно заботить другое: насколько те или иные машины или алгоритмы для нас полезны. Например, согласно большинству определений, система глобального позиционирования (GPS) не относится к разумным – она основана на выполнении простого поискового алгоритма (А* – поисковый алгоритм, впервые разработанный в 1968 году). И тем не менее люди получают от нее огромную пользу. Едва ли какой-нибудь эксперт назовет разумным карманный калькулятор, но калькуляторы выполняют задачи, которые не под силу большинству людей (например, мгновенно перемножают семизначные числа).

Вместо фиксации на машинном интеллекте стоило бы спрашивать, насколько та или иная машина полезна людям, ведь именно так мы оцениваем практическую значимость (ПЗ). Сосредоточившись на ПЗ, мы могли бы направить развитие технологий по иному пути, более благодатному для общества, в особенности для рабочих и других граждан. Но прежде чем об этом поговорить, нам стоит понять, откуда пошла нынешняя зачарованность искусственным интеллектом – и для этого обратиться к видению, впервые сформулированному британским математиком Аланом Тьюрингом.

Всю жизнь Тьюринга интересовали возможности машин. В 1936 году он внес фундаментальный вклад в решение вопроса о том, что значит быть «исчислимым». Незадолго до этого немецкий логик Курт Гедель и американский математик Алонсо Черч работали над задачей определения исчислимых функций, понимая под этим набор функций, значения которых можно вычислить с помощью какого-либо алгоритма. Тьюринг предложил изобретательный и остроумный путь решения этой задачи.

Он вообразил себе абстрактную вычислительную машину (теперь ее называют машиной Тьюринга), которая может производить вычисления согласно входным данным, указанным на потенциально бесконечной ленте, например инструкциям по выполнению базовых математических операций. Затем дал такое определение: исчислимая функция – это функция, значение которой сможет вычислить такая машина. Машина называется «универсальной машиной Тьюринга», если может заменить собой любую другую машину Тьюринга. При этом если человеческий ум в сущности не что иное, как очень сложный и изощренный компьютер, и задачи, которые он выполняет, относятся к классу исчислимых функций, то универсальная машина Тьюринга может в точности воспроизвести все, что подвластно человеку. Однако до Второй мировой войны Тьюринг не углублялся в вопрос, способны ли машины думать по-настоящему и как далеко они могут зайти в выполнении человеческих задач.

Во время Второй мировой войны Тьюринг присоединился к засекреченному криптографическому центру в Блетчли-парке, где сотни математиков трудились над взломом немецких шифров, и показал себя виртуозным дешифровщиком. Он разработал остроумный алгоритм для сужения набора возможных решений немецких кодов. Это помогло британским ученым расшифровать закодированные переговоры, которые немцы считали неуязвимыми.

После Блетчли Тьюринг вернулся к своим довоенным исследованиям. В 1947 году на заседании Лондонского математического общества он объявил, что машины могут обладать разумом. Враждебная реакция слушателей его не смутила; Тьюринг продолжал работать над этой проблемой. В 1951 году он писал:

«„Нельзя заставить машину думать за нас“. Общее место, которое обычно ни у кого не вызывает вопросов. Цель моей статьи – поставить его под вопрос».

Его эпохальная статья 1950 года «Вычислительные машины и разум» предлагает определение того, что означает для машины обладать разумом. Тьюринг вообразил себе «игру в имитацию» (сейчас ее называют тестом Тьюринга), в которой оценивающий ведет разговор с двумя сущностями, человеком и машиной. Ни того, ни другую он не видит, общается с ними с помощью компьютерной клавиатуры и экрана. Задает вопросы, сравнивает ответы и пытается понять, кто есть кто. Если машина сумеет остаться неузнанной – она разумна.

Машин, разумных согласно этому определению, в наше время не существует; но определение Тьюринга можно применять и не столь категорично. Машина тем более разумна, чем лучше умеет имитировать людей. На практике можно ввести понятие «равенства с человеком» в выполнении какой-либо задачи: равенство достигнуто, если машина выполняет ту же задачу не хуже человека. Чем в большем числе задач машина может достичь равенства с человеком, тем более она разумна.

Размышления самого Тьюринга на эту тему были тоньше. Он понимал, что пройти его тест – еще не значит обладать истинной способностью к мышлению, и писал:

«Не хочу создавать впечатление, что я не вижу в сознании ничего таинственного. Например, любые попытки локализовать сознание приводят к своего рода парадоксу».

Но, несмотря на эту оговорку, современные исследования ИИ пошли по стопам Тьюринга и сосредоточились на искусственном интеллекте, понимая его как способность машины действовать автономно, достичь равенства с человеком, а затем и превзойти людей.

Имитация разума

Увлечение машинным интеллектом часто ведет к самообману, а иногда и к откровенному обману. Французский механик XVIII века Жак де Вокансон мог бы занять в истории техники заслуженное место благодаря своим многочисленным изобретениям: так, он сконструировал первый автоматический ткацкий станок и первый продольно-токарный станок, режущий все виды металла – настоящий прорыв в тогдашней индустрии механических орудий труда. Однако сейчас его помнят как мошенника – и все из-за «какающей утки»! Эта механическая утка хлопала крыльями, клевала зерно, пила воду и испражнялась. Но все это была иллюзия: зерно и вода оставались в одном из внутренних отсеков утки, а из другого отсека вываливались заранее подложенные туда экскременты.

Вскоре после утки Вокансона явился венгерский изобретатель Вольфганг фон Кемпелен со своим «Механическим турком» – автоматической шахматной машиной, названной так потому, что она имела вид сидящей куклы в человеческий рост, в турецком халате и чалме. Турок побеждал многих прославленных игроков в шахматы, включая Наполеона Бонапарта и Бенджамина Франклина, решил известную шахматную задачку, в которой конь должен обойти всю доску, побывав на каждой клетке только один раз, и даже с помощью наборной азбуки отвечал на вопросы. Увы, всеми этими успехами он был обязан опытному шахматисту, прячущемуся внутри.

Заявления, что машины скоро смогут воспроизводить человеческий разум, вызывали немало шума и в 1950-х годах. Решающим событием – первым шагом в разработке современного подхода к ИИ, мероприятием, на котором впервые прозвучал сам термин «искусственный интеллект», – стала конференция, проведенная в 1956 году в колледже Дартмут в Нью-Гэмпшире, под эгидой и на средства Фонда Рокфеллера. Многие блестящие молодые ученые, работающие над этой и смежными темами, на два месяца съехались в Дартмут. Герберт Саймон, психолог и экономист, в дальнейшем лауреат Нобелевской премии, так выразил господствовавший там оптимизм: «Пройдет каких-нибудь двадцать лет – и машины смогут делать все, что сейчас делают люди!»

В 1970 году Марвин Мински, один из организаторов Дартмутской конференции, столь же уверенно обещал журналу «Лайф»:

«Через три года, самое большее через восемь лет у нас будет машина, обладающая общим интеллектом среднего человека. Я имею в виду, что эта машина сможет читать Шекспира, смазывать мотор, рассказывать анекдоты, интриговать и ссориться. В этой точке машина начнет самообучаться с фантастической скоростью. Спустя несколько месяцев она достигнет уровня гения, а в последующие несколько месяцев ее возможности станут неисчислимы».

Эти надежды на интеллект человеческого уровня, иногда называемый «искусственный интеллект общего назначения» (ИИОН), вскоре рухнули. Показательно, что из Дартмутской конференции так и не вышло ничего ценного. Ни одно из грандиозных предсказаний, сделанных исследователями ИИ, не сбылось, финансирование иссякло, и наступил застой, который впоследствии окрестили первой «зимой ИИ».

Энтузиазм возродился в начале 1980-х годов на основании достижений компьютерных технологий и некоторого (впрочем, довольно ограниченного) успеха экспертных систем, призванных давать «профессиональные» советы и рекомендации. Было разработано несколько успешных приложений, помогающих распознавать инфекционные заболевания и неизвестные молекулы. Скоро в научных кругах снова заговорили об искусственном интеллекте, способном догнать и перегнать человека, и финансирование возобновилось. Но и эти обещания остались неисполненными, и к концу 1980-х годов в области ИИ наступила вторая «зима».

Третья волна эйфории поднялась в начале 2000-х годов. Теперь она сосредоточилась на том, что иногда называли «узкий ИИ»: его целью было развить мастерство в специфических задачах, например в идентификации объекта на изображениях, переводе текстов с иностранных языков, игре в шахматы или в го. Общая цель во всех этих случаях была одна: достичь равенства с человеком, а затем и превзойти человека.

На этот раз, оставив математические и логические подходы, призванные воспроизвести человеческое познание, исследователи начали перекодировать различные человеческие задачи, превращая их в проблемы, требующие классификации или прогнозирования. Например, распознавание образа можно рассматривать как отнесение его к одной из длинного списка категорий. Таким образом, полагаясь на технологии статистики, применяемые к огромным массивам данных, ИИ сможет делать все более точные классификации. Пример такого огромного массива данных – социальные сети, в которых обмениваются сообщениями миллиарды людей.

Допустим, перед нами стоит задача распознать на картинке кошку. Прежний подход потребовал бы от машины полностью смоделировать процесс принятия решения, благодаря которому человек определяет, что перед ним кошка. Современный подход пропускает стадии моделирования и даже понимания того, как принимают решения люди. Вместо этого он использует огромный массив данных, накопленный миллиардами людей, которые видели изображения и сообщали, что узнают на них кошек. Затем создает статистическую модель для большого массива различных характеристик изображений, предсказывающую, в каких случаях человек скажет, что видит кошку. И, наконец, прикладывает эту статистическую модель к новым изображениям, чтобы спрогнозировать, увидят ли люди кошку и там.

Такой прогресс стал возможен благодаря повышению скорости компьютерных процессоров, а также новым графическим процессорам (GPU), изначально созданным для генерации графики высокого разрешения в видеоиграх; эти процессоры оказались очень удобны для обработки серьезных объемов данных. Кроме того, помог серьезный прогресс в технологиях хранения данных, снизивший стоимость хранения и обработки больших массивов информации, а также улучшение способности к быстрым масштабным вычислениям, распределенным по нескольким устройствам, в большой степени за счет усовершенствования микропроцессоров и развития облачной среды.

Столь же важен оказался и прогресс в машинном обучении, особенно «глубинное обучение» с помощью многослойных статистических моделей, таких как нейросети. В традиционном статистическом анализе исследователь, как правило, начинает с построения теории об определенных причинно-следственных связях. Простой пример такой причинно-следственной связи – гипотеза, связывающая стоимость акций на фондовой бирже США с размерами процентных ставок. Дальше исследователь естественным образом переходит к статистическому анализу, стремясь понять, соответствует ли его гипотеза имеющимся данным и позволяет ли предсказывать события. Теория рождается из человеческого знания и рассуждения, часто основывается на синтезе прошлого опыта и творческого мышления и рассматривает одновременно несколько возможных вариантов соотношения переменных. Прикладывая эту теорию к соответствующему массиву информации, исследователи сопоставляют с ней имеющиеся данные, а затем на основе своих оценок делают прогнозы. В зависимости от успеха или неудачи первой попытки дальше могут потребоваться дополнительные человеческие усилия – пересмотр теории или создание новой.

В современной работе ИИ исследование не начинается с четкой причинно-следственной гипотезы. Например, исследователи не сообщают, какие характеристики цифровой версии образа важны для его распознавания. Многослойные модели, применяемые к огромным массивам данных, пытаются компенсировать это отсутствие предварительных гипотез. Каждый слой может работать со своим уровнем абстракции: один слой представляет форму и общие очертания изображения, другой сосредотачивается на отдельных деталях, например на том, имеются ли на изображении глаза или лапы. Но, несмотря на все эти изощренные приемы, без участия человека машине трудно извлечь из имеющихся данных верные выводы, и этот дефект стимулирует потребность во все больших массивах данных и все более высокой мощности вычислений для их обработки и поиска паттернов.

Типичный алгоритм машинного обучения начинается с того, что гибкую модель применяют к выборке данных, делают прогнозы, а затем проверяют их на более крупной выборке. Например, при распознавании образов алгоритм машинного обучения сперва тренируется на выборке образов с пометками, указывающими, есть ли на них кошка. На основе этого первого шага строится модель, делаются прогнозы, они прикладываются к следующему, намного более крупному массиву данных – и так шаг за шагом; на каждом уровне прогнозы становятся все точнее.

У этого нового подхода к ИИ имеются три важных следствия. Во-первых, работа ИИ неразрывно связана с использованием огромных массивов информации. Говоря словами исследователя ИИ Альберта Ромеро, который разочаровался в этой индустрии и в 2021 году ее покинул:

«Если вы работаете в ИИ-индустрии, скорее всего, вы собираете данные, чистите данные, сортируете данные, классифицируете данные, проводите обучение на данных, оцениваете данные. Данные, данные, данные. Все это – чтобы построить модель, способную сказать: „Это кошка“».

Такая зависимость от гигантских массивов данных – неизбежное следствие восходящего к Тьюрингу требования автономии ИИ.

Во-вторых, этот подход делает современный ИИ сверхуниверсальным, с легкостью применимым где угодно – в том числе, разумеется, в областях куда более важных и интересных, чем распознавание кошек. Едва проблема узнавания кошек на картинках «решена», можно перейти либо к тому же самому для более сложных образов, либо к другой задаче, на вид совершенно непохожей на эту – например, к определению значений фраз на иностранном языке. Следовательно, ИИ пригоден для использования в самых разных областях экономики и всей нашей жизни – как к добру, так и к худу.

В конечном счете целью становится создание полностью автономного интеллекта общего назначения, способного делать все, что делают люди. Говоря словами одного из основателей и директора DeepMind Демиса Хассабиса, задача – «решить проблему интеллекта, чтобы потом с его помощью решить все остальные проблемы». Но точно ли это наилучший путь развития цифровых технологий? Как правило, этот вопрос так и остается незаданным.

Наконец, третье – и более проблематичное: такой подход еще более сдвигает развитие цифровых технологий в направлении автоматизации. Автономные разумные машины естественным образом будут брать на себя все больше задач, которые сейчас выполняют люди. Компании будут разбивать имеющиеся рабочие задачи на мелкие этапы, использовать программы ИИ и огромные массивы данных, чтобы научить ИИ всему, что делают люди, – и затем заменять людей, выполняющих эти задачи, алгоритмами.

Эту сосредоточенность на автоматизации поддерживает и подкрепляет элитистское мировоззрение создателей ИИ. Согласно их взглядам, большинство людей склонны ошибаться и не слишком хорошо выполняют свои задачи. Как утверждает один из сайтов, посвященных ИИ, «люди слишком часто совершают ошибки». С другой стороны, существуют очень талантливые (но немногочисленные) программисты, способные проектировать самые сложные алгоритмы. По выражению Марка Цукерберга, «выдающийся человек на своем месте не просто немного лучше – в сто раз лучше того, кто просто „не так уж плох“!» Или, как сказал один из основателей Netscape Марк Эндриссен, «пять великих программистов сделают неизмеримо больше, чем тысяча посредственных». Из такого мировоззрения следует: нормально и даже желательно, чтобы направление развития технологий авторитарно определяли немногие выдающиеся таланты – и целью их работы должно стать сокращение дорогостоящих человеческих ошибок на рабочих местах. Так замена работников машинами и алгоритмами становится вполне приемлемой, а собирание вокруг них огромных массивов данных – терпимым. Такой подход делает критерием прогресса не способность машины дополнять человека, а способность сравняться с человеком – и отлично сочетается со стремлением корпораций снизить стоимость производства, максимально сократив количество людей, которым нужно платить.

Недооцененный человек

Несмотря на замену людей машинами и алгоритмами, рост производительности, связанный с новыми технологиями, иногда может повысить потребность в рабочей силе и побудить нанимателей поднять ставки. Но выгода для рабочих возникает лишь тогда, когда производительность повышается значительно. В наше время в этом-то и проблема: дело в том, что автоматизация с помощью ИИ заставляет жертвовать качеством работы, так что никакого серьезного повышения производительности не происходит.

Там, где производительность значительно увеличивается, это может снизить или даже нивелировать негативные эффекты автоматизации – например, повысив спрос на рабочую силу в неавтоматизированных областях или дав толчок развитию соседних секторов, в которых тоже увеличивается занятость. Однако, если снижение стоимости и повышение производительности невелики, этих благотворных эффектов не будет. Автоматизация с потерей качества особенно неприятна: она никому не приносит пользы и лишает людей рабочих мест только ради того, чтобы хозяева предприятия могли на них сэкономить.

В эпоху ИИ для потери качества при автоматизации есть фундаментальная причина. То, что делают люди, они по большей части делают хорошо; и автоматизация на основе ИИ не демонстрирует впечатляющих результатов, когда просто пытается заменить нас в тех задачах, которые мы учились выполнять столетиями. Именно автоматизацию с потерей качества получаем мы, например, когда руководство супермаркета спешит заменить живых кассиров электронными кассами: для покупателей это не улучшает, а ухудшает качество обслуживания. Или когда опытных сотрудников клиентских сервисов, IT-специалистов, финансовых консультантов вытесняют алгоритмы ИИ, выполняющие ту же работу плохо.

Многие производственные задачи, выполняемые людьми, представляют собой смесь рутинных действий с более сложными, включающими в себя социальную коммуникацию, решение проблем, требующими гибкости и творческого мышления. В подобных действиях люди опираются на «неписаные правила», на практические знания и опыт. Значительная часть этого практического знания сильно зависит от контекста – это то, чему едва ли возможно научить алгоритмы ИИ; следовательно, при автоматизации соответствующих задач это оказывается утрачено.

Чтобы проиллюстрировать важность знания, получаемого на опыте, обратимся к первобытным сообществам, о которых мы уже говорили в главе четвертой. Этнографические исследования показывают, что племена охотников-собирателей, как правило, демонстрируют примечательную способность адаптироваться к местным условиям. Возьмем, к примеру, кассаву (известную также как маниок), очень питательное клубневое растение родом из тропиков Центральной и Южной Америки. Из кассавы получают муку, хлеб, тапиоку, различные алкогольные напитки. Однако это растение ядовито: в нем содержатся сахара, производящие цианид. Если съесть кассаву сырой или неправильно обработанной, это грозит отравлением с тяжкими последствиями, в особо тяжелых случаях может даже привести к смерти.

Коренные жители полуострова Юкатан разработали определенные практики для удаления яда; срезали с клубня верхний слой, затем долго вываривали, а воду, в которой варилась кассава, выливали на землю. Европейцы поначалу не понимали этих традиций, некоторые даже считали их чем-то примитивным и антинаучным – но в том, что без этих процедур не обойтись, им пришлось убедиться на собственном опыте.

Гибкость и изобретательность человеческого ума не менее важна и в современной экономике, хоть нынешние технократические элиты часто ее игнорируют. Вот лишь один пример: практически все градостроители и инженеры согласны, что для безопасности движения и порядка на дорогах необходимы светофоры. Но в сентябре 2009 года английский приморский городок Портисхед выключил светофоры на самом оживленном перекрестке. И что же? Страхи специалистов не оправдались: водители просто начали поворачивать осторожнее и легко приспособились к новой организации движения. Прошло четыре недели – и движение на этом перекрестке значительно улучшилось, аварий и несчастных случаев стало не больше, а меньше. И это не какая-то аномалия. Несколько других экспериментов с «оголенными улицами» дали схожие результаты. Практично ли оголять улицы в больших городах – спорный вопрос; и полное отсутствие светофоров на многоуровневой развязке в мегаполисе, скорее всего, не сработает. Однако из этих экспериментов трудно не сделать очевидный вывод: порой, отбирая у людей инициативу и возможность самостоятельного суждения, технологии не помогают, а вредят.

То же верно, если перейти к производственным задачам. Человеческий разум ситуационен и социален – в этом его сила: он способен понимать ситуацию и успешно на нее реагировать, что позволяет его носителям быстро адаптироваться к меняющимся условиям. Например, в незнакомой обстановке, где есть какие-то намеки на опасность, люди более насторожены и напряжены, даже во время отдыха или сна. В другой обстановке, которую воспринимают как предсказуемую, они выполняют задачи быстрее, поскольку полагаются на усвоенные рутинные действия. Тот же ситуационный интеллект помогает людям гибко реагировать на изменения в окружающей среде, распознавать лица и повторяющиеся паттерны, черпать сведения из разных контекстов и сопоставлять друг с другом.

Кроме того, человеческий разум социален – в трех важных смыслах. Во-первых, большой объем необходимой информации об успешном приспособлении к миру и решении проблем хранится в нашей коллективной памяти – в общей копилке знаний, к которой мы получаем доступ через коммуникацию, прямую и косвенную (например, подражая поведению других). Усвоение и интерпретация «внешних» знаний такого рода – важнейшая часть человеческого познания; именно из-за этой задачи для нас так важно уметь строить «модель сознания». «Моделью сознания» называется человеческая способность делать заключения о психическом состоянии других и, исходя из этого, верно истолковывать их знания и намерения.

Во-вторых, на социальной коммуникации основана наша способность рассуждать; мы обсуждаем различные гипотезы, выдвигаем аргументы и контраргументы и в свете этого процесса оцениваем, насколько наши выводы близки к истине. Без этого социального измерения разума люди не смогли бы принимать верные решения. Правда, и мы иногда ошибаемся – особенно в лабораторных условиях, где оказываемся отрезаны от этих сторон человеческого разума; но в более естественной среде нам удается избегать многих ошибок.

В-третьих, дополнительные навыки и возможности дает человеку эмпатия и происходящая из эмпатии способность сочувствовать и разделять чужие желания.

Центральной ролью ситуационного и социального интеллекта прямо обусловлена слабая связь между аналитическими сторонами человеческого интеллекта, измеряемыми с помощью IQ-тестов, и жизненным успехом в различных его проявлениях. Даже в научной и технической сферах наиболее успешны те индивидуумы, что сочетают умеренно высокий IQ с развитыми социальными навыками и иными человеческими способностями.

В рабочей обстановке ситуационный и социальный интеллект, как правило, дает возможность не только гибко приспосабливаться к обстоятельствам, но и общаться с клиентами и коллегами таким образом, что это улучшает рабочие показатели и снижает число ошибок. Неудивительно, что, несмотря на распространение ИИ-технологий, большинство компаний все чаще подбирает себе персонал, ориентируясь в первую очередь не на математические или технические, а на социальные навыки. В основе этой растущей потребности в социально компетентных сотрудниках лежит простой факт: ни традиционным цифровым технологиям, ни ИИ не под силу выполнять задачи, включающие в себя социальное взаимодействие, адаптацию, гибкость и коммуникацию – то есть важнейшие задачи в любом деле.

Так или иначе, игнорирование чисто человеческих возможностей может обернуться самосбывающимся пророчеством, поскольку решения, принимаемые автоматикой, будут постепенно сужать «окно» социального взаимодействия и человеческого обучения. Возьмем как пример обслуживание клиентов. Хорошо обученный сотрудник может очень эффективно решать проблемы главным образом потому, что устанавливает эмоциональную связь с клиентом, нуждающимся в помощи (например, сочувствует человеку, с которым произошел несчастный случай и который теперь хочет подать иск). Сотрудник-человек быстро разбирается в сути проблемы – отчасти потому, что коммуницирует с клиентом, на основе этой коммуникации понимает, что тому нужно, и, исходя из этого, подыскивает решения. Это взаимодействие с клиентами дает сотруднику опыт и помогает со временем выполнять работу все лучше и лучше.

Теперь представим себе, что эту работу раздробили на отдельные задачи, расписали их алгоритмы и поручили искусственному интеллекту. Столкнувшись со сложной проблемой, он с большой вероятностью не сможет ни полностью ее понять, ни решить. Что происходит дальше? Клиента долго гоняют по кругу, задавая ему одни и те же вопросы и предлагая выбрать из нескольких неподходящих вариантов. Наконец появляется сотрудник-человек – в этой схеме он играет роль спасателя. Но к этому моменту клиент, как правило, уже устал и раздосадован, возможность образовать с ним эмоциональную связь утрачена, он не дает такой полной и подробной информации, какую мог бы дать сразу, – и возможности сотрудника чему-то научиться из этой коммуникации и приспособиться к определенным обстоятельствам оказываются ограничены. В результате сотрудники-люди становятся менее эффективны – и это, возможно, побуждает менеджеров и технологов задуматься о том, как бы еще сильнее сократить их задачи.

Эти уроки о человеческом интеллекте и адаптивности часто игнорируются ИИ-сообществом, которое спешит автоматизировать как можно больше задач, не обращая внимания на то, какие чисто человеческие навыки требуются для их исполнения.

Несколько лет назад громко возвещался триумф ИИ в рентгенологии. В 2016 году сотрудник исследовательского отдела Google Джеффри Хинтон, лауреат премии Тьюринга, один из создателей современных методов глубинного обучения, гордо заявил:

«Можно прекратить обучать рентгенологов. Уже сейчас очевидно, что через пять лет ИИ, прошедший глубинное обучение, будет выполнять эту работу лучше, чем человек».

Однако ничего подобного не произошло, и потребность в рентгенологах с 2015 года даже увеличилась – по очень простой причине. Полноценная лучевая диагностика требует еще больше ситуационного и социального интеллекта, чем, например, обслуживание клиентов – и находится полностью за пределами нынешних возможностей машин. Напротив, современные исследования показывают, что гораздо более эффективно сочетание человеческого опыта и знаний с новыми технологиями. Например, тонкие и сложные алгоритмы машинного обучения способны улучшить диагностику диабетической ретинопатии, возникающей у пациентов с диабетом из-за повреждения кровеносных сосудов сетчатки. И тем не менее точность значительно повышается, если результаты работы алгоритмов, исследующих сложные случаи, затем передают врачу-офтальмологу, который и ставит окончательный диагноз.

Технический директор отдела Google, занимавшегося разработкой беспилотных автомобилей, в 2016 году очень уверенно заявил, что его сыну (тогда одиннадцатилетнему) через пять лет, то есть в 2021 году, уже не придется получать водительские права. В 2019 году Илон Маск предсказал, что уже к концу 2020 года Tesla выпустит на улицы миллион полностью автоматизированных такси, способных возить пассажиров без водителя. Пришли и ушли и 2020, и 2021 год, а эти предсказания не сбылись – все по той же причине. Как показал эксперимент с «оголенными улицами», езда по запруженным транспортом городским артериям требует сильного ситуационного интеллекта, позволяющего приспосабливаться к быстро меняющей обстановке, и еще более сильного социального интеллекта – чтобы угадывать намерения других водителей и пешеходов.

Иллюзия общего разума

Апогеем нынешнего подхода к ИИ, вдохновленного идеями Тьюринга, можно назвать поиск искусственного интеллекта общего назначения (ИИОН), не уступающего человеческому.

Несмотря на впечатляющие успехи таких проектов, как GPT-3 или системы рекомендаций, нынешнему подходу к ИИ едва ли суждено воспроизвести человеческий интеллект или даже добиться по-настоящему высоких уровней производительности во многих задачах, связанных с принятием решений, которые успешно выполняют люди. Искусственный интеллект общего назначения обречен оставаться мечтой, по крайней мере, в обозримом будущем – и задачи, требующие задействовать ситуационные и социальные стороны человеческого познания, и дальше будут представлять для машинного разума неразрешимую проблему. Едва мы взглянем повнимательнее на то, что именно достигнуто сейчас, нам станет ясно, насколько сложно применить эти нынешние достижения к чисто человеческим задачам.

Возьмем самые прославленные успехи ИИ, например шахматную программу AlphaZero, о которой мы упоминали в главе первой. AlphaZero даже называют «творческой», поскольку она делает такие ходы, которых не замечали или не рассматривали живые гроссмейстеры. И тем не менее подлинным разумом она не обладает. Начать с того, что AlphaZero – очень узко специализированная программа: она умеет только играть в шахматы и другие похожие игры. Даже простейшие задачи за пределами шахматной доски, например простая арифметика или игры, в которых больше социального взаимодействия, – за пределами ее возможностей. Хуже того, совершенно непонятно, как можно было бы адаптировать архитектуру AlphaZero ко многим простейшим вещам, которые делают люди, например к проведению аналогий, играм с более гибкими правилами, обучению естественному языку – словом, к тому, что из года в год легко и умело проделывают сотни миллионов годовалых детей.

Даже в пределах шахматной доски интеллект AlphaZero очень специфичен. Хотя шахматные решения, принимаемые AlphaZero в границах правил игры, впечатляют, в действительности она не пользуется творческим мышлением того типа, какое используют люди: не проводит аналогии между разрозненными, случайно сопоставленными явлениями, не находит с их помощью решения для новых и разнообразных проблем.

GPT-3 более универсален и способен впечатлить сильнее, однако и у него те же ограничения. Он умеет выполнять только те задачи, которым был предварительно обучен, и не владеет способностью суждения, так что противоречивые или необычные инструкции вгоняют его в ступор. Еще хуже то, что эта технология ни проявляет ни капли ситуационного или социального интеллекта, присущего людям. GPT-3 не способен делать умозаключения о контексте, в котором выполняет свои задачи, и понимать причинно-следственные отношения между действиями и их результатами. Поэтому он часто неверно понимает даже простые инструкции – и едва ли когда-нибудь научится адекватно реагировать на меняющиеся или совершенно новые обстоятельства.

На самом деле все это иллюстрирует более широкую проблему. Статистические подходы, использующие распознавание паттернов и прогнозирование, плохо приспособлены для улавливания сути многих человеческих навыков. Начать с того, что эти подходы плохо совместимы с ситуационной природой интеллекта – ведь, находясь внутри той или иной ситуации, сложно в реальном времени понять, что именно она собой представляет, и ее классифицировать.

Еще один вечный вызов для статистических методов – проблема «избыточного подбора», которую обычно определяют так: использование большего числа параметров, чем требуется для определения каких-либо эмпирических соответствий. Здесь возникает опасение, что статистическая модель начнет принимать во внимание данные, не имеющие отношения к изучаемому вопросу, что приведет к неточным выводам и прогнозам. Статистики разработали немало методов для предотвращения избыточного подбора: например, разработав алгоритмы на одной выборке данных, затем тестируют их на другой. Тем не менее избыточный подбор остается слабым местом статистических подходов. Этот недостаток на фундаментальном уровнем связан с основной слабостью современного ИИ – отсутствием теории моделируемых феноменов.

Чтобы разобраться в этой проблеме, полезно лучше понять суть избыточного подбора, опирающегося на нерелевантные, или преходящие, характеристики исследуемого явления. Допустим, мы ставим алгоритму задачу отличить на картинках волков от хаски. Человек с этим справляется блестяще, а вот у ИИ эта задача вызывает большие трудности. Некоторым алгоритмам удавалось неплохо справиться, но впоследствии выяснилось, что они ориентировались по фону: собак распознавали по городскому пейзажу, например аккуратно подстриженной лужайке или пожарному гидранту, а волков – по фону, изображающему дикую природу, например заснеженные горы. Эти характеристики нерелевантны в двух фундаментальных смыслах. Во-первых, люди, отличая животных друг от друга, не используют для этого фон, на котором изображены животные, – и алгоритм, стремящийся смоделировать человеческое сознание, тоже так делать не должен. Во-вторых (это более практическое возражение), с переменой климата ареал обитания волков может измениться или же волк может каким-то образом попасть в город, где и потребуется его распознать. Иными словами, поскольку то, что окружает волков, не является их определяющей характеристикой, любой подход, основывающийся на том, что мы видим вокруг волка, при изменениях в мире или в контексте приведет к ошибочным прогнозам.

Избыточный подбор особенно неприятен для машинного интеллекта тем, что создает ложное ощущение успеха, когда в действительности машина не справляется с задачей. Например, статистическая связь между двумя переменными – допустим, средней температурой воздуха и объемом ВВП на душу населения – в разных странах не обязательно показывает, что климат оказывает серьезное влияние на экономическое развитие. Возможно, это результат специфического исторического процесса, в котором европейский колониализм затормозил экономическое развитие регионов, расположенных в других частях света с другими климатическими условиями. Не имея верной теории происходящего, легко спутать причинно-следственную связь с корреляцией – и именно это часто происходит с «умными» машинами.

Проблема избыточного подбора усугубляется, когда алгоритмы имеют дело с социальной по сути ситуацией, в которой люди реагируют на новую информацию. Изменение человеческих реакций может означать, что быстро меняется релевантный контекст – но и контекст может меняться вследствие тех действий, что предпринимают люди на основе информации, полученной от алгоритмов. Проиллюстрируем на примере из экономики. Алгоритм может заметить, что человек совершает ошибки при поиске работы – например пытается устроиться туда, где уже много кандидатов и мало вакансий, – и постарается его поправить. Процедуры, предназначенные для борьбы с избыточным подбором – такие как обучение и тренировка на разных выборках, – не устраняют фундаментальную проблему избыточного подбора: допустим, обе выборки адаптированы к конкретной ситуации, где имеется много незанятых рабочих мест в сфере розничной торговли. Но ведь со временем это может измениться – именно потому, что мы имеем дело с социальной ситуацией, где люди реагируют на доступную им информацию. Например, если алгоритм сообщает людям, ищущим работу, что сейчас в торговле много свободных вакансий, все они могут ринуться в торговлю, так что свободные вакансии быстро окажутся заполнены. Без ясного понимания этой ситуационной и социальной стороны человеческого познания, а также того, как меняется человеческое поведение в ответ на внешние стимулы, машинный разум никогда не избавится от «проклятия» избыточного подбора.

Недостаток социального интеллекта у ИИ влечет за собой и иные, более неприятные последствия. Хотя ИИ использует данные, исходящие от огромного сообщества пользователей Интернета, и, следовательно, имеет доступ и к их социальному измерению, при существующих подходах он не способен понять и учесть то, что человеческое понимание основывается на избирательном подражании, общении и спорах между людьми. В результате там, где умелый работник быстро и гибко реагирует на меняющиеся обстоятельства, зачастую используя навыки и точки зрения, почерпнутые у коллег, – многие инструменты автоматизации стремятся, наоборот, не увеличить, а снизить гибкость.

Разумеется, все эти аргументы не отрицают вероятность того, что в недалеком будущем наука откроет какой-то совершенно новый подход, который поможет решить проблему ИИОН. Однако пока никаких признаков такого подхода на горизонте не видно. И огромные деньги, крутящиеся в сфере ИИ, вкладываются отнюдь не в это. ИИ-разработки по-прежнему сосредоточены на масштабном сборе данных и автоматизации узких задач, основанной на техниках машинного обучения.

Экономическая проблема, возникающая с такой бизнес-стратегией, очевидна: там, где люди не так бесполезны, как порой о них говорят, а разумные машины не так уж разумны, как принято считать, мы получаем автоматизацию с потерей качества: люди теряют работу, но никаких обещанных чудес не происходит, и производительность почти не выигрывает. В сущности, даже сами компании не слишком-то выигрывают от автоматизации; некоторые из них, вполне возможно, внедряют ИИ лишь в угоду моде, как замечает специалист по ИИ Альберто Ромеро, которого мы уже цитировали:

«Рыночная власть ИИ такова, что многие компании его используют, сами не зная зачем. Просто все хотят запрыгнуть в этот вагон».

Современный паноптикон

Еще один популярный способ использования ИИ в наше время демонстрирует, как энтузиазм по поводу автономных технологий вкупе с массовым сбором данных направляет развитие цифровых технологий в очень специфическую сторону, которая, как и все предыдущее, обещает весьма скромную выгоду для корпораций, но значительные потери для сотрудников и для общества в целом.

В самом использовании цифровых инструментов для мониторинга сотрудников на рабочих местах нет ничего нового. Еще в начале 1980-х годов, расспрашивая работников об опыте присутствия в их жизни новых на тот момент цифровых технологий, психолог и исследователь бизнеса Шошана Зубофф снова и снова слышала, что цифровые технологии позволили менеджменту постоянно наблюдать за персоналом. Как выразился один офисный сотрудник:

«ETS [цифровая система слежения] – это возможность для руководства постоянно за нами следить. Теперь они в любую минуту могут узнать, чем мы заняты».

Но эти ранние попытки бледнеют в сравнении с тем, что мы видим теперь. Amazon, например, собирает огромный массив данных о своих доставщиках и сотрудниках на складах, затем накладывает на него алгоритмы по реструктуризации работы и получает рекомендации, как повысить их пропускную способность и минимизировать помехи.

Эта компания, уверенно идущая к званию крупнейшего частного работодателя в США, платит своим сотрудникам лучше других крупных компаний розничной торговли, например Walmart. Однако работу в Amazon нельзя назвать «хорошей работой» в одном очень важном смысле. Сотрудники здесь обязаны подчиняться жестким правилам; каждая их рабочая операция расписана до мелочей, все они должны выполняться в определенном (очень быстром) темпе; и за их работой постоянно следят, чтобы удостовериться, что они не устраивают перерывы слишком часто, не задерживаются на перерывах слишком долго и не сбавляют темп. Недавние исследования показывают, что Amazon увольняет значительное количество сотрудников из всех отделов за несоответствие этим требованиям, и иногда эти увольнения совершаются автоматически, на основании собранных данных (хотя сама компания автоматические увольнения отрицает). По словам организатора сообщества сотрудников Amazon,

«Мы постоянно слышим от людей, что с ними обращаются как с роботами, именно потому, что за ними следят и надзирают эти автоматические системы».

Паноптикон Иеремии Бентама задумывался как модель не только тюрьмы, но и ранней британской мануфактуры. Но у капиталистов XIX века не было техники, позволяющей постоянно следить за рабочими. У Amazon она есть.

Говоря словами одного сотрудника из Нью-Джерси,

«Они фактически видят все, что ты делаешь, – и все это используют в своих целях. В тебе не видят человека. Это унизительно».

Находиться под постоянной слежкой не только унизительно, но и опасно. Недавний доклад Федеральной инспекции по охране труда сообщает, что с 2017 по 2020 год сотрудники складов Amazon пострадали от шести серьезных несчастных случаев на 200 000 часов работы – это почти вдвое больше, чем по складской индустрии в среднем. Другие источники сообщают о еще более высоких цифрах несчастных случаев; особенно возрастают они в «пиковые» для бизнеса периоды, например под Рождество, когда наблюдение за сотрудниками усиливается. Помимо этого, Amazon требует от своих доставщиков и внештатных сотрудников загружать на телефоны и постоянно держать включенным приложение под названием Mentor, которое обеспечивает еще более тщательный мониторинг. Недавно компания объявила о разработке дополнительных ИИ-инструментов для отслеживания доставщиков. FedEx и другие сервисы доставки также собирают данные о своих сотрудниках и используют полученную информацию для навязывания им жесткого расписания; этим объясняется то, что многие доставщики постоянно спешат и все равно опаздывают.

В последнее время сбор данных распространяется и на работу «белых воротничков»: начальство офисных сотрудников с помощью автоматики отслеживает, чем занимаются подчиненные на компьютерах и устройствах связи.

До некоторой степени наблюдение за подчиненными – традиционная прерогатива нанимателя, которому нужно удостовериться, что сотрудники выполняют порученные им задачи и аккуратно обращаются с оборудованием. Однако традиционно мотивация сотрудников не сводилась к тому, что за ними следили; между ними и нанимателем складывались доверительные отношения, обусловленные высокими зарплатами и различными послаблениями на рабочем месте. Например, видя, что сотрудник плохо себя чувствует, наниматель или начальник мог отпустить его домой пораньше; и наоборот, в какой-то день сотрудники могли остаться подольше и поработать побольше, потому что возникла такая необходимость и наниматель об этом попросил. Мониторинг позволяет нанимателям срезать зарплаты и выжимать из сотрудников больше труда. В этом смысле мониторинг «перераспределяет доходы» в пользу нанимателя, давая ему возможность меньше делиться прибылью с сотрудниками, – но почти не повышает производительность труда.

Еще одна область, в которой ИИ-методы ведут к перераспределению прибыли в пользу хозяев, – это расписание рабочих смен. Ключевой источник автономии работника – четкий водораздел между рабочим и нерабочим временем, а также предсказуемое расписание. Возьмем сотрудников в ресторанах фастфуда. Если они знают, что должны приходить на работу в восемь утра и уходить в четыре, это придает их жизни высокую степень предсказуемости и дает широкую автономию вне этого восьмичасового окна. Но что произойдет, если менеджер вдруг обнаружит, что основная масса клиентов приходит в ресторан ближе к вечеру? Пожалуй, у него возникнет соблазн снизить эту автономию и заставить сотрудников работать и после четырех. Но как это сделать?

Ответ зависит от имеющихся противовесов – например, от коллективных соглашений, запрещающих удлинять рабочий день, от отношений между менеджером и сотрудниками, от представлений о том, что вообще допустимо и недопустимо на рабочем месте, и от уровня технологий, определяющего, способны ли компании заранее предсказывать повышенный спрос и соответственно корректировать расписание.

Коллективных соглашений и рабочего движения давно и след простыл, особенно в сфере услуг; хорошие отношения и уважение к частной жизни сотрудника тоже нынче не в моде. А единственный оставшийся барьер – недостаток технологий – преодолел ИИ и масштабный сбор данных, открывший дорогу так называемому «гибкому расписанию».

Многие индустрии, связанные с обслуживанием клиентов, отказались от предсказуемого расписания (например, с восьми утра до четырех вечера) и приняли вместо него сочетание «почасовых контрактов» и гибкого расписания, так называемого «планирования в реальном времени». Почасовой контракт означает, что компания отказывается от привычной формы трудового договора, в котором сотрудник обязуется работать регулярно, столько-то часов в неделю и за это получает зарплату. Теперь ему оплачивают каждый час работы в отдельности – и сколько будет этих часов, никому не ведомо. А планирование в реальном времени означает, что менеджер может позвонить сотруднику на мобильник поздно вечером и попросить выйти на работу завтра рано утром или постоянно продлевать его обычные рабочие часы.

И то и другое стало возможно благодаря сбору данных и ИИ-технологиям, например ПО для составления расписания, предоставляемому Kronos и иными IT-компаниями, которое позволяет нанимателям предсказывать увеличение спроса, а затем вынуждать сотрудников к нему приспосабливаться. Доведенный до логического конца, этот принцип превращается в практику «от заката до рассвета» – так называют ситуацию, когда один и тот же сотрудник закрывает лавочку поздно вечером и на следующий день рано утром ее открывает. И такой режим тоже навязывается сотрудникам, часто в последний момент, если менеджеры, вооруженные ИИ-инструментами, решают, что так смогут получить больше прибыли.

Между практиками «планирования в реальном времени» и мониторингом сотрудников можно найти немало параллелей. Но важнее всего, что и то и другое – примеры технологий с потерей качества: выигрыш от них невелик, а цена для сотрудников значительна. Используя дополнительный мониторинг, компания может срезать наемным работникам зарплаты и не стараться установить с ними добрые отношения. Однако производительность это почти не повышает, ведь люди не начинают работать лучше оттого, что им меньше платят, – напротив, они могут утратить мотивацию, а с ней и производительность. Гибкое расписание помогает немного повысить выручку, обслуживая больше клиентов в «часы пик», – но и в этом случае бремя для сотрудников более значительно, чем выигрыш для производительности. Говоря словами одного британского работника, нанятого на почасовой контракт:

«Никакой карьеры тут не сделаешь… [Я] уже шесть с половиной лет на этой работе. Вообще ничего не меняется, никакого продвижения. И никаких перспектив. Я спрашивал, может, мне имеет смысл на какие-нибудь курсы походить – мне твердо ответили „нет“».

Однако, несмотря на все, чего это стоит работникам, и на очень скромный, если не сказать эфемерный, выигрыш для производительности, компании, стремящиеся сэкономить на сотрудниках и увеличить контроль над ними, продолжают обращаться к ИИ-технологиям – и в ответ ученые удовлетворяют их спрос на «иллюзию разума».

Но есть ли иной путь – можно ли использовать цифровые технологии не только для бесконечной слежки и автоматизации всего и вся? Да, можно. И когда цифровыми технологиями стремятся не заменить и вытеснить, а поддержать человека, результаты могут быть – и уже бывают – намного лучше.

Дорога, которую не выбрали

В наших интерпретациях прошлого, как далекого, так и недавнего, часто ощущается тенденция к детерминизму: произошло то, что должно было произойти. Зачастую это неверно. История могла бы двигаться самыми разными путями. То же верно и для технологий. Современный подход, доминирующий в третьей волне моды на ИИ, основанный на бесконечном сборе данных и автоматизации всего и вся, – сознательный выбор. И выбор дорогостоящий – не только потому, что, следуя предрассудкам элит, навязывает обществу автоматизацию и слежку, но и потому, что оттягивает энергию и внимание исследователей от других, более плодотворных для общества направлений развития универсальных цифровых технологий. Далее мы увидим, что за парадигмами, опирающимися на практическую значимость машины (ПЗМ), числится немало успехов в прошлом – и что они вполне способны принести плоды в будущем.

Еще до Дартмутской конференции Норберт Винер, разносторонне одаренный ученый из МТИ, сформулировал иное видение – такое, в котором машины лишь дополняют человека. Винер руководствовался понятием практической значимости, хоть самого этого термина еще не существовало. Чего мы хотим от машин? Не какого-то трудноопределимого «разума» или «высокоуровневых возможностей» – наша цель очень проста: они должны помогать людям. И чтобы этого добиться, лучше сосредоточиться не на ИИ, а на ПЗМ.

Винер назвал три критические проблемы, преграждающие человечеству путь к мечте Тьюринга об автономно мыслящих механизмах. Во-первых, превзойти и заменить человека машинам будет нелегко, поскольку они всегда очень плохо подражают живым существам. Как заметил Винер в немного ином контексте, «лучшая материальная модель кошки – это другая или, еще лучше, та же самая кошка».

Во-вторых, автоматизация оказывает мгновенное негативное воздействие на трудящихся людей:

«Давайте не будем забывать, что машина-автомат, независимо от того, что мы думаем о ее чувствах или их отсутствии, в экономическом смысле представляет собой точный эквивалент раба. Так что живому человеку, чтобы конкурировать с машиной, придется соглашаться на рабские условия».

И наконец, жажда повсеместной автоматизации означает, что ученые и технологи скоро потеряют контроль над развитием технологии. Не следует жертвовать

«…постоянной обратной связью, тем, что позволяет индивиду вмешаться и остановить уже начатый процесс, нельзя отказываться от возможности передумать и пересмотреть свои желания, столкнувшись с неожиданными последствиями».

Однако ничто из этого не было неизбежным; машины вполне могли бы стать верными и надежными слугами человечества. Как писал Винер в 1949 году в черновике статьи для «Нью-Йорк таймс» (он опубликован в сокращении в 2013 году), «мы можем проявить смирение и с помощью машин жить в свое удовольствие – а можем предаться гордыне и погибнуть».

Факел Винера подхватили еще двое идеологов. Первым стал Дуглас Энгельбарт: он также высказывал идеи, предвосхитившие нынешнее понятие практической значимости. Энгельбарт стремился сделать компьютеры более полезными и простыми в обращении для обычных людей, не специалистов, основываясь на убеждении, что больше всего пользы они принесут, если «усилят человеческую способность справляться со сложными и неотложными проблемами».

Важнейшие свои инновации Энгельбарт продемонстрировал самым впечатляющим образом – на шоу, которое позже окрестили «Матерью всех демо». На этом мероприятии, организованном 9 декабря 1968 года Ассоциацией вычислительных машин совместно с Институтом электрической и электронной инженерии, Энгельбарт впервые познакомил публику с прототипом компьютерной мыши. Это устройство, состоявшее из большого ролика, деревянной рамки и единственной кнопки, мало походило на привычную нам мышь; однако торчащие сзади провода придавали ему сходство с грызуном, отчего оно и получило свое название. Мышь совершенно преобразила возможности пользователей: то, для чего прежде требовался набор сложных команд, теперь можно было достичь одним «кликом». Это изобретение помогло компьютерам Macintosh Стива Джобса и Стива Возняка обогнать на рынке персональные компьютеры и операционные системы на базе Microsoft (прежде чем Microsoft тоже начал использовать мышь). Среди других изобретений Энгельбарта, в том числе показанных на «Матери всех демо», – гипертекст (основной принцип работы нынешнего Интернета), растровые экраны (благодаря которым стали возможны и другие, самые разнообразные интерфейсы) и ранние версии графического интерфейса пользователя. Из идей Энгельбарта впоследствии выросли и другие инновации, особенно под эгидой компании Xerox, – и многие из них тоже оказались критически важны для Macintosh и других компьютеров.

Второй проповедник этого альтернативного видения, Дж. К. Р. Ликлайдер, стремился убедить людей принимать и развивать цифровые технологии продуктивным образом. Психолог по образованию, со временем Ликлайдер занялся информационными технологиями; он предлагал идеи, впоследствии сыгравшие важную роль в создании сетевых компьютеров и интерактивных компьютерных систем. Четкое и ясное выражение его видения содержится в программной статье 1960 года «Человеко-компьютерный симбиоз». И сейчас, через 60 лет после публикации, анализ Ликлайдера остается актуальным – особенно его акцент на том, что

«…в сравнении с человеком вычислительные машины очень аккуратны и точны, однако их ограничивает то, что они способны выполнять лишь одну или несколько элементарных задач одновременно. Люди более гибки, они умеют „сами себя перепрограммировать“ в реальном времени на основе получаемой новой информации».

Альтернативное видение Винера, Энгельбарта и Ликлайдера заложило основы некоторых наиболее плодотворных тенденций в сфере цифровых технологий – даже если сейчас их заслоняет грандиозная иллюзия ИИ. Чтобы понять, что это за достижения, и разобраться в том, почему они не привлекают такого внимания, как успехи господствующей парадигмы, для начала обсудим, как работает ПЗМ на практике.

Практическая значимость в действии

Можно назвать четыре взаимосвязанных, но различных пути развития цифровых технологий в направлении практической значимости – том, где они могут помогать нам и делать нас сильнее.

Во-первых, машины и алгоритмы могут увеличивать производительность работника в тех задачах, которые он уже выполняет. Когда умелый ремесленник получает хороший резец или архитектор – доступ к графическому проектировщику, их производительность может значительно возрасти. Такое возрастание производительности необязательно связано с новыми инструментами – его можно достичь, и совершенствуя конструкцию уже существующих механизмов. Именно этим занимаются специалисты в областях, известных как «человеко-машинное взаимодействие» и «человеко-ориентированные процессы проектирования». Эти подходы признают, что любой механизм, и в особенности компьютер, чтобы быть пригодным для продуктивного использования человеком, должен обладать определенными характеристиками, – и ставят в приоритет создание таких новых технологий, которые повышают полезность и удобство в использовании для человеческих нужд. При успехе (как Энгельбартовы мышь и графический интерфейс пользователя) новые цифровые технологии могут стать тем, что Стив Джобс как-то назвал «велосипедом для сознания», и расширить возможности человека. Поскольку этот подход ставит возможности машины на службу людям, машина здесь дополняет человеческий разум, а не пытается обзавестись собственным.

Этот подход уже породил некоторые серьезные успехи – и может породить еще больше. Например, такие инструменты, как виртуальная и дополненная реальность, обещают чрезвычайно расширить человеческие возможности в области планирования, проектирования, обучения и тренировок. Но его применение не ограничивается техническими и инженерными задачами.

Современный консенсус в IT-сообществе сформулировал Кай-Фу Ли: «Роботы и ИИ возьмут на себя производство, доставку, проектирование и продажи большинства товаров». Но, несмотря на такие заявления, как мы уже видели в предыдущей главе, усилия по введению нового программного обеспечения стали важным источником роста производительности в Германии, где позволили добиться большей гибкости перед лицом меняющихся обстоятельств или потребностей.

Этот же потенциал еще лучше иллюстрирует промышленность Японии, где многие компании, даже вводя сложнейшие (и порой автоматизированные) машины, в то же время ставят на первое место гибкость и поощряют участие сотрудников в принятии решений. Первопроходцем такого подхода стал У. Эдвард Диминг, еще один инженер, придерживающийся тех же взглядов, что и Винер, Энгельбарт и Ликлайдер. Именно Димингу японская промышленность обязана тем, что в ней установился гибкий подход к производству, в котором на первом месте стоит качество продукции. За это Диминг удостоился в Японии высочайших почестей; в его честь там учреждена премия его имени. Немало новых возможностей для такого сотрудничества человека и машины представляет в наше время виртуальная и дополненная реальность – технологии, значительно увеличивающие точность человеческого труда, способность человека создавать более адаптивные конструкции и более гибко реагировать на изменения вокруг себя.

Второй тип ПЗМ, еще более важный, – тот, на котором мы подробно останавливались в главах седьмой и восьмой: создание новых задач для людей. Новые задачи играли важнейшую роль, например, в росте спроса как на квалифицированных, так и на неквалифицированных рабочих на заводах Форда в период, когда Форд автоматизировал отдельные элементы производственного процесса, реорганизовывал работу и переходил к массовому производству. Цифровые технологии в последние полвека также создали немало новых технических и инженерных задач (несмотря даже на то, что для большинства компаний на первом месте стоит цифровая автоматизация). Много новых задач может создать в будущем виртуальная и дополненная реальность.

Сферы образования и здравоохранения ярко иллюстрируют то, как новые алгоритмы могут порождать новые задачи. Более сорока лет назад Айзек Азимов подметил серьезную проблему современной системы образования:

«В наше время то, что принято называть учебой, вам навязывают. Всех в классе заставляют учить одно и то же, в один и тот же день, с одной и той же скоростью. Но все люди разные. Для кого-то класс движется слишком быстро, для кого-то – слишком медленно, для кого-то – не в том направлении».

Когда Азимов писал эти слова, его мечта об индивидуальном обучении оставалась всего лишь мечтой. Где было взять столько учителей, чтобы хватило на занятия с каждым учеником в отдельности? Теперь у нас есть инструменты, позволяющие в большинстве классов превратить эту мечту в реальность. Не так уж сложно переконфигурировать для этой цели даже существующие цифровые технологии. Те же статистические подходы, что используются для автоматизации, можно применить для определения в реальном времени групп учеников, у которых имеются трудности с задачами того или иного типа, а также тех, кто уже готов усваивать более сложный материал. Дальше можно отредактировать учебные материалы, приспособив их к восприятию той или иной группы. Данные из сферы исследований образования показывают, что такая персонализация обучения дает очень неплохие результаты и особенно полезна там, где общество больше всего в ней нуждается, – в улучшении когнитивных и социальных навыков учащихся из неблагополучной социально-экономической среды.

В здравоохранении ситуация аналогичная: правильный тип ПЗМ может значительно улучшить работу медсестер и других профессионалов в этой сфере, причем наиболее полезно это будет в первичной медицинской помощи, профилактике и простых по технологии медицинских процедурах.

Третий тип вклада машин в человеческую деятельность в ближайшем будущем может стать еще более важен. Решения, которые мы принимаем, почти всегда зависят от известной нам информации, и даже творческие способности человека были бы бесполезны без возможности своевременно получать доступ к точным данным. Даже самые творческие задачи требуют от нас проводить аналогии, находить новые сочетания известных методик или образцов. Далее от известного мы переходим к неизвестному и неиспробованному – но и эти новые находки сопоставляем с известными нам данными, проверяем разумом, корректируем и шлифуем. Во всех этих задачах человеку очень помогает быстрая подача правильно отфильтрованной полезной информации.

Квинтэссенцией такого инструмента человеческого познания в наше время стала Всемирная паутина (Worldwide Web), создание которой часто приписывают британскому компьютерщику Тиму Бернерсу-Ли. К концу 1980-х годов Интернет – глобальная сеть компьютеров, обменивающихся информацией друг с другом, – существовал уже около двух десятилетий, в нем накопился огромный массив информации, но непонятно было, как открыть доступ к этим данным для обычных пользователей. Бернерс-Ли вместе с бельгийским компьютерщиком Робером Кайю развил идею гипертекста, впервые высказанную Энгельбартом, и ввел гиперссылки, позволяющие связать информацию на одном сайте с релевантной информацией в других частях Интернета. Для поиска и получения этой информации ученые написали первый веб-браузер и назвали его Worldwide Web или просто Web. Эта технология стала эпохальной вехой в развитии человеко-машинной комплементарности: она позволяет людям получать информацию и узнавать суждения других людей в разных частях света с невиданной ранее легкостью и быстротой.

Исходя из критериев ПЗМ, можно создать еще множество приложений для доставки информации, которая поможет людям лучше выполнять разные социальные роли: трудящихся, потребителей, граждан. Например, такую роль играют (в лучших своих проявлениях) системы рекомендаций: собирают массив информации, поступающей от разных людей, классифицируют ее и выдают по запросу пользователя, чтобы помочь ему принять решение.

Четвертая категория – использование цифровых технологий для создания новых платформ и рынков – возможно, в конечном счете окажется важнейшим из применений видения Винера – Энгельбарта – Ликлайдера. Экономическая производительность неотделима от сотрудничества и торговли. Сведение вместе людей с различными навыками и задачами всегда было главнейшей стороной экономической динамики; и именно эту задачу безмерно облегчают цифровые технологии.

Яркую иллюстрацию этого феномена дает нам история торговли свежей рыбой в южноиндийском штате Керала, настоящую революцию в которой совершили мобильные телефоны. Наловив в море рыбы, рыбаки из Кералы везут ее к торговцам на какой-нибудь прибрежный базар. Прежде нередко случалось, что на каком-либо базаре предложение превышало спрос, торговцу приходилось снижать цену до нуля и выбрасывать нераскупленный товар. В это же время, быть может, на соседнем базаре, всего в нескольких километрах оттуда, рыбы было мало, а покупателей много – цена взлетала до небес, в рыбную лавку выстраивалась длинная очередь, и все равно всем не хватало. Но с 1997 года в Керале начала распространяться мобильная связь. Рыбаки и торговцы рыбой стали использовать мобильники для получения информации о рыбных поставках и спросе на рыбу на разных базарах. В результате и ценовой разброс, и потери от нераскупленной рыбы резко снизились. Экономическая основа этой истории очевидна: новая технология связи позволила создать унифицированный рыбный рынок – а внимательное изучение этого эпизода показывает, что он принес значительную пользу и рыбакам, и рыботорговцам, и потребителям.

Возможность образования новых связей и создания новых рынков с появлением цифровых технологий резко увеличивается, и некоторые платформы уже этим воспользовались. Вдохновляющий пример – система безналичных расчетов и перевода денег M-PESA, введенная в 2007 году в Кении, предоставляющая быстрые и дешевые банковские услуги на основе мобильных телефонов. Уже два года спустя эта система охватила более 40 % кенийского населения, а с тех пор была принята еще несколькими развивающимися странами. По оценкам специалистов, она приносит местным экономикам обширную и разностороннюю выгоду. Другой пример – Airbnb, платформа, создавшая новый рынок посуточной сдачи в аренду квартир: в результате потребители получили более разнообразный выбор, владельцы квартир – возможность заработка, а у сетевых отелей появились конкуренты.

Даже в таких областях, которые ИИ автоматизирует более или менее успешно – например в переводе, – существуют комплементарные альтернативы, основанные на создании новых платформ. Так, вместо того чтобы полагаться на полностью автоматизированный перевод, зачастую низкого качества, можно создавать платформы, на которых люди, нуждающиеся в языковых услугах, ищут и находят квалифицированных носителей языков со всего мира.

Необязательно ограничивать новые платформы теми, что специализируются на денежных транзакциях. Децентрализованные цифровые структуры позволяют выстраивать платформы для самых разных форм сотрудничества, обмена знаниями и опытом или коллективного действия – об этом мы подробнее поговорим в главе одиннадцатой.

Упомянутые нами успехи ПЗМ по праву заняли свое место в «зале славы» цифровых технологий и открыли дорогу для неисчислимого множества других инноваций. Однако в нынешнем развитии «цифры», сосредоточенном на ИИ, они выглядят маргинальными. По оценке McKinsey, из 26–39 млрд долларов, составляющих общую стоимость работы над ИИ для всего мира, 20–30 млрд тратят несколько крупных IT-компаний из США и Китая. К сожалению, все указывает на то, что большая часть этих средств расходуется на сбор огромных массивов данных, цели которого все те же – автоматизация и наблюдение.

Почему же IT-компании не создают такие инструменты, которые бы помогали людям и в то же время увеличивали производительность? Для этого есть несколько причин, и все немало сообщают нам о тех более фундаментальных закономерностях, с которыми мы здесь сталкиваемся. Рассмотрим пример с индивидуальным обучением – и вспомним, что новые задачи, как в этом примере, полезны в том числе потому, что увеличивают производительность, предлагая людям (в данном случае учителям) новую работу, осмысленную и высокооплачиваемую. Однако чем больше учителей, тем больше придется им платить – а школы и так стеснены в средствах. Большинство государственных школ, как и других современных организаций, вынуждены сосредоточиться на урезании расходов: нанимать дополнительных учителей они и не могут, и не хотят. Следовательно, новые алгоритмы автоматического преподавания или автоматического выставления оценок выглядят для них более привлекательно.

То же верно для здравоохранения. Хоть США и тратит на здравоохранение 5 трлн долларов ежегодно, больницы очень стараются не увеличивать, а сокращать число медсестер; эта нехватка персонала ярко проявилась и болезненно сказалась во время эпидемии COVID-19. Новые технологии, повышающие возможности и ответственность медсестер, означают, что для качественного обслуживания пациентов медсестер придется нанимать больше. И это наблюдение возвращает нас к исходной точке: машины, комплементарные по отношению к человеку, непривлекательны для организаций, сосредоточенных на снижении расходов.

Еще одна проблема состоит в том, что новые платформы и новые методы сбора и предоставления пользователям информации открывают и неизвестные ранее возможности для эксплуатации друг друга. Так, Всемирная паутина достаточно быстро стала не только источником полезной информации для всех, но и платформой для цифровой рекламы, и местом распространения дезинформации. Системы рекомендаций часто используются, чтобы подтолкнуть потребителей к выбору определенного продукта – в зависимости от того, кто предлагает платформе финансовые вливания. Цифровые инструменты могут предоставлять начальству информацию, облегчающую не только принятие решений, но и слежку за подчиненными. Некоторые рекомендации, выдаваемые ИИ, обнаруживают и распространяют существующие предрассудки, например расистские предубеждения в сферах найма или системы правосудия. Платформы – агрегаторы доставки и такси навязывают работникам, не имеющим защиты или гарантий занятости, кабальные соглашения с тяжелейшими условиями труда. Как видим, даже самые многообещающие применения комплементарного принципа остаются зависимыми от рыночных стимулов, от видения и приоритетов IT-лидеров, а также от уравновешивающей силы рабочих организаций.

Кроме того, на пути к комплементарным человеку машинам вырастает еще один, столь же непреодолимый барьер. В тени теста Тьюринга, на волне всеобщей увлеченности иллюзией ИИ ведущие исследователи в этой сфере стремятся достичь равенства машины с человеком; и их окружение ценит и уважает достижения в этой области, ставя их выше ПЗМ. В результате развитие инноваций стремительно движется в сторону отъема задач у людей и передачи их ИИ-программам. Разумеется, подкрепляют эту тенденцию и финансовые вливания от крупных организаций, заинтересованных в алгоритмах, позволяющих снизить расходы на сотрудников.

Неуместные технологии

За иллюзию ИИ в индустриализированном мире расплачиваются не только работники и граждане.

Несмотря на наблюдаемый в последние 50 лет экономический рост во многих странах «третьего мира», более 5 млрд человек в развивающихся странах по-прежнему выживают менее чем на 10 долларов в день. Это означает, что им не всегда доступно даже удовлетворение базовых жизненных потребностей: полноценное питание три раза в день, одежда, съем жилья, лечение. Многие надеются, что проблему бедности поможет смягчить научно-технический прогресс. Достаточно взять новые технологии, разработанные и усовершенствованные в США, Европе или Китае, перенести в развивающиеся страны – и это подстегнет их экономический рост. Важнейшими ингредиентами этого процесса считаются также международная торговля и глобализация – мол, новые продвинутые технологии помогут странам с низким доходом экспортировать свою продукцию.

Есть истории успеха – истории сверхбыстрого экономического роста, как в Южной Корее, Тайване, на Маврикии, в последние десятилетия в Китае – которые, казалось бы, подтверждают это ожидание. Каждая из названных стран достигла постоянного роста доходов на душу населения в среднем более чем на 5 % в год, причем эта цифра остается постоянной уже более 30 лет. Во всех этих случаях важную роль в развитии сыграли индустриальные технологии, а также экспорт на мировые рынки.

Но вопрос, как и в каких случаях развивающиеся страны получают выгоду от новых технологий, более сложен и тонок, чем это обычно представляется. Несколько экономистов, как, например, Фрэнсис Стюарт, еще в 1970-х годах подметили, что импорт технологий срабатывает не всегда и в некоторых случаях может даже увеличить бедность и неравенство, поскольку западные технологии часто оказываются «неуместными» или «неподходящими» для потребностей развивающихся стран. Это можно увидеть на примере африканского сельского хозяйства. Почти все финансирование сельскохозяйственных исследований в мире осуществляется в США и Европейском союзе, и значительная его часть направлена на вечную проблему сельского хозяйства – болезни и патогены зерновых культур, по оценкам специалистов, уничтожающие ежегодно более половины, может быть, даже до 80 % мирового зерна. Например, европейская совка, угрожающая посевам кукурузы в Западной Европе и Северной Америке, привлекает большое внимание: выводятся специальные устойчивые против нее сорта кукурузы (в том числе более 5 000 биотехнологических патентов и различные генетически модифицированные разновидности). То же верно для кукурузного корневого жука, также поражающего кукурузу в США и отдельных частях Западной Европы, и для хлопкового коробочного червя – в свое время главной угрозы хлопчатнику в США.

Но химикаты и новые сорта растений, разработанные в США и Европе, не особенно полезны на полях Африки и Южной Азии, где другие болезни и патогены. Так, африканская стеблевая совка, поражающая те же зерновые культуры в Африке, или пустынная саранча, пожирающая посевы почти по всей Африке и в южных регионах Азии, представляют для сельскохозяйственной производительности в этих регионах огромную проблему. Однако внимания к ним гораздо меньше (очень мало патентов и ни одной генетически модифицированной разновидности). Общий объем как финансирования исследований, так и инноваций, нацеленных на решение проблем развивающихся стран, в целом ничтожен. А ведь, по оценкам специалистов, если бы разработки в области биотехнологий переориентировались с западных болезней и патогенов на те, что преследуют зерновые культуры развивающихся стран, это подняло бы мировую сельскохозяйственную производительность не менее чем на 42 %.

Новые сорта зерновых и сельскохозяйственные химикаты, «работающие» исключительно в западных странах, – лишь один из примеров неуместной технологии. Фрэнсис Стюарт уделяла основное внимание не болезням и патогенам зерновых, а новым капиталоемким методам производства. Например, сложное индустриальное оборудование на заводах и комбайны в сельском хозяйстве могут не отвечать потребностям развивающих стран, где мало денег и очень велика потребность в создании стабильных рабочих мест для населения.

Подобные ошибки дорого обходятся экономическому росту. В результате развивающиеся страны могут отказываться от новых технологий, требующих слишком больших вложений или не соответствующих их потребностям. В самом деле, сорта зерновых, выведенные в США, редко экспортируют в более бедные страны, за исключением тех, которые по своему климату и патогенам очень похожи на США. Даже когда новые технологии, созданные в индустриальных странах, переносятся в страну третьего мира и закрепляются там, выгода от этого часто бывает невелика, ведь в развивающихся странах обычно не хватает высококвалифицированных рабочих, способных управлять новейшей техникой и ее ремонтировать. К тому же технологии, экспортируемые из богатых стран, порой создают новую структуру неравенства: вокруг них аккумулируются средства, сплачиваются квалифицированные работники, получающие достойную зарплату, в то время как положение большинства остается плачевным. В целом можно сказать, что неуместные технологии не выполняют задачу борьбы с бедностью в развивающихся странах, а иногда и наоборот – увеличивают экономический разрыв как внутри этих стран, так и между Западом и всем остальным миром.

Многие в развивающихся странах уже сознают, что должны искать решения для себя самостоятельно. Один из важнейших прорывов XX века был совершен в так называемой «Зеленой революции», которую возглавили исследователи из Мексики, Филиппин и Индии. Новые сорта риса, выведенные на Западе, не подходили для почвы и климатических условий в этих странах. Прорыв произошел в 1966 году, когда новая разновидность риса, IR8, стремительно удвоила его производство на Филиппинах. В это же время в индийских научно-исследовательских институтах были созданы родственные сорта, которые скоро перевернули вверх дном сельское хозяйство и в этой стране, в некоторых местах увеличив урожаи в 10 раз. Созданию этих новых культур способствовало финансирование от Фонда Рокфеллера и руководство известных ученых, особенно агронома Нормана Борлауга, впоследствии лауреата Нобелевской премии мира за спасение более 1 млрд человек от голода.

Сегодня перед нами предстает архетипически неуместная технология – искусственный интеллект; но никаких признаков новой «Зеленой революции» (или хотя бы новых Борлаугов) на горизонте не видно.

Снижение бедности и быстрый экономический рост в случаях Южной Кореи, Тайваня или Китая не были связаны с импортом западных методов производства. Экономический успех в этих странах исходил из новых технологий, позволявших более эффективно использовать человеческие ресурсы. Во всех этих случаях технологии создавали для большинства трудящихся новые рабочие места, а сами государства увеличивали инвестиции в образование, чтобы создать паритет между технологиями и знаниями населения.

Нынешняя траектория развития ИИ не позволяет надеяться на этот путь. Цифровые технологии, робототехника, другое автоматизированное оборудование уже повысили требования к знаниям и навыкам сотрудников по всему миру и начали создавать систему международного разделения труда, например, внося свой вклад в процесс деиндустриализации многих развивающихся стран с низким уровнем образования населения.

И этот процесс ИИ тоже выводит на новую ступень. Вместо того чтобы создавать рабочие места и новые возможности для большинства населения в странах с низким и средним доходом, нынешний путь развития ИИ повышает требования к капиталовложениям, к образованию и навыкам производственных рабочих и даже требует более квалифицированной сферы услуг, например менеджмент-консалтинга или IT-компаний. Но именно таких ресурсов в развивающихся странах меньше всего. Как мы видели в примерах экономического подъема, основанного на экспорте и «Зеленой революции», многие из этих экономик изобилуют иными ресурсами, которые можно было бы использовать для экономического роста и сокращения бедности. Однако эти ресурсы останутся неиспользованными, если будущее высоких технологий свернет туда, куда диктует иллюзия ИИ.

Возрождение сословного общества

Индустриальная революция началась в Британии XVIII века, где у большей части населения почти не было ни политической власти, ни влияния. Довольно предсказуемо, что направление прогресса и роста производительности в таком сословном обществе поначалу ухудшило условия жизни миллионов простых людей. Что-то начало меняться лишь вместе с переменами в распределении власти – тогда технологии пошли иным путем, путем повышения предельной производительности рабочих. Очень важным было и появление на рабочих местах институтов и норм, поощряющих раздел прибыли, гарантирующих, что повышение производительности будет преобразовываться в рост заработной платы. Борьба за технологии и власть рабочих во второй половине XIX века и начала преобразование жесткой иерархической структуры британского общества.

В главах шестой и седьмой мы проследили за этим процессом сперва в Британии, а затем и в США, по мере того как технологическое лидерство в мире перешло от одной страны к другой. В XX веке технологии США еще решительнее двигались по пути увеличения предельной производительности. Так были заложены основы общего процветания – не только внутри страны, но и во многих других регионах, поскольку американские технологии и инновации распространялись по всему миру, способствовали массовому производству и повышали благосостояние среднего класса в самых разных странах.

Более пятидесяти лет США оставались на переднем крае технического прогресса; их производственные методы и практики, особенно цифровые инновации, и сейчас распространяются по всему миру, но теперь с совсем иными последствиями. Модель общего процветания, созданная в США, рухнула, когда власть сконцентрировалась в руках крупных корпораций, институты и нормы, поощряющие раздел прибыли, подверглись коррозии, а технологии, начиная примерно с 1980 года, двинулись в сторону всеобщей автоматизации.

Все эти процессы уже шли, и видение, предлагающее использовать технологии для автоматизации, слежки за сотрудниками и выжимания из них всех соков, уже прочно укрепилось в умах, когда началась последняя, третья по счету, волна моды на ИИ. Возвращение к сословному обществу уже идет вовсю – оно началось задолго до 2010-х. Но иллюзия ИИ и шум вокруг него ускоряют этот процесс.

Современный ИИ расширяет инструменты IT-элит, дает им в руки новые способы автоматизировать работу, оттеснять сотрудников и (предположительно) делать всевозможные благие дела, например повышать производительность и решать серьезные проблемы, стоящие перед человечеством. По крайней мере, так утверждают они сами. Спеша к своим целям во имя прогресса, вооруженные ИИ, эти лидеры еще меньше прежнего нуждаются в том, чтобы советоваться с остальным человечеством. Многие из них полагают даже, что все прочие люди не слишком-то умны и не способны сами определить, что для них лучше.

Союз цифровых технологий и большого бизнеса уже к середине 2000-х годов породил сотни цифровых миллиардеров. В 2010-е годы, с началом распространения ИИ, их состояния увеличились во много раз. Но произошло это не потому, что ИИ продемонстрировал какие-то хваленые чудеса и преобразил мир. Напротив, нынешний подход к ИИ не дает особых результатов, поскольку замена людей автоматизацией чаще всего не дает серьезного повышения производительности. Что еще хуже, автоматизация – путь не к общему процветанию, а в обратную сторону. И тем не менее ИИ завораживает (и обогащает) магнатов и топ-менеджеров, поскольку лишает их подчиненных какого-либо влияния и открывает новые пути монетизации информации о людях – об этом мы подробнее поговорим в следующей главе.

В безумной гонке за всеобщей автоматизацией и слежкой при помощи цифровых технологий на это никто не обращает внимания; вот почему мы называем это новое видение «иллюзией ИИ». В следующем десятилетии распространение ИИ увеличится, поскольку растет глобальная связанность: все больше домашней бытовой техники и иных машин постоянно подключены к облачным сервисам, что позволяет собирать все больше данных – а с ним укрепится и эта иллюзия.

Сегодня мы все ближе к будущему, описанному в «Машине времени», антиутопии Г. Дж. Уэллса. Наше общество уже состоит из двух сословий. Наверху – магнаты, твердо уверенные, что честно заработали свои состояния выдающимся умом и талантом. Внизу – обычные люди, которых IT-лидеры считают «склонными к ошибкам» и мечтают заменить машинами. По мере все более активного участия ИИ в современной экономике, скорее всего, верхний и нижний слои общества будут расходиться все дальше друг от друга.

Во всем этом не было ничего неизбежного. Цифровые технологии необязательно было использовать для автоматизации, и создателей ИИ-технологий никто не заставлял неразборчиво следовать этому тренду. Никакие неодолимые силы не принуждали IT-сообщество искать в машине разум, а не практическую значимость. В том, что развитие технологий пошло этим путем, не было ничего предопределенного – как нет ничего неизбежного и в сословном обществе, которое строят сейчас наши лидеры.

Из нынешнего тупика можно выйти, изменив конфигурацию распределения власти в обществе и направив технологические изменения по другому пути. Подобные перемены мог бы инициировать низовой демократический процесс. Но тут перед нами вырастает новое зловещее препятствие: ИИ представляет все больше проблем и для демократии. Об этом мы поговорим в следующей главе.

Глава десятая

Демократия трещит по швам

«История социальных сетей еще не написана, но, несомненно, в политике они играют немалую роль».

Крис Кокс, глава производственно-технического отдела Facebook, 2019 год

«Если все и всегда лгут – результат будет не тот, что люди начнут верить в ложь, а тот, что перестанут вообще чему-либо верить».

Ханна Арендт, 1974 год

2 ноября 2021 года известная китайская теннисистка Пэн Шуай опубликовала в социальной сети Weibo пост о том, что некий высокопоставленный чиновник принудил ее к сексу. Через 20 минут это сообщение было удалено и никогда больше в китайских соцсетях не появлялось. Однако за это время многие пользователи успели сделать скриншот, которым поделились в иностранных соцсетях. Доступ к этим иностранным медиа тоже был оперативно перекрыт. Пэн Шуай в Китае популярна и вызывает большой интерес; однако оригинальный пост видели очень немногие, и никакого публичного обсуждения не последовало.

Такое стремительное удаление политически чувствительной информации – не исключение, а правило в Китае, где Интернет и социальные сети находятся под постоянным надзором. По некоторым сообщениям, китайское правительство тратит на мониторинг и цензуру онлайн-контента 6,6 млрд долларов ежегодно.

Кроме того, правительство Китая серьезно вкладывается в другие цифровые технологии, особенно в использование ИИ для наблюдения за гражданами. Особенно заметно это в провинции Синьцзян, где систематический сбор данных об уйгурском мусульманском населении начался сразу после окончания беспорядков в июле 2009 года, а с 2014 года усилился. Коммунистическая партия поручила нескольким лидирующим IT-компаниям разработать инструменты для сбора, хранения и анализа данных об индивидуальных и семейных привычках, особенностях коммуникации, занятиях, тратах, даже хобби – все эти данные стали основой для «профилактической работы полиции» против 11 млн жителей провинции, в которых власть видела потенциальных диссидентов.

В разработке этих инструментов для слежки и их применении в Синьцзяне участвовали некоторые крупнейшие китайские IT-компании: Ant Group (владелец сервиса Ali Baba), телекоммуникационный гигант Huawei, а также некоторые из крупнейших в мире разработчиков ИИ – SinceTime, CloudWalk и Megvi. Разрабатываются методы слежки за людьми по ДНК. На рутинном уровне используются ИИ-технологии, распознающие уйгуров по чертам лица.

То, что началось в Синьцзяне, с тех пор распространяется на весь Китай. Камеры с функцией распознавания лиц теперь установлены по всей стране; идет поэтапное введение национальной социальной кредитной системы, которая собирает информацию о частных лицах и компаниях, мониторя нежелательную и сомнительную деятельность. В понятие «нежелательной деятельности», разумеется, включено инакомыслие и жесткая критика правительства. Официальное заявление Компартии Китая гласит:

«Необходимо совершенствовать как механизмы поощрения законопослушных и сознательных граждан, так и механизмы наказания тех, кто нарушает закон или теряет доверие, так чтобы человек попросту не мог, не осмеливался вести себя безответственно и ненадежно».

Ранние версии этих систем развивали фирмы из частного сектора, в том числе Ali Baba, принадлежащая Ant Group, Tencent и китайский агрегатор такси Didi. Цель формулировалась очень откровенно: «Позволить заслуживающим доверия гражданам свободно гулять везде, где пожелают, а дискредитированным создать затруднения на каждом шагу». С 2017 года прототипы системы социального кредита тестируются в десятке крупных городов, в том числе в Ханьчжоу, Чэнду и Няньцзине. Газета «Бизнес Инсайдер» сообщает, что за 2018 год 15 млн покупок билетов на самолеты и скоростные поезда были отклонены из-за низкого социального кредита покупателей. Введение системы социального кредита по всей стране ожидается в течение ближайших нескольких лет. Многие приходят к выводу, что в этой системе и в китайской модели в целом воплощается прототип диктатуры нового типа – «цифровой диктатуры», в которой авторитарное правительство поддерживает свою власть при помощи интенсивной слежки и сбора данных.

По иронии судьбы, когда Интернет и социальные сети только развивались, их возможное влияние на политический дискурс и демократию многим виделось прямо обратным. Считалось, что общение онлайн позволит «человеку толпы» свободно выражать свою мудрость, что разные точки зрения начнут здесь встречаться и состязаться на равных и в их честном споре будет рождаться истина. Предполагалось, что Интернет укрепит демократические правительства, а диктаторов заставит дрожать, поскольку информация об их коррумпированности, репрессиях и прочих грехах будет свободно распространяться в Сети. В вики-энциклопедиях, таких, как ныне печально известная Wikileaks, видели ступень к демократизации журналистики. Что же до социальных сетей, они сделают все это еще эффективнее, а сверх того облегчат разговоры о политике «без цензуры» и координацию граждан.

Поначалу казалось, что эти предсказания сбываются. 17 января 2001 года филиппинцы, возмущенные действиями Конгресса, который во время обсуждения импичмента президенту Джозефу Эстраде отказался рассматривать решающие свидетельства против него, начали массовые протесты, скоординированные с помощью текстовых сообщений. Люди пересылали эти сообщения друг другу – и в результате более 1 млн человек вышло в центр Манилы выразить свое возмущение тем, что Конгресс покрывает коррупционера и преступника. После того как столица оказалась парализована, законодатели отозвали свое решение, Эстрада был подвергнут импичменту и потерял свой пост.

Не прошло и десяти лет, как настал звездный час соцсетей. Facebook и Twitter, активно используемые во время «арабской весны», помогли протестующим свалить засидевшихся на своих постах авторитарных правителей: Бен-Али в Тунисе и Мубарака в Египте. Один из лидеров египетских протестов, сотрудник Google в Каире, Ваэль Гоним так выразил технооптимистический восторг части протестующих:

«Хотел бы я однажды встретиться с Марком Цукербергом и его поблагодарить! Ведь эта революция началась… ну, в значительной мере началась в Facebook. Если хотите освободить общество – просто дайте ему Интернет. Если вам нужно свободное общество – просто дайте ему Интернет».

Такую же интерпретацию роли своего детища принял и один из основателей Twitter, заявивший:

«Порой несколько твитов могут вызвать в угнетенной стране перемены к лучшему…»

С этим соглашался и политический истеблишмент. В 2010 году Государственный секретарь США Хиллари Родэм Клинтон заявила, что свободный Интернет станет ключевой опорой ее стратегии по распространению демократии в мире.

Как мы – с такими-то надеждами – оказались в мире, где цифровые инструменты стали мощным оружием в руках диктаторов, желающих скрыть информацию и подавить инакомыслие, а социальные сети превратились в рассадник дезинформации, которой манипулируют не только авторитарные правительства, но и радикалы с обеих сторон?

В этой главе мы покажем, что пагубное воздействие цифровых технологий и ИИ на политику и общественную жизнь не было неизбежным: это результат специфического применения технологий. Едва цифровые инструменты начали применяться в первую очередь для сбора и обработки масштабных объемов данных, и государства, и частные компании, заинтересованные в слежке за гражданами, увидели в них мощное орудие. По мере того как люди все более лишаются власти и влияния, и в демократических, и в авторитарных странах усиливается контроль сверху, а кроме того, процветают новые бизнес-модели, основанные на максимизации и монетизации человеческой вовлеченности и человеческих эмоций.

Система политической цензуры

Противостоять властям в коммунистическом Китае никогда не было легко. Когда в 1956 году Председатель Мао провозгласил лозунг: «Пусть расцветают сто цветов!» – и разрешил критиковать Коммунистическую партию, многие восприняли это как ослабление репрессий, унесших к тому времени миллионы жизней. Но надежды, что партия изменила свое отношение к инакомыслящим, вскоре были растоптаны. Мао начал яростную кампанию против «правых уклонистов», и тех, кто, приняв его приглашение за чистую монету, пытался высказать какую-то критику, начали хватать, бросать за решетку и подвергать пыткам. По оценкам исследователей, в период с 1957 по 1959 год были казнены от 1 до 2 млн человек.

Однако к 1980-м годам ситуация в Китае сильно изменилась. Сам Председатель скончался в 1976 году; сторонники жесткой линии – его жена Цзян Цин и ее трое союзников, известные как «Банда Четырех», – проиграли в последующей аппаратной борьбе и были оттеснены от власти. Дэн Сяопин, один из вождей революции, успешный командующий во время гражданской войны, архитектор кампании против правых уклонистов, генеральный секретарь и заместитель первого министра, впоследствии лишенный всех постов, вернулся в обойму и в 1978 году принял бразды правления. Теперь Дэн стал реформатором и затеял масштабную экономическую перестройку Китая.

Этот период характеризовало ослабление власти Коммунистической партии. Начали появляться новые независимые СМИ, и некоторые из них открыто критиковали партию. В этот же период возникали различные низовые движения, в том числе движения студентов за демократию, а также сельские инициативы по защите прав простых людей от захвата их земельных участков.

Однако надежды на более открытое общество были растоптаны в 1989 году в бойне на площади Тяньаньмынь. В относительно «вегетарианские» 1980-е годы в больших городах, особенно среди студентов, возник запрос на расширение свобод и углубление реформ. Уже в 1986 году по стране прокатилась волна крупных студенческих демонстраций с требованиями демократии, экономической либерализации и расширения свободы слова. Сторонники «твердой руки» обвинили генерального секретаря партии Ху Яобана, выступавшего за реформы, в недопустимой мягкости по отношению к протестующим и отстранили его от власти.

Новые протесты разразились в апреле 1989 года, после смерти Ху от сердечного приступа. Три тысячи студентов Пекинского университета вышли на площадь Тяньаньмынь в центре Пекина, отделенную Вратами небесного мира (Тяньаньмынь) от Запретного города. В течение следующих нескольких часов, пока к ним присоединялись все новые люди, студенты набросали «Семь требований»: туда входили призывы подтвердить правильность взглядов Ху Яобана на свободу и демократию, покончить с цензурой прессы и ограничениями на демонстрации, положить конец коррупции в рядах высших лиц государства и членов их семей.

Пока правительство колебалось, не зная, как поступить, поддержка протеста росла, особенно после того как 13 мая студенты начали голодовку. К середине мая солидарность с протестующими демонстрировали не менее 1 млн жителей Пекина. Наконец Дэн Сяопин склонился на сторону тех, кто выступал за жесткие меры, и одобрил применение против студентов военной силы. 20 мая было введено военное положение, и в следующие две недели в Пекин на подавление протестов направлены войска – не менее 250 000 человек. К 4 июня протесты были подавлены, и площадь опустела. По оценкам независимых источников, были убиты не менее 10 000 протестующих. Площадь Тяньаньмынь стала поворотным пунктом в решении Коммунистической партии покончить со свободами, возникшими в 1980-е годы, и ограничить оппозиционную деятельность.

Однако способность Коммунистической партии контролировать инакомыслие на всей огромной территории Китая и в 1990-е годы, и на протяжении большей части 2000-х годов оставалась ограниченной. В начале 2000-х годов сложилось низовое движение Вейцюань – объединение множества адвокатов, защищавших жертв нарушений прав человека по всему Китаю, а также выступавших по экологическим проблемам, делам, связанным с правами на жилье и со свободой слова. Одно из самых известных движений в защиту демократии, «Хартия 08», возглавляемая писателем и активистом Ли Сяобо, в 2008 году опубликовала свой проект реформ, выходивший далеко за пределы «Семи требований» с площади Тяньаньмынь. В эти требования входили: новая конституция, выборность всех должностных лиц, разделение властей, независимое судопроизводство, гарантии базовых прав человека, полная свобода объединений, собраний и самовыражения.

Однако к 2010 году в Китае начали закручивать гайки: к этому времени власти осознали силу Интернета как потенциального инструмента слежки и обеззараживания общества, так что публично выражать недовольство стало сложнее. Интернет появился в Китае в 1994 году, и почти немедленно начались попытки его цензуры. «Великий файерволл», призванный ограничить для граждан Китая возможности читать в Интернете иностранные ресурсы и общаться с иностранцами, впервые появился в 2002 году, был завершен в 2009 году и с тех пор периодически совершенствовался.

Однако в начале 2010-х годов цифровая цензура еще имела пределы. Одно крупное исследование, проведенное в 2011 году, собрало и проанализировало миллионы постов в соцсетях, выложенных китайцами на 1382 различных сайтах и платформах, а затем проследило за ними в динамике, чтобы увидеть, уберут ли их китайские власти. Результаты показали, что «Великий файерволл» эффективен, но лишь до определенной степени. Власти не цензурировали бо́льшую часть (сотни тысяч) постов с критикой правительства или партии. Они убрали из Сети лишь небольшую выборку постов на чувствительные темы, способных вызвать бурное обсуждение или побудить разные оппозиционные группы объединиться. Например, большинство постов о протестах во Внутренней Монголии или в провинции Цзэнчэн исчезали очень быстро. С той же скоростью растворялись в воздухе посты о Бо Силае (бывшем мэре Дайляня, члене Политбюро, вычищенного в те годы) или о Фан Биньсине (создателе «Великого файерволла»).

Другая команда исследователей обнаружила, что, несмотря на «Великий файерволл» и систематическую цензуру, общение в социальных сетях все равно действовало как триггер протестов. Координация и географическое распространение протестной активности осуществлялись через мессенджер Weibo. Однако уже в этот период диссидентская деятельность при посредстве социальных сетей, как правило, длилась очень недолго.

Мягкая цензура, допускавшая некоторые критические сообщения, прекратилась после 2014 года. Под руководством Си Цзинпиня правительство увеличило спрос на слежку за населением и начало внедрять ИИ-технологии сперва в Синьцзяне, затем и по всему Китаю. В 2017 году оно опубликовало «План развития ИИ Новое Поколение», где высказало надежду стать глобальным лидером в области ИИ и четко указало, что прежде всего его интересуют технологии наблюдения и сбора данных. С 2014 года расходы Китая на камеры и ПО, связанное с наблюдением и слежкой, а также его доля в мировых исследованиях ИИ повышаются из года в год; сейчас они составляют четверть всех мировых расходов на ИИ. Исследователи, проживающие в Китае, патентуют больше новых технологий, связанных с ИИ, чем где-либо еще в мире.

С развитием ИИ-технологий пришло и более интенсивное наблюдение. Говоря словами основателя China Digital Times Сяо Циана:

«Китай – это система политической цензуры, отлаженная, организованная, скоординированная и поддерживаемая силами государства. Это не просто способ что-то убрать из Сети. Это мощный аппарат, позволяющий конструировать нарратив и вести массированную идеологическую атаку любой цели».

В наше время очень немногие «крамольные» посты умудряются проскочить цензуру на всех крупных социальных платформах; «Великий файерволл» отсекает жителям Китая доступ почти к любым иностранным вебсайтам с политическими материалами, а о протестах, координируемых через соцсети, почти ничего не слышно. У китайцев нет больше доступа к большинству независимых иностранных СМИ, включая «Нью-Йорк таймс», «Си-эн-эн», «Би-би-си», «Гардиан» и «Уолл-стрит джорнал». Крупные западные соцсети и поисковики – Google, YouTube, Facebook, Twitter, Instagram, а также различные видеохостинги тоже заблокированы.

ИИ значительно расширил возможности китайского правительства затыкать рот диссидентам и обходить любую нежелательную политическую информацию, особенно в контексте мультимедиа-контента и живых чатов.

Дивный новый мир

К 2010-м годам политический дискурс в Китае весьма напоминал роман Джорджа Оруэлла «1984». Отрезая доступ к «лишней» информации и систематически используя пропаганду, правительство стремилось жестко контролировать политический нарратив. Высшие эшелоны власти сотрясали масштабные коррупционные скандалы, в которых были замешаны самые высокопоставленные лица и члены их семей, например сын президента Ху Цзиньтао в 2009 году. Об этом много писали в иностранной прессе. Однако правительственная цензура заботилась о том, чтобы до простых китайцев такие детали не доходили, и вместо этого бомбардировала их пропагандой о добродетелях коммунистических лидеров.

По-видимому, многих эта индоктринация убеждает хотя бы отчасти – или, по крайней мере, они не осмеливаются признавать вслух, что считают ее пропагандой. В 2001 году Коммунистическая партия предприняла крупную реформу школьной программы для старших классов. Основной ее целью было провозглашено образование для молодежи. Внутренний документ о реформе, вышедший в 2004 году, был озаглавлен: «Предложения по укреплению идеологического и морального воспитания нашей молодежи». В новых учебниках, которые начали выпускать в том же году, предлагался более националистический взгляд на историю, подчеркивался авторитет и добродетели Коммунистической партии. Учебники критиковали западные демократии и провозглашали превосходство политической системы Китая.

Школьники, учившиеся по этим новым учебникам, демонстрировали значительную разницу во взглядах со своими сверстниками, успевшими окончить школу до реформы. Они сообщали о более высоком уровне доверия к государственным служащим и считали китайскую систему более демократической, чем студенты, не индоктринированные новыми учебниками. Действительно ли они во все это поверили или просто отвечали так, как от них ждали, трудно определить. Тем не менее очевидно, что пропаганда, которую воспринимают люди, в самом деле серьезно влияет на то, как они формулируют свои взгляды.

К концу 2010-х годов эти тенденции значительно усилились. Цифровая цензура и пропаганда означали, что среди нового поколения китайцев намного больше распространены национализм, безоговорочная поддержка правительства, нежелание воспринимать негативные новости и критические оценки. После масштабных инвестиций в ИИ «Великий файерволл» был дополнен постоянным наблюдением с использованием данных, собираемых на всех китайских платформах и на рабочих местах. В подобном окружении, если китайские студенты даже получат доступ к иностранным медиаресурсам, захотят ли их читать? Этот вопрос задали себе двое исследователей – и полученный ответ удивил даже их самих.

В середине 2010-х годов у «Великого файерволла» было одно слабое место. Он блокировал для китайских пользователей доступ к иностранным сайтам и соцсетям, используя их IP-адреса, указывающие на географическое местонахождение пользователя (в материковом Китае). Но пользователи могли заходить на «запрещенные» сайты через VPN – виртуальные «подставные» сети, используемые для сокрытия IP-адресов. Правительство не запрещало VPN, и информация о том, какие сайты пользователь посещал через VPN и что там делал, оставалась недоступной властям, так что это была достаточно безопасная лазейка. (С тех пор многое изменилось: теперь частное использование VPN в Китае запрещено, а все провайдеры VPN подлежат госрегистрации.)

В своем остроумном эксперименте двое исследователей в течение полутора лет, с 2015 по 2017 год, с помощью рассылок и иными способами предлагали пекинским студентам бесплатный доступ к VPN для чтения западных новостных ресурсов, иногда вместе с какими-то дополнительными «плюшками». Студенты, получавшие дополнительное поощрение, посещали западные сайты, проявляли интерес к их материалам и в дальнейшем продолжали получать информацию из иностранных источников. Их ответы на опрос показали, что они понимают эту информацию, верят ей, что изменили свои политические взгляды и начали более критически относиться к китайскому правительству. Кроме того, они выражали намного больше симпатии к демократическим институтам.

Однако без дополнительных поощрений подавляющее большинство студентов не проявляли интереса к посещению иностранных сайтов и даже не хотели иметь бесплатный доступ к VPN. Они так верили школьной пропаганде и китайским СМИ, уверяющим, что на Западе невозможно найти правдивую информацию (все, что там публикуется о Китае, – антикитайская ложь), что активная цензура им уже не требовалась: так сказать, внешнюю цензуру с успехом заменила внутренняя.

Исследователи интерпретировали свои результаты в духе скорее «Дивного нового мира», чем «1984». Напомним здесь афористичное суждение критика Нейла Постмана о том, чем мир Олдоса Хаксли отличается от мира Джорджа Оруэлла:

«Оруэлл боялся, что начнут запрещать книги. Хаксли боялся, что не будет причин запрещать книги – просто никто не захочет их читать».

В антиутопии Хаксли общество разделено на жестко сегментированные касты, от альф – на самом верху, через беты, гаммы, дельты и так далее, вплоть до эпсилонов. Однако необходимости в постоянной слежке и цензуре в этом обществе больше нет, поскольку… но дадим слово самому Хаксли:

«При научной диктатуре образование действительно будет работать, и в результате большинство мужчин и женщин вырастут, полюбив свое рабство и никогда не помышляя о революции. Свергать глубоконаучную диктатуру просто не будет причин».

От Прометея до Пегаса

Использование цифровых инструментов для подавления инакомыслия происходит не только в Китае. Иран и Россия, как и некоторые другие диктатуры, тоже пользуются ими, чтобы выслеживать и наказывать диссидентов, а также ограничивать доступ к свободной информации.

Еще до «Арабской весны» использование социальных сетей в протестах против тирании привлекло внимание международного сообщества во время окончившейся поражением «Зеленой революции» в Иране. После выборов в 2009 году огромные толпы (по некоторым оценкам, до 3 млн) высыпали на улицы, требуя отставки президента Махмуда Ахмадинежада, который, как полагали оппозиционеры, подтасовал результаты выборов, чтобы остаться у власти. Для координации протестов использовались социальные сети, в том числе Facebook, и текстовые сообщения.

Протесты вскоре были подавлены, множество оппозиционеров и студентов брошены в тюрьму. После этого цензура в иранском сегменте Интернета усилилась. В 2012 году для надзора за Интернетом и соцсетями был создан специальный орган – Высший совет по киберпространству; а в наше время почти все западные социальные сети, различные стриминговые сервисы, в том числе Netflix, и большинство западных новостных ресурсов в Иране полностью блокированы.

Схожей была и эволюция политической роли соцсетей в России. Самой популярной социальной платформой в этой стране стал сайт VK («ВКонтакте»); он широко использовался уже в 2011 году. Массовые вбросы и подтасовки на парламентских выборах 4 декабря 2011 года, зафиксированные и широко разошедшиеся в Интернете – пачки подброшенных бюллетеней и «карусели» (многократные голосования в поддержку правительства одних и тех же людей на разных участках), – всколыхнули людей и вызвали массовые протесты. Последующие исследования показали, что протестные действия координировались на платформе «ВКонтакте» и были намного масштабнее в тех городах, где эта социальная сеть использовалась шире.

В России, как и в Китае и Иране, протесты вызвали усиление государственного контроля и цензуры в Сети. Была создана Система операционно-розыскных мероприятий (СОРМ) – аппаратное обеспечение, разработанное в ФСБ, которое принудительно устанавливается у всех телекоммуникационных операторов; оно позволяет ФСБ отслеживать метаданные или даже содержание коммуникаций, а также блокировать доступ без судебного ордера. После очередного всплеска протестов в 2020 году была заблокирована новая порция «крамольных» сайтов, запрещены инструменты VPN и зашифрованный браузер Tor, а также введены новые астрономические штрафы с целью принудить компании закрыть доступ к нелегальному контенту, в том числе к сайтам и постам в социальных сетях, где содержится критика правительства. ИИ-технологии в российской цензуре пока не играют столь значительной роли, однако их использование тоже растет.

К применению цифровых инструментов против оппозиции склонны, увы, не только диктатуры. В 2020 году Forbidden Stories, международная организация, стремящаяся предавать огласке истории о преследовании журналистов и о репрессиях в разных странах мира, опубликовала присланный ей список из 50 000 телефонных номеров. Номера принадлежат оппозиционным политикам, борцам за права человека, журналистам, диссидентам из самых разных стран: объединяет их то, что все эти телефоны были взломаны и прослушиваются шпионской программой Pegasus, созданной в израильской IT-компании NSO Group (название по первым буквам имен создателей: Нив Карми, Салев Хулио и Омри Лавье).

Pegasus – «бескликовая» программа; это означает, что ее можно установить на телефон дистанционно, без всяких действий пользователя: не требуется, чтобы он «кликал» на зараженную ссылку. Названа она в честь Пегаса, крылатого коня из греческой мифологии, – это намек и на более широкий класс шпионских программ, к которому она принадлежит («троянов», названных так в честь Троянского коня), и на то, что она «прилетает» на телефон, а не устанавливается вручную. Как мы помним из главы первой, современные IT-лидеры любят сравнивать создание ИИ с открытием огня, а себя изображают некими Прометеями нашего времени, принесшими человечеству дар высоких технологий. Но пока что все их достижения породили не Прометея, а Пегаса.

«Пегас» умеет читать текстовые сообщения, подслушивать звонки, определять местоположение, собирать пароли, мониторить активность в Сети и даже управлять камерой и микрофоном. Во многих странах с авторитарной властью, например в Саудовской Аравии, ОАЭ или Венгрии, он используется на постоянной основе. Журналист Джамал Хашогги, впоследствии жестоко убитый и расчлененный властями Саудовской Аравии, подвергался прослушиванию «Пегасом».

Исследование номеров, полученных Forbidden Stories, показывает, что систематическим прослушиванием своих граждан с помощью шпионских технологий занимаются и многие демократически избранные правительства. Так, Мексика изначально приобрела «Пегас» как оружие против наркокартелей; и действительно, он использовался в операции, приведшей к аресту Эль Чапо, главы картеля Синалоа. Но в дальнейшем технология была обращена против журналистов, юристов, расследовавших убийство 43 студентов, и оппозиционных партий, в том числе против одного из лидеров оппозиции Андреа Мануэля Лопеса Обрадора, впоследствии ставшего президентом страны. В Индии правительство премьер-министра Нарендры Моди использует «Пегас» еще интенсивнее: под наблюдением находятся многие видные деятели оппозиции, активисты студенческого движения, журналисты, члены предвыборных комиссий и даже руководители Центрального бюро расследований.

«Пегасом» пользуются не только правительства. В списке имеется телефон президента Франции Эмманюэля Макрона, а также номера нескольких высокопоставленных чиновников Госдепартамента США.

Американскому государству для таких высокотехнологичных прегрешений «Пегас» не требуется (хотя некоторые агентства безопасности США экспериментировали с этой программой и даже выступили посредниками в ее продаже правительству Джибути). 5 июня 2013 года мир потрясли откровения Эдварда Сноудена, впервые опубликованные в газете «Гардиан», о нелегальном сборе данных, которым занимается Агентство национальной безопасности (АНБ). АНБ сотрудничало с Google, Microsoft, Facebook, Yahoo!, различными другими провайдерами интернет-сервисов, а также с телефонными компаниями AT&T и Verizon и с их помощью собрало огромный массив данных об американских гражданах: об их поисковых запросах в Интернете, общении в Сети, телефонных звонках. Интересовалось оно и коммуникациями лидеров других стран, союзников США, в том числе Германии и Бразилии. Собирало данные со спутников и с подводных оптоволоконных кабелей. Возможности их шпионских программ Сноуден охарактеризовал так: когда он работал на АНБ, то

«…мог, сидя у себя за столом, подключиться и прослушать кого угодно – от вас с вашим бухгалтером до федерального судьи или даже до президента, если бы у меня была его личная электронная почта».

Все эти действия были абсолютно неконституционны, проводились без ведома и надзора Конгресса, однако на некоторые из них давал разрешение Суд по делам иностранных разведок.

США не Китай, так что здесь прослушивать собственных граждан приходилось втайне от журналистов и даже от большинства юристов. Откровения Сноудена вызвали массовое возмущение нечистоплотными методами сбора информации АНБ и других агентств. Но, чтобы остановить слежку, этого было недостаточно. Сейчас происходит нечто, быть может, еще более ужасное: частные компании, например Clearview AI, начали собирать изображения лиц сотен миллионов пользователей и продавать эту информацию правоохранительным органам без всякого контроля со стороны гражданского общества или иных институтов. Основатель и директор Clearview AI уверен, что в этом нет ничего дурного: «Мы убеждены, что для нашей технологии это самое лучшее применение».

Шпионская программа «Пегас», махинации АНБ, бизнес Clearview AI – все это иллюстрирует более глубокую проблему. Как только цифровые инструменты для сбора данных появятся в широком доступе, первым делом ими заинтересуется большинство правительств, желающих оперативно подавлять оппозицию и лучше следить за своими гражданами. Эти инструменты усилят недемократические режимы и помогут им более эффективно расправляться с несогласными. Что же до демократических правительств, для них это станет таким соблазном «поиграть в диктаторов», который едва ли многие смогут преодолеть.

Говорят, демократия погибает во тьме. Но под бьющим в лицо светом от создателей новейших технологий ИИ ей тоже живется несладко.

Слежка и направление развития технологий

От первоначальной эйфории по поводу демократического потенциала Интернета и соцсетей некоторые переметнулись к противоположному убеждению: мол, цифровые инструменты по сути своей антидемократичны. Говоря словами историка Юваля Ноя Харрари, «технология поощряет тиранию», и мы сейчас, возможно, входим в эпоху «цифровых диктатур».

Обе эти крайние точки зрения ложны. Цифровые технологии сами по себе не за демократию и не против. Искусственный интеллект вовсе не обречен служить диктаторам, мониторя Интернет, цензурируя информацию и репрессируя граждан. Все это – вопрос выбора направления развития.

В предыдущей главе мы уже видели, что цифровые технологии, по природе своей универсальные, можно развивать и в сторону увеличения их практической значимости – например создавая новые рабочие задачи или платформы, увеличивающие наши возможности. Только видение и бизнес-модель крупных IT-компаний подтолкнуло их к тому, чтобы сосредоточить свои разработки на слежке за сотрудниками и лишении людей работы путем автоматизации всего и вся. То же верно, когда мы говорим об ИИ в руках авторитарных (и некоторых других, якобы демократических) правительств.

Мечты о том, как Интернет и цифровые технологии смогут объединить граждан и повести их на бой против тирании, не были совсем оторваны от реальности. Цифровые технологии можно использовать для шифрования, чтобы власти не смогли читать вашу частную переписку. Можно создавать доступные сервисы типа VPN, позволяющие обходить цензуру. Существуют анонимайзеры типа Tor, которые делают всю вашу активность в Сети «непроницаемой» для посторонних глаз и таким образом обеспечивают более высокий уровень приватности и безопасности. Увы, былые надежды на цифровую демократизацию оказались разбиты: мир высоких технологий свернул туда, где ему пообещали деньги и власть, – на службу правительственной цензуре.

Именно эта кривая дорожка, выбранная IT-сообществом, ведет к интенсификации слежки и сбора данных. Хотя возможности машинного обучения значительно способствуют этим усилиям, истинным «секретным ингредиентом» являются огромные массивы данных, которых не добыть без сотрудничества с властями.

Начав усиливать авторитарные тенденции, ИИ-технологии попали в порочный круг. Правительства становятся более авторитарными – запрос на слежку и контроль за населением с их стороны возрастает, – а это, в свою очередь, подталкивает ИИ к тому, чтобы превратиться в полноценную технологию слежения.

Например, начиная с 2014 года местные власти в Китае значительно увеличили спрос на ИИ-технологии распознавания лиц и иных видов мониторинга. Это повышение спроса, по-видимому, было вызвано местными беспорядками на политической почве. Видя, что в их регионе увеличивается протестная активность, политики в ответ принимают полицейские меры, в частности усиливают надзор. Во второй половине 2010-х годов массовые протесты, особенно направленные против правительства страны, стали уже практически невозможны, хотя локальные протесты все еще имели место – и иногда, как мы упоминали ранее, даже координировались через социальные сети.

Однако к этому времени инструменты ИИ однозначно находились на стороне властей, а не протестующих. Местным властям, вооруженным ИИ-технологиями, лучше удавалось быстро подавлять протесты или даже пресекать их в зародыше. Хотя поначалу и центральное китайское правительство, и местные власти одновременно с этим начали массовый набор в полицию, увеличение вложений в ИИ, по-видимому, в конечном счете снижает потребность в людях, используемых для слежки и даже, собственно, для репрессий против протестующих.

Поразительнее то, что этот запрос от местных властей влияет на направление развития инноваций. Данные по миру ИИ-стартапов в Китае показывают, что потребность правительства в инструментах мониторинга фундаментально преображает работу исследователей. ИИ-фирмы, заключившие контракты с местными властями Китая, начинают уделять все больше времени и сил программам по распознаванию лиц и другим технологиям слежки. Возможно, в результате этих государственных поощрений Китай вырвался в мировые лидеры по распознаванию лиц и другим технологиям наблюдения, но отстает в других областях, например в обработке естественного языка, языковых навыках или абстрактном мышлении.

По оценкам международных экспертов, в развитии ИИ в целом Китай пока значительно отстает от США во всех отношениях, кроме того, в котором у него есть преимущество, – свободного доступа к данным.

Китайские исследователи работают с гораздо большими объемами данных и без тех легальных ограничений, которые часто затрудняют доступ к такому роду данным для западных исследователей. Влияние контрактов с местными властями на развитие ИИ подкрепляется тем, что в контрактах о сотрудничестве, как правило, прописано предоставление данных, имеющихся в распоряжении властей. Имея на руках обширнейшие данные, которыми можно пользоваться без всяких оговорок, и активный запрос на технологии слежения, ИИ-стартапы создают, тестируют и развивают мощные приложения, позволяющие следить за активностью граждан и контролировать ее.

Такова ловушка технологий слежения: могущественные и богатые правительства, жаждущие подавить инакомыслие, нуждаются в ИИ-технологиях для контроля над населением. Чем настойчивее они требуют таких технологий, тем больше находится исследователей, готовых над ними работать. Чем сильнее ИИ сдвигается в сторону контроля и репрессий, тем привлекательнее делается для авторитарных правительств – или тех, которые еще не авторитарны, но не прочь попробовать.

В самом деле, китайские стартапы уже начали продавать ИИ-технологии, направленные на слежку и репрессии, другим недемократическим правительствам. Один лишь китайский IT-гигант Huawei, один из основных бенефициаров неограниченного доступа к данным и финансовых вливаний, направленных на развитие шпионских технологий, экспортирует эти инструменты уже в 50 стран. В предыдущей главе мы говорили о том, как автоматизация на основе ИИ, созданная в технологически развитых странах, повлияет на весь остальной мир – для большинства людей, скорее всего, попросту разрушительно. То же верно и для слежки на основе ИИ, из-за которой большинству граждан во всех уголках мира станет гораздо труднее избегать репрессий.

Социальные сети и скрепки

Ни цензура в Интернете, ни даже высокотехнологичное шпионское оборудование еще ничего нам не сообщают о потенциальной способности социальных сетей повышать политическую сознательность и объединять оппозицию в борьбе с самыми страшными режимами мира. То, что некоторые диктаторы используют новые технологии для борьбы с собственными гражданами, никого не должно удивлять. То, что тем же самым занимаются США, тоже понятно, если мы вспомним, что у американских секретных служб есть давняя традиция плевать на закон, которая в последние годы – в период «войны с террором» – только усугубилась. Быть может, решение в том, чтобы удвоить наше присутствие в соцсетях, развивать сообщества, распространять правдивую информацию, проливающую свет на злоупотребления властей? Увы, путь развития нынешних соцсетей, оказавшихся во власти ИИ, выглядит почти столь же пагубным для демократии и прав человека, как и интернет-цензура «сверху».

Говоря об опасности, которую может представлять мощный ИИ, если его цели не будут полностью согласованы с целями человечества, компьютерщики и философы любят рассказывать притчу о скрепках. Проведем мысленный эксперимент: представим себе разумную машину с неограниченными возможностями, которой дали задание производить скрепки. Больше скрепок, ничего, кроме скрепок! Все свои неизмеримые способности она использует, чтобы преуспеть в этой задаче, изобретая все новые и новые методы, пока наконец не превратит в скрепки весь мир. Если же говорить о влиянии ИИ на политику, он способен все наши политические институты превратить в скрепки, и не благодаря каким-то выдающимся способностям, а исключительно по глупости.

В 2017 году в Мьянме Facebook был так популярен, что слова «Интернет» и «фейсбук» там стали почти синонимами. Так, 22 млн пользователей соцсети – из населения в 54 млн – оказались плодородной почвой для распространения дезинформации и «языка вражды». Мьянма – одна из самых этнически разнообразных стран в мире: в ней проживают 135 официально признанных различных народов. Военная диктатура, железной рукой правящая страной с 1962 года, с коротким периодом парламентской демократии (под присмотром военных) с 2015 по 2020 год, часто поддерживает этнические предрассудки буддистского большинства. Самым жестоким нападкам подвергается мусульманское этническое меньшинство рохинджа: государственная пропаганда изображает рохинджа как чужаков, хотя они живут в стране уже много столетий. Язык вражды против рохинджа давно стал общим местом в государственных и контролируемых государством СМИ.

В 2010 году на эту легко воспламеняемую почву межэтнических трений и воинственной пропаганды пришла Facebook. Сеть сразу стала популярна и быстро достигла цифры в 28,7 млн пользователей. В полном соответствии с принятой в Силиконовой долине верой в превосходство алгоритмов над людьми, для мониторинга всей огромной массы пользователей Facebook нанял ровно одного человека, говорящего по-бирмански, но не знающего большинства из еще примерно 100 употребляемых в этой стране языков.

С самого начала на фейсбуке пышным цветом расцвел язык вражды и подстрекательские призывы. 1 июня 2012 года высокопоставленный чиновник, близкий к президенту страны Тейн Сейну, опубликовал на своей странице в фейсбуке такой пост:

«Ходит слух, что террористы-рохинджа из так называемой Организации солидарности рохинджа сейчас переходят границу и вторгаются с оружием на нашу территорию. Рохинджа из иных стран вторгаются к нам! Поскольку первыми эту информацию получили военные, не сомневаюсь, что они выкорчуют эту угрозу под корень! Думаю, уже сейчас они этим заняты».

И дальше: «Мы не хотим слушать из чужих уст разговоры о правах человека и о гуманитарных ценностях». Пост, как видим, не только разжигал ненависть против мусульманского меньшинства, но и поддерживал ложный нарратив о том, что рохинджа «вторгаются» в Мьянму откуда-то со стороны.

В 2013 году буддистский монах Ашин Виратху, в том же году названный журналом «Тайм» «лицом буддистского террора», публиковал в фейсбуке буквально сотни постов в час, в которых называл рохинджа иноземными агрессорами, убийцами, опасностью для страны. «Звание экстремиста я принимаю с гордостью», – говорил он.

От активистов и международных организаций все громче раздавались призывы к Facebook закрыть возможность для публикации ложной информации и «разжигающих» постов. На словах руководство компании соглашалось: «Мы признаем, что можем и должны делать больше». Однако, что бы ни делал Facebook в Мьянме, от мониторинга «хейтспича» это было очень далеко. К августу 2017 года платформа стала основной посредницей в организации того, что организация Human Rights Watch уже назвала геноцидом.

Популярность языка вражды, распространяемого в Мьянме через Facebook, не должна нас удивлять. Бизнес-модель Facebook построена на максимизации вовлечения пользователей, так что любые сообщения, вызывающие сильные эмоции – в том числе, разумеется, хейтспич и дезинформацию провокационного толка, – алгоритмы платформы поощряют и активно распространяют, ведь они вызывают активный отклик у тысяч, возможно, сотен тысяч пользователей.

Активисты и защитники прав человека высказывали руководству Facebook свои опасения по этому поводу еще в 2014 году, но тогда к ним никто не прислушался. Поначалу проблему просто игнорировали, активистам отвечали молчанием; а тем временем объем лживой информации и поджигательских призывов против рохинджа раздувался как воздушный шар. Росло и число свидетельств о преступлениях ненависти против рохинджа, в том числе об убийствах, организованных на этой платформе. Компания не желала с этим бороться – и вовсе не потому, что ей было плевать на Мьянму. Напротив, когда власти страны закрыли доступ к Сети, руководство отреагировало на это очень бурно, испугавшись потерять 22 млн мьянманских пользователей.

Кроме того, в 2019 году Facebook последовала распоряжению правительства и закрыла доступ к платформе четырем этническим организациям, объявленным «опасными». На сайтах этих организаций, хоть и действительно связанных с этническими сепаратистами – такими как «Армия Аракана», «Качинская армия освобождения» и «Национально-демократический альянс Мьянмы», – находились основные хранилища фотографий и других свидетельств об убийствах и иных зверствах, совершаемых армией и радикальными буддистскими монахами.

Еще год потребовался Facebook, чтобы наконец начать реагировать. Их решением было создать «стикеры», маркирующие потенциальный хейтспич. Стикеры не мешали пользователям публиковать сообщения, в которых обнаруживался вредоносный или сомнительный контент, однако предупреждали их: «Думайте, прежде чем поделиться» или «Не становитесь причиной насилия». Однако выяснилось, что алгоритм платформы, превыше всего озабоченный максимизацией вовлечения пользователей, сработал здесь как пресловутый ИИ со скрепками: вредоносные посты начал регистрировать как более популярные, поскольку пользователи, помечая их как вредоносные, тем самым с ними взаимодействовали. В результате алгоритм начал активнее рекомендовать этот контент в Мьянме, чем только усилил распространение языка вражды.

Уроки Мьянмы, по-видимому, Facebook так и не усвоила. В 2018 году аналогичные процессы начались на Шри-Ланке, где посты также разжигали ненависть против мусульман. Группы по защите прав человека сообщали об этой проблеме, но безрезультатно. По оценке одного исследователя и активиста: «Разжигается ненависть против целых народов, а Facebook заявляет, что это не нарушает стандарты сообщества!»

Два года спустя, в 2020 году, настал черед Индии. Теперь руководство Facebook отвергло призывы собственных сотрудников и отказалось удалять страницу индийского политика Т. Раджи Сингха, который утверждал, что иммигрантов-рохинджа следует «перестрелять», и призывал разрушать мечети. К сожалению, именно это и произошло в том же году в ходе антиисламских беспорядков в Дели, где были сожжены несколько мечетей и убиты более 50 человек.

Машина дезинформации

Проблемы языка вражды и дезинформации в Мьянме во многом параллельны тому, как фейсбук используется в США, и по той же причине: хейтспич, радикальные высказывания, дезинформация порождают сильные эмоции, а следовательно, повышают вовлеченность и время, проводимое на платформе. А это помогает компании продавать индивидуализированную цифровую рекламу.

К 2016 году социальные сети стали основным источником новостей для 14 % американцев, и 70 % сообщали, что как минимум время от времени узнают новости из фейсбука и иных соцсетей. В период выборов президента США, проходивших в том же году, в соцсетях заметно увеличилось количество постов с вводящей в заблуждение или даже откровенно лживой информацией.

И это была не просто пена на волнах оживленных политических дебатов. Исследователи дезинформации на платформе Facebook пришли к выводу, что «во всех категориях информации ложь распространялась быстрее, дальше, глубже и шире правды».

Многие откровенно лживые посты становились вирусными: их начинали распространять и пересылать друг другу. А алгоритмы платформы максимизировали показ этих сенсационных постов сравнительно и с другими постами, не связанными с политикой, и с новостями из проверенных медийных источников.

Во время президентских выборов 2016 года фейсбук превратился в основной канал распространения дезинформации, в первую очередь предназначенной для пользователей с правыми симпатиями. Зачастую именно через фейсбук симпатизанты Трампа попадали на сайты, распространяющие дезинформацию. Поток переходов из соцсети на сайты традиционных СМИ был ниже. Хуже того: как показало недавнее исследование, люди склонны верить дезинформации, поскольку плохо запоминают, где увидели ту или иную новость. Особенно верно это для соцсетей, где ненадежную или даже откровенно ложную информацию пользователи часто получают от своих друзей и знакомых-единомышленников. В таком окружении, напоминающем эхокамеру, они вряд ли станут прислушиваться к голосам, говорящим что-то другое.

Быть может, такие «эхокамеры» – неизбежный побочный продукт социальных сетей, дающих людям возможность находить в Интернете сообщества единомышленников. Но уже более десяти лет известно, что алгоритмы Facebook усугубляют этот эффект. На конференции TED2010 года Илай Пэрайзер, интернет-активист и исполнительный директор MoveOn.org, рассказал, что, хотя читал достаточно много новостных сайтов, как либеральных, так и консервативных, через некоторое время заметил, что Facebook все чаще направляет его на либеральные сайты, поскольку алгоритм заметил, что он немного чаще переходит по этим ссылкам. Пэрайзер первым употребил термин «информационный пузырь», описывая, как фильтры алгоритма создают искусственный пузырь, в котором люди слышат только те точки зрения, что соответствуют их уже имеющимся политическим взглядам.

Воздействие информационных пузырей пагубно. Пользователям, симпатизирующим правой идеологии, Facebook чаще показывает «правые» материалы, и наоборот. Исследования показали, что в результате информационные пузыри облегчают распространение дезинформации в соцсетях: подборка новостей, которые алгоритм показывает людям, направляет их мысли в определенную сторону и мешает воспринимать критически то, что они видят. Этот эффект информационного пузыря выходит далеко за пределы соцсетей. Недавно было проведено исследование, в котором регулярных зрителей «Фокс ньюс» различными «наградами» поощряли смотреть Си-эн-эн: выяснилось, что знакомство с контентом Си-эн-эн смягчает их взгляды и побуждает скорректировать свою политическую позицию по ряду вопросов. Основная причина такого воздействия, по-видимому, в том, что «Фокс ньюс» преувеличивает одни факты и скрывает другие, подталкивая своих зрителей в «правом» направлении. Существует все больше свидетельств, что в соцсетях этот эффект проявляется еще сильнее.

Хотя роль Facebook в президентских выборах 2016 года вызвала оживленные дискуссии в СМИ и даже слушания в Сенате, к 2020 году почти ничего не изменилось. Дезинформация на платформе росла и множилась; активное участие в этом принял сам президент Дональд Трамп, рассказывавший о манипуляциях с голосованием по почте и о том, что против него голосовали орды иммигрантов, не имеющих гражданства США. Он неоднократно использовал социальные сети для призывов прекратить подсчет голосов.

Во время предвыборной гонки Facebook также оказалась в центре скандала из-за отредактированного видео Нэнси Пелоси, на котором та говорила, растягивая слова, и в целом выглядела нездоровой – создавалось впечатление, что она пьяна или больна. Фальшивое видео перепостили сторонники Трампа, в том числе Руди Джулиани, и хештег DrunkNancy [Пьяная Нэнси – прим. пер.] начал набирать популярность. Скоро видео сделалось вирусным и привлекло более 2 млн просмотров. Спокойно циркулировали в соответствующих информационных пузырях на фейсбуке и самые безумные конспирологические теории из репертуара Кьюанона. Документы, предоставленные в Конгресс США, Федеральную торговую комиссию и Государственную комиссию по ценным бумагам бывшей сотрудницей Facebook Фрэнсис Хауген, показали, что руководство компании во многих случаях было об этом осведомлено.

Под напором общественного давления главный пресс-секретарь Facebook, бывший заместитель британского премьер-министра Ник Клегг, попытался защитить политику компании, заявив, что социальную сеть следует рассматривать как теннисный корт:

«Наша работа – подготовить корт: убедиться, что площадка ровная, разметка на месте, сетка висит на правильной высоте. Но брать ракетку и начинать игру – не наша задача. Как играют спортсмены – вопрос к ним, а не к нам».

Сразу после выборов Facebook ввела чрезвычайные меры, изменив свои алгоритмы таким образом, чтобы остановить распространение правых конспирологических теорий, гласящих, что в действительности выборы выиграл Трамп, однако у него украли голоса фальсификациями и вбросами. Но к концу декабря алгоритм платформы вернулся на круги своя и открыл «корт», чтобы сторонники Трампа попытались взять реванш.

Несколько радикальных правых групп, как и сам Дональд Трамп, продолжали распространять дезинформацию – и 6 января 2021 года в Вашингтоне произошли беспорядки, как мы теперь знаем, организованные отчасти именно на платформах Facebook и других соцсетей. Например, члены крайне правой вооруженной группировки «Хранители присяги» именно в Facebook договаривались, когда и где встречаются; еще несколько экстремистских группировок 6 января обменивались в чатах этой платформы сообщениями в реальном времени. Один из лидеров «Хранителей присяги» Томас Колдуэлл, ворвавшись в Капитолий, постил апдейты о своих действиях, получал с платформы информацию о том, как сориентироваться в здании, и призывал к насилию против полиции и служителей порядка.

Дезинформация и язык вражды беспрепятственно распространяются не только в Facebook. Около 2016 года в один из самых мощных рассадников ультраправой идеологии превратился YouTube. В 2019 году Калеб Кейн, двадцатишестилетний молодой человек с неоконченным высшим образованием, создал видео о YouTube, объясняющее, как платформа радикализировала его взгляды.

«Я начал падать в кроличью нору альт-райтов, – заявил он, – и долетел до самого дна».

Калеб объяснил, как «погружался все глубже и глубже», просматривая все более и более радикальный контент, который рекомендовали ему алгоритмы YouTube. Журналист Роберт Эванс исследовал пути, которыми ультраправые группировки вербуют в свои ряды обычных людей по всей стране, и заключил: сами эти группы на своих сайтах чаще всего упоминают YouTube, и

«15 из 75 фашистских активистов, которых мы изучили, говорят, что видео с YouTube стали для них „красной таблеткой“».

«Красная таблетка» – жаргон, используемый в этих группировках, с отсылкой к фильму «Матрица». Герой фильма, приняв красную таблетку, начал видеть истинное положение вещей; YouTube для крайне правых – такой же инструмент «прозрения» и распространения их «истин».

Что же стало этому причиной? В первую очередь, алгоритмы YouTube и стремление увеличить время, проводимое пользователем на платформе. Чтобы повысить время просмотров, в 2012 году компания модифицировала свой алгоритм так, что он уделял основное внимание уже не просто переходу по ссылкам, а тому, сколько времени пользователь проводит у экрана. В результате преимущество получали видео, к которым люди «приклеивались» и не могли оторваться – в том числе ролики с самым экстремистским, поджигательским содержанием, вроде тех, на которые подсел Калеб Кейн.

В 2015 году платформа привлекла команду исследователей из своей «материнской» организации, Google Brain, чтобы улучшить свой алгоритм. В результате новые алгоритмы привели к еще большей радикализации пользователей – разумеется, заодно с увеличением времени просмотров. Один из сотрудников Google Brain, Минмин Чен, на конференции по ИИ похвалялся тем, что новый алгоритм успешно меняет поведение пользователей:

«Мы не просто рекомендуем пользователям уже знакомый контент – мы можем по-настоящему привести их в иное состояние!»

Идеальный механизм для маргинальных группировок, стремящихся радикализировать свою аудиторию. Это означало, например, что пользователь, просматривавший ролики о событиях 11 сентября 2001 года, быстро начинал получать в рекомендациях ссылки на видео с конспирологическими объяснениями этих событий. Учитывая, что около 70 % всех видео, просматриваемых на этой платформе, исходит из рекомендаций алгоритма, это означало такой объем дезинформации и манипуляций, который и здравомыслящего человека запросто спихнет в «кроличью нору»!

То же можно сказать и о Twitter. Эта социальная сеть, столь любимая бывшим президентом Трампом, сделалась важным средством коммуникации между правыми группировками (впрочем, как и левыми). Антимусульманские твиты Трампа широко распространялись – и порождали не только новые антимусульманские и ксенофобские высказывания на этой же платформе, но и реальные преступления ненависти против мусульман, особенно в тех штатах, где поддержка президента была выше.

Впрочем, самый откровенный язык вражды и самая последовательная пропаганда ненависти концентрировались на других платформах: 4chan, 8chan и Reddit, в том числе в его многочисленных сабреддитах [подразделах – прим. пер.], носящих названия «Наш Дональд» (там рождались и циркулировали конспирологические теории и дезинформация о Дональде Трампе), «Физическое устранение» (аргументы в защиту физического уничтожения либералов) и некоторых иных с откровенно расистскими названиями, которые мы здесь повторять не будем. В 2015 году «Южный центр правовой защиты бедноты» [американская правозащитная организация, занятая в основном борьбой с белым расизмом и ультраправыми движениями в США – прим. пер.] назвал Reddit платформой, на которой можно найти «самый откровенно расистский» контент в Интернете.

Неужели для соцсетей неизбежно превращение в такую выгребную яму? Или же к этому прискорбному положению дел привели нас некоторые решения ведущих IT-компаний? Второй ответ гораздо ближе к истине, и он же, по сути, отвечает на вопрос, поставленный в предыдущей главе: откуда такая популярность у ИИ, несмотря на то что он не повышает всерьез производительность и не справляется с человеческими задачами лучше человека?

Ответ – и причина такого специфического направления развития цифровых технологий – в прибылях, которые получают компании от сбора огромных массивов данных и использования их для индивидуально-таргетированной цифровой рекламы. Но цифровая реклама работает, лишь когда люди обращают на нее внимание, так что эта бизнес-модель означает, что платформы стремятся повышать вовлеченность пользователей. А как проще всего это сделать? Культивировать сильные эмоции, например ярость или негодование.

Сделка с рекламой

Чтобы понять, откуда растут ноги у дезинформации в соцсетях, нам придется начать издалека – с происхождения Google.

Интернет процветал и раньше, но тогдашние поисковые машины были не слишком полезны. Самое примечательное в Интернете – его огромные размеры: на сегодня количество сайтов во Всемирной паутине оценивается в 1,2 млрд. Просматривать все эти сайты в поисках необходимой информации или продукта – в принципе непосильная задача.

Идея, на которой строились ранние поисковики, знакома любому, кто хоть раз пользовался алфавитным указателем в конце книги. Если вам нужно найти, где в книге упоминается эпоха неолита, загляните в указатель: там вы найдете слово «неолит» и список страниц, где встречается это слово. Книжный указатель полезен, поскольку каждое слово появляется в книге ограниченное число раз, так что нужное вам место несложно найти методом перебора – просто проверив все указанные страницы. Но теперь вообразите, что перед вами указатель большой-пребольшой книги – такой как Интернет. Если вы составите список страниц, на которых в этой огромной книге встречается слово «неолит», в нем может оказаться сотня тысяч пунктов. Удачи вам в том, чтобы проверить их все!

Разумеется, проблема в том, что многие из этих упоминаний нерелевантны. Из множества сайтов, на которых в том или ином контексте упоминается «неолит», авторитетными источниками, где можно найти необходимую информацию, например, о том, как люди перешли к оседлой жизни и земледелию, могут оказаться всего один или два. Чтобы быстро находить релевантную информацию, необходимо сделать более важные упоминания приоритетными и показывать их в первую очередь. Этого ранние поисковики еще не умели.

Но вот на сцену выходят два изобретательных и дерзких молодых человека, Ларри Пейдж и Сергей Брин. Пейдж был студентом магистратуры в Стэнфорде, работал со знаменитым профессором компьютерных наук Терри Виноградом; с Сергеем они были друзьями и жили в одной комнате. Виноград, поначалу один из первых энтузиастов ИИ в его нынешнем воплощении, к тому времени изменил свои взгляды и теперь работал над задачами, в которых способности человека и машины могут плодотворно сочетаться – примерно так, как предвидели Винер, Энгельбарт и Ликлайдер. Интернет, как мы уже видели, был очевидной областью приложения подобных усилий: его «сырье» – знания и тексты, созданные людьми, однако, чтобы проложить курс в этом море информации, требуются алгоритмы.

Пейдж и Брин нашли способ создать такую комбинацию, в каком-то смысле истинное сотрудничество машины с человеком: человеку виднее, какие веб-страницы содержат более релевантную информацию – а поисковые алгоритмы прекрасно умеют собирать и обрабатывать информацию, заключенную в ссылках. Почему бы не построить механизм, в котором человеческие предпочтения тех или иных ссылок будут показывать алгоритмам, какие вебсайты выдавать в списке первыми?

Поначалу это была чисто теоретическая идея; ее воплощение было еще впереди. Затем пришло и алгоритмическое решение. Оно легло в основу революционного алгоритма PageRank (название отсылает не только к веб-страницам, но и к фамилии Пейджа). Идея состояла в том, чтобы приоритизировать среди релевантных страниц те, которые получают больше ссылок на себя. Вместо того чтобы решать, какие страницы об эпохе неолита содержат больше полезной информации, на основе каких-то взятых с потолка правил, алгоритм может рассортировать эти страницы согласно тому, сколько людей их посещает. Чем больше переходов ведет на страницу, тем она популярнее. Но к чему останавливаться на этом? Если страница получает переходы с других страниц с большим количеством переходов, это более информативное указание на ее релевантность. Это открытие Пейдж и Брин воплотили в рекурсивном алгоритме, в котором у каждой страницы есть свой «ранг», и определяется он тем, сколько других «высокоранговых» страниц ссылаются на эту («рекурсивный» здесь означает, что место каждой страницы в списке зависит от места всех остальных). Интернет-сайтов миллионы, и вычислить «ранг» каждого было нетривиальной задачей, но в 1990-е годы вполне выполнимой.

В сущности, как именно алгоритм подсчитывает результаты – вопрос второстепенный. Важным прорывом стало то, что Ларри Пейдж и Сергей Брин открыли новый способ взаимодействия человека и машины. Человеческие знания и догадки, воплощенные в субъективных представлениях о том, какие сайты наиболее релевантны, использовались, чтобы помочь машине выполнить свою задачу – рассортировать найденные сайты по релевантности. Человеко-машинный симбиоз в лучшем своем проявлении!

Статья Брина и Пейджа 1998 года, озаглавленная «Анатомия широкомасштабного гипертекстуального интернет-поисковика», открывается такой аннотацией:

«В этой статье мы представляем Google, прототип широкомасштабного поисковика, активно использующего структуру гипертекста. Google разработан для того, чтобы служить в Сети эффективным указателем и выдавать намного более удовлетворительные результаты поиска, чем существующие поисковые системы».

Пейдж и Брин понимали, что это серьезный прорыв, но у них не было четких планов его коммерциализации. Рассказывают, что Ларри Пейдж как-то признался:

«Это поразительно, но я вообще не собирался делать поисковик. Даже близко не было такой мысли».

Однако, когда проект был завершен, стало ясно, что в руках у них золотая рыбка. Если Пейдж и Брин смогут создать этот поисковик, он преобразит всю работу Всемирной сети.

Так появилась первая мысль о Google как организации. Поначалу Пейдж и Брин рассчитывали продавать другим программное обеспечение или лицензии. Но первые их попытки ни к чему не привели, отчасти потому что крупные IT-компании были слишком погружены в собственное видение или ставили на первое место другие задачи; им казалось, что на поиске в Интернете много денег не заработаешь. Например, Yahoo! не проявила к идее и алгоритму Пейджа и Брина никакого интереса.

Все изменилось в 1998 году, когда на сцену вышел IT-инвестор Энди Бехтольшейм. Сергей Брин обратился к нему по рекомендации знакомого; Бехтольшейм встретился с ними обоими и сразу увидел в их идее многообещающую технологию – если только удастся ее монетизировать. А как монетизировать, он уже знал: с помощью рекламы.

Пейдж и Брин не собирались продавать рекламу, вообще о таком не думали. Но Бехтольшейм сразу же их переубедил, выписав чек на 100 000 долларов для Google, Inc. – хотя такой компании еще не существовало. Но вскоре компания Google была зарегистрирована и стала «incorporated», потенциал новой технологии для нужд рекламы стал очевиден, и к Пейджу и Брину рекой потекли деньги. Так была создана новая бизнес-модель.

В 2000 году компания создала AdWords – платформу, которая продавала рекламу для показа пользователям, ищущим сайты через Google. Платформа основывалась на хорошо известных в экономике моделях аукциона – на быстрой продаже самых ценных (т. е. лучше всего заметных) мест на экране поисковика тому, кто больше заплатит. Цены зависели от того, сколько предлагали потенциальные рекламодатели и сколько переходов получали их рекламные объявления.

В 1998 или даже в 2000 году почти никто еще не думал о бигдата и ИИ. Однако инструменты ИИ, применяемые к большим массивам данных, скоро начали представлять огромный интерес для рекламодателей, поскольку давали возможность таргетирования рекламы. Модель монетизации, предложенная Google, уже была достаточно успешной, но ИИ произвел в ней революцию. Это означало, прежде всего, что поисковик начал отслеживать, какие сайты посещает пользователь с тем или иным IP-адресом, и показывать этому пользователю специализированную рекламу, подобранную именно для него. Например, полюбовавшись карибскими пляжами, пользователь получал рекламу авиарейсов, турбюро и отелей, а если искал в Интернете одежду или обувь – на него начинала сыпаться реклама соответствующих магазинов.

Ценность таргетирования в рекламе невозможно переоценить. Вечная проблема этой индустрии выражена в изречении, относящемся еще к концу XIX века: «Я знаю, что половина моей рекламы пропадает зря, только не знаю, какая половина». Рекламу в Интернете поначалу преследовала та же беда. Допустим, рекламный баннер магазина мужской одежды показывают всем посетителям какого-либо сайта, например «Радио Пандора» [музыкальный сервис, российский аналог «Яндекс.радио» – прим. пер.]. Половина посетителей сайта – женщины. И даже из оставшейся мужской половины подавляющее большинство не собирается покупать костюм или рубашку прямо сейчас. А таргетирование позволяет показывать рекламу только тем, кто уже проявил интерес к такой покупке – например, посетил сайт другого магазина одежды или искал в Интернете что-то о современной мужской моде. Таргетирование совершило революцию в цифровой рекламе – но, как часто бывает с революциями, при этом нанесло серьезный побочный ущерб.

Вскоре Google увеличил сбор данных о пользователях, введя целый ряд качественных бесплатных продуктов, таких как почта Gmail или карты Google Мaps. Это позволило компании узнать о предпочтениях пользователей намного больше, чем их текущее местоположение и то, что они ищут в Интернете. Кроме того, Google приобрел YouTube. Теперь рекламу можно было таргетировать намного точнее, основываясь на полноценном профиле пользователя – сведениях о его местонахождении, занятиях, покупках. Это дало поразительные результаты: в 2021 году доход Google (или его «материнской» компании Alphabet) составил 65,1 млрд долларов, и подавляющее большинство этой фантастической суммы образовали доходы от рекламы.

Google и другие компании поняли, как делать деньги на рекламе; и это не только объясняет появление новой бизнес-модели. Это отвечает и на фундаментальный вопрос, поставленный нами в предыдущей главе: откуда такое преклонение перед ИИ, если по сути он ведет лишь к автоматизации с потерей качества? Вот и ответ: ИИ дает возможность собирать огромные базы данных и таргетировать рекламу – и то и другое сулит сказочные прибыли тем, у кого он в руках.

Антисоциальная сеть

То, что может выяснить о своих пользователях Google, изучая их местонахождение и метаданные писем, бледнеет в сравнении с обилием личной информации, которой многие жаждут сами поделиться с друзьями и знакомыми: чем занимаются, чем намерены заняться, чего хотят, о чем думают, как смотрят на самые разные вещи. Так что социальные сети были обречены на то, чтобы поднять эту бизнес-модель на новую высоту – или опустить на невиданное прежде дно.

Марк Цукерберг с самого начала понял, что ключ к успеху Facebook – в его способности стать орудием или, скорее, даже производителем «социальной паутины», в которой люди смогут вместе заниматься самыми разными видами социальной деятельности. Чтобы достичь этого, на первое место среди своих целей он поставил рост платформы.

Но монетизация этой информации неизбежно представляла проблему, даже с примером успеха Google перед глазами. Первые налеты Facebook на пользователей с целью собрать у них данные и использовать для таргетированной рекламы обернулись неудачей. В 2007 году компания запустила новую программу под названием Beacon для сбора информации о покупках, сделанных пользователями на других сайтах, о которых они рассказывали друзьям в соцсети. Эту инициативу пользователи расценили как грубое нарушение их права на частную жизнь, и от нее пришлось отказаться. Компании необходимо было выработать подход, в котором сбор большого объема данных для нужд таргетированной рекламы сочетался бы, хоть в какой-то степени, с контролем пользователей над своей сетевой жизнью.

Человеком, воплотившим эту идею, стала Шерил Сэндберг, до того руководительница AdWords, своими руками превратившая Google в машину по производству таргетированной рекламы. В 2008 году она перешла в Facebook на должность главного исполнительного директора. Сэндберг понимала, как заставить это сочетание работать, и видела потенциал Facebook в создании спроса на новые продукты, а следовательно, и на рекламу с помощью информации о социальном круге и предпочтениях пользователей. Уже в ноябре 2008 года Сэндберг заявила, что именно в этом сочетании видит основу для дальнейшего роста компании:

«Мы считаем, что сделали вот что: мы использовали силу реального доверия, реального контроля пользователя над своей приватностью и дали людям возможность быть в Сети самими собой».

Там, где человек чувствует себя «самим собой», он расслабляется и больше сообщает о себе – а все, что он сообщает, можно обратить в прибыль от рекламы.

Первой важной инновацией в этом направлении стала кнопка «лайк»: она не только сообщала много нового о предпочтениях пользователей, но и действовала как эмоциональный толчок, поощряющий вовлечение. Были предприняты и некоторые изменения в архитектуре соцсети, например в том, как строится новостная лента и как выглядят комменты. А вот и самое важное: ИИ-алгоритмы начали организовывать новостную ленту каждого пользователя так, чтобы привлекать и удерживать его внимание – и, разумеется, самым прибыльным образом располагать в ней рекламу.

Кроме того, Facebook начал предлагать новые инструменты для рекламщиков, часто основанные на базовых ИИ-технологиях. Среди них – возможность выстраивать портрет «типичной аудитории», чтобы затем показывать рекламу людям с определенными демографическими характеристиками и находить схожие аудитории – то, что сама компания описывает так: «Путь вашей рекламы к людям, которых она, скорее всего, заинтересует, поскольку их характеристики схожи с характеристиками ваших актуальных клиентов».

Важнейшее преимущество соцсетей над поисковиками, когда речь идет о рекламе, – вовлеченность аудитории. Люди, когда ищут в поисковике, например в Google, какой-нибудь продукт или магазин, порой обращают внимание на рекламу; но поиск длится очень недолго, соответственно, и объем прибыли от продажи рекламы оказывается ограничен. Чем больше времени люди проводят у экрана, глядя на все, что перед ними выскакивает, тем больше будет прибыль от рекламы. Так что, работая над увеличением под постами количества «лайков» от друзей и знакомых, администрация Facebook работала на себя.

С первых дней для достижения этих целей Facebook играла с психологией пользователей, проводила систематическое тестирование и ставила эксперименты, определяя, какие типы постов и какой способ их подачи вызывают у пользователей наибольшее вовлечение и самую сильную реакцию.

Социальные отношения, особенно внутригрупповые, всегда окрашены чувствами неодобрения, отвержения, зависти. В наше время имеются обильные свидетельства того, что посты на Facebook вызывают не только негодование по поводу разных политических событий, но и сильные отрицательные эмоции в других социальных контекстах. И все эти эмоции используются для того, чтобы побуждать людей проводить на платформе больше времени. Так работают и сенсационные материалы, и тревога. Несколько исследований по социальной психологии показывают, что использование соцсетей тесно сплетено с чувствами зависти, неадекватности и часто провоцирует снижение самооценки.

Например, распространение фейсбука в студенческих кампусах оказало сильное негативное воздействие на психическое здоровье студентов: выяснилось, что Facebook часто становится причиной угнетенного состояния и депрессии. Кроме того, студенты в кампусе, у которых появлялся доступ к этой платформе, демонстрировали значительное ухудшение успеваемости – что указывало на то, что эти эффекты не ограничены внутренним миром, а проявляются и в объективно наблюдаемом поведении. Facebook же успешно монетизировала эти чувства: ведь и тревога, и неуверенность, и желание получить побольше одобрения работают одинаково – увеличивают время, которое человек проводит в соцсети.

Красноречиво сообщает об этом один амбициозный исследовательский проект. Исследователи предложили (подкрепив свое предложение поощрением) группе постоянных пользователей Facebook временно покинуть платформу, а затем сравнили их эмоциональное состояние и то, как они использовали свое время, с контрольной группой пользователей, никуда из Facebook не уходивших. Те, кого побудили бросить Facebook, посвящали больше времени иной социальной активности и в целом чувствовали себя значительно счастливее. Но когда эксперимент был окончен, они – возможно, подчиняясь социальному давлению сверстников или попыткам платформы заманить их обратно, – вернулись в Facebook… и вскоре и психическое состояние, и все остальное у них опустилось на прежний уровень.

Многие новые черты и алгоритмы Facebook, призванные повысить вовлечение пользователей, вводились стремительно, без особых выяснений, как они повлияют на психологию пользователя и на распространение дезинформации на платформе. Общий подход компании и ее инженеров к введению новых характеристик, направленных на вовлечение пользователей, выражается фразой, которую часто используют ее сотрудники: «Пофиг, пляшем!»

Однако речь не только о случайном ущербе, нанесенном в попытках достичь большей вовлеченности. Руководство Facebook вполне сознательно ставит максимизацию вовлечения превыше всего и не позволяет никаким иным соображениям встать у него на пути. Например, в 2012 году Facebook приобрела социальную сеть Instagram – с обещанием, что та останется независимой и будет принимать собственные бизнес-решения, в том числе по дизайну и рекламе. Но затем Сэндберг начала настаивать, чтобы рекламы в Instagram становилось все больше и больше.

Когда после президентских выборов в США в 2020 году Facebook решила изменить свой алгоритм так, чтобы он перестал продвигать лживые байки и сомнительные сайты, результаты оказались поразительными. Прекратилось вирусное распространение дезинформации и излияний вражды. Но через пять дней Facebook откатила назад все перемены и вернулась к прежним методам – главным образом потому, что, когда компания проверила воздействие новой политики на вовлеченность, оказалось, что люди, которых перестали провоцировать, пугать и злить, начали проводить на платформе меньше времени.

Все это время Цукерберг и Сэндберг, а также присоединившийся к ним позже Клегг защищали свои решения, апеллируя к неограниченной свободе слова. В ответ британский юморист Саша Барон Коэн объяснил в двух словах, в чем тут многие видят проблему:

«Свобода-то, оказывается, в том, чтобы собрать в одном месте таких подонков, каких свет не видывал, предоставить им самую мощную в истории платформу и позволить доставать треть планеты!»

Антидемократический поворот

Мы не сможем понять политический хаос, созданный социальными сетями, пока не признаем, что основной мотив их владельцев – выгода от таргетированной рекламы, побуждающая эти компании максимизировать присутствие пользователей и иногда провоцировать их на гнев. А таргетированная реклама, в свою очередь, была бы невозможна без сбора и обработки огромного массива данных.

Но мотив выгоды – не единственный фактор, толкающий развитие технологий в антидемократическом направлении. Не менее важную роль играет и видение, лежащее в основе деятельности этих компаний, – то, что мы назвали «иллюзией ИИ».

Как мы уже обсуждали в главе первой, демократия – это прежде всего множество и разнообразие голосов, в том числе особенно важных здесь голосов простых людей, которые слышны обществу и влияют на принятие политических решений. Понятие «публичной сферы», предложенное немецким философом Юргеном Хабермасом, фиксирует некоторые важнейшие черты здорового демократического дискурса. Хабермас показывает, что в центре демократической политики стоит «публичная сфера», определяемая как форумы, где индивидуумы вступают в новые контакты, образуют сообщества, обсуждают общественные и политические проблемы. Используя в качестве модели британские кофейни и французские салоны XIX века, Хабермас предположил, что важнейшая сторона публичной сферы – способность людей свободно участвовать в дискуссиях, представляющих интерес для всего общества, без жесткой иерархии, связанной с уже заданным статусом. Таким образом, публичная сфера порождает как форум, где можно услышать разнообразные мнения, так и трамплин, позволяющий этим мнениям повлиять на политику. Особенно эффективен форум, на котором люди могут обсуждать целый ряд пересекающихся друг с другом проблем.

В первые годы была надежда, что интернет-коммуникации породят новую публичную сферу – такую, где самые разные люди, не только родственники, соседи или сослуживцы, смогут свободно общаться и обмениваться мнениями.

К несчастью, интернет-демократия не входит ни в бизнес-модели ведущих IT-компаний, ни в «иллюзию ИИ». В сущности, она диаметрально противоположна технократическому подходу, полагающему, что многие решения слишком сложны для обычных людей – их должны принимать специалисты. В коридорах большинства IT-компаний царит примерно такая атмосфера: здесь работают гении (в основном мужского пола), беззаветно трудящиеся ради общего блага. Вполне естественно, что они и должны принимать важные решения. С такой точки зрения политическое сознание масс – это то, чем следует манипулировать и снимать с него пенки, а вовсе не поддерживать и защищать.

Таким образом, «иллюзия ИИ» поддерживает антидемократический импульс, несмотря на то что многие ее носители считают себя умеренно левыми, поддерживают демократические институты и даже Демократическую партию. Эта поддержка часто укоренена в культурных симпатиях и очень удобно обходит краеугольный камень демократии – активное участие обычных людей в политике. Такое участие особенно яро отвергается, когда заходит речь об ИИ, поскольку большинство предпринимателей и венчурных капиталистов уверены, что люди ничего не понимают в этой технологии и боятся ее только из суеверия. Как выразился один венчурный капиталист, «большинство страхов насчет искусственного интеллекта сильно преувеличено, если не вовсе необоснованно». Значит, решение в том, чтобы игнорировать эти тревоги, смело двигаться вперед и добиться того, чтобы ИИ вошел в каждый дом, – ибо, «быть может, лишь тогда, когда эта технология будет полностью интегрирована в нашу повседневную жизнь и отойдет в нашем сознании на задний план, люди перестанут ее бояться». По сути, тот же подход высказал Марк Цукерберг в интервью журналу «Тайм»:

«Стоит появиться какой-нибудь технологии или инновации, серьезно что-то меняющей, – всегда находятся люди, которые оплакивают перемены и мечтают вернуться в прошлое. Но, мне кажется, настолько очевидно, что это благо для людей – всегда оставаться на связи с родными и друзьями!»

Этот антидемократический поворот усиливает и ускоряет еще одна сторона «иллюзии ИИ» – восприятие разрушения как добродетели, зафиксированное в девизе: «Двигайся быстрее, ломай все преграды!» Под разрушением здесь следует понимать негативные эффекты для других, особенно для трудящихся, организаций гражданского общества, традиционных СМИ и даже для демократии как таковой. Если все они стоят у тебя на пути и мешают делать большие деньги, они законная добыча.

Отражение этого антидемократического импульса можно увидеть в собственном исследовании Facebook, посвященном тому, как пользователи реагируют на позитивные и негативные эмоции своих френдов в новостной ленте. В 2014 году компания предприняла масштабное внутреннее исследование: новостной лентой почти 700 000 юзеров манипулировали таким образом, что сначала в течение недели она переставала показывать позитивные сообщения от френдов, а затем, также в течение недели, – негативные. Результат вышел предсказуемый: множество негативных сообщений и отсутствие позитивных влияли на пользователей самым неприятным образом.

Перед тем как проводить это исследование, компания не предупреждала пользователей, не спрашивала их согласия и даже не пыталась следовать общепринятым стандартам научного исследования, в которых информированное согласие субъекта обязательно. После того как некоторые результаты этого исследования были опубликованы сотрудниками Facebook в «Трудах Национальной академии наук», выпускающий редактор номера Индер М. Верна сделал к этой заметке редакторское примечание с выражением беспокойства о том, что эксперимент проводился без информированного согласия и не отвечает стандартам академического исследования.

Google следовал тем же принципам в своих попытках расширить объем информации, получаемой из Google Books или Google Maps. Компания игнорировала все понятия о приватности, не ставила пользователей в известность о своих действиях, не спрашивала их разрешения – надеялась, что как-нибудь прокатит или, по крайней мере, сойдет с рук. Что ж, в этом они не ошиблись.

Facebook и Google – не исключения в своей индустрии. В наше время для IT-компаний стало рутиной собирать огромные базы данных, не спрашивая согласия людей, чья информация или фото там используются. Например, в области распознавания изображений многие ИИ-алгоритмы обучаются и иногда соревнуются друг с другом на основе базы данных ImageNet, основанной известным компьютерщиком, впоследствии ведущим специалистом Google Фэй-Фэй Ли. База данных, в которой содержится более 14 млн изображений, разбитая почти на 22 000 категорий, состоит из частных фотографий, загруженных на различные платформы в Интернете – и полученных, разумеется, без разрешения авторов или людей, изображенных на снимках. В IT-индустрии такой подход считается нормальным. Говоря словами самого Фэй-Фэй Ли, «настала эпоха Интернета – и как будто на нашей улице перевернулся грузовик с визуальной информацией!»

Некоторые компании, как упомянутая выше Clearview AI или компания ИИ-безопасности Palantir, основанная миллиардером Питером Тилем, заходят еще дальше: систематически собирают данные беженцев или просто случайных прохожих, разумеется не спрашивая их согласия, и на основе этих данных пытаются научить ИИ распознавать людей, склонных к совершению преступлений. Во всех этих случаях подобные стратегии оправдываются тем, что сбор данных необходим для технического прогресса. Как высказался один инвестор стартапа по распознаванию лиц:

«Может, законы и определяют, что законно, а что нет, но нельзя же запретить технологии. Разумеется, все это может привести к антиутопии или чему-то подобному – но это нельзя запретить».

Как всегда, истина сложнее и тоньше. Навязывание людям массовой слежки и сбора данных – не единственно возможный путь технического прогресса, и ограничить его не значит «запретить технологии». Та антидемократическая траектория, по которой движется прогресс сейчас, обусловлена мотивом выгоды и «иллюзией ИИ», побуждающими как авторитарные правительства, так и IT-компании навязывать свое видение всем остальным.

Дни радио

Возможно, все это не специфика ИИ и высоких технологий. Любое великое изобретение в области массовых коммуникаций несет в себе опасность злоупотребления.

Рассмотрим еще одну важнейшую коммуникационную технологию XX века – радио. Оно тоже было универсальным и в каком-то смысле не менее революционным, чем социальные сети: впервые в истории радио принесло в жизнь людей массовое оперативное распространение информации, множество новых развлечений… и, разумеется, пропаганду. Сама технология была создана вскоре после открытия немецким физиком Генрихом Герцем радиоволн (в 1886 году) и после того, как десятилетие спустя итальянский физик Гульельмо Маркони сконструировал первый радиопередатчик. В 1900 году начали вещание первые коммерческие радиостанции, а к 1920-м годам радио было уже широко распространено во многих западных странах. И почти сразу его начали использовать для пропаганды и дезинформации. Президент Франклин Д. Рузвельт, понимая важность этой технологии, начал транслировать по радио свои «разговоры у камелька», в которых непринужденно, в форме беседы, объяснял американской публике проводимый им «Новый курс».

Одним из сторонников Рузвельта – человеком, чье имя в Соединенных Штатах стало символом радиопропаганды, – был отец Чарльз Кофлин, католический священник с большим ораторским даром. Однако к середине 1930-х годов отец Кофлин разочаровался в «Новом курсе» и основал собственный «Национальный союз за социальную справедливость». В его радиовыступлениях, транслируемых по Си-би-эс, звучали не только рассуждения на разные политические темы, но и антисемитская пропаганда. А вскоре отец Кофлин уже поддерживал на радиоволнах Бенито Муссолини и Адольфа Гитлера.

Передачи Кофлина, с его смесью антирузвельтовских, фашистских и антисемитских идей, оказали немалое влияние на американскую политику 1930-х годов. В одном недавнем исследовании на эту тему использовались различия между округами США в приеме радиосигналов, связанные с различными географическими и топографическими препятствиями для радиоволн. Выяснилось, что в преддверии президентских выборов 1936 года радиопропаганда отца Кофлина снизила поддержку политики «Нового курса» и количество голосов, отданных за Рузвельта, на несколько процентов (хотя и не предотвратила его триумф). Кофлин влиял не только на выборы президента. В тех округах, где ничто не мешало людям слушать его передачи, чаще открывались местные отделения пронацистского Немецко-американского союза и снижалась поддержка усилий США во Второй мировой войне. Даже несколько десятилетий спустя в этих округах сохранялись повышенные (по сравнению с соседними округами) антисемитские настроения.

Методы, которые отец Кофлин успешно применял в США, в те же годы были доведены до совершенства в Германии. Нацисты, придя к власти, сделали радио основным орудием своей пропаганды. Йозеф Геббельс, гитлеровский министр пропаганды, стал экспертом по использованию радио для получения поддержки нацистской политики или разжигания ненависти против евреев и «большевиков». Сам Геббельс говорил: «Мы не смогли бы ни взять власть, ни удержать ее, не будь у нас радио и самолетов».

В самом деле, нацистам удавалось очень эффективно управлять чувствами и симпатиями населения при помощи радиопередач. Используя тот же метод – сравнение областей страны, куда по-разному доходили радиосигналы, а также анализируя перемены в содержании радиопередач с течением времени, команда исследователей обнаружила, что нацистская пропаганда серьезнейшим образом воздействовала на поведение людей. Где много слушали нацистское радио, там начинались еврейские погромы и увеличивалось число евреев, выданных властям.

В конечном счете и в США, и в Германии экстремистская радиопропаганда была взята под контроль; и то, как это было сделано, открывает нам важные различия между радио и соцсетями – но и дает полезные подсказки о том, как справиться с новейшими коммуникационными технологиями.

В 1930-х годах проблема была в том, что для распространения пламенной риторики у отца Кофлина была национальная радиостанция, которую слушали миллионы. В наше время проблема в том, что дезинформация, распространяемая алгоритмами Facebook и других соцсетей, обращена уже не к миллионам, а к миллиардам.

Пагубный эффект передач Кофлина был нейтрализован, когда администрация Рузвельта постановила, что Первая поправка, защищающая свободу слова, не распространяется на радиовещание. Аргументация была следующая: весь спектр радиоволн находится в общественном достоянии и, следовательно, подлежит регуляции. Новые правила радиовещания вытеснили программы отца Кофлина из национального эфира. Он продолжал писать и скоро снова начал выступать по радио, но теперь на частных станциях с куда меньшим охватом слушателей. Кроме того, скоро началась война, и прогерманскую антивоенную пропаганду пришлось свернуть.

И в наше время в ток-шоу на коротких волнах можно услышать немало дезинформации и хейтспича; однако аудитория этих радиопередач невелика – совсем не такая, как была у отца Кофлина, и уж точно не такая, какую охватывает Facebook!

Реакция послевоенной Германии на радиопропаганду была еще более серьезной и последовательной. Конституция современной Германии запрещает высказывания, классифицируемые как Volksverhetzung, то есть «возбуждение ненависти», а также подстрекательство к насилию или к актам унижения тех или иных сегментов населения. Согласно этому закону, и отрицание Холокоста, и распространение антиеврейской пропаганды в Германии однозначно запрещены.

Цифровой выбор

Не по воле рока ИИ-технологии сосредоточились на автоматизации и слежке за людьми на рабочих местах. Не решением злой судьбы попали на службу к авторитарным правительствам. В цифровых технологиях нет никакой «встроенной» антидемократичности. И уж точно социальные сети не были обречены на то, чтобы распространять дезинформацию, пропагандировать экстремизм и возбуждать всякого рода негативные эмоции. Все это был вопрос выбора – выбора IT-компаний, разработчиков ИИ и правительств. Именно их решения привели нас туда, где мы сейчас находимся.

Как мы уже упоминали в этой главе, YouTube и Reddit в середине 2010-х годов были заражены ультраправым экстремизмом, дезинформацией и хейтспичем не меньше, чем Facebook. Но за последние пять лет эти платформы предприняли некоторые шаги по борьбе с проблемой.

После выхода «признаний» Калеба Кейна и разоблачительных репортажей в «Нью-Йорк таймс» и «Нью-Йоркер», когда на YouTube и его материнскую компанию Google усилилось общественное давление, платформа начала модифицировать свои алгоритмы так, чтобы предотвратить распространение наиболее зловредного контента. Google заявляет теперь, что продвигает видео «из авторитетных источников», которые с меньшей вероятностью будут содержать дезинформацию или использоваться для радикализации зрителей. Он утверждает также, что эти изменения в алгоритмах на 70 % снизили просмотры «пограничного контента» (слово «пограничный» здесь связано с позицией компании, утверждающей, что однозначный хейтспич на ее платформе уже запрещен и все подобные материалы удалены).

Схожая эволюция произошла и с Reddit. Платформа стала приютом экстремистов и разжигателей самого худшего толка, и поначалу один из ее основателей, Стив Хаффман, защищал такое положение дел, утверждая, что оно вполне согласуется с присущим Reddit пониманием свободы слова; но затем платформа откликнулась на общественное давление и ужесточила стандарты модерации. После того как марш белых супремасистов «Объединим правых» в Шарлоттсвилле, штат Вирджиния, организованный на этой площадке, в 2017 году перерос в кровавое побоище с одним убитым и десятками раненых, основателям Reddit и самой платформе пришлось развернуться на 180 градусов. Платформа начала удалять подразделы, распространявшие хейтспич, расистскую лексику и откровенную дезинформацию. В 2019 году был удален сабреддит «Наш Дональд».

Улучшение этих платформ благодаря введенной саморегуляции не стоит преувеличивать. На YouTube по-прежнему немало дезинформации и манипуляции, зачастую поощряемой местными алгоритмами, да и язык вражды из Reddit никуда не делся. Ни та, ни другая платформа не изменили свои бизнес-модели: они продолжают полагаться на максимизацию вовлеченности и на прибыли от таргетированной рекламы. Платформы с другими бизнес-моделями, такие как Uber или Airbnb, намного активнее вычищают со своих сайтов хейтспич.

И все же лучший пример жизнеспособности альтернативных моделей можно увидеть на Википедии. Эта платформа – одна из самых посещаемых в Сети: в последние несколько лет ее посещаемость составляет более 5,5 млрд уникальных посетителей в год. Википедия не пытается монополизировать внимание читателей, поскольку не живет доходами от рекламы.

Это позволило платформе выработать совершенно иной подход к дезинформации. Статьи в этой онлайн-энциклопедии пишут анонимные добровольцы; каждый доброволец может опубликовать новую статью или отредактировать уже существующую. На платформе несколько уровней администрации, набираемой из числа постоянных пользователей с хорошим «послужным списком». Среди добровольцев, участвующих в развитии сайта, есть опытные редакторы с дополнительными привилегиями и ответственностью, например с возможностью разрешать споры. На более высоком уровне разрешением конфликтов занимаются «распорядители», обладающие бо́льшим объемом власти. Согласно самой платформе, они наделены полномочиями «выполнять решения сообщества техническими средствами, действовать в чрезвычайных ситуациях, бороться с вики-вандализмом». Над «распорядителями» стоит «арбитражный комитет», состоящий из «редакторов-добровольцев, совокупно или в подгруппах находящих решения для проблем и конфликтов, которые сообщество не в состоянии разрешить самостоятельно». «Администраторы» имеют возможность защищать и удалять страницы, а также блокировать редактуру в случае спорного содержания статьи, случаев вандализма или дезинформации. Над администраторами стоят и надзирают за ними «бюрократы».

Такая административная структура эффективно помогает сайту избежать распространения дезинформации, а также поляризации, обычной на других сайтах. Опыт Википедии показывает, что «мудрость человека из толпы», о которой мечтали ранние поклонники соцсетей, в самом деле существует, но «работать» может только под жестким контролем и наблюдением верно выстроенной организационной структуры – и там, где делается верный выбор направления развития технологий.

Альтернативы бизнес-модели, построенной на таргетированной рекламе, не ограничиваются некоммерческими проектами типа Википедии. Netflix, основанный на модели подписки, также собирает информацию о своих пользователях и серьезно вкладывается в ИИ, умеющий предлагать индивидуальные рекомендации. Однако на этой платформе мы практически не встретим ни дезинформации, ни яростных политических споров: она заинтересована в том, чтобы пользователи покупали подписку, а не в том, чтобы максимизировать их вовлеченность.

Платформы социальных сетей тоже могли бы работать с подпиской и извлекать из нее доход. Такой выбор, безусловно, не решит все проблемы соцсетей. И на платформе по подписке можно создавать себе «эхокамеры», и там могут сложиться свои способы монетизации дезинформации и обнаружиться новые уязвимости. Тем не менее альтернативная бизнес-модель позволит уйти от интенсивного вовлечения пользователей, которое уже показало себя с наихудшей стороны: оно поощряет самые токсичные типы социального взаимодействия, вредит и психическому здоровью, и демократическому политическому сознанию.

«Социальная паутина» способна породить множество положительных эффектов, если удастся сдержать ее пагубное воздействие на распространение дезинформации, поляризацию и психическое здоровье населения. Современные исследования, прослеживающие распространение фейсбука в новых регионах и на новых языках, показывают, что малый бизнес в этих странах, получив доступ к иностранным рынкам, в результате расширяет продажи. Нет причин полагать, что компания не сможет зарабатывать на предоставлении таких и других подобных услуг, а не на манипуляции пользователями. Кроме того, социальные сети и цифровые инструменты могут помогать частным людям защищаться от слежки и даже играть продемократическую роль – об этом мы подробнее поговорим в следующей главе. Нажимать на кнопки, играя эмоциями пользователей, и впихивать разозленным и задетым людям таргетированную рекламу – не единственный возможный способ существования соцсетей, никогда не был единственным и, хотелось бы верить, не будет.

Демократия проседает там, где больше всего нужна

Трагедия в том, что ИИ все сильнее подрывает демократию именно там, где она нам больше всего нужна. Пока направление развития цифровых технологий не будет полностью изменено, они продолжат стимулировать неравенство и маргинализировать крупные сегменты рабочей силы, сперва на Западе, затем и во всем остальном мире. Уже сейчас ИИ-технологии применяются для интенсивного наблюдения за сотрудниками и используются для того, чтобы не повышать или даже понижать им зарплаты.

Можете сколько хотите вглядываться вдаль и ждать, когда появится «прицепной вагон производительности». Но никаких предпосылок для него пока не видно. Как мы уже знаем, менеджеры и предприниматели, если их не сдерживают противодействующие силы, склонны использовать новые технологии для автоматизации труда за счет трудящихся. В наше время эту тенденцию усиливает и обостряет масштабный сбор данных.

Однако противодействующие силы едва ли возникнут там, где нет демократии. Когда элита полностью контролирует политику, эффективно используя инструменты репрессий и пропаганды, создать осмысленную и хорошо организованную оппозицию становится очень сложно. По всей видимости, в Китае в ближайшее время не сложится никакого массового движения инакомыслящих, особенно учитывая растущую эффективность цензуры и массовой слежки на основе ИИ-технологий, введенных Коммунистической партией. В то же время становится все сложнее надеяться на появление таких сил в Соединенных Штатах и других странах Запада. ИИ душит демократию, в то же время предоставляя инструменты для репрессий и манипуляций как авторитарным, так и демократически избранным правительствам.

В своем романе «1984» Джордж Оруэлл писал:

«В конце концов, откуда мы знаем, что дважды два четыре? Или что на нас действует сила притяжения? Или что прошлое нельзя изменить? Если и прошлое, и внешний мир существуют лишь в сознании, а сознание можно контролировать – что тогда?»

Этот вопрос становится еще актуальнее сегодня, когда, как и предвидела философ Ханна Арендт, люди как в демократических, так и в недемократических странах, бомбардируемые со всех сторон ложью и пропагандой, перестают верить любым новостям. Может произойти и нечто худшее. «Приклеившись» к социальным сетям, где в избытке сильных и ярких эмоций, люди могут оторваться от своих сообществ и совсем утратить демократическое сознание, уйдя в альтернативную, виртуальную реальность, где чем радикальнее голос, тем громче он звучит, информация делится не на правдивую и ложную, а на «свою» и «вражескую», где от любых сомнений можно укрыться в своей эхокамере, а любые компромиссы прокляты и забыты.

Некоторые оптимистично полагают, что новые технологии, такие как Web3.0 или Метаверс, породят иную динамику. Но пока в IT-компаниях господствуют нынешние бизнес-модели, а правительства озабочены слежкой за населением, скорее всего, нынешние тенденции будут только усугубляться, создавая все более прочные информационные пузыри и все больший разрыв с реальностью.

Уже поздно – но, может быть, еще не слишком поздно. В следующей главе мы изложим свои соображения о том, как можно было бы обратить эти тенденции вспять и какие конкретно политические изменения смогут привести к такому преображению.

Глава одиннадцатая

Великий разворот

«Компьютеры чаще всего используются против людей, а не на благо людей.

Используются, чтобы контролировать нас, а не освобождать.

Настало время все изменить.

Нам нужна…

НАРОДНАЯ КОМПЬЮТЕРНАЯ КОМПАНИЯ»

Первая рассылка «Народной компьютерной компании», 1972 год

«Большинство того, что стоило сделать в этом мире, называли невозможным, пока это было не сделано».

Луис Брандейс, Арбитражные слушания по делу New York Clock Industries, 13 октября 1913 года

Конец XIX века, так называемый Позолоченный век, в Америке был, как и наше время, эпохой стремительных научно-технических перемен – и остро ощущаемого неравенства. Те, кто первыми вкладывали деньги в новые технологии и ловили возможности, особенно в самых динамичных секторах экономики – железнодорожных перевозках, тяжелой промышленности, сталелитейном и нефтяном бизнесе, банковском деле, – быстро росли и получали феноменальные прибыли.

В этот период возникали компании невиданных прежде размеров. На некоторые из них работали более 100 000 человек – намного больше, чем списочный состав армии США в то время. Экономика расширялась, и реальные зарплаты росли, но одновременно стремительно возрастало неравенство, и миллионы рабочих, не имевших никакой защиты против своих экономически и политически могущественных боссов, вынуждены были трудиться в кошмарных условиях. Бароны-разбойники – так прозвали самых известных и самых неразборчивых в средствах из числа тех магнатов – сколачивали гигантские состояния не только благодаря изобретательности в применении новых технологий, но и потому, что не брезговали никакими методами против конкурентов. Важную роль в их восхождении к вершинам богатства играли и политические связи.

Символом эпохи стали огромные «тресты», которые создавали эти люди, выдавливая из бизнеса своих соперников и замыкая всю индустрию на себя; например, самый известный из них – Standard Oil. В 1850 году британский химик Джеймс Янг открыл способ очистки сырой нефти. Через несколько лет по всему миру уже работало множество нефтеперерабатывающих заводов. В 1859 году в Титусвилле, штат Пенсильвания, были открыты запасы нефти – и с тех пор нефть в Соединенных Штатах стала двигателем индустриализации. Скоро в этом секторе начала править Standard Oil, основанная и возглавляемая Джоном Д. Рокфеллером, человеком, который стал символом самых ярких и в то же время самых темных сторон Позолоченного века. Рокфеллер, родившийся в бедности и поднявшийся из низов, сразу понял значимость нефти, понял и то, как важно стать доминирующим игроком в секторе, и быстро превратил свою компанию в монополию. К началу 1890-х годов Standard Oil контролировала около 90 % нефтепроводов и нефтеперерабатывающих предприятий в стране – и прославилась хищническими ценами, сомнительными сделками (например, Рокфеллер договорился с железнодорожниками о том, чтобы они не давали перевозить нефть его конкурентам), запугиванием соперников и собственных рабочих.

Примерно таким же был «послужной список» других ведущих фирм: сталелитейного завода Эндрю Карнеги, железнодорожного конгломерата Корнелиуса Вандербильта; те же роли играли в производстве сельскохозяйственной техники – International Harvester, в химическом производстве – DuPont, в банковском деле – Дж. П. Морган.

Было очевидно, что имеющиеся институции Соединенных Штатов плохо приспособлены для сдерживания таких мощных игроков. Тресты набирали политическую силу – отчасти потому, что на их сторону встали несколько президентов США, но еще более потому, что имели огромное влияние на Сенат США, в то время не избиравшийся прямым голосованием, а назначавшийся из числа законодателей штата. Общее убеждение (вполне соответствующее истине) было то, что места в Сенате «покупаются и продаются», и бароны-разбойники принимают в этой купле-продаже самое активное участие. И такое происходило не только в Сенате. Предвыборные кампании президента Уильяма Маккинли в 1896 и 1900 годах щедро финансировал большой бизнес; одним из организаторов этого стал сенатор Марк Ханна, прославившийся таким изречением:

«В политике важны только две вещи: первая – деньги, а вторую я забыл».

Законов, способных помешать баронам-разбойникам выдавливать из своего сектора конкурентов, почти не было, да и те, что были, не исполнялись.

Когда рабочие, организовавшись, начинали требовать повышения зарплат или улучшения условий труда, нередко их жестоко подавляли и разгоняли. Так закончилась Великая железнодорожная стачка 1877 года, Великая стачка на Юго-Западных железных дорогах 1886 года, забастовка на сталелитейных заводах Карнеги в 1892 году, на заводах Пуллмана – в 1894 году, а также угольная забастовка 1902 года. В 1913–1914 годах во время забастовки Объединения шахтеров на предприятии Colorado Fuel and Iron, контролируемом Рокфеллером, столкновения бастующих с охранниками, военными и штрейкбрехерами, нанятыми компанией, переросли в побоище, в котором погиб 21 человек, в том числе женщины и дети.

Если бы экономические и социальные условия Позолоченного века не ушли в прошлое, сейчас Соединенные Штаты были бы совсем другой страной. Но широкое движение прогрессистов бросило вызов всесильным трестам и потребовало институциональных перемен. Это движение вело свое происхождение от более ранних сельских организаций, таких как «Национальная ферма», «Орден защитников землепашества» и, впоследствии, Популистская партия; однако прогрессисты значительно расширили свою социальную базу, вступив в коалицию с городскими средними классами, и сумели повернуть историю Соединенных Штатов на иной путь.

Ключом к их успеху стало изменение взглядов и ценностных установок американского общества, особенно средних классов. В большой степени этой трансформации общество было обязано группе журналистов-расследователей, так называемых «разгребателей грязи», а также статьям и книгам других реформаторов, таких как известный юрист, впоследствии судья Верховного суда Луис Брандейс. Роман Аптона Синклера «Джунгли» открывал читателям кошмарные условия труда на мясоперерабатывающем заводе, а Линкольн Стеффенс разоблачал политическую коррупцию во многих крупных городах.

Возможно, самым известным из такого рода расследований стала серия статей Иды Тарбелл о Standard Oil, публиковавшаяся в «Макклюрс Мэгэзин» начиная с 1902 года. В этих статьях она бесстрашно разоблачала грязные делишки Рокфеллера: запугивание конкурентов, махинации с ценностями, политические интриги, прямые нарушения закона. О бизнес-практиках Рокфеллера Ида Тарбелл знала не понаслышке. Ее отец, нефтепромышленник из западной Пенсильвании, лишился своего дела, когда Рокфеллер заключил тайную сделку с местной железнодорожной компанией, склонив ее взвинтить цену на перевозки нефти для конкурентов Standard Oil. Статьи Тарбелл, изданные в 1904 году в сборнике под заглавием «История компании Standard Oil», более чего-либо иного заставили американцев по-новому взглянуть на тресты, баронов-разбойников и их пагубное влияние на общество.

За Тарбелл последовали другие «разгребатели грязи». В серии статей в журнале «Космополитен» за 1906 год, озаглавленной «Измена Сената», Дэвид Грэхем Филлипс пролил свет на темные дела и коррупцию в Сенате. Книга Брандейса «Чужие деньги: как банкиры их используют» произвела ту же операцию с банковским делом, особенно с банком Дж. П. Моргана.

Не менее важна была и работа низовых активистов, таких как Мэри Харрис Джонс (также известная как Матушка Джонс), сыгравшая ведущую роль в организации «Объединения шахтеров», а затем и более радикальных «Рыцарей труда». Именно Матушка Джонс стала вдохновительницей Детского крестового похода 1903 года, когда маленькие рабочие с заводов и шахт, протестуя против того, что законы, запрещающие детский труд, не выполняются, с плакатами типа «Мы хотим ходить в школу, а не на шахты!» прошли маршем к летнему дому президента Тедди Рузвельта.

Прогрессисты не только изменили взгляды общества, но и помогли ему организоваться. Популисты уже показали пример того, как консолидировать протестное движение во влиятельную партию федерального масштаба. На выборах 1892 года эта партия получила 8,5 % от общего числа голосов. Успех сделал городской средний класс заметным игроком на политическом поле; в дальнейшем столь разные политики, как Уильям Дженнингс Брайан, Тедди Рузвельт, Роберт Лафолетт, Уильям Тафт, а затем и Вудро Вильсон принесли идеи прогрессистов в большую политику, с их помощью выигрывали выборы и открывали дорогу реформам.

У прогрессистов имелся план широкомасштабных реформ, включавший в себя ограничение и расформирование трестов, новые финансовые регуляции, политическую реформу, направленную на очистку от коррупции крупных городов и Сената, а также налоговую реформу. Их политические предложения были не просто лозунгами. Прогрессисты глубоко верили в ключевую роль экспертов в политике: они стали инициаторами создания новых профессиональных сообществ и систематического исследования многих ключевых проблем своего времени.

Важнейшие политические реформы той эпохи выросли из идей, проповедуемых «разгребателями грязи», прогрессистскими активистами и реформаторами. Например, разоблачения Синклера прямо привели к появлению Закона о доброкачественности пищевых продуктов и медицинских препаратов, а также Закона о контроле качества мясных продуктов. Расследование Иды Тарбелл, ее статьи и книга заставили власть наконец применить к индустриальным и железнодорожным конгломератам Антитрестовый закон Шермана 1890 года. Затем он был подкреплен отдельным пассажем в Законе Клейтона 1914 года и созданием Федеральной торговой комиссии, чьей задачей стала дальнейшая регуляция монополий и предотвращение образования новых трестов. Именно давление прогрессистов привело и к созданию Комитета Пуджо, расследующего правонарушения в финансовой индустрии.

Еще более серьезные институциональные перемены повлек за собой Закон Тилмана 1907 года, запрещающий корпорациям делать пожертвования политическим кандидатам на федеральном уровне; Шестнадцатая поправка, ратифицированная в 1913 году, вводившая федеральный налог на доходы, Семнадцатая поправка 1913 года, утвердившая избрание всех сенаторов США прямым голосованием; и Девятнадцатая поправка 1920 года, даровавшая право голоса женщинам.

Реформы прогрессистов не изменили американскую экономику одним взмахом волшебной палочки. Крупные корпорации сохранили свое могущество, неравенство никуда не исчезло. И тем не менее, как мы видели в главе седьмой, прогрессисты заложили фундамент для преобразований «Нового курса» и для послевоенного процветания.

Прогрессизм был низовым движением, сочетавшим в себе множество разнообразных голосов – важнейшая характеристика для успеха в создании широкой коалиции и порождении новых политических идей. Однако это привело и к некоторым несимпатичным чертам, например к слегка прикрытому (а то и неприкрытому) расизму некоторых его ведущих фигур, в том числе Вудро Вильсона, к популярности среди прогрессистов евгенических идей, а также к «сухому закону», принятому в 1919 году Восемнадцатой поправкой. Но, несмотря на все эти недочеты, движение прогрессистов сумело полностью перестроить американские политические институты и заложить фундамент для реформ «Нового курса», последовавших два десятилетия спустя, и для послевоенного процветания, о котором мы рассказывали в главе седьмой.

* * *

Движение прогрессистов позволяет нам увидеть в исторической перспективе три этапа, составляющие формулу успеха любой инициативы, стремящейся изменить существующее положение вещей.

Первый этап – изменение сложившихся нарративов и ценностей. Прогрессисты не стали безропотно принимать нарратив бизнес-магнатов и их прихвостней, юристов и продажных журналистов, – они предложили простым американцам новый, связный, основанный на фактах взгляд на проблемы в экономике и в американском обществе. Эту задачу не следует путать с политической деятельностью. Например, Ида Тарбелл никогда не занималась политикой, не пыталась никуда выдвигаться или избираться. Вместо этого она оттачивала мастерство расследовательской журналистики, чтобы рассказать людям правдивую историю Standard Oil и ее босса Джона Д. Рокфеллера. В первую очередь прогрессисты изменили взгляд простых граждан на справедливость и несправедливость, на то, как можно и как нельзя вести себя крупным компаниям.

Вторым шагом стало взращивание противодействующих сил. Изменив нарративные и социальные нормы, прогрессисты затем помогли людям организоваться в широкое движение, способное противостоять баронам-разбойникам и подтолкнуть политиков к реформам, в том числе через профсоюзную деятельность.

Третьим этапом стали политические решения, которые предлагали прогрессисты, основываясь на новом нарративе, исследованиях и рекомендациях специалистов.

Новое направление технологий

Сейчас перед нами стоят цифровые и глобальные вызовы, однако уроки эпохи прогрессистов остаются для нас актуальными. Современное движение за охрану окружающей среды, противостоящее экзистенциальной угрозе изменения климата, демонстрирует, как три ингредиента этой формулы могут стать ключом к развороту в технологическом развитии. Хотя крупные энергетические компании по-прежнему полагаются на полезные ископаемые, а большинство политиков не принимает климатическую угрозу всерьез, в деле перехода на возобновляемые источники энергии в последнее время наметился значительный прогресс.

Выбросы углекислого газа – проблема в первую очередь технологическая. Индустриализация строилась на энергии, получаемой из угля и нефти, и новые технологии с середины XVIII века связаны с этими конвенциональными источниками энергии. Уже в 1980-е годы стало ясно, что выбросы углекислого газа не удастся сократить до значений, позволяющих предотвратить глобальное потепление, просто начав экономить на топливе. Необходимы новые источники энергии, а значит, серьезное перенаправление развития технологий. Началась работа в этом направлении, и за несколько десятилетий кое-чего удалось добиться. Еще в середине 2000-х годов солнечная энергия оставалась в 20 раз дороже энергии полезных ископаемых, энергия ветра – в 10 раз. Гидроэлектрическая энергия уже в 1990-е годы стала дешевле угольной и нефтяной, однако ее возможности были ограничены.

В наше время добывать энергию из солнца, ветра и воды дешевле, чем из традиционных источников. Так, Международное агентство возобновляемой энергии оценивает стоимость полезных ископаемых от 50 до 150 долларов за 100 кВч (киловатт в час), в то время как энергия солнца, получаемая фотоэлектрическим путем, стоит от 40 до 54 долларов, а с помощью береговых ветроэлектростанций – менее 40 долларов за кВч. Хотя остаются задачи, для которых возобновляемая энергия неэффективна (например, топливо для самолетов), и остаются серьезные проблемы с хранением, большую часть электросетей мира уже возможно перевести на альтернативные источники энергии, когда политики примут такое решение.

Как удалось достичь такого впечатляющего прогресса? Первыми пришли перемены в нарративе о климате. Одним из первых шагов стала книга Рейчел Карсон «Безмолвная весна», опубликованная в 1962 году. В 1970-е годы несколько организаций – самая заметная из них Greenpeace – начали серьезные кампании в защиту окружающей среды. В начале 1990-х годов Greenpeace принял программу борьбы с глобальным потеплением, бросив вызов тактике крупных нефтяных компаний, скрывающих ущерб, который традиционное топливо наносит окружающей среде.

Многое сделал документальный фильм 2006 года «Неудобная правда» о бывшем вице-президенте и кандидате в президенты Эле Горе и его попытках информировать общество о глобальном потеплении. Фильм посмотрели миллионы людей по всему миру. Примерно в это же время появились новые организации, посвятившие себя борьбе с изменениями климата, такие как 350.org. По словам основателя 350.org Билла Маккиббена, состояние окружающей среды – наша главная проблема, рядом с которой меркнут все остальные:

«Через пятьдесят лет никто и не вспомнит о бюджетном обрыве или о кризисе евро. Тогда скажут: „Что же вы делали, пока таяла Арктика?“»

Новый нарратив постепенно перерос в более организованное политическое движение – партии «зеленых», сделавшие борьбу с глобальным потеплением своей основной задачей. Германская Партия «зеленых» стала мощной политической силой и уже много раз входила в парламент. Схожую роль играют защитники окружающей среды и в других западноевропейских странах. Силу движения «зеленых» ярко показали климатические забастовки в сентябре 2019 года, когда протесты и демонстративные прогулы в школах и на рабочих местах охватили 4500 больших городов по всему миру.

Этот второй этап привел к важным последствиям. Движения «зеленых» создали давление на корпоративный сектор. Когда жители западных стран получили информацию об опасности климатических изменений, у них возник спрос на более «чистую» продукцию, такую как электромобили и возобновляемые источники энергии, а сотрудники многих крупных корпораций начали настаивать на сокращении их компаниями углеродного следа. Кроме того, «зеленые» и поддерживающая их общественность подтолкнули политиков (хотя бы некоторых) к тому, чтобы принимать глобальное потепление всерьез.

За этим этапом последовал третий – поиск технических и политических решений. Экономический и экологический анализ указал на три критически важных рычага в борьбе с изменениями климата: углеродный налог, призванный снизить выбросы, поддержка исследований и инноваций в области возобновляемых источников энергии и других «чистых» технологий, а также государственные регуляции против самых «грязных» методов производства.

Хотя во многих странах, в том числе в США, Великобритании и Австралии, идея углеродного налога встретила жесткое противостояние, в нескольких европейских странах он был введен. Размеры углеродного налога, принятые по всему миру, пока не соответствуют масштабам глобального потепления, однако в некоторых странах постепенно повышаются. Так, налог на углерод в Швеции сейчас составляет более 120 долларов на метрическую тонну углекислого газа, что серьезно повышает стоимость угольной энергии.

Углеродный налог – серьезный инструмент, заставляющий снизить выбросы. Снижая прибыльность традиционных источников энергии, он может побудить производителей вкладывать средства в альтернативные источники. Однако на нынешнем уровне он пробивает в прибылях крупных топливных компаний лишь крохотную брешь, какая едва ли сможет привести к серьезному перенаправлению технологических поисков. Намного более действенны схемы, прямо поощряющие вложения в «чистую» энергию и инновации в этой области. Так, правительство США сейчас выделяет более 10 млрд долларов налоговых вычетов на возобновляемые источники энергии и почти 3 млрд на повышение энергетической эффективности. Существуют фонды, прямо направленные на развитие новых технологий, в том числе под эгидой Национальной лаборатории возобновляемой энергии, НАСА и Министерства обороны. Еще более щедры государственные субсидии в этой области в Германии и скандинавских странах.

Государственные регуляции – такие как стандарты углеродных выбросов для штата Калифорния, впервые принятые в 2002 году, – сыграли свою роль в отказе от самых неэффективных способов использования топлива, например от автомобилей старых моделей с повышенным потреблением бензина. Кроме того, эти регуляции поощряют дальнейшую работу над созданием электромобилей.

Эти три политических рычага (углеродный налог, субсидии на исследования и регуляции) вместе с давлением потребителей и гражданского общества привели к росту инноваций в области возобновляемых источников и к резкому увеличению выпуска солнечных панелей и ветроэнергетических установок. Основы технологии, позволяющей получать энергию от фотонов Солнца фотоэлектрическим путем, известны с конца XIX века, и уже в 1950-е годы Bell Labs производила вполне эффективные солнечные батареи. Но прорыв в этой области произошел в 2000-е годы, когда резко возросло число патентов, связанных с «чистыми» энергиями, в Соединенных Штатах, Германии, Франции и Великобритании. Производство солнечных батарей выросло, соответственно, упала цена. В результате этих стремительных изменений возобновляемые источники обслуживают уже более 20 % европейского энергопотребления, хотя США пока отстают от Европы.

Примечательно, что в этих изменениях Китай следует за Европой и Америкой. В конце 1990-х годов, когда изменения климатической политики в Европе, особенно в Германии, повысили спрос на солнечные батареи, в ответ на это повышение спроса Китай начал их производство. Желая занять ведущую роль в этом секторе, а также справиться с серьезным загрязнением атмосферы в собственной стране, китайское правительство предоставляло производителям щедрые субсидии и ссуды; благодаря этому производство солнечных батарей резко пошло вверх. Стоимость фотоэлектрических панелей и другого оборудования начала падать благодаря «обучению на практике» (это означает, что по мере роста спроса фирмы учились производить все более энергоемкие и недорогие солнечные батареи). Китайские производители вводили новое оборудование и улучшали технику нарезания поликремния, стремясь получить на одном и том же объеме материала как можно больше солнечных фотоэлементов, что снижало стоимость и повышало производительность.

В наше время эта страна – крупнейший в мире производитель солнечных батарей и поликремния (хотя многие заводы по производству солнечных батарей в Китае работают на электроэнергии, получаемой из угля). Согласно официальной статистике, электроэнергия из возобновляемых источников сейчас обеспечивает 26 % электропотребления в стране.

Разумеется, эти успехи не стоит преувеличивать. Осталось немало областей – например недорогое и эффективное хранение энергии, – в которых прорывы еще впереди; и некоторые секторы, такие как воздушный транспорт или сельское хозяйство, пока не снижают углеродные выбросы. В странах третьего мира, включая Китай и Индию, несмотря на введение возобновляемых технологий, углеродные выбросы только растут. Вряд ли стоит ожидать, что даже всемирный углеродный налог сможет заметно снизить потребление угля и нефти в ближайшем будущем.

Однако с точки зрения вызова, брошенного нам цифровыми технологиями, присмотреться к изменениям в энергетическом секторе очень полезно. То же сочетание методов – изменение нарратива, создание противодействующих сил, разработка и воплощение в жизнь политических мер, направленных на важнейшие проблемы, – которое сработало у «зеленых», может сработать и у нас.

Перестройка цифровых технологий

Корень наших нынешних проблем – в огромной экономической, политической и общественной власти корпораций, особенно в IT-сфере. Концентрация власти в руках бизнеса подрывает общее процветание, поскольку позволяет бизнесу не делиться прибылями. Но самый пагубный эффект она оказывает на направление развития технологий, которое движется сейчас почти исключительно в сторону автоматизации, наблюдения, сбора данных и рекламы. Чтобы восстановить общее процветание, нам необходимо придать развитию технологий иное направление – а для этого требуется комплекс мер, аналогичных тем, которые более ста лет назад предприняли прогрессисты.

Начать можно лишь с изменения нарратива и ценностей. Без этих первых шагов не обойтись. Обществу и его лидерам придется выйти из-под гипноза IT-миллиардеров и их видения будущего. Обсуждение новых технологий должно сосредоточиться не на совершенстве новых продуктов и алгоритмов, а на вопросе, помогают они людям или вредят. Стоит ли использовать цифровые технологии для автоматизации труда, увеличения власти крупных корпораций и недемократических правительств, не должна решать бесконтрольно горстка предпринимателей и разработчиков. Не нужно быть экспертом в области ИИ, чтобы судить о направлении прогресса и о том будущем, которое сулят нашему обществу эти технологии. Не нужно быть ни IT-инвестором, ни венчурным капиталистом, чтобы понимать: IT-предприниматели и венчурные капиталисты должны нести ответственность за то, как используются их изобретения.

Выбор направления развития технологий должен входить в список критериев, по которому инвесторы оценивают компании и их работу. Крупные инвесторы могут требовать отчета в том, что делают новые технологии: автоматизируют труд – или создают новые задачи, следят за рабочими – или помогают им, как влияют на политическое сознание, каковы вообще их последствия для общества. Неверно, что инвесторам стоит об этом беспокоиться лишь ради прибылей. Сословное общество с тонким слоем элиты и исчезающим средним классом – плохая основа и для благосостояния, и для демократии. Однако вполне возможно создавать цифровые технологии, полезные для человека и повышающие производительность; так что, вкладывая средства в технологии, помогающие людям, инвесторы помогут и себе.

Как и во времена прогрессистских реформ, и в случае с энергетическим сектором, новый нарратив в области цифровых технологий критически важен для выстраивания противодействующих сил. Подобный нарратив и давление общества могут побудить хотя бы некоторых из числа принимающих решения к более ответственному поведению. Например, в главе восьмой мы видели, что для выпускников бизнес-школ характерно стремление к урезанию зарплат и экономии на сотрудниках – видимо, под влиянием доктрины Фридмана, утверждающей, что единственная цель и ответственность бизнеса состоит в получении прибыли. Мощный новый нарратив о всеобщем благосостоянии может стать противовесом, который повлияет на приоритеты некоторых менеджеров и даже, возможно, сможет изменить парадигму, господствующую в бизнес-школах. Схожим образом, даже если на нынешних IT-магнатов он не окажет большого влияния, быть может, сможет повлиять на десятки тысяч талантливых молодых людей, мечтающих работать в IT-секторе.

Еще более важно, что эти усилия помогут сформулировать и поддержать политические решения, необходимые для перенаправления развития технологий. Как мы уже объяснили в главе девятой, цифровые технологии могут не вытеснять, а дополнять человека и помогать ему следующими способами:

● улучшать производительность труда на текущей работе;

● создавать новые задачи и способствовать их выполнению с помощью машинного интеллекта, дополняющего возможности человека;

● предоставлять человеку полезную информацию для облегчения принятия решений;

● создавать новые платформы, на которых смогут взаимодействовать носители различных навыков и потребностей.

Например, цифровые и ИИ-технологии могут повышать эффективность обучения, предоставляя новые инструменты и информацию преподавателям. Могут определять в реальном времени сильные и слабые стороны каждого ученика, создавая возможность индивидуализированного обучения и массу новых задач для учителей. Могут создавать платформы для продуктивного общения учителей и повышения их квалификации. Схожие перспективы, как мы уже писали, открываются в здравоохранении, производстве, индустрии развлечений.

Такой подход, предлагающий дополнять сотрудников, а не вытеснять их и пытаться исключить из производства, более вероятен там, где признается разнообразие и ценность человеческих навыков, основанных на ситуационной и социальной сторонах человеческого интеллекта. Однако столь разнообразные задачи требуют диверсификации инновационных стратегий, едва ли достижимой, когда будущее высоких технологий определяет лишь горстка крупных фирм.

Разнообразие инновационных стратегий важно еще и потому, что автоматизация не является абсолютным злом. Технологии, заменяющие людей в производственных задачах машинами и алгоритмами, стары, как само производство, – и, несомненно, останутся частью нашей жизни и в будущем. Схожим образом и сбор данных не плох сам по себе: он становится несовместим с процветанием и демократическим управлением, лишь когда сосредотачивается в руках безответственных компаний и правительств, использующих эти данные для контроля над людьми. Проблема в несбалансированном портфолио инноваций, в котором автоматика и слежка стоят на первом месте, а о создании новых задач и возможностей для работников никто и не вспоминает. Перенаправление технологий не предполагает запрета на автоматизацию или на сбор данных, но оно должно поощрять технологии, помогающие людям и дополняющие человеческие способности.

Для достижения этой цели обществу и государству придется работать вместе. Ключевым фактором, как и в случаях успешных реформ в прошлом, станет давление гражданского общества. Очень важны (как и в случае с электроэнергией) регуляции и поощрения, исходящие от государства. Однако правительство не может стать нервным центром инноваций: создавать алгоритмы и выходить на рынок с новыми продуктами – не дело бюрократов. От него требуется создать верный институциональный контекст и поощрения; при поддержке конструктивного нарратива все это побудит частный сектор отойти от повальной увлеченности автоматизацией и слежкой и перейти к более человеко-ориентированным технологиям.

Центральный вопрос здесь в том, будет ли какая-то польза от усилий по перенаправлению развития на Западе, если Китай продолжит вкладываться в автоматизацию и слежку. Ответ: скорее всего, да. В большинстве передовых технологий Китай пока следует за Западом, так что усилия США и Европы окажут большое влияние и на развитие технологий во всем мире. Как и в случае энергетических инноваций, кардинальное изменение направления на Западе заставит и китайских инвесторов двинуться следом.

Но как взрастить противодействующие силы, способные повлиять на путь развития технологий будущего и поддержать благотворные для общества изменения? На этот вопрос мы сейчас постараемся ответить.

Выстраивание противодействующих сил

Невозможно придать технологиям новое направление, не выстроив заново противодействующие силы. А для этого необходимо опираться на организации гражданского общества, которые собирают людей вокруг общих проблем и культивируют навыки самоуправления и политического действия.

Организация рабочих. С начала индустриальной эпохи противодействующие силы выступают в первую очередь в форме профессиональных союзов. Профсоюзы – ключевой инструмент рабочих в борьбе за то, чтобы наниматели делились с ними получаемой прибылью. На тех предприятиях, где у рабочих есть активные и эффективные организации (в форме профсоюзов или рабочих советов, как в Германии), с рабочими советуются при принятии технологических и организационных решений – и временами им удается успешно противостоять излишней автоматизации.

В дни своего расцвета профсоюзы были успешны, поскольку формировали у своих членов связь друг с другом, создавали чувство товарищества между людьми, работающими вместе и выполняющими схожие задачи. Их сотрудничество строилось в первую очередь на общих экономических интересах, прежде всего связанных с улучшением условий труда и повышением зарплат. Но ставили они перед собой и политические цели, также увязанные с убеждениями и интересами их членов, – например, всеобщее право голоса.

В наши дни успешный профсоюз едва ли смог бы действовать в таком же формате. Труд в наше время сильно диверсифицировался, предприятий, где сотни людей каждый день собираются в одном месте, стало намного меньше – соответственно, труднее достичь чувства товарищества. С ростом числа «белых воротничков» и сотрудников с высшим образованием более разнообразными стали и их экономические интересы. «Синие воротнички», трудящиеся на производстве, сейчас составляют очень небольшую долю рабочей силы в США (в 2017 году – около 13,7 %), и организационные формы, придуманные для них в свое время, вряд ли подойдут современному трудящемуся классу в целом. Кроме того, теперь рабочее население менее объединено общими политическими интересами и более серьезно разделено на левых и правых, чем столетие назад.

Тем не менее там, где не работают старые подходы, могут оказаться успешными новые методы организации рабочих; отчасти мы уже видим такой успех в образовании профсоюзов в компаниях Amazon и Starbucks в 2021–2022 годах. Выборы профсоюза на базе склада «Стейтен-Айленд» компании Amazon успешно прошли в условиях, непохожих на «ареал обитания» традиционного рабочего движения, благодаря совершенно иной тактике. На складах компании очень велика текучка, а рабочая сила чрезвычайно разнообразна во всех отношениях: здесь трудятся люди с самым разным бэкграундом, говорящие на разных языках. Движение организовали не профессиональные профсоюзные активисты, а сами складские рабочие. Финансировалось оно не централизованно, из профсоюзной кассы, а с помощью сбора на интернет-платформе GoFundMe. По-видимому, его успех объясняется более гибким, неидеологизированным подходом и сосредоточенностью на проблемах, беспокоящих большинство складских сотрудников Amazon, – постоянной слежке, слишком редких и коротких перерывах, высоком уровне травматизма. Хотя стратегии этого профсоюза сильно отличаются от прославленной «сидячей забастовки» на General Motors в 1936 году, ставшей ключевой вехой в развитии американского профсоюзного движения, объединяет их то, что в обоих случаях перед нами новые методы организации «снизу вверх».

Еще одна проблема с профсоюзами в США и Британии – та, что, как мы уже видели, традиционно профсоюзы здесь организуются на уровне отдельных предприятий, что неминуемо ведет к более конфликтным отношениям с менеджментом. Возможно, в будущем потребуются более широкие организации, охватывающие не одну фирму или завод. Они могут принять многоуровневую структуру, в которой какие-то вопросы решаются на уровне предприятия, а какие-то – на уровне отрасли. Хороший пример – двойная система рабочих организаций в Германии: рабочие советы, занятые коммуникацией и координацией на рабочих местах, высказывают свои позиции по вопросах технологий или профессионального обучения, а, например, борьбой за повышение ставок занимается профсоюз на уровне отрасли. Вполне возможно, что в будущем профсоюзы станут более похожи на другие общественные организации или превратятся в ассоциации на уровне отрасли с более свободным членством. Во всяком случае, эксперименты с новыми организационными формами здесь станут важным шагом вперед.

Гражданское действие, индивидуальное и коллективное. Современный Запад – потребительское общество, и предпочтения и действия потребителей стали важным рычагом влияния на компании и технологии. Именно реакции потребителей сыграли решающую роль в появлении возобновляемых источников энергии и электромобилей. Именно давление потребителей, вкупе с освещением в СМИ, заставило YouTube и Reddit предпринять хотя бы некоторые шаги по ограничению экстремизма на своих платформах.

Однако коллективное действие требует, чтобы большая группа людей объединилась и действовала вместе ради достижения какой-либо цели – например, чтобы заставить крупные компании сократить свой углеродный след. Для большинства людей это весьма затратно: нужно искать информацию, ходить на собрания, менять свои потребительские привычки, время от времени выходить на митинги или акции протеста. Цена возрастает во много раз, если гражданские активисты сталкиваются с противодействием со стороны компаний – или, хуже того, служб государственной безопасности. В стране с авторитарным или даже полудемократическим режимом власти вполне способны «прихлопнуть» протест и «разогнать» общественную организацию.

Такая динамика создает проблему «халявщиков»: люди, разделяющие те же ценности, могут испытывать соблазн не участвовать в коллективных акциях, чтобы ничем не жертвовать ради борьбы. Разумеется, эта тенденция тем сильнее, чем серьезнее наказания для инакомыслящих. Например, недавние исследования протестов в Гонконге показывают: когда продемократически настроенные студенты ожидают, что на марш против антидемократических мер выйдут и другие, это снижает их собственную готовность участвовать в марше. Именно с этим связана известная проблема коллективных акций: из числа людей, желающих каких-либо социальных перемен, лишь очень небольшая часть готова куда-то идти и что-то делать – остальные предпочитают сидеть дома и сочувствовать с дивана.

Больше всего страдает от этой проблемы потребительский выбор – действие по сути своей индивидуальное, не поддающееся организации и координации. Так, очень малая доля тех, кто хотел бы сократить углеродные выбросы, готова ради этого отказаться от перелетов или от иного использования нефти и газа. Таким образом, важнейшую роль здесь играют не индивидуальные потребители, принимающие решения на рынке, а общественные организации, которые координируют потребителей и переводят их протест в коллективное гражданское русло.

Помимо предоставления надежной информации и площадок для обсуждения проблемы, общественная организация может стать источником «кнутов и пряников» для координации протестов и публичного давления на проштрафившиеся компании. «Пряником» служит культивируемая в таких организациях этика неравнодушия и гражданской активности, ощущение, что делаешь большое и полезное дело, чувство товарищества, создание связей между людьми, поощряющими друг друга участвовать в акциях. «Кнутом» может стать моральное осуждение «халявщиков», которые много говорят, но мало делают.

Ту же роль могут играть и другие организации, например профсоюзы; но организации гражданского общества особенно важны там, где речь идет о глобальных вопросах, затрагивающих сразу множество людей из разных социальных слоев, таких как изменения климата или развитие новых технологий. Например, хотя профсоюзы могут внести некоторый вклад в борьбу с глобальным потеплением, в целом это не их тема, и они плохо приспособлены к разрешению таких проблем, в отличие от организаций типа Greenpeace или 350.org, созданных именно ради этого и объединяющих в себе самых разных людей. Те же соображения применимы к акциям по вопросам цифровых технологий и регуляций бизнеса. В обоих случаях речь идет о глобальных проблемах, требующих широкой коалиции, которую лучше всего строить на базе организаций гражданского общества.

Могут ли сетевые организации не препятствовать в этих усилиях, а, наоборот, помочь? Возможно ли вообще в цифровую эпоху широкое гражданское общество? Хотя оптимизм начала 2000-х годов с верой, что Интернет и социальные сети создадут площадку для цифровой «публичной сферы», оказался необоснованным, думается, вполне возможно создать новые и лучшие сетевые сообщества.

Периодические выборы «народных избранников» – не единственная сторона демократической политики. Не менее важно самоуправление, как на рабочих местах, так и в более широком контексте. Не случайно периоды успешной демократии на Западе часто совпадают с развитием институциональных инструментов, дающих людям возможность участвовать в принятии политических решений, высказывать и развивать свои мнения, оказывать давление на публичных политиков. Это и местные политические органы, и разного рода встречи с избирателями, и наконец – самое важное – всевозможные клубы и иные организации гражданского общества. В то же время в некоторых не-западных обществах подобное низовое участие во власти происходит и вне контекста демократических выборов – а, например, в контексте деревенских советов и избрания традиционных вождей в Африке южнее Сахары. Среди прочего, именно такой тип участия простых граждан в политике (через традиционные собрания, так называемые кготла) сыграл определяющую роль в экономическом и политическом развитии Ботсваны, одной из самых экономически успешных стран за последние 50 лет.

В наше время для судьбы демократических институций совершенно необходима возможность создавать плодотворные и конструктивные интернет-сообщества. Чрезвычайно важно найти цифровые технологии, способные в этом помочь, а не навредить, и тем или иным образом способствовать их разработке. Например, очень пригодятся цифровые инструменты для создания новых площадок, на которых можно спорить и обмениваться мнениями в реальном времени и по заранее установленным правилам. Собрания и другая коммуникация онлайн поможет снизить стоимость участия и расширить круг участников в движении. Кроме того, цифровые инструменты дадут возможность каждому активно участвовать даже в многолюдных обсуждениях с помощью комментариев или хотя бы лайков и дизлайков. Такая площадка, если она хорошо организована, поможет высказаться и быть услышанными самым разным людям – так мы достигнем разнообразия, необходимого для успешного демократического правления. Попыткой в этом направлении стал проект New_Public, основанный интернет-активистом Илаем Пэрайзером и профессором Талией Строуд; его суть – разработка платформы и инструментов для низовых активистов, в особенности для обсуждения вопросов о будущем высоких технологий. Этот проект предлагает более широкий взгляд на технологию как на «то, чему можно научиться» (определение писательницы-фантастки Урсулы Ле Гуин) и пропагандирует более децентрализованный подход к ее развитию.

Особенно стоит обратить внимание на новую демократическую инициативу, выдвинутую бывшей активисткой, а ныне министром цифровых технологий Тайваня Одри Тан. В политику Тан вошла благодаря студенческому движению «Подсолнечник», захватившему тайваньский парламент в знак протеста против торгового договора с Китаем, подписанного правящей партией Гоминьдан без достаточной огласки и обсуждения.

Тан, в прошлом программист и владелица фирмы по продаже софтвера, вызвалась помочь движению донести его месседж до широкой публики. После того как на выборах 2016 года к власти пришла Демократическая прогрессивная партия, Тан была назначена министром; в сферу ее ответственности входили цифровые коммуникации и прозрачность правительства для общества. Она разработала несколько цифровых инструментов, призванных сделать прозрачным процесс принятия решений, повысить огласку и привлечь публику к широкому обсуждению политических вопросов. Эта «цифровая демократия» не раз использовалась в принятии важных решений, например о регуляции платформы Uber или продажи алкогольных напитков. Среди этих инструментов – и «президентский хакатон», который позволяет гражданам обращаться к руководителю государства со своими предложениями. Еще одна платформа, g0v, предоставляет открытые данные нескольких тайваньских министерств, которыми хакеры-добровольцы могут воспользоваться для создания альтернативных версий бюрократических услуг. Именно эти технологии помогли Тайваню быстро и эффективно отреагировать на COVID-19: тогда частный сектор и гражданское общество вместе с правительством разработали инструменты тестирования и отслеживания путей заражения.

Разумеется, новые площадки для виртуального участия в политике могут подхватить болезни нынешних социальных сетей – и информационные пузыри, и склонность к радикализму. Как только такие инструменты начнут широко использоваться, найдутся и те, кто станет использовать их для демагогии, и те, кто придумает, как распространять там дезинформацию. Велика вероятность, что и там обретет популярность сенсационный контент, а разные партии будут стараться перекричать друг друга, а не прийти к конструктивному решению. Лучший способ избежать всех этих ошибок – помнить, что онлайн-инструменты несовершенны, что они нуждаются в постоянной наладке и доводке, чтобы достойно отвечать на новые вызовы; а кроме того, что это не полная замена традиционной, личной вовлеченности в гражданскую активность, а лишь ее дополнение.

У этих решений есть как технический аспект, так и социальное измерение. Алгоритмическую архитектуру онлайн-площадок можно выстроить таким образом, чтобы она способствовала диалогу и содержательному общению, а не привлечению внимания и провокациям. Поскольку такие алгоритмы должны прийти из частного сектора, важно создать рыночные механизмы поощрения подобных разработок; об этом мы подробнее поговорим в следующем разделе.

Кроме того, акции гражданского общества серьезно зависят от информации о сделках и решениях, принимаемых за кулисами власти. Цифровые технологии могут помочь пролить свет на роль в политике крупных корпораций и их денег. С помощью онлайн-инструментов можно проследить связи между компаниями и политиками или чиновниками, перемещения денежных потоков и услуг. Мы совершенно не согласны с излишним оптимизмом бывшего федерального судьи Энтони Кеннеди, писавшего:

«С пришествием Интернета не осталось ничего тайного, что не стало бы явным; теперь акционеры и граждане могут получать всю информацию о доходах и расходах лиц, занимающих выборные должности, и в любой момент призывать их к ответу».

Нет, такое возможно лишь там, где есть и другие, более традиционные антикоррупционные механизмы. Цифровую прозрачность следует воспринимать скорее как дополнение к более традиционным видам гражданского действия. Но, например, почему бы не создать систему автоматического отслеживания и публичного оповещения обо всех встречах и контактах политиков и чиновников с лоббистами и видными предпринимателями?

Конечно, и в прозрачности важно поддерживать правильный баланс. Публике незачем получать информацию о каждой политической дискуссии или обо всех переговорах, которые проводят политики, создавая коалиции. Однако, учитывая, что расходы на лоббирование во всем западном мире достигают астрономических сумм, публика имеет право знать о сделках между политиками, лоббистами и фирмами – и такие контакты, несомненно, нуждаются в регуляции.

Политические предложения

Ни присутствие противодействующих сил, ни новые институции сами по себе не направят развитие технологий по иному и лучшему пути. Для этого необходимы политические меры – система поощрения благотворных для общества инноваций. Именно политические решения – субсидии и поддержка технологий, полезных для трудящихся, налоговая реформа, программы профессионального обучения, введение права собственности на данные и программ защиты данных, борьба с монополистами, налог на цифровую рекламу – помогут нам перевести прогресс на новые, более человечные рельсы.

Рыночные поощрения для полезных технологий. Одно из самых мощных средств перенаправления технологий в рыночной экономике – это правительственные субсидии, направляемые на развитие более полезных технологий. Субсидии обретают особую силу, когда сочетаются с изменениями в социальных нормах и с выраженными предпочтениями потребителей в том же направлении, как мы уже видели в случае с возобновляемыми источниками энергии.

Однако между «зелеными» и цифровыми технологиями есть важные различия. В те годы, когда беспокойство об окружающей среде только начиналось, активисты еще не имели полного представления о том, как потребление энергии влияет на климат; не было и методов, позволяющих точно измерять объем углеродных выбросов. Однако и научное понимание происходящего, и методики измерения быстро развивались и уже к 1980-м годам имели вполне законченный вид. Возможность измерять количество парниковых газов от различных источников энергии стала ключевой для климатического движения: именно на этих данных чаще всего основаны размеры углеродного налога, квоты на выброс углерода и механизмы торговли этими квотами, а также государственные субсидии на разработку возобновляемых источников и электромобилей.

Но определить, как именно и в каком объеме различные цифровые технологии влияют на зарплаты, экономическое неравенство и распространение контроля за гражданами, намного сложнее. Например, новые цифровые технологии, помогающие менеджерам эффективнее отслеживать, чем заняты на рабочем месте их подчиненные, можно рассматривать как комплементарные человеку – ведь они увеличивают возможности менеджера и наделяют его новой задачей. Но если взглянуть на это с точки зрения подчиненных, такие технологии ограничивают их свободу (а также, возможно, лишают работы кого-то, кто раньше выполнял аналогичные функции).

Однако существует ряд общих принципов, применимых в измерении воздействия цифровых технологий. Во-первых, не составляет труда понять, когда технология используется для мониторинга или слежки. Ни разработку, ни применение таких технологий поощрять не следует. Бюро здоровья и безопасности труда (Occupation Safety and Health Agency, OSHA) следует разработать четкие и ясные инструкции, запрещающие применять к наемным работникам самые бесцеремонные формы слежки и сбора данных; другие организации должны аналогичным образом отрегулировать сбор данных о потребителях и о гражданах. В качестве дополнительного шага федеральное правительство может принять решение не выдавать принудительные лицензии на технологии, направленные на наблюдение и слежку, в том числе запатентованные в Китае. И наоборот, можно идентифицировать и субсидировать технологии, защищающие частную жизнь пользователя или сотрудника.

Во-вторых, признак технологий, направленных на автоматизацию, тоже легко заметен: это сокращение доли труда в прибавочной стоимости, что означает, что при введении таких технологий доля прибавочной стоимости, отходящая капиталу, возрастает, а доля, отходящая работникам, уменьшается. Существующие исследования показывают, что введение в производство роботов и других технологий автоматизации почти во всех случаях значительно уменьшает долю труда. С другой стороны, технологии, создающие для работников новые задачи, склонны повышать долю труда. Основываясь на этой закономерности, можно поощрять субсидиями разработку и применение технологий, повышающих долю труда. Такая политика может быть полезна и в том отношении, что поощрит владельцев компаний делиться с сотрудниками прибылью, так как повышение зарплат увеличивает долю труда в прибавочной стоимости и, следовательно, открывает для компании путь к дополнительным субсидиям.

В-третьих, субсидии на научный поиск в области комплементарных человеку технологий можно предоставлять на основе детальных данных, позволяющих понять, как именно предполагается использовать будущую технологию на практике. Мы уже упоминали несколько примеров, когда цифровые технологии дополняют человеческий труд, создают для людей новые задачи – например, предоставляя информацию для индивидуального обучения или лечения или облегчая проектирование и производство в цехах при помощи средств виртуальной и дополненной реальности. Верно, такую классификацию намного легче проводить, когда технологии уже применяются; но часть информации доступна уже на стадии разработки – и анализ этой информации может стать первым шагом к созданию системы измерений, аналогичной измерению углеродных выбросов. А с помощью этих измерений можно будет определить, какие именно линии инноваций заслуживают поощрения.

Определенная доля неоднозначности в точной цели и применении новой технологии – не проблема, поскольку перед нами не стоит задача полностью прекратить автоматизацию. Законодатели должны стремиться к плюралистичности в подходах и повышать внимание к человеко-ориентированным, дополняющим и усиливающим человека технологиям. Эта цель не требует выяснять со стопроцентной точностью, станет ли новая технология создавать для работников новые задачи или вместо этого автоматизирует работу. Все, что нам нужно, – готовность экспериментировать с такими новыми технологиями, которые стараются помочь работникам или гражданам.

По этой же причине мы не поддерживаем налоги на автоматизацию, призванные затруднить разработку и применение автоматики.

Новое направление развития технологий – это не полный отказ от автоматизации, а создание более сбалансированного технологического портфолио; и субсидии для комплементарных человеку технологий помогут достичь этого более эффективно. Более того, учитывая, что между автоматизацией и другими способами применения цифровых технологий порой нет четкой границы, налог на автоматизацию будет попросту непрактичен. Обложение налогом очевидных примеров автоматики, например производственных роботов, тоже особой пользы не принесет, ведь эта мера не затронет куда более распространенные, проникающие во все сферы жизни технологии автоматизирующих алгоритмов. Впрочем, если субсидии и другие подобные меры не принесут успеха, в будущем, возможно, придется задуматься о налогах на автоматизацию.

Антимонопольные меры. Крупные компании обрели слишком большую силу – это само по себе проблема. Google доминирует среди интернет-поисковиков, Facebook почти не знает соперников в мире социальных сетей, Amazon стремительно подминает под себя всю электронную коммерцию. Эти выросшие у нас на глазах монополии слишком похожи на Standard Oil, которая в 1911 году, когда с ней покончили, владела 90 % всех рыночных активов, связанных с нефтью и нефтепродуктами, или на AT&T, которая к моменту своей ликвидации в 1982 году сделалась почти монополистом в области телефонных услуг.

Высокие уровни рыночной концентрации и неимоверно раздувшиеся монополии способны как задушить инновации, так и исказить их направление. Например, в середине 1990-х годов Netscape Navigator создал свой браузер, намного превосходивший продукцию Microsoft, и изменил направление развития браузеров, подтолкнув другие компании подхватить и развить свои идеи (не случайно журнал «Пи-Си Мэгэзин» в 2007 году выбрал браузер Netscape «лучшим продуктом в истории IT-технологий»). К сожалению, Microsoft раздавил Netscape, несмотря на попытки Министерства юстиции помешать этому на основе антимонопольного законодательства.

Сейчас, пожалуй, эти соображения вызывают еще большее беспокойство, ведь все направление цифровых технологий, в особенности ИИ, поделила между собой горстка компаний. Их бизнес-модели и приоритеты сосредоточены на автоматизации и сборе данных. Если разбить крупнейшие IT-гиганты, это снизит их влияние и создаст свободное пространство для разнообразных инноваций – без чего едва ли удастся придать развитию технологий новое направление.

Однако просто разбить монополии недостаточно: одно это не развернет технологии прочь от автоматизации, слежки или цифровой рекламы. Возьмем Facebook: для антитрестовых мероприятий она первая мишень, поскольку приобретение Whatsapp и Instagram с точки зрения антимонопольного законодательства очень сомнительно. Если компания будет разделена на три и Whatsapp и Instagram вновь отделятся от Facebook, обмен данными между ними прекратится, но бизнес-модели останутся в неприкосновенности. Сама Facebook продолжит завоевывать внимание пользователей любой ценой – и значит, на ее платформе по-прежнему будут процветать всевозможные провокации, дезинформация и экстремизм. Whatsapp и Instagram приняли ту же бизнес-модель и, видимо, сохранят ее, если им не помешают регуляции или не переубедит общественное давление. То же, по-видимому, верно и для YouTube, даже если отделить платформу от Google и от их общей «материнской» компании Alphabet.

Таким образом, принудительное разделение монополий и вообще применение антитрестового законодательства следует рассматривать как дополнительный инструмент достижения более фундаментальной цели – направления развития технологий прочь от автоматизации, слежки, сбора данных и цифровой рекламы.

Налоговая реформа. Существующая налоговая система многих индустриальных стран поощряет автоматизацию. Например, мы видели в главе восьмой, что в США на протяжении уже более сорока лет труд людей облагается налогом, составляющим в среднем 25 % – учитывая налог на фонд заработных плат и федеральный подоходный налог, в то время как налоги на оборудование и программное обеспечение намного меньше. Более того, налоги на такого рода капиталовложения с 2000 года постоянно снижаются – как из-за снижения налогов на корпоративный доход и федеральных налогов на высокие доходы в целом, так и из-за щедрых налоговых льгот на инвестиции в технику и оборудование.

В наши дни компания, вкладывающая средства в автоматику или программное обеспечение, должна заплатить за это менее 5 процентов налога – разница в целых 20 процентов с тем, если бы для выполнения тех же задач она наняла людей! Вот что это означает: если компания нанимает новых сотрудников и платит им, допустим, сто тысяч долларов в год – она вместе с этими сотрудниками оказывается должна государству 25 000 долларов налога. Если же вместо людей она тратит те же 100 000 на закупку оборудования, выполняющего те же задачи, – ее налоговое бремя на эту покупку составляет менее 5000 долларов. Такая асимметрия, дополнительно поощряющая автоматизацию, существует не только в США, но и – пусть и не так выраженно – в некоторых других западных экономиках.

Чтобы убрать эту асимметрию, а с ней и дополнительную привлекательность автоматизации, нужна налоговая реформа. И первый необходимый шаг к ней – значительно снизить или вовсе убрать налог на выплаты сотрудникам. Последнее, что нам сейчас нужно, – ставить палки в колеса тем, кто готов нанимать людей!

Вторым шагом может стать умеренное повышение налогов на капитал. Достичь этого можно, например, убрав препятствия на пути нормального налогообложения капитала, такие как щедрые налоговые скидки на амортизацию, привилегированный налоговый статус акционерного капитала и валовой прибыли. Помимо этого, умеренно повысив налоги на корпоративный доход, мы напрямую повысим предельную налоговую ставку для владельцев капитала и сократим разницу между налогообложением капитала и труда. Важно в то же время закрыть все налоговые лазейки, в том числе схемы, с помощью которых международные корпорации увиливают от налогов, раскидывая свою бухгалтерскую отчетность по разным юрисдикциям; иначе корпорации будут избегать выплачивать налог на доходы, и эта мера окажется не вполне эффективной.

Инвестиции в работников. Нынешнее налоговое законодательство поощряет компании, вкладывающие средства в технику и программное обеспечение, но совсем не поощряет тех, кто инвестирует в работников. Уравнивание ставки, по которой облагаются налогом труд и капитал, – важный шаг в устранении этого уклона, из-за которого покупка автоматики фактически ценится государством больше, чем наем рабочих и инвестиции в них.

Но здесь вопрос не только в налоговом кодексе. Предельную производительность работника можно повысить с помощью послешкольного обучения. Даже работники, окончившие колледж или иной вуз, большую часть конкретных знаний и навыков, необходимых им непосредственно на рабочем месте, получают, уже начав работать. Иногда вложения в их профессиональное образование носят формальный характер (разного рода профессиональные курсы), иногда новичок получает нужные навыки прямо на рабочем месте от более опытных коллег или начальства; часто при этом работа организована так, что с новичка не требуют многого, а дают ему время и возможность в спокойной обстановке овладеть новыми знаниями. Мы уже видели, что такое обучение неквалифицированных рабочих прямо на рабочем месте было важной опорой общего благосостояния вплоть до 1980-х годов.

Но уровень вложений в обучение работников, на которые готовы компании, часто бывает недостаточным – и на то есть серьезные причины. Большая часть того, чему учится новичок на рабочем месте, – «общие» знания в том смысле, что их можно с тем же успехом применять на аналогичной должности у другого нанимателя. Инвестиции в общие знания сотрудников не так уж привлекательны для нанимателей; конкуренция за рабочую силу предполагает, что дальше обученному работнику придется повышать зарплату – а может случиться и так, что он уйдет и инвестиции в его обучение пропадут зря. Лауреат Нобелевской премии по экономике Гэри Беккер предложил брать с работников косвенную плату за обучение: сокращать им зарплату на время обучения с тем, чтобы потом начать платить больше. К сожалению, у такого решения есть обратная сторона. Урезанная зарплата может оказаться слишком маленькой для работника; кроме того, сама такая мера вызывает негативную реакцию – и, может статься, работник уже не поверит, что фирма всерьез готова тратить время и силы на его обучение. Хуже того, когда зарплата «плавает» в результате регулярного пересмотра трудовых договоров – а это довольно частый случай; выходит, что ни фирма, ни работник не сумеют полностью отбить инвестиции в обучение, и даже вычеты из зарплат адекватного обучения не покроют.

Возникающую в результате проблему недоинвестирования могут исправить институциональные решения и субсидии от государства. Например, немецкая система «ученичества» поощряет фирмы вкладывать в обучение сотрудников серьезные средства. Во многих отраслях программа обучения длится два, три, даже четыре года; за это время у учеников складываются отношения с нанимателем, так что, как правило, сразу после окончания периода обучения они не уходят. Нередко такие схемы существуют при поддержке и под контролем профсоюзов. Схожие программы существуют и в других странах; однако было бы сложно ввести их в США и Великобритании, где профсоюзы едва ли станут играть такую роль, а процент увольнений молодых сотрудников намного выше, чем в Германии. Следовательно, в США более важную роль должны играть субсидии, например разрешение для компаний выводить расходы на обучение из числа налогооблагаемых прибылей.

Инициатива государства в перенаправлении технологических изменений. Государство не способно стать двигателем инноваций, однако вполне может играть центральную роль в перенаправлении технологического прогресса с помощью налогов, субсидий, регуляций, а также определения повестки дня. В самом деле, во многих передовых областях критически важную роль играет именно вмешательство государства: оно определяет конкретную потребность, предлагает поощрения тем, кто ее удовлетворит, – и таким образом привлекает внимание исследователей к некой конкретной и достижимой цели.

Именно так произошло с одной из технологий, преобразивших XX век, – с антибиотиками. Значение лекарств, способных уничтожать бактерии, было понятно еще в 1928 году, когда Александер Флеминг в лондонской больнице Сент-Мери по счастливой случайности наткнулся на бактерицидные свойства пенициллина. Основываясь на этом открытии, Эрнст Чейн, Говард Флоури, а позднее и другие химики начали работу над очисткой пенициллина и превращением его в лекарство, которое можно было бы давать больным. При этом не менее важным, чем научная работа, был запрос от военных, особенно от армии США. Первое успешное применение пенициллина произошло в 1942 году, во время Второй мировой войны. Ко «Дню Д» – 6 июня 1944 года – американские военные получили уже 2,3 млн доз пенициллина. Примечательно, что финансовые вливания играли в открытии и разработке этого лекарства сравнительно малую роль.

То же сочетание отлично сработало и во многих послевоенных научных разработках, где цель работы – будь то системы ПВО, сенсоры, спутники или компьютеры – находило и формулировало правительство США. Рецепт был следующий: собрать вместе ведущих ученых, поставить им задачу, а затем сформировать внушительный спрос на новую технологию, под который подтягивался частный сектор. Примерно такой же путь привел к стремительному созданию вакцины во время пандемии COVID-19.

Подобная комбинация может стать эффективной и в перенаправлении цифровых технологий. Когда какому-то новому направлению исследований придается социальная ценность, оно может привлечь немало исследователей. А гарантированный спрос на успешные новые технологии дополнительно привлекает к разработкам частные компании. Например, правительство США могло бы предложить финансирование исследовательским командам, занятым разработкой цифровых технологий, дополняющих человека в образовании и здравоохранении, и пообещать, что в случае соответствия заявленным техническим стандартам эти технологии будут внедрены во всех государственных школах или военных госпиталях.

Поспешим подчеркнуть: мы не предлагаем традиционную «индустриальную политику», состоящую в том, что чиновники выбирают себе «любимчика», будь то компания или технология, и начинают вкладывать в него деньги. Результаты индустриальной политики в разных случаях выглядят довольно неоднозначно. Там, где она была успешна, как правило, речь шла о государственной поддержке целых отраслей, например химической, металлургической и станкостроительной промышленности в Южной Корее в 1970-е годы или металлургии в Финляндии с 1944 по 1952 год (из-за репараций в натуральной форме, которые страна должна была выплачивать Советскому Союзу).

Нет, речь не о том, чтобы выбирать любимчиков, а о том, чтобы выделить разновидности технологий, имеющие социально благотворные последствия. Например, в энергетическом секторе наш подход предлагает поддерживать все «зеленые» технологии, а не пытаться решить, какая энергия перспективнее – солнечная или ветряная (или, тем более, какая модель солнечной панели). Тот тип государственной инициативы, за который мы выступаем, строится на таком же подходе и стремится поощрять развитие любых технологий, более комплементарных к рабочим и гражданам, а не пытаться определять конкретные технологические траектории.

Защита частной жизни и право собственности на данные. Контроль за развитием технологий и его перенаправление в очень большой степени касаются ИИ, а ИИ сейчас – это в первую очередь неустанный сбор данных со всех и обо всех. В этой области стоит обсудить два предложения.

Первое – усилить защиту частной жизни пользователей. Массированный сбор данных о пользователях, их друзьях и контактах обладает множеством негативных сторон. Платформы коллекционируют эти данные, чтобы манипулировать пользователями (это ключевая часть их бизнес-модели, основанной на таргетированной рекламе). Подобные коллекции данных открывают путь к сотрудничеству платформ с государствами, желающими сунуть нос в дела своих граждан. Наконец, такой объем данных в руках владельцев нескольких крупных платформ создает серьезный дисбаланс власти как между ними и их конкурентами, так и между платформами и их пользователями.

Стоит серьезнее защищать приватность данных пользователей, для начала хотя бы не использовать их данные без прямого и открытого согласия. Однако до сих пор попытки ввести такую норму – например, предпринятые Генеральным регламентом по защите персональных данных ЕС – были не особенно успешны. Многие пользователи не осознают нарушений своего права на приватность и не беспокоятся об этом, поскольку не понимают, как можно использовать данные против них. Известные свидетельства показывают, что регуляции ГРЗПД ЕС по работе с персональными данными помешали работе небольших компаний, но совсем не повредили таким IT-гигантам, как Google, Facebook или Microsoft.

Есть и еще одна фундаментальная причина, по которой защищать персональные данные довольно сложно: платформы собирают со своих пользователей информацию не только о них самих, но и о других людях. Это может быть то, что люди косвенно сообщают о своих знакомых, или характеристики их демографической группы, которые затем используются для показа людям со схожими характеристиками однотипной таргетированной рекламы. Данных этого типа, так называемых «внешних данных», пользователи обычно попросту не замечают.

Возможно, более эффективной, чем защита персональных данных, стала бы здесь предложенная компьютерщиком Джейроном Ланье идея права собственности на данные. Право собственности могло бы одновременно и упорядочить сбор данных, и запретить крупным IT-компаниям свободно и беспорядочно использовать их для обучения ИИ. Кроме того, оно ограничило бы для IT-компаний возможность собирать огромные массивы данных из Интернета и разных публичных источников, не ставя в известность людей, к которым эти данные имеют отношение, и не получая их согласия. В конечном счете право собственности на данные могло бы даже, прямо или косвенно, подорвать бизнес-модели, основанные на цифровой рекламе.

Цель права собственности на данные кроме всего прочего в том, чтобы пользователи могли получать от своих данных доход. Однако во многих случаях данные от разных пользователей с легкостью заменяют друг друга. Например, сотни тысяч пользователей идентифицируют на картинках котиков – и на чьем именно котике обучать ИИ распознавать кошек, с точки зрения платформы неважно. В результате на переговорах с пользователями платформа оказывается в сильной позиции: даже если данные пользователей будут иметь стоимость, она сможет скупать их задешево. Присутствие «внешних данных» еще более усложняет проблему. Ланье признает эту проблему и предлагает создавать «профсоюзы данных», построенные по образцу Гильдии писателей Америки – профсоюза, представляющего интересы сценаристов фильмов, сериалов и интернет-шоу. Профсоюзы данных могли бы вести переговоры о ценах и условиях от имени всех пользователей или каких-либо их групп, не позволяя платформе применять стратегию «разделяй и властвуй» – когда, получив данные от какой-либо группы, платформа будет использовать их, чтобы сбить цену. Кроме того, профсоюзы данных смогут помешать IT-гигантам пользоваться собранными сведениями в интересах своего бизнеса, перекрывая вход на «поляну» конкурентам – примерно так, как Uber недавно использовал данные своей службы такси, чтобы добиться преимущества в доставке еды (практика обмена данными, которую недавно пытались пресечь регуляторы в Ванкувере).

Помимо этого профсоюзы данных могли бы представлять рабочую модель для профсоюзов других типов. Они могут стать мощными общественными организациями и, особенно вкупе с другими предлагаемыми нами мерами, внести свой вклад в возникновение широкого общественного движения.

Отмена Статьи 230 Закона о соблюдении моральных норм в системах коммуникации. Центральную роль в регуляции IT-индустрии играет Статья 230 Закона о соблюдении моральных норм в системах коммуникации 1996 года, защищающая интернет-платформы от судебного преследования или регуляций в связи с размещаемым на них контентом. Статья 230 гласит: «Провайдер или пользователь интерактивной компьютерной услуги не должен рассматриваться как автор или публикатор какой бы то ни было информации, предоставленной другим провайдером информационного контента». Попросту говоря, за то, что публикуется на интернет-платформах, владельцы платформ не отвечают. Эта статья защищает Facebook, YouTube и им подобных от обвинений в публикации дезинформации или хейтспича. Часто ее подкрепляют аргументы руководства платформ, ссылающегося на свою приверженность свободе слова. Так, в интервью «Фокс ньюс» от 2020 года Марк Цукерберг категорически заявил:

«Я абсолютно убежден, что не Facebook решать, правду или неправду кто-то пишет в Интернете».

В последнее время благодаря общественному давлению IT-платформы предпринимают некоторые шаги для ограничения дезинформации и радикального контента. Но вряд ли они сами будут особенно стараться по простой причине: их бизнес-модель выигрывает от публикаций спорного и сенсационного материала. Значит, здесь требуются государственные регуляции, и первая необходимая мера – отменить Статью 230 и сделать платформы ответственными за продвижение подобных материалов.

Курсив здесь не случаен. Даже если Facebook введет строжайшую цензуру, нереалистично ожидать, что удастся удалить все посты, содержащие дезинформацию или разжигание вражды. Однако вполне реалистично и справедливо потребовать, чтобы алгоритмы платформы не «раскручивали» подобные посты, активно рекомендуя их другим пользователям – именно на это и должна быть направлена отмена Статьи 230.

Стоит добавить также, что отмена Статьи 230 окажет наибольший эффект на такие платформы, как Facebook и YouTube, использующие алгоритмы продвижения контента, но не будет столь же релевантна для других платформ, например Twitter, где прямое продвижение встречается реже. Здесь стоит поэкспериментировать с различными стратегиями регуляции; например, в Twitter, возможно, имеет смысл мониторить аккаунты, имеющие большое число подписчиков.

Налог на цифровую рекламу. Но и отказа от Статьи 230 недостаточно, пока остается в неприкосновенности корень зла – бизнес-модель интернет-платформ. Мы выступаем за серьезное налогообложение цифровой рекламы для поощрения альтернативных бизнес-моделей, например основанных на подписке, вместо господствующей сейчас модели, львиную долю доходов в которой приносит индивидуализированная таргетированная цифровая реклама. Некоторые компании, такие как YouTube, уже делают (хоть и не по своей воле) некоторые шаги в этом направлении. Однако без налога на цифровую рекламу система подписки всегда будет проигрывать – она просто не настолько выгодна. Поскольку цифровая реклама – главный источник доходов от слежки за потребителями и сбора их данных, изменение бизнес-модели неминуемо повлечет за собой и изменение направления технологий.

В рекламе в целом присутствует важный элемент «гонки вооружений». Иногда случается, что реклама знакомит потребителей с новым товаром или брендом, расширяя их выбор; но гораздо чаще она просто старается изобразить свой товар более привлекательным, чем у конкурентов. Реклама Coca-Cola направлена не на то, чтобы проинформировать потребителей о бренде (едва ли в США найдется хоть один человек, не знающий, что такое Coca-Cola), а на то, чтобы убедить их купить коку вместо Pepci. Pepci в ответ на это увеличивает объем собственной рекламы. Чем более снижается стоимость рекламы или возрастает ее потенциальное воздействие, тем больше рекламы участвует в «гонке вооружений». Цифровая реклама индивидуализирована – это серьезно повышает ее воздействие и в то же время снижает стоимость рекламы для бизнеса. В результате начинается супергонка, остановить или хотя бы придержать которую можно лишь специальными ограничительными мерами.

Мы сейчас не знаем, насколько велики должны быть налоги на рекламу, чтобы оказать заметное влияние на эту мощную и фантастически выгодную бизнес-модель – но, очевидно, скромными суммами здесь не обойдешься. Напомним, что цель этого налогообложения – не поднять доходы государства и не причинить рекламному бизнесу мелкие неприятности, а изменить бизнес-модель онлайн-платформ. В любом случае, для установления верного размера налога, скорее всего, потребуется время и эксперименты.

Безусловно, дезинформация и манипуляции присутствуют не только в Интернете, но и, например, на «Фокс ньюс». Но, хоть и есть причины распространить рекламный налог и на телевидение, у него имеется принципиальное отличие от онлайн-платформ: телеканалы не имеют доступа к технологии, позволяющей создавать индивидуализированную цифровую рекламу, не собирают ради этого огромные массивы данных о телезрителях и не пользуются ими.

Другие полезные меры

Политические решения, не направленные напрямую на перенаправление технологий, меньше подходят для нашей задачи, но тоже заслуживают рассмотрения – особенно те из них, что направлены против неравенства и излишнего политического влияния крупных компаний и их боссов.

Налог на богатство. В последние лет десять или около того в фокус общественного внимания попала идея «налога на богатство», выплачиваемого теми, чье состояние превышает определенную установленную сумму. Еще в 1989 году во Франции президент Миттеран ввел налог на уровень богатства выше 1,3 млн евро, а в 2017 году президент Макрон сузил охват налога. В США взимать особый налог с богачей предлагали кандидаты в президенты от Демократической партии Берни Сандерс и Элизабет Уоррен. План Сандерса состоял в том, чтобы взимать налог в 2 % от общей суммы с домохозяйств, чье состояние превышает 32 млн долларов, и постепенно его повышать вплоть до 8 % для тех, чье состояние превышает 10 млрд долларов. А последнее предложение Уоррен – налог на богатство в размере 2 % на домохозяйства с состоянием выше 50 млн долларов и в размере 3 % – для тех, чье богатство превышает 1 млрд долларов. Учитывая количество огромных состояний, заработанных за последние несколько десятилетий, и необходимость дополнительных поступлений в государственную казну для укрепления социальных гарантий и других важных инвестиций (об этом поговорим далее), продуманная система налогов на богатство может принести государству значительный и ценный доход.

Хотя налоги на богатство не связаны напрямую с направлением развития технологий, снизить разрыв между богатыми и бедными, характерный сейчас для многих развитых стран, будет полезно в любом случае. Например, налог на богатство в 3 % от общей суммы со временем значительно подъест фантастические состояния таких IT-магнатов, как Джефф Безос, Билл Гейтс или Марк Цукерберг. Правда, остается важный вопрос: вместе с богатством уменьшится ли их сила убеждения? Это будет зависеть от целого комплекса социальных перемен; просто отобрать у богача немного денег для этого недостаточно.

Верно и то, что налог на богатство достаточно трудно вычислить, и введение таких налогов многократно умножит трюки, направленные на сокрытие своих средств – в разного рода трестах и иными сложными способами, в том числе за рубежом. Это означает, что налоги на личное богатство следует сочетать с налогами на корпоративный доход, налагаемыми непосредственно на прибыль компании, определить и вычислить которую намного легче. Введение налога на богатство необходимо сопровождать по меньшей мере тесным сотрудничеством с иностранными налоговыми органами, внимательным изучением офшорных зон и совместными усилиями по закрытию лазеек. Важно и то, что любой налог на богатство можно взимать лишь во вполне демократической обстановке, в строгом соответствии с конституцией, чтобы не давать поводов для беспокойства, что эта инициатива будет использована для экспроприации определенных групп предпринимателей.

Учитывая все сказанное, мы полагаем, что налог на богатство, если сочетать его с серьезными усилиями по закрытию налоговых лазеек и по изменениям в бухгалтерском учете, может иметь свои плюсы; однако в целом мы ищем более системные решения.

Перераспределение и укрепление социальных гарантий. США необходимо улучшить систему социальных гарантий, необходимо иное и лучшее перераспределение доходов. Множество данных свидетельствует о том, что система социальной защиты в США и Великобритании в последнее время «просела», что это вносит свой вклад в бедность и препятствует социальной мобильности. В наше время социальная мобильность в США намного ниже, чем в западноевропейских странах.

Например, в Дании в течение одного поколения сглаживаются 85 % различий в доходах между семьями: дети бедных родителей здесь, как правило, становятся богаче. В Соединенных Штатах тот же показатель составляет лишь около 50 %. Соцзащита и школы в депрессивных регионах превратились в зоны бедствия, требующие немедленных действий. Эти действия необходимо подкрепить более широкими мерами по перераспределению национального дохода.

Хотя перераспределение дохода и укрепление «социалки» сами по себе не повлияют на направление технологий и не лишат власти крупные IT-компании, они могут стать эффективным инструментом в борьбе с неравенством, преследующим США и другие развитые страны.

Заслуживает обсуждения одно конкретное предложение, выдвинутое Эндрю Янгом во время праймериз Демократической партии в 2020 году, – безусловный базовый доход. ББД – постоянные фиксированные выплаты каждому взрослому человеку – в последнее время популярен в некоторых левых кругах, среди экономистов либертарианского толка вроде Милтона Фридмана и Чарльза Мюррея, а также среди IT-миллиардеров: так, за безусловный базовый доход выступает владелец Amazon Джефф Безос. Поддержка этой идеи отчасти связана с очевидной неадекватностью системы соцзащиты во многих странах, в том числе и в США. В то же время поддерживает и пропагандирует ее нарратив о том, что, мол, роботы и ИИ скоро займут все рабочие места и обеспечат нам будущее, в котором не придется трудиться. Поэтому, продолжает этот нарратив, необходим безусловный базовый доход: людям, которые не смогут работать, нужно же на что-то жить! (И хорошо бы избежать народного бунта, которого побаиваются некоторые IT-миллиардеры.)

Однако ББД не идеален для целей социальной защиты, поскольку перенаправляет ресурсы не к тем, кто в них нуждается, а ко всем подряд. Программы, сформировавшие облик социальных государств XX века, строились на иных принципах: в них социальная помощь, в том числе траты на здравоохранение и личные субсидии, была целевой и направлялась именно туда, где в ней имелась нужда. Из-за отсутствия таргетирования ББД стоит дороже и действует не так эффективно, как альтернативные предложения.

Кроме того, едва ли это верный способ решения наших нынешних проблем, особенно если сравнить его с мерами по сохранению занятости и поиску новых возможностей для работников. Значительный массив данных свидетельствует о том, что человек более удовлетворен жизнью и лучше взаимодействует со своим сообществом, когда чувствует, что привносит в общество некий ценный вклад. Исследования показывают, что работающие люди не только сообщают о лучшем психологическом самочувствии сравнительно с теми, кто получает пособия по безработице, но и готовы отказываться даже от довольно значительных сумм, лишь бы не бросать работу и не переходить исключительно на пособие.

Более фундаментальная проблема ББД связана не с психологической пользой работы, а с тем, что это предложение транслирует и пропагандирует неверный нарратив о проблемах современного мира. Сама идея ББД естественным образом склоняет к ложным и контрпродуктивным интерпретациям нашего нынешнего положения. Она предполагает, что мы неостановимо движемся к миру, где для большинства людей не найдется работы, к миру растущего неравенства между архитекторами все более и более сложных цифровых технологий и всем остальным человечеством и что как-то смягчить эту ситуацию можно лишь масштабным перераспределением доходов. Иногда ББД даже оправдывают так: это единственный способ подавить растущее недовольство населения. Мы не устаем подчеркивать, что такой взгляд совершенно ложен. Мы движемся в сторону растущего неравенства не по воле злокозненного рока, а потому, что люди во власти, имеющие возможность выбирать направление развития технологий, принимают неверные решения. Да, перед нами фундаментальные проблемы, которые надо решать – именно решать, а не покоряться судьбе.

В сущности, сторонники ББД полностью соглашаются с видением большого бизнеса и технократической элиты: есть, мол, просвещенные и талантливые люди, благородно готовые финансировать всех остальных. Такой подход умиротворяет остальное население, но и расширяет и углубляет пропасть между этими двумя «сословиями». Иначе говоря, вместо того чтобы бороться с формированием нового сословного общества, сторонники ББД принимают это искусственное деление как данность.

О чем все это говорит нам? О том, что обществу не нужно искать причудливые механизмы перераспределения благ – ему нужно укреплять существующую социальную систему и, главное, сочетать это с созданием осмысленных и хорошо оплачиваемых рабочих мест для всех демографических групп. И это возвращает нас к перенаправлению развития технологий.

Образование. Любимый способ борьбы с неравенством у большинства политиков и экономистов – больше вкладывать в образование. В этом расхожем мнении в самом деле есть мудрость: именно в школе человек получает важнейшие навыки, которые понадобятся ему для работы, именно школа внушает молодежи ключевые ценности общества. Правда и то, что во многих странах государственные школы, особенно для учащихся из семей невысокого достатка, оставляют желать лучшего. Кроме того, как мы уже видели, школа – одно из тех мест, где можно наиболее плодотворно применять ИИ, где в сотрудничестве с человеком он способен серьезно повышать успеваемость учеников и создавать новые значимые рабочие места. Верно и то, что некоторые элементы образовательной системы США, в первую очередь двухгодичные колледжи и профессионально-технические школы, нуждаются в серьезной перестройке – прежде всего, обучение в них должно сосредоточиться на навыках, которые не утратят актуальность в ближайшем будущем.

Хотя образование само по себе едва ли изменит траекторию развития технологий или придаст второе дыхание рабочему движению, вложения в государственное образование, несомненно, принесут пользу части социально уязвимых граждан из числа тех, что не могут себе позволить выбирать школу для ребенка.

Серьезные вложения в образование помогут обществу выпускать больше дипломированных инженеров и программистов, благодаря своим знаниям способных устроиться на хорошо оплачиваемую работу (однако стоит учитывать, что потребность компаний в инженерах и программистах не безгранична). Кроме того, образование оказывает косвенный благотворный эффект, способный помочь и всем остальным. Там, где становится больше инженеров и программистов, может вырасти потребность и в других профессиях, не требующих столь высокой классификации, отчего выиграют и менее образованные работники – пусть не они получали хорошее образование и вожделенные места программистов и инженеров достались не им. Словом, это вариант хорошо знакомого нам «прицепного вагона». Да, он может сработать так, как мы рассчитываем; но сработает ли – и в какой степени, – зависит от сути используемых технологий и от того, обладают ли трудящиеся хоть какой-то властью. Следовательно, этот косвенный эффект образования значительно возрастет, если будет сопровождаться перенаправлением развития технологий (не все места, где могли бы трудиться неквалифицированные рабочие, займет автоматика) и если существующие институции позволят даже неквалифицированным рабочим выдвигать условия и вести переговоры о достойной заработной плате.

Наконец, стоит предостеречь против идеи, что технологии в любом случае будут развиваться своим путем и единственное, что тут может сделать общество, – противостоять негативным эффектам прогресса, давая детям хорошее образование. Ни направление прогресса, ни рост неравенства, ни объем деления прибыли между капиталом и трудом – не какие-то неизбежные данности; все это выбор общества. Едва мы свыкнемся с этой мыслью, идея позволить прогрессу мчаться на всех парах туда, куда влечет его горстка людей во главе могущественных корпораций, а самим изо всех сил стараться бежать с ним наравне перестанет быть для нас привлекательной. Нет, мы можем и должны направлять развитие технологий туда, где они будут наилучшим образом дополнять человеческие навыки; и наше образование, разумеется, должно ориентироваться на развитие этих навыков, а не на то, чтобы «догнать и перегнать ИИ».

Минимальные зарплаты. Минимальная зарплата – полезный экономический инструмент в странах, где, как в США и Великобритании, низкооплачиваемый труд является постоянной проблемой. Прежде многие экономисты не одобряли минимальных зарплат из опасения, что мера провоцирует безработицу; мол, необходимость больше платить работникам вынуждает фирмы вообще отказываться от найма. Но в последнее время мнение сообщества экономистов изменилось: данные по многим западным рынкам труда демонстрируют, что минимальные зарплаты умеренного уровня не дают заметного снижения занятости. В США текущая федеральная минимальная зарплата составляет 7,25 доллара в час – очень мало, особенно для городских жителей. Многие штаты и города устанавливают собственные минимальные зарплаты, выше федеральной. Например, в штате Массачусетс минимальная зарплата для работника, не получающего чаевых, сейчас составляет 14,25 доллара.

Известные данные показывают также, что минимальная зарплата сокращает неравенство, поскольку повышает оплату труда работников в нижнем зарплатном секторе. Умеренное повышение федеральной минимальной зарплаты в Соединенных Штатах (например, в соответствии с предложениями повышать ее постепенно, вплоть до 15 долларов в час) и схожие меры в других западных странах будут полезны для общества, и мы их поддерживаем.

Однако подъем минимальной заработной платы не решает наши проблемы. Начать с того, что минимальная зарплата оказывает наибольшее влияние на самый малооплачиваемый сегмент рабочей силы, в то время как снижение неравенства в целом требует более справедливого распределения доходов в масштабах всего общества. Далее, минимальная зарплата не играет особой роли в сопротивлении избыточной власти большого бизнеса и рынков труда.

Но важнее всего то, что, если направление развития технологий останется перекошенным в сторону автоматизации, повышение минимальной зарплаты окажется медвежьей услугой. Как показала пандемия COVID, когда на местах с относительно низкой зарплатой, например в гостиничном бизнесе или в сфере услуг, не хватает людей, для компаний это порождает неодолимый соблазн заменить их автоматами. Так что в век автоматизации повышение минимальной зарплаты может иметь самые неожиданные последствия – если только не будет сопровождаться перенаправлением развития технологий.

Поэтому мы полагаем, что повышение минимальной зарплаты разумнее всего проводить в комплексе мероприятий, перенаправляющих технологии прочь от автоматизации. Если технологии повернутся лицом к рабочим, у бизнеса, столкнувшегося с повышением минимальной зарплаты, исчезнет искушение заменить дорогостоящих людей машинами. При таком сценарии, узнав о повышении минимальной зарплаты, предприниматели, возможно, предпочтут вложиться в предельную продуктивность работников, например в их обучение или вспомогательные технологии. Это возвращает нас к прежнему выводу: важнее всего изменить направление технологий и заставить корпорации увидеть в работниках важный ресурс. Если удастся этого добиться, повышение минимальных зарплат станет эффективнее и уже не приведет к нежелательным последствиям.

Реформа научной сферы. Наконец, последнее, но не менее важное: нам необходима реформа научной сферы. Развитие технологий зависит от видения, видение черпает силу в социальной власти, а социальная власть – это в первую очередь сила убеждения, способность убедить в правильности определенного пути как широкую публику, так и лиц, принимающих решения. Именно научные круги играют важнейшую роль в культивации и проявлениях власти этого типа: не что иное, как университеты формируют мировоззрения, взгляды, интересы, навыки десятков тысяч талантливых молодых людей, которым предстоит работать в сфере высоких технологий. Кроме того, видные ученые нередко сотрудничают с ведущими IT-фирмами, а также прямо влияют на общественное мнение. Бо́льшая независимость научного сообщества определенно пойдет нам на пользу. В последние четыре десятилетия ученые в Соединенных Штатах и в других странах начали терять свою независимость; причина этого – обильное корпоративное финансирование. Например, многие специалисты в областях компьютерных наук, машиностроения, статистики, экономики и физики, а также, разумеется, преподаватели бизнес-школ в ведущих университетах получают гранты от IT-компаний или становятся у них консультантами.

Мы полагаем, что в подобных денежных отношениях необходима большая прозрачность и, возможно, некоторое их ограничение ради восстановления независимости и автономии научного мира. Увеличение государственных инвестиций в теоретические исследования также подорвет зависимость ученых от корпоративных спонсоров. Тем не менее очевидно, что сама по себе реформа научной сферы не изменит направление развития технологий – и тоже должна рассматриваться как дополнительный рычаг.

Будущее технологий не предопределено

Осуществить реформы, план которых мы здесь набросали, – нелегкая задача. В наше время крупные корпорации обладают большей властью и влиянием, чем, пожалуй, когда-либо за последние 100 лет. Несмотря на скандалы вокруг IT-воротил, они по-прежнему пользуются авторитетом и влиянием; люди редко ставят под вопрос то будущее технологий – тот тип «прогресса», – который эти современные титаны навязывают всему остальному обществу. А социального движения, способного перенаправить развитие технологий прочь от автоматизации и слежки, нет еще и на горизонте – его только предстоит создать.

Тем не менее мы полагаем, что будущее технологий не предопределено.

В конце 1980-х годов будущее для зараженных ВИЧ-инфекцией выглядело очень мрачным. Слишком многие видели в них не невинных жертв смертельной болезни, а людей, которые сами навлекли на себя беду. У них не было ни сильных организаций, ни политиков, выступавших за их интересы. СПИД тысячами косил людей по всему миру, однако исследования почти не велись и никто не спешил создавать вакцину от этого вируса.

Но прошло 10 лет – и все переменилось.

Первым пришел новый нарратив: рассказы о беде десятков тысяч невинных людей, гибнущих от страшной болезни. Застрельщиками стали всего несколько человек – среди них писатель, сценарист и режиссер Ларри Крамер, а также писатель Эдмунд Уайт. Скоро к ним присоединились журналисты и другие медийные личности. Фильм «Филадельфия», вышедший в 1993 году, стал одним из первых изображений на большом экране судьбы ВИЧ-позитивных американских геев; он произвел большое впечатление на публику. За ним эту тему подхватили телесериалы.

Вместе со сменой нарратива ВИЧ-активисты и борцы за права геев начали создавать свои организации. Одним из их требований был более активный поиск лекарств и вакцин от ВИЧ. Поначалу они встретили сопротивление и политиков, и некоторых ведущих ученых. Но организация себя оправдала: скоро и политический, и медицинский истеблишмент встал на их сторону, и финансирование исследований ВИЧ потекло рекой.

Сочетание денег и социального давления изменило направление медицинских исследований; и к концу 1990-х годов появились новые лекарства, замедляющие течение связанных со СПИДом инфекций, а также экспериментальные виды терапии: лечение стволовыми клетками, иммунотерапия, метод редактирования генома. К началу 2010-х годов больным уже был доступен коктейль лекарств, сдерживающих распространение болезни и обеспечивающих большинству зараженных более или менее нормальную жизнь. А в наше время проходят клинические испытания несколько вакцин от ВИЧ.

То, что казалось невозможным, стало реальностью: так произошло и с лечением ВИЧ-СПИДа, и с возобновляемыми источниками энергии. Едва изменился нарратив и люди начали организовываться – общественное давление вкупе с финансовыми вливаниями изменило направление развития технологий.

С будущим цифровых технологий может произойти то же самое.

Благодарности

В основу книги легли результаты двадцатилетнего исследования технологий, неравенства и общественно-политических институций. В процессе исследования нам оказывали неоценимую помощь многие и многие ученые, влияние которых ясно прослеживается в книге. Двое из них, Паскуаль Рестрепо и Дэвид Аутор, заслуживают особого упоминания: многие идеи, связанные с автоматизацией, новыми задачами, неравенством и трендами на рынке труда, содержащиеся на страницах этой книги, прямо взяты из их трудов и из наших с ними совместных исследований. Мы чрезвычайно благодарны Дэвиду и Паскуалю за вдохновение и надеемся, что, увидев в нашем труде откровенные заимствования своих идей, они сочтут это высшей формой признания.

Другим важным источником концептуальной рамки этой книги стала совместная работа с Алексом Волицки. Кроме того, мы опирались на результаты совместной работы с Джонатаном Грубером, Алексом Хэ, Джеймсом Куаком, Клэр Леларж, Даниэлем Лемэром, Али Махдуми, Азаракхом Малекяном, Андреа Манера, Сурешем Найду, Эндрю Ньюманом, Азу Оздагларом, Стивом Пишке, Джеймсом Сидериусом и Фабрицио Зилиботти и глубоко благодарны всем этим людям за интеллектуальную щедрость и поддержку.

Кроме того, мы многим обязаны трудам Джоэла Мокира, которому также глубоко благодарны.

Несколько человек читали черновики нашей книги и не скупились на блестящие, в высшей степени полезные советы. В особенности благодарим Дэвида Аутора, Бруно Капреттини, Элис Эванс, Патрика Франсуа, Леандера Хелдринга, Катю Клинову, Тома Кочана, Джеймса Куака, Джейрона Ланье, Энди Липмана, Александера Мадри, Джейкоба Москана, Джоэла Мокира, Суреша Найду, Кэти О’Нил, Питера Харта, Джонатана Рьюэна, Джареда Рубина, Джона Си, Бена Шнейдермана, Ганеша Ситарамана, Анну Стенсбери, Сихата Тогёза, Луиса Видегарая, Глена Вейла, Алекса Волицки и Дэвида Янга за подробные замечания и предложения, неимоверно улучшившие рукопись. Благодарим также Майкла Кусумано, Саймона Йегера, Сендхила Муллайнатана, Азу Оздаглара, Драцена Прелеча и Паскуаля Рестрепо за очень полезные дискуссии и замечания.

Хотелось бы также поблагодарить Райана Хетрика, Мэтью Мейсона, Карлоса Молину и Аарона Переса за неоценимую помощь в наших исследованиях. Невероятно помогали нам, как всегда, Лорен Фэйи и Мишель Фьоренца. Безупречный фактчекинг обеспечили Рейчел Браун и Хилари Маккеллен.

Исследование, лежащее в основе этой книги, в последние десять лет поддерживало множество различных финансирующих организаций. В особенности Аджемоглу с благодарностью признает финансовую поддержку книги и связанных с ней проектов, оказанную Accenture, The Air Force Office of Scientific Research, The Army Research Office, The Bradley Foundation, The Canadian Institute for Advanced Research, The Department of Economics at MIT, Google, The Hewlett Foundation, IBM, Microsoft, The National Science Foundation, The Omidyar Network, Schmidt Sciences, The Sloan Foundation, The Smith Richardson Foundation и The Toulouse Network on Information Technology. Джонсон с благодарностью признает поддержку Sloan School, MIT.

Благодарим также наших агентов Макса Брокмана и Рейфа Сагалина за поддержку, руководство и добрые советы, которые мы получали от них как в последние десять лет, так и в процессе работы над этим проектом. Благодарим всех сотрудников офиса Брокмана, а также Эмили Сакс и Колин Грэхем за их неоценимую поддержку. В особенности благодарны за помощь нашему фоторедактору Тони Гринбергу.

Последнее по месту, но не по значению: нам повезло вновь работать с нашим другом и редактором Джоном Махэйни, перед которым мы также в огромном долгу. Хотелось бы также отметить поразительную работу всей команды Public Affairs, в том числе Клайва Прингла, Джейми Лейфер и Линдсей Фрадкофф.

Примечания

1

Употребляется также термин «промышленная революция».

2

Эта социальная сеть в России признана экстремистской и запрещена.

Content

Дарон Аджемоглу, Саймон Джонсон
Власть и прогресс

Пролог Что такое прогресс?

Глава первая Контроль над технологиями

Глава вторая Канальное зрение

Глава третья Сила убеждения

Глава четвертая Как взращивают нищету

Глава пятая Революция людей среднего рода

Глава шестая Жертвы прогресса

Глава седьмая Трудный путь

Глава восьмая Цифровой ущерб

Глава девятая ИИ с потерей качества

Глава десятая Демократия трещит по швам

Глава одиннадцатая Великий разворот

Благодарности

Примечания