Ён Сомин

Кошка из мастерской

© Yeon Somin. 2023

© Панкина И., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2025

⁂

Жарче лета

Чонмин никак не могла забыть, как прошлой осенью впервые укололась о шип каштана.

На улицах было много опавших листьев. Среди них Чонмин повезло найти целый орех, не попавший под ноги прохожим. Она стряхнула с него землю и счистила кожуру. Внутри было пусто, как будто ядрышком уже кто-то полакомился. Чонмин собрала ещё несколько каштанов, но они тоже оказались пустыми. Тонкий шип одного из них впился в мягкую ладонь девушки – среди одинаковых колючек пряталась одна особенно злая и очень острая. Чонмин только крепче сжала каштан. Ей захотелось наказать руку, которая не могла написать ничего толкового. На коже выступили круглые капельки крови. Онемение и боль пробежали вниз по позвоночнику и свернулись комочком в кончиках пальцев ног.

С того дня Чонмин больше не выходила на улицу. С момента её переезда в деревню Памгаси[1] не прошло и трёх месяцев.

Когда она впервые увидела эту виллу прошлым летом, было так же жарко, как сейчас. По её шее стекал пот. Это ещё больше раздражало Чонмин, и без того уставшую смотреть предлагаемые в аренду дома. Она замучилась переезжать каждые два года, и слово «дом» потеряло для неё какое-либо значение, кроме сугубо прикладного.

– Это последний на сегодня? – вяло спросила Чонмин.

Агент сообщил ей, что хороших вариантов в тот день было невероятно много, и суетливо водил девушку по Ильсану от одного дома к другому. Увы, его усилия были тщетны: Чонмин так и не проявила желания арендовать хоть что-то. Если дом был опрятным и аккуратным, цена оказывалась непомерно высокой, а если цена более-менее устраивала, жильё находилось на самой окраине, откуда трудно добираться на работу.

– Не торопитесь! Давайте посмотрим ещё одну виллу. Она отлично подойдёт для одинокой девушки. Эта правда будет последней!

– …Хорошо, посмотрим.

Между агентом, который во что бы то ни стало хотел подписать договор, и Чонмин, которая не была настроена на быстрое решение вопроса, возникло скрытое напряжение. Но девушка пообещала себе, что сегодня рассмотрит все предложения и обязательно сделает выбор, чтобы не откладывать дело до выходных. Она писала сценарии для телепередач, и обычно граница между рабочими и нерабочими днями была для неё размыта, так что упускать возможность отделить выходные от остальной недели она не собиралась.

– Вам нравятся каштаны? – внезапно спросил агент, когда они вышли на улочки деревни Памгаси.

– Да не особо.

– Здесь всё в каштанах. Осенью, когда плоды раскрываются, улицы очень красивые. Местные женщины их собирают…

Чонмин ничего внятного не ответила. Летом все деревья выглядели одинаково – зелёные листья на коричневых ветках. Она не смогла бы среди них выделить именно каштаны.

Вилла под номером четыре располагалась выше остальных. Дорога всё время шла в гору, и агент быстро затих. Оба сосредоточились на ходьбе. После нескольких непростых минут подъёма Чонмин остановилась у крыльца. Она с первого взгляда влюбилась в этот дом: краска на стенах местами живописно облупилась, на втором этаже элегантно выглядывал балкон с арочным окном. Стена вокруг окна была покрашена в цвет слоновой кости с яркими мазками оранжевых ставень, непринуждённо и жизнерадостно вторивших атмосфере лета. Как будто, поднявшись на холм в корейской деревушке, они оказались в Европе.

Кто-то с третьего этажа плотно заставил полукруглое окно маленькими горшками с толстенькими суккулентами. На четвёртом этаже, под самой крышей, на прищепках были развешаны носки разной длины и размеров, они, казалось, радуются солнечному свету. Там же рядком сушились и маленькие жёлтые детские носочки, размером с ладошку. В окне по соседству виднелся шкаф, плотно заставленный толстыми книгами. Может, здесь живёт университетский лектор – путешественник? Неожиданно Чонмин начала фантазировать, как протекает жизнь в этом доме.

Квартира 301. Девушка выглянула из окна, чтобы посмотреть на крыльцо, у которого только что стояла. Безобидный горячий ветерок ласкал каждую прядь её длинных волос. Этажей было мало, но само место находилось на возвышении, и окрестности было отлично видно – вплоть до гор, дрожащих в жарком мареве на самой границе горизонта. В этот момент Чонмин впервые подумала, что хорошо бы поставить что-нибудь на окно. Она довольно долго молчала, погружённая в свои мысли, и, спохватившись, без малейшего колебания сказала внимательно наблюдавшему за ней агенту по недвижимости:

– Давайте подпишем контракт.

Чонмин вдруг показалось, что она сможет остаться тут надолго и дом ей не надоест. Всё складывалось замечательно, как когда во время езды на велосипеде, хорошенько разогнавшись, перестаёшь крутить педали и он едет сам по себе. Впервые Чонмин понравился «дом», в котором она поселилась.

Но в одно мгновение тот же ветер, что ласково трепал её волосы, безжалостно унёс сладкие мечты о жизни в этом доме. Велосипед Чонмин понёсся под откос. Скорость стала слишком большой, она не справилась с управлением и эффектно перелетела через руль. Когда педали перестали вращаться, Чонмин поняла, что всё кончено. Это случилось осенью, примерно в это же время оранжевый цвет ставень превратился в тёмно-кирпичный.

Студия сообщила ей, что документальный фильм, над которым она трудилась последние несколько месяцев, снят с производства. Контракт расторгли в одностороннем порядке. В тот же день Чонмин швырнула свой пропуск на пол и, собрав вещи, ушла с каменным лицом, не понимая, откуда у неё взялась такая решимость.

Её память, казалось, намеренно размывала события того дня: всё было как будто покрыто туманом. Лишь спустя несколько месяцев ей удалось восстановить картину произошедшего благодаря разговору с коллегой-сценаристом. Он с удивительной тщательностью описал все детали – даже то, в каком платье была Чонмин в день своего увольнения, – но главное, тот фурор, который вызвало её неожиданное поведение. По его словам, Чонмин настолько горела своим делом, что трудно было представить, что однажды она сама решит покинуть телекомпанию. Ещё и так. Спустя три месяца в её душе поселилось необъяснимое чувство, словно на неё было наложено проклятие. Это ощущение стало единственным, в чём она могла быть абсолютно уверена.

Чонмин больше не общалась с соседкой-домохозяйкой, которая с увлечением украшала свой интерьер зелёными растениями. Её не интересовало, как растёт малыш с четвёртого этажа. Она перестала одалживать у живущего по соседству аспиранта-книгочея романы. В этой тихой деревеньке, где здания меняли свой цвет в зависимости от солнечного света, Чонмин никак не удавалось обрести счастье. Окно, которое когда-то так привлекло её своим европейским шармом, утратило всякое значение, кроме практического – теперь оно служило лишь для проветривания.

Осенью, в ясные дни, ей казалось, что высокое акварельное небо того гляди обрушится вниз и придавит к земле крышу её дома. С наступлением ноября похолодало, и девушка немедленно повесила на окно жалюзи, чтобы не видеть зимнего неба. Когда в доме воцарялась тишина и всё вокруг замирало, Чонмин могла размышлять лишь о том, идёт ли снег или нет. Даже с приходом весны и грибных дождей из-за расположения виллы небо казалось настолько низким, что ей хотелось провести по нему пальцем и отщипнуть от него кусочек цвета грязной тряпки.

День за днём она проживала свою жизнь без резких поворотов и изменений, не отличая вчера от сегодня, а сегодня – от завтра. Блуждая по лабиринту своего тридцатилетия, девушка даже не пыталась бежать и не испытывала тоски. И всё же предчувствие благополучной жизни в этом доме оказалось лишь красивой иллюзией.

С тех пор как Чонмин погрузилась в пучину самоуничижения, сменилось уже три сезона. В одно летнее утро, когда боль от укола колючкой каштана утихла в её правой ладони, она вдруг вскрикнула и вскочила с места. Этот возглас не содержал ни конкретных слов, ни ясных намерений – это было просто «А-А-А!», лишённое смысловой нагрузки. Однако в нём ощущалось напряжение, невыносимая необходимость что-то изменить. На самом деле такие вскрики начали раздаваться ещё с весны. Чонмин вдруг ясно почувствовала, что если продолжит жить как затворница, то никогда не сможет вернуться в общество и умрёт в полном одиночестве. Сотни тысяч вон исчезали в небытии как плата за воздух. Казалось, что каждый месяц с неё брали предоплату за жизнь, и сейчас она ощутила, что пора хоть немного пожить, чтобы деньги не оказались потрачены впустую. Она понимала: если не сделает шаг навстречу переменам, её существование станет лишь бесконечным ожиданием чего-то, что так и не произойдёт.

Возглас отразился эхом от стен её полупустой двухкомнатной квартиры, и она с удивлением осознала, что её голосовые связки впервые за долгое время издали звук. Когда эхо затихло в углах потолка, девушка быстро прополоскала рот, пытаясь избавиться от неприятного привкуса. Забыв о том, что сейчас лето, она надела чёрную рубашку с длинными рукавами и джинсы и вышла из дома.

Августовский солнечный свет озарял мир вокруг с огромной жизненной силой. Чонмин неуверенно шагала под палящими лучами, бьющими ей в затылок. Её тело напрочь забыло, как жить в жару, как будто всё это время находилось в стерилизационной камере и вот только сегодня вырвалось на волю. Пот лил без остановки. Но винить было некого: одежду девушка выбрала сама. Должно быть, она похудела за время сидения дома – одежда свободно висела на её осунувшемся теле, скрывая дрожь в ослабевших ногах. Мышцы, казалось, если раньше и были, сейчас они все куда-то делись.

Её прогулка длилась не более получаса и уже заставляла искать укрытия в кафе. За время прогулки Чонмин попалось на глаза несколько сетевых кофеен с жёлтыми вывесками, но хотелось выпить действительно вкусного кофе, раз уж она смогла вытащить себя из дома. Ей хотелось кофе, который приготовили с душой, а не горькую жижу из фильтра, годящуюся лишь на то, чтобы не дать заснуть прямо за компьютером. Надеясь найти что-то поинтересней, Чонмин свернула в маленький переулок. Её внимание привлекло похожее на кафе заведение без вывески. Передняя стена была застеклена, но из-за того, что пространство было захвачено многочисленными цветочными горшками, внутреннюю часть помещения было совсем не видно. Место выглядело как домик ведьмы из детских европейских сказок. Большую часть горшков занимали грозные кактусы с острыми шипами. Чонмин никогда не видела таких кафе. Она постаралась придать происходящему смысл, сказав себе, что это ещё одно испытание, и шагнула внутрь.

– Здравствуйте, это кафе?..

Слова застряли у неё в горле. Дело в том, что, как только она вошла, в нос ей ударил неожиданно землистый запах. На полках теснилась керамическая посуда всех фасонов и размеров. В глубине комнаты сидели две женщины в заляпанных глиной фартуках: девушка лет двадцати, которая сражалась с глиной за гончарным кругом, и женщина за сорок с рассеянным взглядом, которая, казалось, не замечала ничего вокруг.

– Простите, пожалуйста. Мне показалось, что тут кафе, поэтому я вошла…

Чонмин суетливо извинялась, но женщины не выглядели ни капли смущёнными, что ещё больше обескуражило девушку. Выглядело так, словно они заранее знали о том, что она сюда придёт.

– Такое часто бывает. Снаружи помещение плохо видно, да и вывеска мелковата. К сожалению, здесь гончарная мастерская… Кажется, вам жарко? Вы сильно вспотели. – Старшая женщина, которая, видимо, была хозяйкой мастерской, уверенно заговорила с Чонмин.

– Я вышла прогуляться.

От смущения девушка сцепила руки, украдкой бросив взгляд на свою одежду. К счастью, подтёков пота не было видно.

– На улице жарко, выпейте кофе у нас. Мы, конечно, не профи, но тут есть разный кофе в дрип-пакетах, да и сладости найдутся. – Молодая женщина остановила гончарный круг, встала и отряхнула руки. – Я как раз собиралась выпить кофе.

– Но…

Не слишком ли бесцеремонно предлагать кофе случайному гостю? Или, наоборот, это проявление вежливости? Чонмин была в замешательстве.

– Всё в порядке. Присаживайся.

Девушка ловко пододвинула стул и мило улыбнулась. Её беспричинная улыбка показалась подозрительной, но отторжения не вызывала. Чонмин и сама не заметила, как попала под чары природных оттенков бело-голубой керамики. Удивительно, как нечто твёрдое, созданное человеком, может так ясно передавать природные цвета. Несколько лет назад Чонмин пришлось уступить настоятельной просьбе своей хубэ[2] и принять участие в интервью «Вопросы к работающим выпускницам женского университета ХХ». Тогда на банальный вопрос о том, где она черпает вдохновение для создания текстов, Чонмин ответила так же банально: «В природе». Это не было ложью, она действительно вдохновлялась природой. Особенно морем – синим и безбрежным.

От кофе отказаться Чонмин не смогла. То ли из-за загадочного голубого света, разливающегося по поверхности керамики, то ли из-за того, что полные руки молодой девушки, придвинувшей стул, были такими милыми. Нет, скорее из-за того, что хозяйка мастерской так искренне ей обрадовалась. Ещё минуту назад лицо женщины выглядело отстранённым, как у оставшегося в одиночестве человека, а сейчас оно ожило. Эта перемена смутила и при этом почему-то обрадовала Чонмин. Она как заворожённая села и откинулась на стуле.

– Кофе с сахаром или чёрный?

– Чёрный, будьте добры.

– Ничего, что он будет терпкий? Кофе с кислинкой кончился. У моего кофе – свой секрет, поэтому он получается неописуемо вкусным независимо от того, из каких зёрен его варить. А ещё в следующий раз попробуй сладкий кофе. На самом деле он лучше всего мне удаётся.

В следующий раз? Она что, зовёт снова прийти сюда на кофе? Чонмин вежливо улыбнулась и коротко ответила: «Хорошо». Сидевшая рядом девушка ничего не говорила, и Чонмин это понравилось. Здесь явно было не принято вести светские разговоры из вежливости.

Пот быстро высох под прохладным воздухом из кондиционера. Трёх женщин окутала уютная тишина мастерской. Единственным, кто решил её нарушить, был кофейник, мощно выпустивший пар, как будто напоминая о своём присутствии. Аромат кофе потихоньку смешивался с землистым запахом, висевшим в воздухе, пропитывая воздух мастерской тем самым удивительным сочетанием, которое при всём желании нельзя описать словами. Запах глины и кофе. Чонмин никогда раньше и не представляла, что такой странный «парфюм» придётся ей по вкусу. В первую очередь её охватило ощущение безопасности, перекрывая банальное физическое обоняние и такие понятия, как «сладко», «горько», «противно», несмотря на то что девушка намного чаще доверяла своему носу, чем эмоциям.

– Вот, со льдом, чтобы освежиться.

Одна чашка с горячим кофе, две чашки со льдом. Сервиз, видимо, был ручной работы: его дизайн вторил тому, который так бросился в глаза Чонмин, когда она зашла в мастерскую. Молодая женщина за гончарным кругом пила кофе резкими глотками, как пиво. На первый взгляд казалось, что работать с глиной довольно сложно.

Летний зной выжал из Чонмин всю воду, и шоколадно-коричневая жидкость в шершавой чашке выглядела особенно манящей. Кофе, которым так гордилась хозяйка, оказался без сомнения восхитительным. В его вкусе не было ничего особенного, но в том, как он обволакивал язык, чувствовалась своя прелесть. Его аромат не походил на запах зёрен из сетевых кофеен – после семи лет в известной телекомпании и ночных смен вкус бодрящих напитков крупных брендов был ей знаком как тыльная сторона ладони. Она аккуратно подержала горькую жидкость во рту, стараясь охарактеризовать вкус через знакомые категории, но ничего в голову так и не пришло. Возможно, она просто потеряла сноровку: после увольнения с работы она несколько месяцев прекрасно спала дома и кофе ей был не нужен.

– Вкусно, очень. Можно спросить, что это за сорт?

– Если честно, я сама не знаю. Мне кто-то подарил. Может, это иргачефф?..

Чонмин захотелось разгадать секрет вкуса божественного напитка. Хозяйка мастерской увидела, как Чонмин кивает, и продолжила:

– У нас любой кофе получается вкусным. Думаю, секрет кроется в чашках. Это прочная керамика, обожжённая в печи при 1250 градусах. Чёрный кофе вкуснее, если налить его в селадоновую[3] чашку цвета нефрита. А сладкий кофе, о котором я говорила, нужно обязательно пить из глянцевой белой посуды. Может, потому что она своим видом напоминает сахар, и кофе в ней кажется вкуснее.

Не развеяла таинственность местного кофе и молодая девушка.

– Я тоже поначалу не верила. Думала, что посуда не имеет значения. Это всё звучит как легенда о черепе, из которого отпил Вонхё[4]. Но в этих чашках кофе удивительным образом ощущается по-другому. Точнее, тут дело скорее в аромате, а не в самом вкусе. Знаете, я химик, и это мне довольно долго не давало покоя. Даже пришлось провести исследования! Угадайте, что я выяснила? Поверхность керамики вступает в химическую реакцию с частицами кофе. Говорят же про керамику, что она «дышит».

– Удивительно!

Верь не верь, но слова женщин странным образом звучали убедительно.

«И правда, может быть, секрет не в зёрнах, а в керамической посуде», – подумала Чонмин и крепко взяла чашку обеими руками. Чашка была заполнена льдом, но при этом казалось, что ощущаешь только жар в 1250 градусов. Сама мысль о такой температуре была непривычна. Чонмин чувствовала, как от ладони по кровеносным сосудам в вены передалось тепло. В отличие от лёгкого ветерка кондиционера это тепло проникало глубоко в кости и снимало напряжение. Тело стало мягким и беспомощным. Холод не может победить тепло. Чонмин подумала, что ещё не раз вспомнит вкус этого кофе. Точнее, не вкус, а, как сказала девушка из мастерской, аромат.

– Вы случайно не продаёте посуду, которая там выставлена?

– Конечно, продаём. Не стесняйся, выбирай. Все чашки и кружки на продажу – в стеллаже, слева.

В отличие от посуды, аккуратно выставленной поштучно в больших магазинах с непомерно высокими ценами, здесь чашки стояли не особенно аккуратно. Они теснились и даже громоздились одна на другую. Чонмин испуганно подумала, не побьются ли они таким образом. Однако всё выглядело так привычно, словно шкаф с посудой дома на кухне. Когда она увидела белоснежную вытянутую кружку, сами собой в голову пришли мысли о карамельном макиато. При взгляде на чашку, где белый цвет переходил в нефритовый, Чонмин подумала о чае с молоком. Ещё там была чёрная как смоль малышка без ручки – даже захотелось тут же купить какое-нибудь хорошее мороженое и приготовить аффогато[5]. Может, так повлияли слова хозяйки мастерской об «эффекте» от посуды – проработав много лет со словами, Чонмин легко окуналась в мир, которые они создавали. Она бережно, одну за другой, брала чашки обеими руками, ощущая ладонями их тепло. Ей стало интересно, какая же температура внутри горячей печи, в которой они обжигались. А ведь только что Чонмин вся вспотела и проклинала лето. Её нелогичное желание найти жар более невыносимый, чем погода на улице, заставляло задуматься.

– Я люблю кофе. По работе я часто не спала ночами. Мне бы такую… бодрящую чашку.

– Может, тогда сделаешь её себе сама?

Женщина предложила это так же легко и непринуждённо, как когда она звала Чонмин выпить кофе. Она умела говорить так, чтобы собеседник не почувствовал себя чем-то обязанным.

– У меня руки не из того места, это не для меня. Ничего не получится.

– Об этом не беспокойся. Вот она тоже была новичком, – хозяйка кивнула на молодую женщину, которая успела вернуться к кругу, – но теперь её работы уже продаются на ярмарках. Желания вложить что-то в посуду уже достаточно, чтобы начать.

«Желания что-то вложить в посуду…» В мыслях девушки снова пронеслись карамельное макиато, чай с молоком и аффогато. Понятно, что можно вложить что-то большее. Керамика обжигалась в печи при 1250 градусах и выходила оттуда горячая и твёрдая. Разве сможет она в себя вместить и что-то нематериальное, без запаха и веса?

– Ты здесь живёшь? – спросила хозяйка мастерской, прихлёбывая кофе.

– Да. Деревня Памгаси, четвёртая вилла. Переехала сюда чуть больше года назад.

Женщина широко распахнула глаза от любопытства:

– Так близко? Может, мы с тобой уже виделись.

– Вряд ли. Я всё время сидела дома, – беспомощно улыбнулась Чонмин.

– Я такая же. На самом деле я совсем недавно вылезла из своей пещеры наружу.

Чонмин прикусила губу.

«Я вытащу тебя из пещеры».

Эти слова ей уже говорили. Ей всегда казалось, что в намёке, что что-то делается во имя тебя, есть что-то обязывающее. Тот человек пытался быть хорошим другом, но для Чонмин, которая никому не могла даже минимально довериться, это звучало как угроза, как требование выставить себя напоказ.

– Но ведь пещера – это не обязательно что-то плохое, согласна? – Слова собеседницы прозвучали неожиданно.

Чонмин медленно кивнула, непонятно почему чувствуя себя в безопасности рядом с этой женщиной. Она продолжала сжимать чашку обеими руками.

Чтобы договориться о расписании занятий, пришлось затронуть опасную тему распорядка дня. Слегка смутившись, Чонмин сказала, что сейчас отдыхает от работы и у неё предостаточно свободного времени. Это было, конечно, небольшим преувеличением: её слова звучали так, будто она просто в отпуске. Обычно, когда кто-то признаётся в своей безработице, его начинают расспрашивать, как при приёме на работу: «Чем вы занимались до увольнения?» – и прочее. В финале этого фарса вас ждёт наигранное беспокойство: «Ох, вам, наверное, очень тревожно!», но будьте уверены – выводы о вас уже сделаны. Вас распределили в одну из двух коробочек: либо вы человек без амбиций, зато с неопределённым будущим, либо у вас проблемы с адаптацией в обществе. Однако хозяйка мастерской просто сказала: «Свобода – это хорошо». В этот момент Чонмин осознала, что рядом с этой женщиной можно не волноваться, она не стремится влезть в личную жизнь учеников и не будет их осуждать.

– Как насчёт начать с двух занятий в неделю, по вторникам и четвергам? Нужно познакомиться с глиной, для этого две недели позанимаемся ручной лепкой. Затем одно занятие перенесём на выходные, чтобы ты позанималась в группе. Меня зовут Чохи, можно называть меня «учитель». А это Чихе-си, твоя сонбэ[6] по мастерской.

Закончив говорить, Чохи внезапно вырвала из календаря страницу с августом. Она обвела дни, когда у Чонмин занятия, и отдала ей страницу. Благодаря цифрам, заполнявшим квадратный листок, Чонмин действительно ощутила, сколько продлится месяц.

Всего 60 %

– Как насчёт вторника и четверга?

Подобно тому как после выключения света в глазах ещё какое-то время остаётся чёткий силуэт лампочки, слова Чохи продолжали звучать в ушах Чонмин. Накануне она даже впервые за долгое время поставила будильник. Пришлось залезть в журнал и окунуться в старую жизнь: в нём остались пометки о сигналах с семи до девяти утра с шагом в пять минут. Несмотря на непреходящее ощущение бессилия, Чонмин испытала облегчение оттого, что больше не обязана так жить. Будто впервые в жизни ей разрешили отдохнуть ещё немного.

Стоило девушке открыть глаза на следующее утро, как в её ушах снова зазвучали слова Чохи. На этот раз о том, что нужно обязательно плотно позавтракать перед занятием. Чонмин впервые за долгое время полноценно поела и вышла из дома. Она даже не ожидала, что предвкушение учёбы так взбодрит её. Бегущая по её телу энергия представлялась ей ярко-жёлтой и очень непривычной субстанцией. Такого цвета в ней быть не должно, а если бы и был, она бы с ним не справилась.

В деревне Памгаси в каждой вилле – от первой до четвёртой – располагались местечки, где можно было что-то купить или съесть: обычно на первом этаже была корейская забегаловка, магазинчик или старое кафе, а выше находились жилые помещения. Учитывая отсутствие туристов и пожилой возраст местных жителей, у молодёжи легко могло сложиться впечатление, что это скучный район.

Мастерская находилась в самом потаённом переулочке, который выходил к начальной школе и вилле под номером 2. Сегодня Чонмин оделась по сезону и избежала потных страданий предыдущей прогулки. Внимательно осмотрев мастерскую снаружи, она увидела увитую плющом вывеску:

Простой лаконичный шрифт на белом фоне, который сливался со стенами. Чонмин открыла дверь, уже чувствуя запах обжигающейся охристой глины. Ровно 13:30. Сегодня в мастерской было довольно многолюдно: одна девочка сосредоточенно возилась с глиной, рядом спокойно и немного робко сидел старшеклассник, а за кругом, в глубине комнаты, сидела Чихе, с которой в прошлый раз Чонмин пила кофе. Чихе первой тепло поприветствовала вновь прибывшую и познакомила с остальными участниками занятия:

– Это Хансоль, ученица начальной школы! Обычно она ходит с подругой, но не сегодня. В следующий раз я вас познакомлю. А это будущее нашей мастерской – Чун. Чун, иди сюда!

Хансоль смущённо поздоровалась, а Чун только окинул её быстрым взглядом. Видимо, это тоже приветствие.

Чихе непринуждённо спросила, может ли она называть Чонмин «онни»[7], немало смутив её. Как, такое панибратство после полутора встреч? Сама Чонмин упорно называла «уважаемыми писателями» даже своих хубэ, которые выпустились из университета на пару лет позже неё. Но Чихе не была коллегой…

«Возможно, стоит отнестись к этому проще», – пронеслось в её голове, и она с готовностью кивнула. Тем более что в глазах Чихе сияла искренняя улыбка.

Чонмин всегда чувствовала себя некомфортно в обществе тех, кто вырос в любви и достатке, однако её тянуло к таким людям с непреодолимой силой.

– Если ты всегда будешь такой идеальной, мне придётся несладко! – со смехом отметила Чохи.

К удивлению Чонмин, перед уроком она отправилась готовить кофе, как будто это входило в план занятия. По мастерской разлился аромат сладкого латте и лесного ореха. Получив свой напиток, девушка заметила, что на нём не было привычной плотной пенки, но… Один глоток – и это перестало быть важным: по вкусу этот напиток мог поспорить с латте в лучших городских кофейнях.

– Я только сейчас на входе увидела вывеску. Мастерская называется «Соё».

– Ого! Там всё заросло, а ты всё равно нашла. Мы её специально спрятали так, чтобы только наблюдательный человек мог заметить. Так и было задумано.

Мастерская была очень чистой и аккуратной для места, где работают с глиной, поэтому то, что всё «было задумано», не подвергалось сомнению.

– Действительно, вся витрина скрылась под плющом. Я ведь поначалу даже не поняла, что здесь мастерская. А почему «Соё»? Потому, что керамика абсолютно необходима?[8]

– Не-а! «Со» (塑) означает «лепка», а иероглиф «ё» (窯) означает «печка»[9]. Мы лепим из глины и обжигаем изделия в печи – по-моему, очевидно. Но ты права, это же омонимы! Получается, и «необходимость» тоже есть. Гениально!

– Красивое название. И звучит просто.

– Ну, если мы с сущностью мастерской разобрались, приступим к занятию?

Чохи провела Чонмин в заднюю часть мастерской. Рядом со шкафчиками, где хранились личные вещи, висело несколько фартуков. Чохи выглядела очень оживлённой и была более разговорчивой, чем в первую встречу.

– Первым делом в мастерской всегда берём фартук отсюда. Только… Где была моя голова?! Я забыла заказать для тебя фартук. Сегодня одолжим чей-нибудь. Только чур это секрет! Те, кто приходит заниматься только по выходным, слабо себе представляют, что здесь происходит в будни. Ну а я, даже когда что-то знаю, ничего не рассказываю. Просто не придаю значения.

Чонмин достался огромный зелёный фартук, весь заляпанный глиной. На нём неловкой рукой были вышиты буквы GS – видимо, инициалы владельца. Фартук пропах сладкими хозяйскими духами, и, когда Чонмин его надела, аромат окутал и её. Она сунула руку в карман фартука, чтобы положить туда телефон, и нащупала там что-то холодное. Тонкое серебряное колечко. На нём не было никакой гравировки: ни инициалов, ни даты, но сразу было понятно, что оно из тех, что покупают себе пары. Кольцо было потёртое, может быть, его подарил один из бывших мужчин владелицы фартука? Неожиданно для себя Чонмин ощутила угрызения совести и засунула кольцо поглубже в карман. Это было всего лишь мимолётное прикосновение к забытой вещи, но… у неё возникло ощущение, как будто она тайком подсмотрела за чьей-то сокровенной историей любви.

Простой фартук заставил девушку сразу почувствовать лёгкое волнение, как будто она уже стала гончаром. Настолько яркие переживания были ей непривычны и внушали одновременно небольшое беспокойство и удивительное наслаждение. Взяв небольшую миску с водой, две губки и турнетку, Чонмин подошла к широкому рабочему столу, где уже сидела Хансоль.

Чохи подсела рядышком:

– Важно сначала определиться с тем, что хочется создать. Что ты хочешь сделать?

– Чашку. Как та, из которой в прошлый раз пила здесь кофе.

– Хм, у чашек есть ручки, это сложно. Обычно начинают с тарелок.

Чонмин немного расстроилась, что не сможет сразу же сделать чашку, и окинула взглядом выстроенные в рядок тарелки. Она понятия не имела, что сделать. Ей, как новичку, показалось, что все изделия вылеплены в слишком сложной технике.

– Хм, а такое сложно делать? – спросила Чонмин, взяв минималистичное жёлтое блюдо. В первую очередь оно привлекло её внимание своим простым дизайном, но в ярком цвете тоже было что-то особое.

– Честно говоря, не каждому мастеру под силу. Поэтому оно и стоит пять миллионов вон. Это блюдо скорее предмет искусства: его изготовили для выставки, и изначально мы не собирались его продавать. Но вообще у тебя хороший вкус.

Чонмин охнула от удивления и поспешно поставила блюдо на место. Ей снова показалось, что она преступила границу дозволенного.

– Послушай, обычно я сначала думаю, как будет использоваться то или иное изделие. В керамике на первом месте стоит практичность, а уже потом идут дизайн и красота. Тебе может показаться, что все эти неглубокие тарелки почти одинаковые и лишь немного отличаются друг от друга размером, но…

Тут Чохи явно села на своего конька; встав перед стендом, она начала указывать на разные тарелки:

– На этой широкой тарелке хорошо подавать пхачжон[10] в дождливый день. А на этом блюде – десерты после обеда с друзьями. Особенно оно хорошо для выпечки – печенья или мадленок. А это не совсем плоское, в нём можно подавать тончхими[11] в рассоле. Чонмин-си, подумай о своей кухне. Какая тарелка там нужна?

– Мм… Она достаточно пустая. Если честно, я не пользуюсь тарелками. Я не пользуюсь сервировочной посудой, ем всё прямо из упаковки. И сладкое не люблю. Да и готовка… Я не готовлю.

– Чонмин-си, тебе нужно будет сделать кучу тарелок. Тебе понравится заполнять кухню посудой. Тогда, может, сегодня попробуешь изготовить максимально универсальное блюдце? По размеру чуть больше ладони. Круглое, без украшений – чем проще, тем лучше. На таком сможешь подать разные варианты угощений.

– Звучит неплохо.

– Вначале работа с глиной пойдёт тяжело. Не пытайся всё сделать идеально, считай, что достаточно выполнить работу на шестьдесят процентов – ни больше ни меньше.

Чохи взяла кусок белой глины. Этот неопрятный ком превратится в круглую тарелку… Глина, к которой Чонмин впервые прикоснулась, оказалась податливой, мягкой и на ощупь была холоднее, чем девушка думала. Раскатать скалкой глину до толщины в восемь миллиметров и положить её на турнетку оказалось несложно.

– Здесь нужно сосредоточиться. – Чохи достала небольшой нож.

Она раскрутила турнетку и легонько прочертила на пласте окружность размером со стандартную тарелку.

– Твоя очередь. – Она передала нож Чонмин.

Первая попытка была довольно неловкой: руки подрагивали, и круг получился очень неровным. Чонмин взглянула на Чохи, словно спрашивая, что делать дальше.

– Всё в порядке. Попробуй ещё раз.

Чонмин снова крутанула турнетку, но результат оказался ещё хуже. В третий и четвёртый раз получились более правильные круги, но к этому времени пласт был уже слишком исчерчен предыдущими попытками.

– Может, надо раскатать заново? – озабоченно спросила Чонмин.

– Нет. В отличие от дерева, кожи или металла глина – мягкий материал. Это означает, что в любой момент можно всё поправить. Вот, смотри. – Чохи пальцами затёрла на глине следы неудачных попыток. Они исчезали подобно затягивающимся шрамам и быстро пропали, как будто их и не было вовсе.

– Глину можно поправить… – тихо прошептала Чонмин.

– Знаешь, почему круг всё время получается кривым? Тебе не хватает смелости. Твоя рука следует за движением турнетки, а нужно зафиксировать её в одном месте и надавить посильнее. Так, ну а теперь приступай и пробуй сколько душе угодно. – Чохи стёрла последний, самый удачный круг.

Турнетка быстро вращалась, словно подгоняя Чонмин. Девушка крепко взяла нож и прижала его немного правее центра. Вместо круга получился овал, но, по крайней мере, она смогла зафиксировать руку в одном месте: когда она оторвала нож от глины, он всё ещё был справа от центра. Затем Чонмин вновь затёрла линию пальцем, словно её и не было. Ещё попытка. Наконец-то получился идеальный круг.

Ощущения от разрезания глины ножом по прочерченной линии тоже были Чонмин в новинку: словно режешь хорошо поднявшееся дрожжевое тесто. Когда она смачивала губкой глину, ей казалось, что перед ней упругий культок[12], пропитанный кунжутным маслом.

– Теперь давай нарастим бортики. Нужно сделать из глины тонкие и длинные колбаски, похожие на карэток[13], затем по одной прикрепить к основанию кольцами, аккуратно примазывая, чтобы не оставалось щелей.

Чонмин хорошенько смочила руки водой и стала раскатывать глину, которая быстро стала тёплой от прикосновений.

– Если глина нагрелась, значит, она начала высыхать. Как почувствуешь, что от неё идёт тепло, добавляй понемногу воды. Глину нужно чувствовать и давать ей то, что необходимо.

Чохи пошла проверить работу Хансоль. Чонмин не особо испугалась самостоятельного творчества: ей показали, что всё можно исправить. А ещё ей не нужно было стараться вылепить что-то такое же красивое, как у учителя, ведь она и не была профессионалом. Достаточно было «работать с глиной», а не «лепить из глины» что-то грандиозное. Просто сделать функциональную миску, на которую можно положить еду.

Она нарастила два кольца и разгладила поверхность. Получилось блюдо с бортиками, образующими с основанием угол примерно в 120 градусов. Только теперь Чонмин расправила плечи. Она даже не заметила, что так сильно напрягала спину. Девушка потянулась и оглядела мастерскую. Её нос уже привык к насыщенному, резковатому запаху глины. Откуда-то из угла доносились приглушённые звуки радио. Это был канал, на котором транслировали несколько декадентский брит-поп, хоть он и звучал довольно живо. От Beatles до Blur, Oasis и Coldplay – здесь была музыка из разных эпох. Чонмин работала так сосредоточенно, что даже не замечала радио… Чихе и Чун до сих пор сидели за гончарными кругами. Все вставили в уши наушники и были поглощены работой. Чонмин было чудно обнаружить себя в таком крайне индивидуалистичном, но при этом удивительно дружелюбном пространстве.

Во-первых, звуки, которые доносились до ушей девушки, были ровно той громкости, которая ей подходила. Чонмин вела уединённый образ жизни и дома не слушала музыку. С телевидением было покончено. Она боялась, что, перелистывая каналы, может наткнуться на программу, над созданием которой работала. Дом затих, как мобильник на беззвучном режиме. Звуки, долетавшие до неё из внешнего мира, казались просто шумом.

Но в мастерской «Соё» это ощущалось иначе. Звуки не раздражали; всё здесь, как плотно прилегающие друг к другу шестерни механизма, было на своём месте: и несуразные вопросы, которыми Хансоль забрасывала Чохи, и живая речь Чохи, и постоянный звук вращающихся гончарных кругов, и странные восклицания и междометия, которые Чихе периодически бормотала про себя, и металл, громыхающий в эйрподсах Чуна, и доносящиеся через окно невнятные голоса прохожих, и даже банальные шутки диджея со случайно включённого радиоканала. Чонмин казалось, что исчезновение любой из этих составляющих будет очень заметным.

Тишина, которой окружила себя Чонмин на несколько месяцев, пошла трещинами. Когда она весело и легко лопнула, оказалось, что внутри тишины был заперт плотно спутанный клубок, который понемногу начал распутываться. Теперь она чувствовала себе нормально не только в тишине. Чонмин решила, что, наоборот, ей очень нравится слушать щекочущие звуки человеческой речи и глухой шум, издаваемый глиной.

Первая тарелка, которую сделала Чонмин, получилась неровной и скособоченной. Однако её универсальный размер действительно подходил под что угодно. Чохи сказала, что эта работа великолепна. Чонмин только потом узнала, что у той есть привычка без конца таким образом подбадривать учеников, которым не хватает уверенности в себе.

– Закончим на этом сегодняшний урок. В следующий раз займёмся глазурью и обжигом. Подумай дома, каким цветом стоит покрасить эту тарелку, нужна ли глянцевая глазурь. Это домашнее задание.

Чонмин взглянула на часы: было почти четыре. Время пролетело незаметно. Она очень удивилась, поняв, что у неё ещё есть силы чем-нибудь заняться.

После любой работы идёт уборка. Поставить турнетку на место, протерев с неё остатки глины. Помыть тазик, губки, нож и деревянные стеки, потом положить их сушиться на солнце. Чонмин начала делать всё в том порядке, как было перечислено на листочке с правилами мастерской.

«Дзынь!»

Внезапно раздался звон от падения чего-то металлического. После этого по всей мастерской разнёсся грохот. По полу покатились высохшие инструменты: снимая фартук, Чонмин задела рукой ящик с ними. Чохи громко рассмеялась, заметив, что новая ученица, оказывается, быстро учится. Чихе, Хансоль и даже Чун, от которого девушка этого не ожидала, подошли и помогли всё собрать. Становилось понятно, что значат пресловутые шестьдесят процентов. Когда Чонмин сегодня открыла дверь мастерской, было 13:30. Сейчас, когда она снова открыла эту дверь, чтобы выйти, на часах было 16:07.

Когда глина превращается в керамику

Две недели занятий по будням пролетели так же стремительно, как летние каникулы в средней школе, и одним субботним утром, на которое были запланированы глазурирование и обжиг, Чонмин задумалась о связи между пятью рабочими днями и двумя выходными. Дни тянулись, без конца скручиваясь и раскручиваясь, и каждый раз она как будто слышала царапающий уши звук. Жуткий звук, который издают несмазанные дверные петли. Что-то в жизни пошло не так, и все выходные Чонмин стали буднями. А семь будних дней в неделю кому угодно тяжело дадутся. С другой стороны, семь выходных в неделю – это тоже тяжело, ведь это болото апатии, из которого невозможно выбраться.

В течение семи лет у Чонмин были семидневные рабочие недели, а на протяжении последнего года она жила так, как будто на неделе семь выходных. И только сегодня она ощутила, что будни и выходные отделены друг от друга. Она впервые пошла в выходной день в мастерскую. До этого она занималась там со школьниками, у которых были летние каникулы, и с Чихе, которая по неизвестной причине почти каждый день бывала в «Соё». Чонмин было интересно, кого ещё из взрослых она встретит, какими звуками будет на этот раз наполнена мастерская, но одновременно с этим она уже начинала чувствовать смущение.

Чонмин позавтракала, глядя сквозь арочное окно на маленький переулок так, будто пыталась его запомнить. Плотный приём пищи перед занятием уже стал привычкой. Гончарные занятия превратились в своеобразный ритуал, который отделял завтрак от обеда и ужина. Благодаря этому ритуалу временны́е границы Чонмин стали более чёткими. По выходным занятия в мастерской начинались в 10 утра, и Чонмин отложила ложку в сторону, оставляя в желудке место для кофе.

Чохи так радостно встретила Чонмин, словно только её и ждала. Наконец-то фартук для Чонмин доставили. Насыщенного цвета сливочного масла с вышитыми JM – как и у других, на нём были её инициалы[14]. Было похоже, что Чохи вышила их сама, они были такие же неровные, как и GS на том, первом фартуке. Как только у Чонмин появился собственный фартук, она очень обрадовалась, словно её приняли в полноправные ученики в мастерской «Соё». Это общество было временным и нестабильным, но для Чонмин, не имевшей ни постоянного жилья, ни постоянной работы, оно стало защитной оградой, которая дала девушке глубокое чувство психологической безопасности.

Дверь мастерской открыл крупный светловолосый мужчина:

– Здравствуйте!

В противоположность его большому, неуклюжему телу глаза у него были по-детски большие, а уголки губ как будто всегда немного улыбались. Хотя его лицо ничего определённого не выражало, из-за этих уголков создавалось другое впечатление.

– Это Кисик-си, лучший и самый старший сонбэ в группе выходного дня. А это Чонмин-си, наша новенькая, я о ней говорила. Теперь вы будете заниматься втроём раз в неделю по выходным – Кисик-си, Чихе-си и Чонмин-си.

Кисик рассказал, что уже два года изучает гончарное дело и в следующем году собирается открыть собственную мастерскую. Он сказал, что дал себе зарок обязательно бросить свою текущую работу в тот год, когда две цифры его возраста совпадут, и при этих словах уголки его губ поднялись ещё выше. Ему тридцать три. Чонмин про себя фыркнула, услышав оптимистичные заявления Кисика об успешной смене деятельности после тридцати, но одновременно с этим почувствовала и зависть. Она позавидовала его решимости и упорству. Она была младше Кисика на три года, но ей не хватало уверенности в себе, чтобы сделать подобный выбор. Кисик обладал какой-то определённостью, которой не было у Чонмин.

«Вот это рост и комплекция…» – подумала Чонмин, осознав, что всё время пользовалась фартуком этого человека.

– Это же ваш зелёный фартук? Если честно, я его одалживала последние две недели. Мой только сегодня пришёл. Спасибо вам за него.

– А, так это были вы, Чонмин-си! Случайно не находили в кармане кольцо? Я две недели назад, видимо, положил его в фартук и забыл. А на прошлой неделе кольца в фартуке не было.

Увидев, как Кисик дотронулся до пальца, который казался каким-то голым, Чонмин вспомнила о тонком кольце. И о звуке «дзынь». Чонмин встрепенулась и поспешно стала осматривать пол. К счастью, кольцо слабо сверкнуло из-под полки, на которой хранились гончарные круги.

Она стряхнула с кольца налипшую пыль:

– Извините. Когда я снимала фартук, мне показалось, что что-то упало, но я не поняла, что это кольцо… Прошу прощения за неосторожность.

– Всё в порядке.

Кисик больше ничего не сказал и просто улыбнулся. Он хотел было надеть кольцо, но ойкнул и положил его в карман. При занятиях керамикой кольца не носят.

Опоздавшая Чихе наконец-то открыла дверь и вошла. Урок начался, но Чонмин никак не могла избавиться от неприятного чувства. Она так распереживалась из-за того, что в тот день отвлеклась на инструменты и не заметила выпавшее кольцо, что у неё начало гореть лицо. Мало того что она брала его фартук, она ещё и кольцо чуть не потеряла, это совсем нехорошо. А вдруг из-за этого Кисик поссорился со своей девушкой… Когда мысли Чонмин дошли до этого момента, она решила как следует извиниться перед Кисиком, чтобы не чувствовать себя неловко каждую субботу.

Они занимались в одной группе, но Кисик и Чихе уже достигли того уровня, когда свободно могли работать самостоятельно. Чонмин и сейчас оказалась тем учеником, на котором сосредоточилось внимание Чохи. А поскольку сегодня у неё впервые было глазурирование, всё, что ей нужно было делать, – наблюдать. Чохи взяла тарелку, которую на прошлом занятии лепила Чонмин. Она была сделана из белой глины, но после грунтовки стала светло-розовой. Поверхность тарелки больше не была мягкой, она затвердела, но при этом оставалась хрупкой, как печенье.

Чонмин решила глазурировать цветом «небесное блаженство», как посоветовала Чохи. Сама девушка ещё не могла представить, какой цвет лучше использовать на такой глине. Она посмотрела на образец, и он действительно напомнил ей о синеве летнего неба. Работа шла под гул глиняной массы – то утихающий, то возрастающий. Чонмин нравился живой голос глины. Девушка наблюдала, как глиняная посуда плавает туда-сюда в чане для глазурирования, и тут ей самой захотелось опустить в него руку. По сравнению с молоком жидкость была более плотной и густой, но при этом выглядела более нежной. Сейчас цвет глазури казался почти белым, но при обжиге он должен был посинеть. Однако, как сказала Чохи, никто не может угадать, каким выйдет итоговый цвет, этот вопрос решается внутри печи.

– Вот так несколько дней стараешься, работаешь с глиной, но никогда не знаешь, выдержит она жар печи или нет. А, я же не показывала тебе печь! У нас в мастерской она огромная. Возможно, самая большая в округе. – И они пошли в глубь здания, где в закрытой комнате без окон пряталась печь.

Как и говорила Чохи, она и в самом деле была большой, размером с двухкамерный холодильник. К гордости хозяйки, печь работала на дровах, а не на газу. Олдскул. Да, это требует больше времени и сил, но чем дольше керамика подвергается обжигу, тем прочнее она становится.

– Как я уже говорила, для обжига глазури требуется 1250 градусов. Теперь нам не надо ничего делать, остаётся просто ждать. Без лишних переживаний.

Перед тем как ставить изделия на обжиг, нужно было стереть глазурь со дна. Чохи объяснила, что из-за остатков глазури на дне посуда может прилипнуть к печи. Недостаточно уметь хорошо лепить из глины. До того как начинать обжиг, необходимо позаботиться о нескольких моментах.

Все трое учеников сели рядышком, держа в руках по губке.

– Чихе, у тебя так много чашек получилось, – заметила Чонмин, взглянув на красивые чашки с плавными изгибами, которые сделала её старшая подруга.

– В основном я делаю маленькие стопки для сочжу[15]. Ещё иногда делаю стаканы среднего размера, для сочжу с пивом.

Это были аккуратные стопочки с тонким дном и без ручек. Их делали на гончарном круге, и они получились гораздо более сбалансированные и аккуратные, чем тарелка Чонмин. Посуды было много, и на протирание глазури с донцев ушло немало времени. Чихе заполнила это время разговорами.

Она сказала, что долгое время искала работу, но сейчас пошла в магистратуру и на какое-то время поиски работы отложила. В эти дни она начала выпивать всё больше и больше. Ей стало так тоскливо пить из треснувшей стопки, завалявшейся дома, что Чохи решила создать свою личную стопку. Сначала она пришла на однодневный мастер-класс по гончарному мастерству, но это так увлекло её, что она здесь уже более полугода. Как только у неё появилось хобби, позволявшее сбегать от реальности, её дух, истощённый мыслями об устройстве на работу, воспрял. Обратной стороной медали было то, что вкус алкоголя из новой посуды так улучшился, что она стала больше пить и в итоге набрала вес, особенно в области талии.

У Чихе, которая выглядела очень разумной, оказывается, была неожиданная личная история. Она умела разговаривать на личные темы бережно и мягко и превратила свою историю в рассказ, который не был в тягость собеседнику. Все чашки и стаканы были сделаны с такой тщательностью, словно создавались исключительно для себя. Даже Чонмин, которая особо не пила, решила, что в таких стаканах алкоголь должен иметь отменный вкус.

– Уф, онни, посмотри-ка на Кисика! Он периодически, точнее постоянно, так делает, – прошептала Чихе.

Кисик тихонько прикрыл глаза и протирал донца посуды от глазури. Он не спал, но как будто прикидывался спящим. И всё же, с чего такое внезапное притворство?..

– О, оппа[16], ты так лучше ощущаешь керамику? Ты несколько раз говорил, что, когда берёшь керамику с закрытыми глазами, гораздо лучше её понимаешь.

– Всё так, Чихе. Ты тоже попробуй почувствовать керамику.

Кисик, явно выпендриваясь, стал поглаживать посуду с ещё бо́льшим пылом. Его нарочито наигранные действия были явно шутливыми.

– Эй, тут тебе не «Призрак» с Патриком Суэйзи, неприлично себя так вести перед новичками… Не учи онни плохому!

Со словами, что это плата за подтрунивание над ним, Кисик мазнул глазурью по дну чашки, которое так аккуратно протирала Чихе. При виде разборок между этими двумя Чонмин разулыбалась.

От печи, которую Чохи заранее растопила, шёл жар. Гораздо более страшное пекло, чем от солнца на улице, окутало Чонмин, но девушка чувствовала себя будто в мягком, обволакивающем тепле сауны с горячим полом-ондолем[17]. Самой первой в печь поставили плохонькую работу Чонмин. Кисик и Чихе тоже принесли свои изделия и начали закладывать их в печь.

Даже на первый взгляд в изделиях Кисика была видна индивидуальность. В основном он делал цветочные горшки и вазы неправильной формы, что выделяло его работы среди других. Своей асимметрией они вызывали ассоциации с природными линиями, в этом и заключалась их привлекательность. При взгляде на его вазы появлялось желание поставить в них букеты из полевых цветов на тонких стеблях. Завершённость и сбалансированность его изделия могли обрести только с цветами, поэтому казалось, что в них специально оставлено место для букетов. Ещё Кисик сделал покрытые чёрной глазурью цветочные горшки и украсил их геометрическими узорами. Чонмин плохо разбиралась в живописи, и его работы показались ей современным искусством. Она хотела хотя бы коротко выразить своё восхищение Кисику, который ловко ставил в печь вазы, но тут в памяти всплыл инцидент с кольцом, и, глядя на то, как закрывается дверца печи, Чонмин только плотно сжала губы.

Особая прелесть занятий по выходным заключалась в том, что после работы и уборки можно было вместе отправиться на поздний обед. Они принципиально не заказывали доставку, а обычно разделялись на две команды и брали в местных ресторанчиках еду навынос. В сегодняшнем меню главным блюдом были сэндвичи, которые рекомендовал Кисик. Он рассказал, что в деревне Памгаси есть место, где продают очень вкусные сэндвичи, и ими надо обязательно угостить новенькую. Чохи и Чихе знали, что его любовь к сэндвичам ничем не искоренить. В качестве закусок было решено взять кимпап[18] и токпокки[19].

Чонмин, оказавшись в паре с Кисиком, неуверенно шла по плавящемуся от жары асфальту. Хоть мужчина работал в своём огромном фартуке, его брюки в некоторых местах оказались измазаны глиной. Видимо, у него затекли плечи от сидения за гончарным кругом с постоянно опущенной головой, и он всё время крутил и потягивал руки. Если честно, вид огромного Кисика, делавшего маленькие вазы, очень напоминал медведя, который, сильно съёжившись и боясь, что люди могут заметить, тайком макает лапы в горшок с мёдом. Его большие руки, казалось, никак не могли создавать настолько мелкие детали. В целом Кисик совсем не вязался с гончарным делом, но спокойный тон голоса и неторопливые движения убеждали в обратном.

Первым заговорил Кисик, вежливо обратившись к Чонмин:

– Мы теперь будем видеться каждую неделю, поэтому не стесняйтесь обращаться ко мне как вам удобно.

Чонмин вспомнила, как Чихе без колебаний назвала Кисика «оппа». Стоило ей представить, как она тоже так к нему обращается, как по шее побежали мурашки.

– У меня нет ни сестёр, ни братьев, поэтому в разговорах со старшими мне неловко называть их «онни» или «оппа». Мне удобно обращаться к вам так, как сейчас. А младшим при этом говорю обращаться ко мне так, как им хочется.

Кисик, видимо ожидавший более дружелюбного ответа, не смог подобрать слов и просто повёл глазами из стороны в сторону. Для любого человека первым шагом к установлению дружеских связей было бы снижение уровня вежливости и формальности в общении, но, похоже, с Чонмин дело обстояло по-другому. Они снова замолчали. Слышно было только, как шлёпки Кисика хлопают при ходьбе.

На этот раз Чонмин не выдержала неловкой тишины и заговорила:

– Когда у меня будет получаться работать с гончарным кругом?

– Считается, что нужно 3–4 месяца. Но взрослые выучиваются и гораздо быстрее. Я и сам за два месяца научился. Но ведь вы, Чонмин-си, занимаетесь этим в качестве хобби, вам нет нужды спешить. У меня-то есть цель открыть мастерскую, поэтому обучение шло быстро. Сначала я посещал занятия в оба своих выходных дня, когда не был на работе. Наша учительница обучила меня всему с нуля. Правда, мы из-за этого часто ссорились с девушкой.

На слове «девушка» цепочка мыслей Чонмин прервалась. Конечно, надо было сначала извиниться, тогда общение с ним пошло бы легче.

Чонмин замедлила шаг и произнесла:

– Да… Очень извиняюсь за кольцо. Хочу нормально попросить прощения.

– Не стоит. Это ведь я его забыл в фартуке. И вы не беспокойтесь об этом, Чонмин-си. Правда.

Чонмин медлила с ответом, и Кисик, увидев это, понял, что она по-прежнему чувствует себя неловко. Он ещё раз решительно заявил, что всё в порядке, и быстро сменил тему разговора:

– Да, кстати, Чонмин-си, а почему вы выбрали именно гончарное дело?

Чонмин слегка закусила губу, как будто решая, что сказать. Кисик спокойно ждал.

Ученики мастерской «Соё», похоже, не были особенно близки между собой. С другой стороны, их взаимоотношения не казались совсем пустыми или показушными. Их общение было обычным, ему не нужна была особая глубина, существовавшей было достаточно. В их отношениях не было особых установок типа «личными историями можно делиться только с близкими друзьями, которых пускаешь в душу» и тому подобного. Для Чонмин поддерживать отношения всегда было в тягость, и такая неопределённость, наоборот, ей понравилась. Она уже до какой-то степени обвыклась в мастерской «Соё». И она начала свой рассказ с того, как бросила работу телесценариста и вела жизнь затворницы.

– Не то чтобы я скопила много денег, но я уже не могла контролировать себя, кричала от злости. И тогда я осознала, что самое страшное в ощущении бессилия: когда удаётся эмоционально восстановиться и начинаешь вспоминать тот период, сам не можешь понять, как это с тобой произошло. Даже чувствуя прилив сил, я сознаю, что невозможно полностью избавиться от моего вчерашнего я. И сегодняшняя я занята исправлением того, что я допустила в прошлом. И вот, размышляя о том, что нужно всё наладить, я бездумно выскочила из дома и нечаянно оказалась в «Соё». Решила, что это кафе. Тут нет какой-то серьёзной причины, я не собиралась заводить подобное хобби. Ничего особенного, правда?

– Круто. Все, кто прикладывает усилия, чтобы достичь своей цели, крутые. Мне тоже поскорее надо прекратить горбатиться на компанию, которая занимается онлайн-торговлей. В общем, поздравляю. Вы сделали первый шаг, чтобы выбраться из состояния бессилия.

В словах Кисика чувствовалась искренность. Может, такое ощущение возникло благодаря его особой неторопливой речи?

– Предстоит ещё долгий путь, но, когда я думаю о работе с глиной в мастерской, мне становится спокойно и начинает казаться, что всё наладится.

– Мне нравится такой настрой.

– А вы, Кисик-си, почему здесь обучаетесь гончарному искусству? Вы же из Сеула. Тяжело каждые выходные ездить до Ильсана.

В Сеуле наверняка в каждом районе есть по гончарной мастерской. Почему же он выбрал именно «Соё»?

– …Чонмин-си, вы знаете, почему деревня Памгаси так называется?

– Из-за того, что здесь много каштанов? – Чонмин вспомнились слова агента по недвижимости, который показывал ей виллу под номером четыре.

– Осенью люди собирают упавшие каштаны, но выбирают только ядрышки, а колючую кожуру выбрасывают. И вот это место и называли Памгаси – «колючка каштана» – из-за того, что они повсюду валяются. Когда я услышал эту историю, влюбился в этот район. И поэтому начал посещать мастер-классы в «Соё». Почувствовал, что либо здесь, либо нигде.

Чонмин хотелось ещё спросить, почему он начал заниматься керамикой, но она не стала этого делать. Потому что у любого человека есть шипы. Ведь и она никому не могла показать свою душу, скрытую под шипами, как плод каштана.

– А… Наверное поэтому я сюда и переехала.

Чонмин постаралась скрыть свои смешанные чувства и улыбнулась как ни в чём не бывало.

Сэндвичи были с персиками и зелёным виноградом, со взбитыми сливками. Их выдали в большем количестве, чем было человек в мастерской. Расплачивался Кисик, Чонмин должна была заплатить в следующий раз. Когда они вернулись в мастерскую, там уже витал острый запах токпокки и душистый аромат кунжутного масла в кимпапе. Чонмин выложила принесённую еду на тарелки и хотела было выставить всё на длинный деревянный стол, одна сторона которого была пустой. Но Чохи остановила её, сказав, что этот стол они не используют. Чонмин, не знавшая всех негласных правил и устоев этого сообщества, смутилась. Кисик, должно быть, почувствовал её состояние, потому что сменил тему и предложил сыграть в «Камень, ножницы, бумагу» на то, кому предстоит мыть посуду, хотя стол ещё не был даже накрыт.

Кисик, похоже, очень ждал свои субботние фруктовые сэндвичи, он съел их целых две штуки, а к токпокки почти не притронулся. Утолив голод, Кисик заговорил:

– Чонмин работала телесценаристом.

У Чохи, которая была малоежкой и уже закончила есть, засверкали глаза.

– Ого, я не знала. Значит, ты, Чонмин-си, хорошо пишешь?

Чихе кашлянула так, словно в вопросе Чохи было что-то неправильное.

– Наоборот, учитель. Она пишет хорошие тексты, потому и стала писателем!

Они понимали слово «тексты» иначе, чем Чонмин… Она открыла рот, увидев, что внимание всех сосредоточено на ней и надо разъяснить ситуацию.

– Сценаристы пишут коротенькие тексты, которые объясняют сцены и связывают их между собой. Актёры озвучки заполняют звуковые паузы длиной от четырёх до шестидесяти секунд. То же самое с субтитрами и сценариями, они отличаются от текстов, которые издаются в книгах. Так что я не особо хорошо пишу.

Чонмин от смущения говорила дольше, чем обычно. Несмотря на эти объяснения, Чохи всё равно обратила к ней взгляд, исполненный надежды.

– Хочу тебя кое о чём попросить. Самой мне даже не стоит и пытаться: я хороший гончар, но полный ноль в рекламе.

Сидевшая рядом Чихе тихонько объяснила, что Чохи настолько талантлива, что однажды выставлялась в главном зале галереи «Хёндэ»[20], а её отец тоже известный керамист.

– У нашей мастерской давно есть аккаунт в соцсетях, но его никто не смотрит. Многие говорят, что молодёжь в основном приходит из онлайна… У нас и онлайн нет заказов, и вживую люди почти не приходят. Никого. Фотки точно неплохие, но вот текст не очень, да? – спросила Чохи, протягивая свой телефон.

Чонмин, листая ленту, увидела, что фото действительно хорошие. Кисик сказал, что за фото отвечает он, чем втайне гордится. Но для быстрого поиска не хватало тегов, а тексты были слишком простыми, как и само название мастерской. «Вот крепкая классическая тарелка из горной белой глины».

– …Да, если честно, здесь нет никаких завлекающих формулировок.

– Чонмин-си, не хочешь попробовать? С меня бесплатный обжиг.

– Я сценарист, это не то же самое, что копирайтер или маркетолог. – Чонмин развела руками. Вдобавок уже больше года она вообще ничего не писала.

– Мне и не нужен суперпрофи. Мне просто нужен кто-то способный написать текст, который найдёт отклик в душах современных людей. Ведь твоя профессия очень чувствительна к трендам. Я медленно работаю, поэтому нет нужды много выкладывать. В неделю нужно пару постов. Разумеется, можно этим заниматься только в те дни, когда ты приходишь в мастерскую.

Кисик и Чихе тоже поддержали Чохи. Требовалось писать всего лишь коротенькие тексты для соцсетей, но Чонмин подумала, что пока ещё не может преодолеть барьер под названием «текст». Она считала, что больше не способна писать. А тут неожиданно она снова столкнулась с необходимостью писать «тексты».

На прошлой работе Чонмин была помощником сценариста в съёмочной группе, которая снимала документальные программы о жизни людей. Прошлым летом она организовала съёмку выпуска про переводчика, который приложил руку к адаптации множества известных фильмов и стал символом успеха. Всё – от съёмок до монтажа – прошло гладко. Однако на предварительном просмотре руководитель съёмочной группы и главный сценарист отреагировали вяло. Продюсер постукивал пальцами по клавиатуре, словно нервничал.

Где-то в середине фильма оказалась сцена, когда переводчик внезапно расплакался и стал делиться историями о своей матери. «Мать бросила нас с младшей сестрой, и я думал, что никогда её не прощу…» Чонмин вся напряглась. После съёмки переводчик позвонил ей и попросил убрать унизительную для него сцену про семью. Естественно, она передала эту просьбу продюсеру…

Но все, кроме Чонмин, закричали на этом моменте: «Браво!»

– Вот оно! То, что надо!

Руководитель съёмочной группы явно был доволен, он перемотал видео назад и ещё раз просмотрел момент, где герой плачет.

– В начале было скучно, сейчас скука пропала. Этот эпизод всё оживил. Продюсер Ли, сценарист Ю, это поворотный момент, согласны?

Главный сценарист Ку хлопнула Чонмин по спине, сказав, что она сделала отличную работу.

– Я действительно вложил много сил, чтобы раскрыть человеческую историю. На том моменте я сам заплакал! Моего отца не стало в позапрошлом году, и я соврал, что не смог увидеть его на смертном одре. И только после этого наш гость потихоньку стал раскрываться, – стал сочинять продюсер, которому не терпелось получить как можно больше одобрения. Он был похож на собаку, виляющую хвостом.

Когда Чонмин проверяла отснятый материал, она подумала, что эта сцена осталась только в черновой версии. Ведь именно это с такой лёгкостью пообещали во время перерыва. Но на самом деле сцену аккуратно отредактировали и оставили в качестве интервью с главным героем.

– Хм, продюсер Ли, тебе положен приз за актёрское мастерство. Этот трогательный момент должен остаться в середине, чтобы сюжет не завис и было интересно. Полное погружение, – восхитился руководитель группы.

– Интересно? – Чонмин одним словом охладила атмосферу. – Человек плачет, а вам интересно? Уважаемый продюсер, я же вам говорила, он просит вырезать рассказ про семью. Это требование героя программы.

– Сценарист Ю, как вы можете такое говорить, вы же отлично знаете, как работает телевидение? – нахмурился продюсер.

– Он не знаменитость, обычный человек, поэтому личную информацию необходимо фильтровать, так будет правильно, – парировала Чонмин.

– Тогда становится неинтересно, понимаете? Всё это убрать? А чем тогда заполнить время? И так было нелегко, ведь у этого человека очень скучная жизнь. Знаете, это в первую очередь ваша вина, сценарист Ю, потому что именно вы его нашли! Раз у вас такой опыт, вы должны видеть, подходит человек для съёмки или нет!

Продюсер уставился на Чонмин. В это время руководитель группы уронил ручку, которую вертел в руках. Звук падения заставил всех замолчать.

– Погодите, то, о чём вы там с ним договорились, не является же окончательным решением…

– Руководитель, нам нужно убрать всё интервью. Нельзя это показывать.

Чонмин торопливо смотрела превью других съёмок, пытаясь найти, чем заменить это интервью, но сценарист Ку её остановила. Из группы никто не встал на её сторону.

– Сценарист Ю, ведь вы тоже цените семейно-бытовые истории. Разводы, алкоголизм, несчастные случаи, бедность – и истории людей, которые преодолели все эти трудности и добились успеха. Такие выпуски можно составить максимально интересно, да и в тексте можно добавить больше эмоций, согласитесь?

Руководитель съёмочной группы говорил тихим, равнодушным голосом, словно просто передавал папку с документами. Это звучало более грозно, чем грубая ругань продюсера на повышенных тонах. В такой враждебной атмосфере Чонмин не смогла ничего сказать и вынужденно кивнула.

После выхода передачи Чонмин не находила себе места. Обычно после трансляции она связывалась с героем программы, чтобы поблагодарить. В этот раз ей впервые не хватило духу набрать номер. Она только через несколько дней набралась смелости и позвонила. Нервное ожидание – казалось, гудки вот-вот прервутся. Человек на том конце со щелчком поднял трубку, но ничего не сказал.

– Мм, здравствуйте. Эфир… Вы его видели? – спросила Чонмин дрожащим голосом.

– Да. Спасибо сценаристу и продюсеру за проделанную работу.

– Я насчёт той семейной истории… Я попробую сделать так, чтобы этот выпуск повторно не показывали. И чтобы его не выложили на сайт…

– Все уже всё увидели. У вас же очень популярная программа. Моя семья, друзья, знакомые родителей и даже моя маленькая дочь. – Собеседник говорил спокойно, но у Чонмин по спине пробежал холодок.

– Я прошу прощения. Я очень извиняюсь.

– Вы так просто говорите о моей жизни. Видимо, вам это легко даётся.

Хотя Чонмин говорила по телефону, она без конца постоянно кивала в пустоту. Она хотела сказать, что виноват продюсер, но не смогла. Ведь именно она в итоге послушно написала текст для видео, одобренного продюсером. Разговор окончился, прощение не было получено. У Чонмин возникло ощущение, что и в душе у неё что-то оборвалось.

После этого инцидента Чонмин захотелось донести своё мнение до руководителя группы, продюсера и зрителей, и она всё дотошно изложила на бумаге. Её больше не грызла обида, сердце не сжималось. Осталось только ощущение бессилия. Бессилие уселось на спину Чонмин, словно паразит, ловко прикрепившийся к своему носителю. В те дни Чонмин даже биение собственного сердца причиняло боль, ей казалось, что от неё осталась лишь пустая оболочка.

Но к концу лета Чонмин перестала различать написанное. Впервые она заметила это за собой, когда, как обычно, читала на работе описания к превью. Постоянно повторяющиеся предложения и слова… Сначала она подумала, что из-за какой-то ошибки в кадре продюсер сделал несколько дублей. Однако Чонмин за целый час не прочла ни одной страницы. Не смогла прочесть. Слова со звоном отскакивали от её глаз. Они рассыпались на слоги и плавали вокруг. Чонмин не могла прочитать ни одну сцену и, конечно же, ничего не понимала.

Сначала она убедила себя, что дело в плохом самочувствии, и, как только вернулась домой, открыла книгу. Это был роман Амоса Оза «Мой Михаэль», зачитанный до дыр. Это была любимая книга Чонмин со студенческих времён, она знала её наизусть. Однако не смогла прочесть ни строчки. Чонмин снова и снова смотрела на предложения, восклицая: «Что это значит?» – и не могла найти в строках никакого смысла. После пяти предложений смысл прочитанного расплывался в её голове, подобно снеговику, беспомощно тающему на утреннем солнце. Чонмин не могла уследить за ходом сюжета. Как будто она нервно размахивала руками на остановке, но автобус с надписью «Сюжет» всё время проезжал мимо, оставляя её позади.

Психиатр диагностировал у Чонмин вялотекущий СДВГ и дислексию. Для писателя дислексия равна смертному приговору. Люди, которые с усмешкой по дешёвке продают и покупают чужую жизнь и душу, не редкость, и было что-то несправедливое в том, что только Чонмин оказалась за это наказана.

Несмотря на лечение, способность к концентрации у Чонмин снизилась настолько, что она не могла даже рассмотреть подписи у экспонатов в музее, не то что читать книги. Работа с текстом приносила столько мучений, что Чонмин хотелось скорее это бросить. «Может, таким образом мне разрешают больше ничего не писать», – подобные мысли её даже успокаивали. Дислексия стала хорошим поводом для того, чтобы бросить работу.

Рука, в которой Чонмин держала телефон Чохи, взмокла. Девушка глубоко вздохнула и, без конца повторяя себе, что всё нормально, начала быстро печатать на клавиатуре.

«Нет ничего прекраснее узоров, созданных природой. Ваше блюдо станет ещё вкуснее, если вы воспользуетесь этой тарелкой из горной белой глины с уникальным узором».

– Здесь лучше вкратце объяснить, что это за глина. – Чонмин протянула телефон и показала отредактированный текст.

Чохи внимательно прочитала текст и так широко улыбнулась, что у неё проступили носогубные складки.

– Очень прошу взяться за это дело, Чонмин-си.

В печи настал тот самый момент, когда глина превращается в керамику. И даже Чонмин не сомневалась в том, что сегодня был выходной день.

Человек, встречи с которым не избежать

Когда Чонмин пришла в мастерскую вечером буднего дня, чтобы проверить, как прошёл обжиг, в помещении было полно народу. Проходил мастер-класс по обучению гончарному мастерству людей с ограниченными возможностями. Чем больше было народу в мастерской, тем активнее была Чохи. Бывают люди, которые умеют создавать гармонию, находить удачные сочетания, объединять вокруг себя других, и Чохи была одной из них. Она сказала Чонмин, что занятие скоро закончится, и попросила подождать, пока та неловко топталась в уголке. Стул, на котором Чонмин всегда сидела в мастерской, убрали, на его месте припарковался мужчина средних лет в инвалидной коляске.

В самый разгар урока в мастерскую вместе с Чихе вошёл мужчина с видом мессии. Атмосфера в мастерской полностью изменилась после его сердечного приветствия.

– Похоже, у вас тут интересно! Я вот заскочил ненадолго после работы.

Чихе весело помахала Чонмин рукой и подошла:

– Онни, ты пришла забрать тарелку?

– Ну да. А тут оказалось групповое занятие.

– Эту программу мы давно реализуем совместно с районной благотворительной организацией и Центром непрерывного образования. Поэтому по вторникам в 18:00 и по субботам вечером здесь самое шумное время. Шумно не только потому, что много людей, но и вот из-за Хёсока. Он один говорит за десятерых.

Чонмин посмотрела на молодого мужчину, который активно болтал за столом с посетителями, и Чихе поспешно заслонила ей обзор. Однако мужчина уже уверенно подходил к ним. Они попали в поле зрения его радара.

– Вы же новенькая, да?! Я Ли Хёсок, социальный работник. Отвечаю за эти занятия. Всегда захожу сюда после работы, чтобы посмотреть, какая здесь атмосфера, а ещё – сделать фото занятий для отчётов, – сказал Хёсок и добавил с невинным видом: – Чихе много мне о вас говорила.

На эти слова Чихе только покачала головой, словно говоря: «Он всегда такой».

Чихе и Хёсок были соседями по району и знали друг друга ещё со времён средней школы. Похоже было, что в этих отношениях Хёсок бегает за Чихе, а она его изводит.

Навязчивый приятель Чихе принёс из задней комнаты складные стулья, усадил Чонмин и сам сел рядом.

– Нуним[21], теперь мы будем часто видеться, приятно познакомиться!

– …

С первой встречи так бесцеремонно назвать кого-то «нуним». Пока Чонмин от смущения не знала, что сказать, между ними вклинилась Чихе:

– Знаешь, онни… на него можно не обращать внимания.

Благодаря живому барьеру между ними Чонмин смогла проигнорировать слова Хёсока и спокойно дождаться конца урока.

После занятий за студентами приходили сопровождающие. На столе остались только их творения. Здесь был школьник с задержкой развития, который всё время вскрикивал, маленький старичок, а ещё люди разного возраста без пальцев, рук или ног. Сделанные ими предметы все, как один, были очень свободных форм. Какие-то изделия были продырявлены или разорваны. Чохи посоветовала оставить их как есть, не добавлять в дыры глину и не пытаться починить их. Чонмин взяла в руки изделие, из-за дырок похожее на соты, и какое-то время смотрела на него. Это создал мужчина в инвалидной коляске, который работал там, где обычно сидела Чонмин. Может, создавший его человек видит так мир или же сам представляется таким миру…

– Девушка, извините, я ещё не закончил…

Мужчина в инвалидном кресле, видимо, выходил поздороваться с сопровождающими, а теперь вернулся и выглядел смущённым.

– Ох, прошу прощения. Вот. – Чонмин неловко улыбнулась и поставила предмет перед ним. Ей показалось, что она где-то его уже видела. Чонмин кивнула знакомому ощущению.

Вынутые из печи изделия были такими холодными, как будто никогда и не нагревались до 1250 градусов. Среди всего керамического великолепия была только одна неровная и некрасивая тарелочка. Её тарелочка. Ведь всё, что создаёт человек с хаосом в голове, не может не быть безобразным. Так, может, именно таким образом Чонмин сама смотрит на мир?

– Для первой попытки отличным результатом считается, если на посуде нет трещин и она не разломалась, а остальные моменты типа дизайна, эстетики или красоты вначале не так важны.

– Тогда здорово. – От утешающих слов Чохи разочарование Чонмин растаяло, как сладкая вата в воде.

– Часто люди думают, что керамика похожа на стекло, но это не так. Её можно использовать и в микроволновке, и в духовке. Поэтому в этой миске можно что-нибудь попробовать приготовить, а не просто перекладывать в неё покупную еду. Ты очень худенькая, Чонмин-си, тебе нужно хорошо питаться. – Чохи словно убеждала собственную дочь.

– Ух ты, а я думала, что в духовке она потрескается.

– Я часто готовлю лазанью в керамике. А по воскресеньям иногда пеку в ней фунтовый кекс. Эта посуда была создана при 1250 градусах. Проверь как-нибудь.

– Сейчас по дороге домой зайду за продуктами. Мне внезапно захотелось питаться лучше.

– Да ведь? Я именно так и подумала, когда тебя увидела. Что Чонмин-си – именно тот человек, которому нужна керамика, – радостно сказала Чохи.

После того как Чонмин закончила шлифовать наждачной бумагой дно тарелки, она обернула её в газету. От веса тарелки в руках у Чонмин возникло приятное предвкушение. Время и усилия, которые она тратила в течение двух недель, как будто никуда не исчезли, а сконцентрировались в этом свёртке.

Дверь в мастерскую снова открылась, и на пороге появилась коротко стриженная женщина в блузке и чёрных брюках.

– Простите, я опять опоздала?

Знакомый голос мгновенно вернул Чонмин, пребывавшую в восторге от своей тарелки, на землю. Знаком был не только голос. Чуран и в детстве всегда была на полголовы ниже Чонмин; то же лицо, что и десять лет назад, те же голос и фигура. Поменялась только причёска.

Хёсок, который протирал стол, повернул голову и тепло поздоровался:

– Чуран-нуна, поздно освободилась? Ничего, твой отец до сих пор работает.

Чуран быстро подошла к мужчине в инвалидной коляске и села, чтобы их глаза были на одном уровне:

– Папа, что сегодня делаешь?

Одна штанина мужчины была пустой примерно с середины икры. Как же она не узнала отца Чуран, Кювона? Сердце Чонмин замерло при виде таких нежных отношений отца и дочери. Какова вероятность встретить в маленькой деревушке вблизи Ильсана, где вы никого не знаете, людей, которых вы меньше всего хотели бы видеть? У Чонмин было чувство, будто она шла по улице и внезапно из окна самого милого домика на голову ей свалился цветочный горшок.

Чуран повернула голову. В отличие от прятавшей глаза Чонмин она совсем не смутилась, улыбаясь, бросилась к девушке и схватила её за руку:

– Чонмин! Давно не виделись. Ты тоже ходишь сюда на мастер-классы? Или ты работаешь с Хёсоком? Папа каждую неделю ходит на занятия.

Откуда она знает Хёсока? А, они учились в одном университете, только он был на курс младше. А вот теперь он посоветовал Кювону эту программу… Чуран продолжала что-то говорить, ни о чём не спрашивая. Она вела себя так, как будто ничего и не произошло. Так, как раньше, до того, как всё случилось.

«Разве она не должна меня ненавидеть? Или ей всё равно?»

Даже если бы Чуран захотела намеренно пробудить в ней угрызения совести, она не смогла бы вести себя так радостно и приветливо. Перед глазами Чонмин до сих пор стояла та окровавленная белая рубашка.

Чонмин и Чуран ходили в одну начальную школу, но так и не подружились. В классе их рассаживали по росту, и Чуран всегда оказывалась на первых партах, а Чонмин – в самом конце класса. Потом Чонмин пошла в районную среднюю школу для девочек, а Чуран – в городскую школу с техническим уклоном, и они забыли друг о друге до тех пор, пока не оказались в одной школе старшеклассницами. Спустя столько времени было заметно, насколько повзрослела Чуран, хоть по росту она всё так же сидела на первых партах. Сама она даже не замечала этого, но именно Чуран была для многих – особенно для мальчиков – центром притяжения. Ещё в средней школе у неё появился парень, и она не придавала этому значения. Чонмин и Чуран и подружились-то из-за парня. Чуран всегда ходила в окружении пяти-шести юношей, но почему-то обратила внимание на одинокую и тихую Чонмин.

– Тончжин говорит, ты ему нравишься.

– Правда?

– Правда. А тебе он как?

– Да никак.

– Знаешь что? Ребята называют тебя ископаемым, редким видом. У тебя ведь никогда не было парня? Не понимаю, как ты живёшь.

Чуран могла бы легко забыть про Чонмин, но почему-то привязалась к ней.

«Я помогу тебе выбраться из тёмной пещеры», – вот что она сказала. Поначалу Чонмин не понравились громкие спасительные речи Чуран, однако девушки быстро сблизились. У них были всего две общие черты, но они оказались очень важными: во-первых, папа Чонмин был водителем такси, а папа Чуран – водителем службы доставки, а во-вторых, обе были единственными детьми в семье. Они болтали днями и ночами напролёт, но им этого было мало.

Но однажды ранним зимним утром выпал густой снег и этим бесконечным разговорам пришёл конец, словно их никогда и не было. Их прервал визг тормозов и кровь на белой рубашке. Искать виновника не пришлось, как и доказывать его вину. Когда ничего не подозревавшая Чонмин, держась за руку матери, пришла в полицейский участок, она увидела там сжавшуюся в комочек Чуран, сотрясавшуюся от рыданий. Пьяный таксист врезался в машину доставки. Вопросы девочки застряли в горле. Всё стало ясно, стоило увидеть, каким взглядом Чуран смотрит на отца Чонмин.

Отец Чонмин всегда был таким. Напившись, он бил и жену, и дочь. Чонмин не сопротивлялась и просто закрывала глаза. Через некоторое время удары прекращались, и мертвецки пьяный отец засыпал, а когда просыпался, снова отправлялся на поиски выпивки, и всё начиналось сначала. Он отлично знал, что не стоит привлекать внимание соседей, чтобы не попасть за решётку, и поэтому кулаками размахивал только дома. Но теперь он решил выместить злобу на постороннем. Чонмин хотелось верить, что это ошибка, но сомневаться не приходилось – её отец совершил это намеренно.

Когда Чуран начала слишком часто заходить в забегаловку её мамы Юнчжэ, где подавали чокпаль[22], Чонмин следовало отговорить её от этого. На выходных Чуран стала нередко ужинать там со своим отцом. Потом он несколько раз в будние дни после работы заходил один, чтобы поужинать. Он пытался самостоятельно убирать за собой, а мать Чонмин отговаривала его – и в этот момент случались лёгкие, ни к чему не обязывающие касания рук. Они стали добрыми знакомыми, которые просто говорили о своих детях. Однако отец Чонмин был болезненно подозрительным: ему казалось, что между его женой и отцом Чуран завязался роман. В конце концов он напился и на всей скорости врезался в машину доставки, за рулём которой был Кювон.

Чонмин кричала, схватившись за подол окровавленной отцовской рубашки, но тот оттолкнул дочь. Взгляд его был абсолютно ясным. Да, он выпил, но при этом полностью отдавал себе отчёт в том, что делает. Это было спланировано. Чонмин подумала, что, если бы дьявол существовал, у него было бы именно такое лицо.

К счастью, Чуран не пострадала, но Кювон… Отец девушки потерял левую ногу, а вместе с ней и работу. После случившегося их дружба разбилась на сотню маленьких осколков: Чонмин не могла избавиться от чувства вины перед Чуран уже только потому, что это совершил её отец. В школе поползли слухи: дочь алкоголика, дочь несостоявшегося убийцы. Дети, словно найдя идеальную жертву, без конца пересказывали эту историю, дополняя её своими домыслами. Стоило прекратиться физическому насилию дома, как в школе началось психологическое. Чонмин пришлось закрыться, как до Чуран, и провести остаток школьных лет в одиночестве. И в этот раз она залезла в пещеру не по собственной воле.

Чуран подтолкнула инвалидное кресло в сторону Чонмин:

– Вы же уже пообщались с папой? Папа, если Чонмин ещё зайдёт, скажи мне. Тогда мой путь с работы будет гораздо более радостным.

Радостным… Она не могла представить, что их встреча может принести радость. Скорее шок.

– Нет. Мы с Чонмин друг друга не узнали. Она так выросла. – Кювон, видимо, тоже нервничал, но был приветлив.

Чонмин по-прежнему не произносила ни слова. Если бы тем утром не пошёл снег, если бы отец не пил, если бы она не встретила Чуран в полицейском участке – какими бы стали их отношения тогда? Нет, им изначально не стоило сближаться. Если бы Чонмин вернулась в момент первого разговора с Чуран, она бы ей так и сказала.

Заметив, что разговор не клеится, чуткий Хёсок решил вмешаться:

– Вы знакомы? Ну ничего себе! Уважаемый отец, вы сегодня так много работали, устали, наверное. Да и Чуран-нуна после работы наверняка утомилась, разве нет?

После этого Хёсок закатал рукава рубашки и громко объявил:

– Так, мастерской пора закрываться, мы с Чихе поможем здесь убраться. Давайте все быстренько двигаться на выход!

Чуран вышла из мастерской, плотно сжав губы, чтобы они прекратили кривиться.

Чонмин, так ты по-прежнему меня избегаешь и прячешься в пещере…

Чихе предложила Чонмин сходить вместе с ней за покупками в большой супермаркет.

– Хёсок за рулём, он нас подвезёт и поможет нести продукты. Не отказывайся!

Кивнув, Чонмин бережно положила свою тарелочку в сумку, которую дала ей Чохи, и вместе со старшей подругой пошла к машине. Чихе решительно открыла дверь переднего пассажирского сидения, но уже через секунду захлопнула её и плюхнулась назад к Чонмин.

– Я сегодня за таксиста? – скривил губы Хёсок.

– Водитель Ли, трогайте! – невозмутимо отреагировала Чихе.

При мысли о том, что ей придётся идти в магазин с этой парочкой, Чонмин нервно сглотнула: с одной она ещё не успела сблизиться, а второго вообще впервые сегодня встретила. Самым странным было даже не то, что с этими людьми она была мало знакома, а то, что она вопреки ожиданиям чувствовала комфортно себя в их обществе.

Чихе, видимо, заметила, как лицо собеседницы заволокли тучи, и в течение всей поездки не замолкала ни на минуту. В основном она говорила о самых популярных современных сериалах. У Чонмин дома не было телевизора, поэтому она не прислушивалась к малопонятному для неё разговору, но, когда в какой-нибудь момент Чихе хлопала её по плечу и заливисто смеялась, Чонмин улыбалась ей в ответ. Природная мягкость характера Чихе заставляла людей вокруг неё тоже немного смягчаться. И дело было не только в том, что она была младше Чонмин. Она умела вовлекать других в общение, не заставляя их общаться: в один момент тебе просто хотелось включиться в разговор, смеяться над простоватыми шутками Чихе. Благодаря этому на душе Чонмин, омрачённой встречей с Чуран, стало чуть легче.

Чихе жила с семьёй и вдобавок, видимо, была той ещё любительницей покушать. Бейглы на завтрак, острый рамён, свинина для супа – всё это в огромном количестве было сложено в тележку. Чонмин же взяла корзину, да и её не заполнила даже на половину, хоть это и не помешало ей получить удовольствие, размышляя, что бы ей положить на собственноручно изготовленную тарелочку.

– Что у тебя сегодня на ужин? – спросила Чихе, любопытно заглядывая в корзинку Чонмин.

– Ещё не решила. Я не готовлю и толком не представляю, что покупать. На самом деле я не умею готовить. Обычно получается невкусно.

– На твою тарелочку так и просится карри! На белый рис выкладываешь карри с тунцом, морковью, картошкой и брокколи. Ух, слюнки потекли.

– Карри? Звучит неплохо.

Когда Чонмин потянулась за «Трёхминутным карри», который обычно ела, Чихе поспешно остановила её руку. Это было самое стремительное движение Чихе, свидетелем которого стала Чонмин.

– Онни, я про твёрдый карри.

– Так какая разница, порошок или твёрдый карри? И то и то ведь полуфабрикат.

– Нет, разница есть. Твёрдый карри вкуснее, когда закипает. Ты, наверное, никогда его не пробовала?

– Не пробовала. «Трёхминутный карри» ведь проще готовить… Чихе, а ты разбираешься в готовке.

– Не столько в готовке, сколько в самой еде. Стресс я заливаю алкоголем и не могу не закусывать. Люблю выбрать красивую тарелку, выложить на неё еду, могу и сама что-то приготовить. Думаю, так я и полюбила вкусно есть. Я поняла, что самый верный способ проявить заботу и любовь к себе – скушать что-то вкусное, приготовленное с душой. Когда ешь, в животе теплеет и кровь начинает бежать быстрее.

Положив твёрдый карри в корзину Чонмин, Чихе добавила:

– Так что и ты, онни, попробуй приготовить блюдо с душой, добавь в него твёрдый карри.

Чонмин пообещала, что так и сделает.

В какой-то момент она отстала от Чихе, рассеянно выбиравшей продукты, и к ней обратился Хёсок:

– Кстати, нуним, как вы познакомились с Чуран?

– …Мм, примерно как вы с Чихе. Мы старые подруги.

Шанса провести Хёсока не было. Встречи старых друзей после долгой разлуки выглядят совсем не так.

– Хёсок, онни, вон та очередь самая короткая, идём туда! – Чихе, которая уже набила полную тележку и подошла к ним, схватила Чонмин за левую руку, Хёсока – за правую и потащила к кассе. Крепкие руки Чихе оказались такими тёплыми, как Чонмин себе и представляла.

Несмотря на то что план был накупить много продуктов на трёх человек, сумка на всех оказалась всего одна, и Чонмин стало искренне жаль Хёсока, которому пришлось всё это тащить. Ей почему-то совсем не хотелось сегодня оставаться одной. Хотя она сказала, что её можно не подвозить, было ясно, что в итоге Чихе всё равно насильно затолкает её в машину. Хёсок и Чихе жили в одном жилом комплексе, поэтому они сначала поехали в Памгаси. Чонмин вышла из машины, поблагодарив Хёсока за то, что подвёз. Чихе помахала ей рукой через окно машины, пообещав когда-нибудь потом приготовить для неё что-нибудь вкусненькое. И машина исчезла.

Твёрдый карри, консервированный тунец, морковь, лук, брокколи… Карри можно готовить в одной кастрюле, это удобно. Варёный рис Чонмин купила готовый, зато всё остальное было приготовлено по правилам, и вскоре незамысловатое блюдо дымилось на столе. Твёрдый карри отличался на вкус от того, к которому привыкла Чонмин: порошковый часто получался с комочками, а твёрдый брикетик карри растворялся постепенно и имел насыщенный вкус. В послевкусии чувствовалось ароматное масло. Чонмин почувствовала, что слова, которые в течение всего дня как будто сидели у неё в горле, образовав комок размером с грецкий орех, проскальзывают внутрь и скатываются в желудок. Крупные кусочки моркови и картошки были на вкус сладковатыми, так что их можно было аппетитно жевать. Чем больше Чонмин ела, тем больше ей хотелось ещё. Она начала понимать, почему Чихе посоветовала карри.

Поддавшись даже не советам, а настойчивым рекомендациям Чихе есть сезонные фрукты, Чонмин, вопреки обыкновению, купила персики. Работник супермаркета сказал, что это последние персики этого сезона и они самые сладкие. Девушка взяла одну упаковку с таким чувством, что это неправда. Ей не на что было выложить второе блюдо – дома была только та тарелочка, которую она сегодня забрала из мастерской. Чонмин сразу же помыла тарелку из-под карри и покромсала на неровные куски персик. И тарелка кривая, и персик кривой. Отлично друг другу подошли.

Она села на свой любимый стул у арочного окна, приоткрыла створку и положила в рот кусочек персика. Сладкий. Во рту даже засаднило. Неужели человек может измениться из-за того, что на кухне появилась всего одна тарелка? Чонмин не могла объяснить словами, с чем связаны перемены, которые начали происходить с ней с начала лета. Наконец она прекратила перекатывать во рту слово «перемены» и решила просто позволить жизни с ней случаться. Для начала вкус персика достоин того, чтобы им насладиться сполна. Смакуя каждый неровный кусочек, Чонмин наблюдала за передвижениями людей внизу, деловито снующих в размытом свете неоновых фонарей. Забота о себе требует не так много усилий, как кажется. Можно почувствовать, что достаточно заботишься о себе, просто съев без спешки вкусную еду.

Чонмин часто надменно называла музыку шумом, но сегодня впервые за долгое время включила колонку и поставила плейлист с ностальгической поп-музыкой. Удивительным образом заиграла та самая песня, под которую девушка впервые прикоснулась к глине. В сердце затрепетало необычное ощущение: Чонмин, тебе не нужны головокружительные изменения. Никаких резких взлётов или стремительных падений. Даже незначительная вещь легко могла развеселить её или заставить грустить. А к чему же она сейчас ближе? Она хотела бы сказать, что к радости, но перед ней тут же возникло улыбающееся лицо Чуран. Пустая левая штанина брюк её отца. Чонмин обняла себя за колени, опустила голову и тихо закрыла глаза. Слишком быстро пришло то, с чем она не в силах справиться.

Этот дом стал её «домом» около года назад, почему же она так редко садилась на этот стул и смотрела в окно? К своему удивлению, Чонмин поняла, что осень должна была начаться всего через пару дней. Чувство времени вернулось к ней совсем недавно, когда она обжигала керамику в мастерской «Соё», а перемена нарядов учеников начала подсказывать, какой сейчас сезон. Эта скорость отлично подходила ей. Именно такие мелкие шаги.

Поздний сезон дождей и кошка

На кухне Чонмин теперь появилось три тарелки. У одной из них была трещина с внешней стороны. На самом деле девушка слепила ещё две, но они треснули при обжиге, так что с ними пришлось расстаться. То, что первая тарелка уцелела, можно объяснить только везением новичка – и это ещё одна причина, по которой Чонмин любила своё ученичество. Она ощущала, что от регулярной работы с глиной она стала лучше её чувствовать, подружилась с ней. Это была освежающая радость новизны, недоступная человеку с опытом.

Вопреки её светлому настроению, снаружи в самом разгаре был поздний сентябрьский сезон дождей и тайфунов. Зонт не спасал. За то недолгое время, пока Чонмин в резиновых сапогах шла в мастерскую, её оксфордскую рубашку украсили разводы капель. При виде мокрых пятен на футболках Кисика, Чихе и сбежавшего от родительского недовольства Чуна Чонмин тихо улыбнулась. Первая улыбка за день очень важна. Ведь именно она определяет, какими сегодня будут десятки последующих улыбок.

Мастерскую разбудил от субботнего сна мерный звук вращения гончарного круга Чуна. Чонмин пока даже не садилась за него, и сегодня, как обычно, её ожидал индивидуальный урок от Чохи: на этот раз ей дадут возможность самостоятельно создать дизайн. До сих пор она лепила посуду, повторяя формы уже имевшихся в мастерской тарелок или основные ученические формы. Теперь настал следующий этап. За пару дней до этого Чонмин в поисках идей для дизайна просмотрела подборку в «Пинтересте», которую ей посоветовала Чохи, и выбрала несколько понравившихся вариантов.

– Это слишком сложно. Дальше.

– Это надо делать на гончарном круге. Вылепить такое из пласта или сделать методом намотки невозможно.

– Это совсем непрактично. Больше похоже на современную скульптуру, которую можно выставлять в художественном музее. Мы не артисты, поэтому можно сделать что-то попроще.

Чохи снова и снова говорила: «Не пойдёт». Я так и знала. Чонмин не показывала эмоций, но в душе была очень расстроена. В итоге остановились на фото простого кофейника. Однако он казался слишком трудным для Чонмин, она не смогла бы повторить оригинал. Чохи посоветовала упростить дизайн. Чонмин совсем не поняла, что она имеет в виду.

– Упростить дизайн?

– Попробуй, и поймёшь, о чем я.

Чонмин поскорее хотела взяться за глину, но получила только карандаш и бумагу.

– Если ты попробуешь создать собственный дизайн, то результат тебе понравится гораздо больше, – сказала Чохи и, похлопав Чонмин по плечу, с улыбкой отступила, оставив девушку в полной растерянности.

Взгляд Чонмин обратился куда-то вдаль, и она полностью ушла в собственные мысли. Перед каждым, кто сидел за гончарным кругом, стояла чашка с дымящимся кофе. Ещё буквально неделю назад все пили кофе со льдом, но сейчас резко перешли на горячие напитки. Дело в том, что всю прошлую неделю шёл дождь и температура воздуха резко понизилась. Только у Чуна, который не пьёт кофе, стояла чашка с пакетиком мятного чая.

Чун сегодня был без наушников, возможно, потому, что хотел послушать звук дождя. Каким получится его изделие? Чонмин не могла сдержать удивление, когда посмотрела на полку, где была табличка с именем Чуна. Там стояли прекрасные чайники, которые можно было хоть сейчас пускать на продажу, а кроме того, они были бо́льших размеров, чем работы других учеников. Тулово каждого чайника было высотой по колено и очень широким. Разве этот ребёнок не вундеркинд? То, что он был немногословен, создавало вокруг него ауру тайного гения, который скрывает свои таланты.

– Чун, можно посмотреть твой скетчбук? Я впервые пробую создать дизайн… – с блестящими глазами спросила Чонмин у юноши, который подходил к столу, держа в руках альбом.

– Да, мне без разницы.

Рисунки тоже смотрелись профессионально. Вот так выглядят эскизы? Вообще, говорили, что родители Чуна – известные дизайнеры, и, возможно, он унаследовал их таланты. Его работы были настолько детальны и выразительны, что их впору считать академическими.

– Как ты такое нарисовал? Очень круто…

– Просто нарисовал, что такого-то.

– Очень прикольно. Посмотри на мои, совсем слабые.

– Всё с твоими рисунками в порядке. А я просто делаю то, что говорят мне родители. Это так скучно.

– А если продолжать делать то, что хорошо получается, может, появится и интерес?

Чонмин вспомнила, что, когда ей было двадцать с небольшим, у неё появлялось желание заняться то тем, то другим, но из-за нехватки таланта она пришла в отчаянье и всё забросила. Лишь у немногих складывается так, что у них хорошо получается делать именно то, что им нравится. Для остальных попытки преодолеть этот разрыв похожи на азартную игру. Не проще ли сделать так, чтобы люди вместо того, чтобы делать плохо то, что им нравится, начали любить то, что у них получается? Это ли не счастье: от души любить то, что у тебя хорошо получается?

– Если что-то хорошо получается, это не означает, что это будет тебе нравиться. – Чун говорил цинично, но при этом рассматривал рисунок Чонмин.

Она тщательно срисовала чайник с фотографии, однако он всё равно был кривоват. Чтобы изделие не потрескалось в процессе сушки и обжига, нужно слепить две идеально совпадающие полусферы, а Чонмин лишь примерно указала диаметры нужных пластов – 20 и 18 сантиметров.

– Нужно немного уменьшить диаметр. Примерно до 17 и 15 сантиметров, сейчас у чайника неправильные пропорции. И не слишком ли узкое тут горлышко? Его нужно расширить на сантиметр. Такая ручка бесполезна, подходит, только если хочешь потренироваться, в неё и два пальца не пройдут. Красота здесь на втором месте, в первую очередь надо помнить о том, как за неё держаться. Кроме того, сам чайник массивный, а ручка тонкая, она выглядит негармонично и в жизни легко может отломиться.

Чун поправил эскиз, отметив в нескольких местах карандашом размеры в сантиметрах. В принципе, он всё исправил. «Вот что значит упростить дизайн. Укротить свои амбиции и сосредоточиться на функциональности. Тем не менее он не отказался от художественной гармонии и красоты. Вот как видят мир люди с врождённым чувством прекрасного?» – Чонмин была очень впечатлена.

Чохи, которая в это время оценивала дизайн Кисика, подошла к столу Чонмин и Чуна и сказала:

– Я же сказала создать дизайн самостоятельно! Чонмин-си, тебе не надо было прибегать к помощи Чуна!

Чонмин легонько улыбнулась одними глазами:

– Учитель, простите, этого больше не повторится. Я правда хотела в альбоме Чуна только почерпнуть идеи.

Чун безразлично пожал плечами и вернулся к своему гончарному кругу. Чохи сказала, что это первый и последний раз, и, посмотрев на кофейник Чонмин, похвалила его, сказав, что он замечательный. Теперь нужно было подготовить ведёрко с водой, губку и глину. Поскольку Кисик положил последний кусок глины на свой гончарный круг, Чонмин отправилась на задний двор, чтобы принести новую упаковку.

У её ног раздалось настойчивое мяуканье. Опустив глаза, Чонмин встретилась взглядом с зеленоглазой пятнистой кошкой. На передних лапках у неё были чёрные носочки, на задних – белые. Шерсть животного была чистая и блестящая: видимо, эту леди здесь неплохо подкармливали.

В деревне Памгаси обитают свои бродяги – горделивые кошки. Они находят приют в пустых помещениях на первых этажах и на подземных парковках. Особенно много их в небольшом парке в центре, где в солнечные дни на скамейках собираются пожилые люди и угощают пушистых попрошаек. Вероятно, в кошачьем мире широко известно гостеприимство Памгаси. И вот, услышав об этом, одна леди переселилась сюда и пришла к мастерской.

Кошка с чёрными пятнами продолжала мяукать, глядя на Чонмин, и не убежала, даже когда девушка приблизилась. Сначала Чонмин отступила, но потом всё же подошла на шаг ближе. Наклонившись, она разглядела на шее кошки маленький кулон с именем Хоя.

«Может быть, она потерялась?» – подумала Чонмин. Девушка попыталась погладить Хою по голове, но та внезапно яростно мяукнула и укусила Чонмин за тыльную сторону ладони. От испуга девушка отшатнулась и неловко села на землю.

– Хоя не любит, когда с ней так внезапно пытаются подружиться, – послышался откуда-то из-за спины укоряющий голос.

Высокая большеглазая смуглая девочка успокаивающе погладила кошку по спинке – малышка, видимо, напугалась больше, чем Чонмин. Она с лёгкостью взяла Хою на руки и быстро зашла в мастерскую. Чонмин почувствовала, что краснеет. Тряхнув головой, она поспешно поднялась и юркнула следом.

Оказалось, керамисты уже давно подкармливали зеленоглазую красавицу. Её пробовали даже поселить внутри, но там было слишком много стеллажей с керамикой, по которым Хоя начала носиться туда-сюда, рискуя всё побить. Это и для самой кошки было опасно. В итоге ученики отказались от этой затеи, хоть и весьма неохотно.

Впервые кошечка появилась в мастерской благодаря Ери, подруге Хансоль по начальной школе. Правда, Ери ворчала, что они вовсе не друзья. Как и Хоя, которая наполовину была уличной кошкой, а наполовину – домашней, Ери наполовину была ученицей в мастерской, а наполовину – нет. Она приходила вместе с Хоей, только когда ей хотелось, делала посуду или играла с глиной, а потом уходила. В основном Ери приходила по выходным. Она говорила, что по будням ей здесь не нравилось: слишком много других детей, а они, как и Хансоль, шумные, грубые, только и делают, что смотрятся в зеркало, и вообще глупые.

«Надо же, совсем ребёнок, а ворчит, как чванливая старушка», – с досадой подумала Чонмин. С такими детьми у неё общение обычно не клеилось.

К счастью, Хоя не кусалась по-настоящему: она испугалась и легонько прикусила Чонмин, как бы говоря: «Не приближайся». Но даже это немного мешало расслабиться. Да ещё и Ери заняла место напротив Чонмин. Ей, видимо, Чонмин тоже не понравилась: во время работы с глиной девочка время от времени косилась в её сторону.

Хоя бродила по мастерской, понятия не имея, как из-за этого переживает Чохи, и с любопытством всё рассматривала. Каждый раз, когда она хотела вскарабкаться на стеллаж, именно Чохи, а не Ери шла к ней, строго говоря: «Нельзя».

– Учитель, Хое некуда пойти из-за дождя. Можно она тут побудет? – спросила Ери, состроив мордочку кота из «Шрека».

– Я бы разрешила, но… Что, если Хоя ночью, оставшись одна, побьёт тут всё и поранится сама? Слишком опасно. Плюс хорошо, что все здесь присутствующие любят кошек, но ведь среди учеников мастерской есть и такие, которые их боятся. А есть и аллергики, как Кисик-си. – Чохи глазами указала на Кисика, задумчиво чесавшего руку.

Ери выглядела очень расстроенной. Все знали, как сильно девочка любит Хою, но выхода не было.

Чонмин очень хотелось утешить Ери.

– Разве у Хои нет своей семьи? Местные кошки обычно проводят сезон дождей на подземных парковках.

– У Хои нет семьи: весной её сбила машина в переулке. Да ещё она была маленькая и слабая, семья её бросила. Мне кажется, Хоя не выживет на подземной парковке, где много кошек. Что бы ты понимала…

Куда делись эти милые глазки Кота в сапогах? Ери сердито смотрела на Чонмин и отвечала язвительным тоном. Вдобавок ещё и фыркнула противно.

– А, да?.. Я не знала… Извини. – Девушке и впрямь было не по себе. Ей было особенно тяжело слышать о том, что кошку сбила машина.

Это был конец третьего класса в старшей школе. Чонмин ждала, когда появятся списки зачисленных в университет, и как-то увидела чёрную птицу, которую сбила машина. Изувеченная тушка уже начала подгнивать. Увидев эту картину, Чонмин загадала, что, если она увидит трёх мёртвых животных, её зачислят в университет. Она и сама не понимала, откуда взялась эта мысль. Может, она верила, что гримаса, которая возникает при виде жестоко погибших животных, помогает отвести неудачу и несчастья? Как ни странно, на той неделе она увидела ещё одну раздавленную птицу, на этот раз коричневую. Тогда Чонмин ещё больше укрепилась в своём суеверии. Осталось увидеть ещё одно животное. За три дня до выхода списков поступивших Чонмин увидела местного бродячего кота – тоже попавшим под колёса. Девушка даже знала его – серый бродяга был завсегдатаем местных кафе и совсем не боялся людей. В отличие от погибших птиц кот, казалось, вот-вот оживёт и зашевелится. И это было гораздо страшнее.

Как это ни удивительно, Чонмин оказалась первой в списке поступивших. Зачислена. И только позже она узнала правду. Того серого кота не сбивала машина, его до смерти запинал какой-то пьяница. Чонмин долго мучили угрызения совести. Ей казалось, что это она захотела смерти кота. Ведь она на самом деле переживала, что не увидит последнее, третье погибшее животное.

Она боялась, что унаследовала жестокую, дурную кровь своего отца, несостоявшегося убийцы, и ещё сильнее цеплялась за чувство вины. Чонмин нужно было доказать самой себе, что она отличается от того ужасного человека, ведь он даже не раскаивался. С тех пор девушка нервничала при виде бездомных животных и поклялась себе, что у неё никогда не будет кошки; человек, способный одной только силой мысли отправить кошку на смерть, недостоин делить с ней дом.

Чонмин твёрдо решила, что на обед обязательно купит что-нибудь вкусненькое для Ери и Хои. Когда Ери рассказывала о том, что Хою бросили, в её глазах читалась глубокая печаль. Под напускной враждебностью, казалось, скрывалась маленькая ранка, похожая на след от шипа. Ученики младших классов ещё так юны… Ери, возможно, и пыталась скрыть свои чувства за маской, но для тридцатилетней Чонмин всё было очевидно.

Чонмин и Кисик шли купить что-нибудь на обед, каждый держал зонтик, и им приходилось громко переговариваться, из-за чего у Чонмин заболело горло. Кисик часто наклонялся ближе, чтобы услышать её голос сквозь шум дождя. При каждом его приближении зонты сталкивались, и на прозрачный зонт Чонмин лилось ещё больше воды.

Кисик рассказал, что Ери внезапно и непредсказуемо может проявить повышенную обидчивость. Из-за аллергии на шерсть он оттолкнул приближавшуюся Хою и сразу же получил нагоняй от Ери. Однако реакция, казалось, усиливалась, так как Кисик всё сильнее расчёсывал руку. Как бы то ни было, чтобы не вызвать гнев Ери, гораздо важнее вести себя дружелюбно в отношении Хои, а не её самой. Чонмин купила банку самого дорогого корма, лакомство со вкусом лосося и самый большой клубничный смузи. Должно быть, связь Хои и Ери глубже, чем кажется.

– Ого, это всё для Ери и Хои?

– А вы что хотите, Кисик-си? Что вам купить? – быстро спросила Чонмин, ждавшая подходящего случая отплатить Кисику за купленные сэндвичи.

– Мне? Ты хочешь мне что-то взять? Тогда я буду мороженое. – Он указал концом зонта на кафе «Громит» в конце переулка. Ответ Кисика был таким быстрым, что Чонмин заподозрила, что он всё это спланировал.

Сквозь зонт было видно лицо мужчины: его выражение сменилось так же эффектно, как при переключении с черно-белой картинки на цветную. Да, этот человек всегда серьёзно относился к еде.

– Они продают действительно замечательное мороженое. До сих пор никто из мастерской этого не знает, показываю только тебе. Давай там поедим и никому не скажем.

– Сейчас?

– Так мы быстро! Чонмин-си, нам сюда, – поторопил Кисик потерявшую дар речи Чонмин.

Он уже открывал дверь кафе.

– Здравствуйте, я буду мороженое со вкусом печенья с шоколадной крошкой и замороженным йогуртом, – выпалил свой заказ Кисик.

Продавщица пошутила, что он мог ничего не говорить, она и так знала. По тому, как она с ним держалась, было понятно, что Кисик здесь давний и постоянный клиент.

– Почему у этого вкуса такое длинное название? – нахмурилась Чонмин.

– Это лучший вкус из всех здесь! Доверься мне, попробуй его! Его снимают с производства, так что надо брать, пока есть возможность.

Вопреки его советам, Чонмин выбрала самое простое на вкус ванильное мороженое – к его вящему разочарованию. Кто бы что ни говорил, именно этот вкус ей нравился больше всего.

– А где же Уоллис?.. – пробормотала Чонмин, отстранённо глядя на то, как ложкой формируют шарики из мороженого и накладывают их в стаканчики. Когда она увидела название кафе, сразу же вспомнила о мультфильме «Уоллис и Громит».

– Уоллис – это местный шеф, рассеянный изобретатель. Он неповторимых вкусов создатель, – в рифму ответил Кисик, забирая обеими руками мороженое у продавщицы и передавая Чонмин её порцию.

На втором этаже заведения можно было посидеть и поесть мороженое. Они сели рядом, держа в руках ложки. Ванильное мороженое оказалось слишком сладким. Если у Чонмин настолько сладкое мороженое, то какое же на вкус «что-то-там с шоколадной крошкой» у Кисика? Но мужчина с выражением абсолютного блаженства на лице уплетал своё мороженое с йогуртом и крошками шоколадного печенья. Как он может есть такую сладость? Но Кисик выглядел счастливым, и настроение Чонмин тоже улучшилось.

– Почему это мороженое снимают с производства? Оно должно нравиться таким, как Кисик-си. Людям, которые, как дети, любят сладости.

– Многие люди против такого сочетания вкусов йогурта и шоколадного печенья.

Чонмин неожиданно для себя самой рассмеялась. Ответ прозвучал излишне серьёзно.

– Здесь вкусно, но настоящая причина, почему я люблю это кафе, в этом. – Кисик указал на стену, где висел плакат, на котором были изображены ряды надгробий. На каждом надгробии значился свой вкус мороженого. Ниже рассказывалось, почему из мира исчез тот или иной вкус, в память о каждом было написано несколько добрых слов. Были даже указаны даты начала и окончания производства каждого вкуса.

– Вкусы, которые отжили своё и покинули этот мир, вот так вот хоронят, чтобы люди их не забывали.

– Оригинально.

– Чонмин-си, хорошо, что ты любишь ванильный вкус, который никогда не исчезнет из нашего мира. Тебе не о чем беспокоиться. Я же надеюсь, что господин Йогурт и госпожа Печенье обязательно обретут любовь. – Кисик держался за сердце и говорил напевно, как будто рассказывал притчу.

– Но для Печенья приближается день казни, – подхватила Чонмин.

– Ах! Чонмин-си, это слишком! Как ты бессердечна!

Чонмин и Кисик одновременно рассмеялись. Что же будет с кисловатым господином Йогуртом и сладкой госпожой Печенье? Чонмин очень понравилось это весёлое кафе, где хоронят непопулярные и неудавшиеся вкусы.

За обедом, понятное дело, главными темами обсуждения были поздний сезон дождей и Хоя. Ожидалось, что как минимум неделю продержится высокая вероятность тайфуна. Хоя нуждалась в месте, где она могла бы переждать этот период. У Чохи дома жили две собаки, которых она называла не иначе как «дикарями». Чихе сказала, что живёт с родителями, а её мать называет кошек тварями и не просто ненавидит их, но ещё и боится до ужаса. Кисик был бы и рад помочь, но у него была сильная аллергия на кошачью шерсть. Чуну изначально не нравилась Хоя, и он сразу категорически отказался помогать, сказав, что ему готовиться к вступительным экзаменам и такое хлопотное дело не для него. Осталась Чонмин. Она одна жила так близко и по окончании сезона дождей в любой момент смогла бы выпустить Хою обратно бродить по деревне Памгаси. И хотя Ери была недовольна, но оказалось, что именно у Чонмин идеально подходящие условия для того, чтобы на время взять кошку к себе.

Чонмин за свои тридцать лет ни разу не заводила домашних питомцев. Она совсем не представляла, как общаться с животными. Более того, она ведь зарекалась никогда не заводить кошек, а тут ещё и была уверена, что Хое совсем не нравится. Девушка уже махнула рукой, как бы отказываясь, но в этот момент Хоя посмотрела на неё своими ясными зелёными глазами.

– Н-н-н… Ладно, это всего лишь на неделю.

Холодный фронт над Корейским полуостровом должен был смениться к началу следующей недели, и Чонмин, поддавшись внезапному порыву, решила оставить Хою у себя – ровно на столько дней, сколько продлится непогода.

Ближе к вечеру, когда мастерская опустела, они всем коллективом отправились в зоомагазин. Запаслись кормом, купили когтеточку, мягкую лежанку и даже домик, будто кошке предстояло поселиться здесь навсегда. Хотя Хоя оставалась под опекой Чонмин, ответственность за неё ощущали все и каждый внёс свою лепту в её обустройство.

Пока они шли домой, кошка мирно дремала на руках у Ери. Чонмин шагала рядом, сжав в карманах холодные ладони. Главная причина была очевидна: Хоя наотрез отказывалась подпускать её к себе. Но была и другая: Ери упрямо твердила, что должна лично убедиться, «подходит ли это место для живой души».

Чонмин давно не принимала гостей. Два года назад квартиру ещё посещал её парень – редкие, скупые визиты, оборвавшиеся так же резко, как и их отношения. Это было частью странного проклятия, тяготевшего над её жизнью: люди исчезали один за другим, будто растворяясь в серой дымке одиночества Чонмин. Друзей у неё и раньше было мало, а коллег она не звала – слишком часто переезжала. Её не волновало, что подумают другие. Была лишь тусклая, но упрямая цель – жить хоть немного «как все».

Квартира была чистой, но не от стараний, а от пустоты. Ни безделушек, ни следов чьей-то ещё жизни – только голые стены и минимум мебели. Поэтому, когда Ери объявила о своём визите, Чонмин не металась в поисках швабры, а только сжалась внутри, ожидая насмешливого вопроса: «Ты здесь вообще живёшь?»

– Ты одна тут? – Ери окинула взглядом прихожую, будто проверяя, не прячется ли за дверью призрак.

– Да.

– У онни, значит, много денег на жильё?

– Это обычная двушка.

– У нас такая же, – парировала девочка, – а нас четверо. Значит, у тебя денег много.

Обыкновенная квартира одинокой тридцатилетней женщины. Минимум мебели, никаких лишних вещей. Ери, осмотревшись, кивнула: Хое здесь будет безопасно – разбить нечего, застрять негде. И с видом чиновника, выдающего разрешение, объявила:

– Ладно, пусть живёт у тебя неделю.

«Спасибо за великодушие», – мысленно усмехнулась Чонмин, уже привыкшая к её манере всё контролировать. Хоя, оказавшись в новом месте, тут же юркнула в картонную коробку и наотрез отказалась вылезать.

– Не трогай её, – тут же скомандовала Ери. – Сама говорила: кошки сами выходят, когда перестают бояться.

У Чонмин и в мыслях не было её трогать, но она лишь молча кивнула. Пока девочка исследовала территорию, она наблюдала за ней украдкой. Ери казалась старше своих лет – высокая, тонкая, как молодой тростник. Со спины её можно было принять за старшеклассницу, но круглые, по-детски наивные глаза и курносый носик выдавали настоящий возраст.

– Можно я поужинаю тут и пойду? – вдруг спросила Ери.

– У меня… нечего есть. – Чонмин смутилась. – Закажем что-нибудь?

Девочка посмотрела на неё с немой жалостью, словно перед ней стояло беспомощное существо, и без лишних слов распахнула холодильник. Пусто. Только пучок шпината, брикет тофу и упаковка омука с истекшим сроком.

– Можно я приготовлю? – спросила Ери, уже наливая воду в кастрюлю.

«Что может сготовить ребёнок?» – Чонмин насторожилась, но виду не подала. Она села за стол, следила за каждым движением маленьких рук. Ери ловко, без суеты промыла рис, включила рисоварку, нарезала тофу ровными кубиками. Чонмин, выросшая единственным ребёнком в семье, вдруг вспомнила, как подруги жаловались на «кошмар с племянниками».

«Вот оно что?» – подумала она. Но Ери не была ни капризной, ни буйной – лишь упрямой, как весенний ветер.

Давно в её квартире не пахло едой. Сегодня на столе не было пластиковых контейнеров из доставки – только дымящийся твенчжан чиге, отварной рис и хрустящий обжаренный омук. К счастью, тарелок хватило на двоих.

Чонмин, почувствовав, как слюна наполняет рот, зачерпнула ложку риса и отправила в рот – без всего, просто чтобы ощутить его вкус.

– Правда вкусно! Я давно не ела свежесваренного риса. – Чонмин так разволновалась, что сама не заметила, как начала немного преувеличивать.

– Онни, а ты совсем ничего не умеешь и не готовишь? – осуждающе спросила Ери.

– Ну, раньше я много работала… И по разным причинам я готовить не люблю. А ты, Ери?

– Дело не в том, нравится или нет, это вопрос выживания. Мне никто не готовит, приходится всё делать самой.

– Твои родители так заняты?

– Можно и так сказать. Отец безработный, но чем-то так сильно занят, что его почти не бывает дома.

Чонмин отложила ложку и уставилась на Ери. Что положено говорить в таких ситуациях? Она не смогла подобрать слов утешения и в итоге просто промолчала. Ей казалось, что если начать утешать кого-то без искреннего тепла, то это только сильнее охладит и без того замёрзшую душу собеседника. К чему неуклюжие утешения? Но Чонмин очень жалела, что не научилась подбирать правильные слова для таких ситуаций, как сейчас.

Ери съела весь ужин, но домой не торопилась. Она играла с Хоей кошачьей удочкой с игрушечной рыбкой на конце, носилась по всей квартире, пока кошка не устала от новых впечатлений и не уснула на тёплом полу. За окном уже давно стемнело, но телефон девочки молчал – никто не звонил и не спрашивал, когда она вернётся.

Чонмин тем временем очистила последний персик. Когда она вынула косточку, от фрукта осталось всего несколько кусочков. Она аккуратно выложила их на тарелку, добавила ванильное мороженое в шоколадной глазури и присела рядом с Ери. Луна за окном светила так ярко, что ночное небо казалось не чёрным, а тёмно-фиолетовым. Было странно видеть, как с такого ясного неба продолжает литься бесконечный дождь.

– Мой отец иногда был плохим человеком, а иногда – страшным, – неожиданно начала Чонмин, не глядя на Ери. – Плохим он был потому, что ничего не делал. С самого моего детства мама работала на рынке в Сеуле – держала забегаловку, где подавали свиные ножки. А он… носился по городу, как опавший лист, тратя последние деньги на себя. Но тогда он хотя бы не пугал. Просто был пустым местом.

Она сделала паузу, перекатывая во рту привкус персика – сладкий, но с горчинкой кожицы.

– А потом он начал пить. И глаза у него стали другие – будто кто-то выключил свет внутри. Никто не предупредил, что так бывает.

– Почему все отцы такие? – Ери съела лишь один кусочек мороженого и вдруг вся сжалась, будто от холода.

Чонмин почувствовала, как камень на сердце становится тяжелее. Она не хотела грузить ребёнка, но… разве правда не лучше лжи?

– Я думала, все они такие. Тихие монстры, от которых нельзя ждать ни денег, ни защиты. – Она провела пальцем по краю тарелки. – Но однажды я увидела отца своей подруги. Он встречал её после школы, смеялся, держал в руках два чуррос – один для неё, один для меня. Я тогда впервые поняла: возможно, нормальные отцы не сказка.

Голос её дрогнул.

– И знаешь, что я почувствовала? Предательство. Как будто её папа насмехался надо мной, просто существуя.

В голове мелькнул образ Хансоль – девочки из мастерской, которую всегда привозили родители на машине. Настоящая, крепкая семья.

– Я не хочу идти домой… – вдруг прошептала Ери, ломая остатки печенья на тарелке. – Я даже ненавижу слово «дом». В нём столько лжи. Онни, ты же писатель, придумай для этого другое слово.

– Подумаю, – тихо ответила Чонмин, сжимая руки под столом.

Ери делала вид, что это неважно, но Чонмин понимала: девочка впервые делилась этим с кем-то.

– Иногда я завидую Хое. – Ери погладила спящую кошку. – У неё нет родителей. Да, я знаю, это ужасно… но иногда кажется, лучше бы я была сиротой.

Чонмин молча смотрела на профиль девочки в лунном свете. Та казалась такой хрупкой – и такой пугающе знакомой. Будто она видела в ней себя много лет назад.

– Можешь приходить в любой момент, когда у тебя появятся такие мысли. Ты же в курсе, что я безработная? И с Хоей поиграешь… В следующий раз я что-нибудь приготовлю.

– Онни, я не верю, что ты умеешь готовить. У тебя холодильник человека, который не готовит. С едой я разберусь, а ты, пожалуйста, заботься о Хое.

– Мне везёт. Сегодня рис очень вкусный получился.

Ери сказала, чтобы Чонмин ждала следующего угощения, и стала собираться домой. Её шаги, казалось, стали легче.

Чонмин положила руку на плечо Ери и тихо прошептала:

– Не люблю родителей.

Ери выглядела удивлённой и ошарашенно уставилась на Чонмин.

– Это секрет. Мне тридцать, а я до сих пор не могу разговаривать с родителями. В семьях не всегда все ладят друг с другом и уж точно не всегда понимают. Не существует закона, по которому члены семьи обязаны любить друг друга. Если ты их не любишь, можно так и сказать самой себе. И можно сказать об этом мне.

Ери отвернулась, пробурчав: «Что за глупости, сами с собой только дураки разговаривают». И очень тихо, еле слышно повторила слова Чонмин:

– Не люблю родителей!

Обе одновременно рассмеялись. Внезапно Ери спросила:

– Кстати, онни, чем ты и Чун-оппа были заняты сегодня?

Чонмин так была удивлена из-за резкой смены темы, что переспросила:

– Что?

– Сегодня вы с ним о чем-то говорили. Чун-оппа обычно так подолгу с девушками не разговаривает.

– …А, тебе нравится Чун?

Лицо Ери залилось румянцем. Она заёрзала на месте, беспомощно опустила глаза и несколько раз повторила, запинаясь:

– Нет-нет, он мне просто нравится как человек!..

Но Чонмин сразу поняла: перед ней классическая картина неразделённой первой влюблённости. Она попыталась успокоить девочку, осторожно подбирая слова:

– Ты понимаешь, я намного старше Чуна, между нами ничего не может быть… – Но чем больше говорила, тем сильнее уголки её губ предательски подрагивали. Эта ситуация казалась ей одновременно трогательной и забавной – младшеклассница, влюблённая в недосягаемого старшеклассника…

Ери не выдержала смущения, вскочила с места и выбежала, громко хлопнув дверью. Чонмин подошла к окну и увидела, как девочка мчится по улице – легко, будто плоский камешек, пущенный умелой рукой по глади воды.

Чонмин почувствовала себя неловко, оставшись наедине с Хоей. В голове крутились тревожные мысли: а что, если в плохом настроении она сорвётся на этой беззащитной кошке? Представила, как после пары бокалов вина в гневе вышвыривает Хою под холодный дождь. Её передёрнуло от этой картины. Она всегда замечала, как другие относятся к своим питомцам – словно к родным детям. Ветеринарные клиники за бешеные деньги, специальные корма, переживания из-за малейшего чиха… Сможет ли она вот так, всей душой? У неё ведь даже толком не было отношений, что уж говорить о такой ответственности.

Мысли кружились, как осенние листья, но одно успокаивало: всего неделя. Всего семь дней нужно быть добросовестной временной хозяйкой. Не важно, из-под палки или от чистого сердца, – главное, чтобы кошка была жива-здорова.

Но настоящим утешением стало утро, когда она проснулась от непривычной тяжести на животе. Хоя, которая первые ночи держалась на почтительном расстоянии, теперь уверенно устроилась на ней. Чонмин во сне ворочалась, и сначала кошка терпела эти ночные метания, но постепенно стала своеобразным живым якорем.

Однажды Чонмин во сне придавила лапку Хои бедром. Кошка не зашипела, не убежала – просто аккуратно высвободила лапу, чуть отодвинулась… и пристроила голову ей на плечо. В другой раз рука Чонмин накрыла кошачью мордочку. Хоя лишь вынырнула из-под ладони, перевернулась на бок и прижалась тёплым бочком, хоть и не закрыла больше своих изумрудных глаз.

А на четвёртое утро Чонмин открыла глаза и увидела рядом пушистый комочек, сладко посапывающий в лучах рассвета. Так, без просьб и договорённостей, Хоя вошла в её жизнь. Лёжа под тёплым одеялом, чувствуя ритмичное дыхание кошки, Чонмин осторожно гладила её по голове. В груди разливалось странное спокойствие – такое же, как от горячей керамической кружки в промозглый день. И если уж она привязывалась к чему-то тёплому… то навсегда.

С Хоей происходило то же самое. Она тоже стала заботиться о Чонмин. Начав кормить Хою, Чонмин и сама стала питаться лучше, чем раньше. Собирая летающую по дому шерсть, Чонмин стала тщательнее убираться. В её доме раньше не было даже растений, а теперь здесь появилась жизнь и повсюду начали происходить маленькие перемены. Даже гибель того уличного кота перестала мучить девушку. Благодаря Хое она почувствовала, что прощена за то, что желала смерти живому существу ради доброго предзнаменования для себя.

Ери за неделю заглянула всего два раза, хотя Чонмин думала, что она будет приходить постоянно. «Когда шесть уроков подряд – еле ноги волочу», – отмахнулась девочка, и Чонмин лишь вздохнула.

В мастерской она поделилась:

– Думала, неделя – это долго. Оказалось, всего ничего.

Глина под пальцами послушно превращалась в широкую миску для Хои, но Чонмин уже знала – кошка уйдёт раньше, чем изделие успеет пройти обжиг.

На четвёртый день небо начало странное предательство. Синоптики пророчили неделю ливней, но тучи, собравшиеся было в грозную армию, внезапно рассеялись. К утру вторника не осталось ни облачка – лишь жестоко-голубая пустота.

Последнее утро. Чонмин насыпала корм в миску (не ту, керамическую – её ещё предстояло покрыть глазурью), провела ладонью по тёплой кошачьей спине. «Я в мастерскую», – сказала она в пустоту, будто Хоя могла ответить. Дверь закрылась с тихим щелчком.

– Ты сегодня пришла, не позавтракав?

– Как вы узнали?

– У тебя нет сил, чтобы лепить из глины. Нужно сделать дно толщиной семь миллиметров, и, если ты так будешь продолжать, у тебя на это уйдут годы. – Чохи с видом, что ничего не поделаешь, достала из корзинки булочку с корицей, сказав, что ей не спалось и она пекла на рассвете.

На самом деле в тот день у Чохи было с утра отличное настроение, пока она пекла из рассыпчатой муки булочки, и ей захотелось обязательно поделиться и тем и другим с учениками в мастерской. Видя, что Чонмин не может сконцентрироваться, Чохи предложила ей булочку и поставила воду для кофе. От воды шёл пар. И только в этот момент Чонмин осознала, что именно её тревожит.

– Если честно, мне грустно оттого, что Хоя скоро от меня съедет.

– Погода и правда хорошая. Я тоже не думала, что так быстро наступит день, когда Хое будет пора уходить. На самом деле, Чонмин-си, ты не представляешь, какой камень у меня упал с души, когда ты взяла её к себе. Мне всегда было грустно, что мы не можем её оставить в мастерской. Переулки тут узкие, а машин много.

Впервые за долгое время передняя и задняя двери мастерской были открыты, впуская внутрь прозрачнейший воздух. Ощущался только аромат тёплых булочек. Они были щедро посыпаны корицей и лепестками миндаля.

– Я боюсь, что не хочу отпускать Хою из-за своей собственной корысти. Может, ей больше нравится прежняя жизнь? Не зря ли я стремлюсь оставить её дома? Под девизом безопасной жизни скрывается ограничение свободы…

– Ты всё правильно делаешь с Хоей. Проблема в Ери. – Чохи сразу перешла к главному.

Чонмин тоже заметила, что для девочки это щепетильный вопрос. Ведь пока Хоя жила на улице, её хозяйкой была Ери.

– Если я возьму Хою к себе, Ери будет неприятно, да?

– Этот вопрос тебе стоит напрямую обсудить с Ери.

– Да, но сначала… скажите, я буду хорошей хозяйкой?

– В этом я совершенно не сомневаюсь. Ты стала гораздо веселее с тех пор, как взяла к себе Хою. Хое тоже явно лучше у тебя. В твоём профиле в KakaoTalk[23] я вижу, что шерсть у неё становится всё пушистее с каждым днём. А теперь – налетай!

Чохи положила на тарелку подогретые булочки. Рот Чонмин наполнился приятной сладостью.

– От сладкого почему-то всегда прибавляется энергии.

– Тут дело в настроении. На пустой желудок не может быть позитивных мыслей.

Ери пришла в мастерскую вместе с Хансоль. Хотя она говорила, что они не подруги, на самом деле она явно любила с ней играть. Ери была тем ребёнком, который прямо не показывает своё истинное лицо, но чувства которого ясно видны в его действиях. Чохи предложила булочки с корицей обеим девочкам. Сейчас 16:00. Детям, которые пообедали в школе, а потом активно играли, было самое время чем-нибудь подкрепиться. Чохи посоветовала Чонмин начать разговор с Ери после того, как та поест и у неё от сладкого улучшится настроение.

– Слушай, Ери…

Чонмин с трудом начала говорить, но тут Ери её перебила:

– Онни, а ты не можешь оставить Хою у себя?

– А?

В короткий миг всё напряжение Чонмин спало. Волноваться больше не нужно.

– Мне кажется, Хоя у тебя счастлива. А ещё я не буду беспокоиться, что по ночам другие кошки её обижают.

– А тебе самой как?

– Если бы у нас дома обстановка была нормальной, я бы её забрала, но это не тот случай. Но это только до тех пор, пока я не начну жить самостоятельно. У меня будет дом лучше, чем у тебя. И тогда я спокойно заберу Хою.

– Спасибо. Приходи в любое время, как заскучаешь по ней.

– Ясное дело. Я ведь её первая хозяйка, не забывай об этом.

– Это так. Ты нужна ей.

Все в мастерской начинали играть небольшую, но важную роль в жизни друг друга. Чонмин переживала, что Ери может перестать приходить в мастерскую, раз там нет Хои, но вскоре эти переживания улеглись: стоило только увидеть, как Ери поглядывает на Чуна. Пока Чун будет приходить в мастерскую, чтобы готовиться к своему вступительному экзамену, Ери отсюда никуда не денется. В мастерской «Соё» беспорядочно переплелись разные душевные связи – и слабые, и крепкие. Эти связи невозможно было разорвать одним резким движением. Они цеплялись друг за друга, запутывались в новые узлы, иногда ослабевали – но никогда не исчезали бесследно.

– Поздравляю, Чонмин-си, наконец-то ничего не треснуло, получилась замечательная тарелочка!

В обычное время Чонмин бы попросила Кисика не привлекать к этому внимания, но сейчас всё было по-другому. В последнее время изделия Чонмин не выдерживали температуру в печи и часто трескались. Она стала терять уверенность в себе, и эта миска была для неё особенно важна. Она была для Хои, нового члена семьи. Чонмин посмотрела на аккуратный керамический круг без единой трещинки и вновь ощутила, что она больше не одна.

Хоя приняла новую миску с явным одобрением. Тяжёлая керамика не скользила по полу в отличие от пластиковых мисок, и есть из неё оказалось куда удобнее. Чонмин сделала фото – аккуратная мордочка, склонившаяся над глазурованным краем, – и отправила снимок в чат мастерской.

– Когти надо подстричь, – тут же отозвалась Ери, выделяясь на фоне общих восторженных «какая милашка».

Но Чонмин это не раздражало. В едком замечании сквозила забота – куда более искренняя, чем у остальных, ограничившихся стандартными комплиментами.

Присутствие Хои было так естественно, будто кошка всегда жила здесь. Чонмин то и дело гладила её по голове, шепча слова благодарности. Она твёрдо решила: пока кошка ждёт Ери, она станет самой счастливой и беззаботной на свете.

– Мяу!

Наевшись, Хоя потёрлась мордочкой о её ногу. Чонмин вздохнула: вечером предстояло стричь когти, как и настаивала Ери.

Благодаря Хое в её жизни появились новые ритуалы, а тело, прежде тяжёлое, словно пропитанное водой, теперь казалось лёгким, как полотно, высушенное на солнце. Даже назойливый внутренний голос, вечно бурчавший, «как надо жить», притих. Она не боролась, не прикладывала усилий, но ощущала, будто невидимые верёвки, сковывавшие её годами, одна за другой ослабевают сами собой.

Возвращение однодневных мастер-классов

Прошёл сезон сильных дождей, и в мастерскую пришли перемены. Было решено вновь проводить однодневные мастер-классы. В субботу, начав занятия, Чохи внезапно сказала, что приняла решение об их возобновлении – это прозвучало так же, как летний вскрик Чонмин, решившей что-то менять в жизни.

Прошёл примерно год с тех пор, как в мастерской перестали проводить однодневные мастер-классы. Да и сама Чонмин, ведя аккаунт мастерской «Соё» и разбирая ленту, встречала старые посты: «Мы не принимаем заявки на однодневные мастер-классы». Кисик и Чихе встали и зааплодировали решению Чохи. Чонмин тоже из чувства солидарности поднялась и захлопала.

– Чихе ведь начала здесь именно с однодневного мастер-класса, так? – спросила Чонмин.

– Верно. Тогда таких уроков было очень много. В самые занятые дни приходило до 6–7 человек.

– Тогда почему вы прекратили их проводить?

– Ну, учительница была занята другим. Она на какое-то время отошла от дел. К счастью, мастерская вновь открылась, но вот для однодневных занятий пока не находилось возможности.

– А, вот как!

Возбуждённый голос и лёгкие шаги Чохи. По непонятной причине в мастерской витало волнение. Чонмин почувствовала лёгкое сожаление, представив, как множество людей приходит и уходит в мастерскую, которую она хотела бы сохранить только для себя. Но она впервые видела Чохи такой воодушевлённой и поэтому захотела помочь с проектом «Возвращения однодневных занятий».

– Кисик-си, нам нужно помочь, как считаешь? Нужно сообщить в соцсетях, что возобновляются однодневные занятия!

– Отлично!

– А как?..

Оба одновременно посмотрели друг на друга.

В тот день, за обедом из сэндвичей со взбитыми сливками и клубникой, Чонмин и Кисик изучали на ноутбуке программы однодневных мастер-классов в других мастерских. Клубника оказалась не такой сладкой, как обычно, – возможно, сказывалась заморозка.

– Зачем так напрягаться? – пожала плечами Чохи, но Чонмин настаивала. Ей хотелось действовать – не только ради мастерской, но и для себя самой.

– У каждой мастерской своя изюминка, – проговорила Чонмин, листая страницы. – Художественная роспись, лепка из полимерной глины… Сейчас снова в моде марблинг. Если бы я была клиентом, выбирала бы по конечному результату. Нам нужна продуманная программа.

– Тогда и у нас должно быть что-то особенное, – с набитым ртом произнёс Кисик. – Чтобы люди понимали: такую посуду можно сделать только в «Соё».

– Именно! – Чонмин окинула взглядом полки. Керамика почти не продавалась – те же изделия стояли здесь с её первого дня. Лаконичные, строгие формы разительно отличались от яркой популярной посуды.

– Я работаю по классическим канонам. – В голосе Чохи исчез утренний энтузиазм. – Соревноваться с современными мастерскими – всё равно что идти без оружия против меча.

– Наоборот, это наше преимущество, – оживилась Чонмин, заметив её неуверенность. – Мастерская с традициями. У нас создают изысканную посуду на века, а не хрупкие безделушки, которые трескаются после первого капучино.

В этот момент крупная ладонь Кисика возникла перед её лицом. Нахмурившись, Чонмин всё же подняла руку – их «пять» получилось неловким, но он всё равно радостно крикнул: «Nice!»

В процессе дружной совместной работы было придумано два типа однодневных мастер-классов: урок «А» и урок «Б». На уроках «А» предполагалась лепка руками, на уроках «Б» – работа за гончарным кругом. Посетитель мог выбрать вид урока в зависимости от дизайна посуды, которую он хочет создать. Те, кто хотел создать посуду с отпечатками пальцев или ещё чего-то, должны были лепить вручную, а те, кому нужен классический дизайн, – работать с гончарным кругом. На занятии «А» можно было поставить на изделии отпечатки листьев деревьев или цветов. Это была идея Чихе, у которой был опыт проведения однодневного мастер-класса. Она предложила перед занятием насобирать в округе цветов и листьев, чтобы до просушки изделий на них можно было сделать отпечатки. Чохи рассказала, что, когда она училась в институте, один из преподавателей каждую осень проводил уроки по созданию отпечатков из опавших листьев. Она чувствовала тихую признательность за то, что может вот так, неспешно, пройтись по страницам памяти. Остальные понимающе молчали, не нарушая её мысленного путешествия.

– Посуда передаёт настроение тех дней.

Пока шёл разговор, Чонмин записывала всплывающие идеи в блокнот. Теперь ей нужны были фотографии для поста о проведении мастер-классов. Она попыталась выбрать что-то из уже готовых изделий, но все они были слишком сложны в исполнении, под ними нельзя было написать, что их можно создать во время однодневного мастер-класса. Там же было и блюдо за пять миллионов вон. Как только Чонмин сказала, что ей нужно изделие, которое бы подходило в качестве примера для однодневных мастер-классов, Чохи охотно согласилась создать такое к следующей неделе. А ведь если так подумать, Чонмин ни разу не видела Чохи за работой. Она видела только, как Чохи помогает ученикам или показывает им свои творения в качестве образцов. Чонмин не смогла сразу представить Чохи на месте гончара, а не учителя, но не было сомнений, что она очень крутой и харизматичный мастер.

Кисик добавил, что лучше бы у них были фото людей, которые посетили такой однодневный мастер-класс, вместе с результатами их творчества.

– Идея в том, чтобы показать ученические работы. Чохи ведь мастер, любой засомневается, что сможет так же.

А ещё, – Кисик наклонился так близко, что уши Чонмин запылали от смущения, – было бы неплохо ослабить дух олдскульности в нашей мастерской.

Но следующая же фраза остудила её, как ведро холодной воды:

– Может, мне привести свою девушку? Она интересовалась занятиями. И в следующую субботу должно получиться.

– Может, и Хёсока подключить? Он ноет, что тоже хотел бы попробовать, а когда приходит, всё уже закончилось, – активно присоединилась к разговору Чихе.

Чонмин молча обмакнула палец в вязкую смесь глины и глазури. На деревянном столе медленно выводились липкие буквы: «„Соё“ – мастерская, покоряющая сердца».

– У нас получается целое занятие для своих, предваряющее официальное начало мастер-классов.

Все кивнули. Волнение – одна из самых заразительных эмоций.

– Я смотрю на твою активность, Чонмин-си, и понимаю, что вообще ты очень яркая личность. А вначале тебе мешала застенчивость? – спросила Чохи, к которой вернулась утренняя энергичность.

– Это похоже на планирование программ, которым я занималась раньше. Я сама не заметила, как включилась в процесс.

– Ты выглядишь оживлённой. Спасибо.

Чонмин всегда считала себя мрачным человеком. Она редко улыбалась по сравнению с другими детьми и была не по возрасту спокойной. Подобно воде с маслом, которые не смешиваются, Чонмин не могла стать такой же, как её друзья, растущие в семьях, полных любви. Свою обаятельность она тоже оценивала ниже среднего. Вот почему ей постоянно приходилось идти на всякие ухищрения, чтобы казаться более харизматичной: благосклонно принять признание от мужчины, который её не интересовал, писать друзьям, что скучает, хотя не хотела их видеть. Периодически Чонмин даже надевала неудобные платья с яркими аксессуарами. Ей казалось, что это поможет ей стать привлекательнее.

Но однажды университетская подруга бросила небрежную фразу: «Рядом с тобой и я становлюсь какой-то мрачноватой». Эти слова стали для Чонмин последней каплей. Она наконец перестала пытаться казаться милой и обаятельной – сколько ни старайся, не выйдешь из тени, отбрасываемой приглушённым светом её натуры. Чонмин смирилась со своей сущностью, спокойно приняв ярлык «мрачного человека».

И вот Чохи, совершенно неожиданно, назвала её «яркой». В душе Чонмин поднялись волны, похожие на те, что расступаются перед носом корабля, долго стоявшего на якоре и наконец тронувшегося в путь.

– Я работаю в общественном центре Пхачжу, – представилась Ара, улыбаясь открытой улыбкой, какой обычно улыбаются сотрудники общественных центров.

Её белое платье, лимонные балетки и аккуратная стрижка до ключиц резко контрастировали с привычной обстановкой мастерской. Чонмин, почти никогда не красившаяся, почувствовала себя неловко рядом с этим ярким образом. Даже блеск для губ, нанесённый с утра, не спасал положения.

Дверь внезапно распахнулась.

– Наконец-то! – раздался голос Хёсока. Он стоял на пороге в потрёпанном спортивном костюме вместо обычного аккуратного наряда. – День, когда я наконец пришёл работать с глиной! И я не один…

– Мы рады всем! – Чохи захлопала в ладоши и тут же бросилась к кофейнику. – Чем больше людей, тем лучше!

Из-за спины Хёсока показалась Чуран в строгом блейзере с короткими рукавами.

– Здравствуйте, – слегка смущённо сказала она. – Я тоже хотела записаться на мастер-класс… Хёсок предложил пойти вместе. Извините, что без предупреждения.

– Это сюрприз! – Хёсок бодро улыбнулся, но, заметив, как побледнела Чонмин, попытался заслонить её собой. – Разве не приятно получить неожиданный подарок?

Чуран, однако, уже подходила к Чонмин с невозмутимой улыбкой.

– Я не знала, что ты здесь работаешь. Как странно снова встретиться… Мы же учились вместе в старшей школе? А потом случайно пересеклись, когда я забирала отца. Прямо судьба, да?

Чонмин стояла, словно окаменев.

– Какая неожиданность, – поспешно вставила Чохи, – но чем больше, тем веселее!

Однако её бодрый тон не смог разрядить напряжённость, повисшую в воздухе.

Все присутствовавшие были поражены тем, что девушки были знакомы и переводили взгляд с одной на вторую, как будто следили за игрой в пинг-понг. Чонмин не хотелось портить атмосферу в день возобновления однодневных мастер-классов, и поэтому, слабо улыбнувшись, она первой вышла из этой игры.

Чохи раздала шесть чашек с кофе и объявила начало занятия. Хёсок, Ара и Чуран втроём выбрали урок «Б». Чихе, которая заранее насобирала полевые цветы, попыталась уговорить их выбрать урок «А», но все как один вежливо отказались, сказав, что давно хотели посидеть за гончарным кругом. Чихе надулась и сказала, что они поддались иллюзии о гончарном мастерстве, созданной СМИ.

Чихе ничего не оставалось делать, как начать им с этим помогать. Глядя на Кисика, передающего Аре фартук, Чохи проговорила:

– Очень красивый наряд для нашей мастерской. Но, боюсь, вся белая одежда будет перепачкана в глине.

– После занятия мы с Кисиком хотели пойти на свидание. А ещё он сказал, что будут снимать фото для инстаграма[24], и я, не подумав, немного переборщила с нарядом.

Ара в своём белом платье сильно отличалась от постоянных посетителей мастерской, одетых в серое или чёрное, и поэтому было ещё заметнее, что она гость.

Ара получила массу удовольствия, запустив гончарный круг и создавая формы из глины. Изделие быстро меняло форму, даже если она просто слегка иначе касалась его кончиками пальцев. Непрерывные возгласы: «Как тебе это?», «У меня получается?», «Тоже так хочу». Всё это говорилось кокетливым тоном. Кисик на такие вопросы Ары отвечал односложно. Здесь вот так, а тут вот так.

Чихе осталась с Хёсоком и помогала ему поймать баланс при работе с кругом. Чонмин наблюдала за ними с расстояния в десять шагов и понимала, что они могли бы стать отличной парой. Наверняка если бы она начала подслушивать их разговоры вблизи, то оказалось бы, что на девяносто процентов они состоят из заигрываний, а на десять процентов – из поддразниваний. Вероятно, поэтому Чонмин впала в уныние. Руки Чихе, так естественно лежащие на руках Хёсока. Всё выглядело как современная версия фильма «Привидение», только мужчина и женщина поменялись ролями. Герои не сознавали, что между ними возникала романтическая связь… Чонмин развела большие и указательные пальцы рук на девяносто градусов и построила из них рамку. Чихе с Хёсоком выглядели очень нежно, как в кадре немого кино. Чонмин была готова поставить мороженое на то, что в ближайшем будущем эти двое начнут встречаться. Однако Кисику, с которым она хотела заключить пари, было не до того, так как он был поглощён помощью Аре. Чонмин и сама не замечала, что всё время вздыхает, глядя, как все собрались попарно и работают за кругами. Глина липла к пальцам, оставляя на коже шершавые следы. Она могла бы смыть её – вода была рядом, – но почему-то не делала этого. Пусть сохнет. Пусть трескается.

Чонмин так глубоко вздыхала, что в какой-то момент к ней подошла Чохи.

– Было бы неплохо, если бы Чихе вместо изучения химических обменов между керамикой и кофе обратила внимание на химию между ней и Хёсоком.

Чонмин подпрыгнула от неожиданности, а Чохи стала вместо неё мокрой губкой протирать пласты.

– Согласна. Смотрятся хо… рошо.

– Завидуешь? – легко спросила Чохи у Чонмин, которая только что исподтишка подсматривала за Кисиком и Арой.

Та забеспокоилась, что Чохи могла заметить её чувства:

– Что?

– Эй, не притворяйся, что это не так! Ты ведь тоже хочешь за гончарный круг, скажи?

А, она о другом. Чонмин в безопасности.

– С чего мне завидовать… Нет, это не так.

– А выглядит именно так. В этом плюс однодневных мастер-классов. Обычные ученики в течение трёх месяцев к кругу даже не допускаются, а здесь люди получают возможность сразу сесть за него. Ты у нас уже больше двух месяцев, скоро тоже начнёшь работать за кругом.

– Да, я тоже хочу поскорее попробовать, – послушно согласилась Чонмин.

Для чего она учится гончарному делу, с таким трудом преодолевая этап за этапом? Разве не проще просто сходить раз-другой на урок, когда захочется? Чонмин, в отличие от Кисика, не собиралась превращать гончарное мастерство в дело своей жизни. И в отличие от Чихе Чонмин не увлекалась керамикой настолько, чтобы это стало её хобби. И в институт на отделение керамики она в этом возрасте уже не пойдёт. Тогда в чём же причина того, что она так глубоко погрузилась в работу с глиной?

Чохи слегка похлопала по плечу Чонмин, которая ушла в свои мысли:

– У тебя ничего не болит? У тебя какой-то цвет лица нехороший.

– Нет, ничего. Просто задумалась.

На самом деле у Чонмин в какой-то момент заболела голова. Каждый взгляд в сторону Ары и Кисика отзывался острой болью – будто тонкая игла пронзала сердце и застревала где-то в груди. А ещё эти случайные встречи взглядом с Чуран. Та сидела в одиночестве, без напарника, и её лицо было абсолютно пустым – ни тени воспоминаний, ни намёка на узнавание.

«Зачем притворяться, будто не разбираешься в керамике? – мысленно спрашивала себя Чонмин. – Что вообще значит эта игра?»

Она резко замотала головой, словно могла стряхнуть с себя навязчивые мысли.

– Ну и хорошо. Чонмин-си, может, попробуешь сегодня поработать за гончарным кругом в паре? У Чуран-си есть место. Ну и у тебя больше опыта с керамикой, поэтому, когда Чуран закончит работать за кругом, посмотри, не надо ли что-то подправить.

Чуран работала медленно. Она с детства не была ловкой, вспомнилось Чонмин. Совсем не изменилась. Ведь люди не меняются. Понимая это, Чонмин не хотела сближаться с Чуран.

– Да нет, всё в порядке. Я хочу закончить свою работу. А в однодневном мастер-классе попробую поучаствовать как-нибудь потом, – замахала руками Чонмин.

Это и само по себе было неудобно, да и Чонмин ещё не обладала такими умениями, чтобы быть в состоянии кому-то помогать.

– Да? Ну ладно, потом, когда захочешь. Мне кажется, что ты занимаешься керамикой не только ради интереса. У тебя есть ещё какие-то цели? – сказав так, Чохи добавила: – Потом попробуй принять участие в различных ярмарках и конкурсах, как Чихе.

– …Я сама ещё не знаю. На самом деле я просто хочу работать с глиной. У меня нет никаких грандиозных целей, просто хочу сознавать, что я хоть что-то делаю. Место, куда нужно приходить к определённому времени, вещи, о которых нужно заботиться в соответствии с погодой и сезоном, – для меня это достаточная причина, чтобы обучаться.

– Ты как будто не услышала, что я только что сказала. У меня давно не было такой вовлечённой ученицы, как ты, так что я и сама не заметила, что забегаю вперёд.

– Всё в порядке. Тогда я могу спокойно продолжить заниматься керамикой? До зимы.

– Хорошо. Зимой холодно.

Ара создала маленькую, идеально симметричную вазу, которая во всём остальном была похожа на работы Кисика. Работа Хёсока напоминала симпатичные чашки Чихе – и вселяла небеспочвенные подозрения, кто именно выполнил бо́льшую часть работы. Чуран сделала стакан для воды цилиндрической формы с волнистыми узорами. Это был хороший повтор работы Чохи, та выполнила её для людей, которым сложно определиться с изделием.

Чонмин и Кисик сделали новый пост, сидя рядом и наклонившись друг к другу. Под фотографиями с мастер-класса и готовыми изделиями красовался тщательно составленный Чонмин текст. Впервые за долгое время она чувствовала себя по-настоящему счастливой – будто завершила грандиозный проект. Воодушевлённая, она уже собиралась обсудить с Кисиком идеи для следующих публикаций, как вдруг он начал торопливо собираться.

– Кисик-си, – с лёгкой укоризной сказала Чонмин, – твоя девушка проделала такой путь, а ты даже не повёл её в наше кафе с теми самыми сэндвичами.

Ара с любопытством переспросила про сэндвичи, а Кисик лишь успокаивающе положил ей руку на плечо. То, что Ара не знала об их фирменных сэндвичах со взбитыми сливками и клубникой, почему-то обрадовало Чонмин.

Когда Чихе и Хёсок ушли на обед вдвоём, Чонмин, наводя порядок, спросила у Чохи:

– Что будешь есть сегодня?

– Я бы предпочла пообедать одна, – неожиданно ответила Чохи. – Сегодня я насмотрелась на прекрасную пару и на тех двоих, что скоро наверняка будут вместе… Когда меня вдруг накрывает одиночество, мне хочется ощутить его ещё острее. А вам с Чуран явно есть о чём поговорить – вы же давно не виделись. Иди, я сама всё приберу.

Только теперь Чонмин заметила Чуран, стоящую в углу. Та сморщила нос – будто ждала этого момента весь день – и нетерпеливо поманила её. Когда Чонмин замешкалась, Чуран раздражённо замахала рукой:

– Давай же, давай! – словно подгоняла непослушную корову.

– Учитывая твой характер, ты бы сама не пошла со мной на обед. Знаешь здесь какое-нибудь кафе?

Услышав вопрос Чуран, Чонмин без слов сменила направление. Чуран словно предвидела эту холодную реакцию и просто молча последовала за ней. До сих пор единственным знакомым кафе для Чонмин в деревне Памгаси оставалось то, куда её водил Кисик за мороженым. Они сели у окна, на втором этаже, лицом друг к другу. Чонмин не знала, куда девать глаза, и смотрела куда-то в область мочки уха Чуран. Та, в свою очередь, смотрела ей прямо в глаза.

У обеих были номера телефонов друг друга. За прошедшие десять лет если бы одна из них захотела поговорить, то в любой момент могла набрать номер, но никто так и не сделал это первым. В профиле Чуран в KakaoTalk всегда были её фотографии с каким-то мужчиной, с которым она, видимо, встречалась. Чонмин думала, как это похоже на Чуран – не колеблясь демонстрировать свои отношения. Чонмин несколько раз открывала пустой чат, но просто смотрела в него, ничего не отправляя. Вот такие непростые отношения. Человек есть в списке друзей, но, когда действительно хочешь ему отправить сообщение, не получается ничего написать.

Правда, для Чонмин было не так уж важно, что в отношениях между ней и Чуран всегда будет шероховатость, подобная поверхности наждачной бумаги.

– Теперь ты хоть со мной здороваешься нормально. Как жизнь? Хочу понять, что я сделала неправильно, раз ты всё это время со мной не общалась.

На язвительный вопрос Чуран Чонмин ответила коротко и со сдержанным сарказмом:

– Ты ведь тоже со мной не общалась. Да и что ты могла сделать неправильно, ведь плохая в этой истории я.

Чуран с трудом оставила без внимания слова Чонмин:

– Я… работаю недалеко от сеульской мэрии. Секретарь в финансовой организации. Ты пишешь сценарии? Хёсок говорил.

Куда-то делась обожавшая игры старшеклассница Чуран, а на её место пришла достойная взрослая женщина. Два года назад она вышла замуж за дантиста и переехала из своего района, но осталась жить в Сеуле.

– О, ты уже замужем.

– Ты же знаешь. Я с самого детства любила мужское общество, всю дорогу говорила, что рано выйду замуж, и всегда мечтала стать любящей матерью и женой, при этом оставаясь современной женщиной.

В юности Чуран без конца меняла парней. И было неожиданно, что она рано решит остепениться и связать свою жизнь с одним человеком. Чонмин не нашла подходящих слов и хранила молчание. Чуран, понявшая это, продолжила сама:

– Я вышла замуж, а папа продал сеульское жильё и поселился в Ильсане. Он не работает, живёт один, понятно, что ему скучно. И поэтому с помощью Хёсока мы записали папу на гончарные курсы. А тут встретили тебя… Очень странно увидеть тебя не там, где мы жили, а вообще в Ильсане. Это же чужой район.

Даже рассказывая об отце, Чуран по-прежнему делала вид, что ничего не случилось, и Чонмин ощутила новый прилив неприязни к ней.

– Зачем ты сегодня пришла на занятие?

– Только потому, что хотела с тобой поговорить. Каждый раз, как вспоминаю о тебе, сама не знаю почему чувствую себя виноватой. Мне казалось, что я тогда оставила тебя одну в каком-то глубоком и мрачном месте.

– Но ведь это так и было, Чуран. Ты меня туда завела.

Чувствительным детям легко подружиться друг с другом, но так же легко и рассориться. В этом возрасте всё становится предметом рефлексии: взгляд друга, его сомнения, изменение стороны, с которой друг подходит, тон его смеха и каждое его слово.

Когда Чонмин просила Чуран после занятий сходить в забегаловку её матери, у Чуран всё чаще находились какие-то непонятные дела. Может, потому, что Чуран как-то видела пьяного отца Чонмин, который безобразно себя вёл в забегаловке? Каждый раз, когда это случалось, Чуран не знала, куда деть глаза, и начинала грызть ногти – явно от волнения. Чонмин подумала, что, похоже, у неё есть абсолютно бесполезная суперсила, которая позволяет ей хватать время за оба конца и замедлять его, растягивая в противоположные стороны. Те детские сомнения были отлично видны Чонмин, как в замедленной съёмке. Несколько секунд, в течение которых она ожидала ответа, казались вечностью. Такие крохотные моменты накапливались, словно серая пыль, и всё больше утомляли Чонмин. Между девушками повисло что-то незаметное и невесомое, но ни одна из них не знала, как это нечто описать, ведь над ними довлело слово «подруги».

Но за неделю до аварии отношения Чонмин и Чуран непоправимо испортились. Это было перед началом зимних каникул, в день, когда появляются итоговые оценки. Кто-то из команды Чуран поставил смехотворно низкую оценку участнику из команды Чонмин. Чонмин была так обескуражена, что подошла к тому мальчику за объяснениями, но в ответ услышала лишь фырканье. У Чонмин сжались кулаки. В этот момент её за руку схватила Чуран и спросила, что она делает. Чонмин отдёрнула руку от пытавшейся остановить её подруги и в ярости выскочила из класса. Всё случилось не потому, что Чуран не встала на сторону Чонмин. А от лёгкого пренебрежения, скрытого в её тоне. А ещё оттого, что Чонмин испугалась, что могла ударить того мальчика, если бы ей позволили. Чувство, что она ему не нравится. Чувство, что её совсем не принимают.

Чонмин не подошла к Чуран на перемене. Из опасения, что Чуран может начать её искать, она спряталась в туалете в пустой кабинке и тупо простояла там всё время. Длинная взлётная полоса… Чонмин закрыла глаза, представляя, как бежит по ней – быстрее, быстрее, пока не оторвётся от земли. На сердце было невыносимо тяжко, и ей хотелось куда-то бежать, задыхаясь. Так Чонмин впервые в свои семнадцать лет поняла, что десятиминутная перемена может длиться очень долго.

В тот день Чонмин отвечала за уборку в помещении кружка кинолюбителей. Она наводила порядок в углу, где хранились материалы, когда дверь распахнулась и Чуран с друзьями ворвались внутрь. Они тоже были участниками этого кружка. Чонмин присела и вся сжалась, чтобы её не увидели. Она не собиралась подслушивать, но помещение было маленьким, а их голоса – громкими. После нескольких неприятных сплетен кто-то из ребят внезапно с недовольным лицом повернулся к Чуран и резко стал критиковать Чонмин, которая придиралась к нему по мелочам во время обеда.

– Ой, да ладно, она в целом нормальная, – фальшиво защищала Чуран.

Потом кто-то фыркнул:

– А правда, что от её жакета пахнет свиными ножками?

Тишина.

Чуран понизила голос:

– Ну… её мама держит забегаловку…

А когда кто-то спросил про синяк на её ноге, Чуран, оглядевшись, зашептала:

– Вообще, её отец…

– Тогда ты оттолкнула меня, сделав вид, что это не ты, – парировала Чуран, накрутив прядь не доходящих даже до подбородка волос на палец и дёргая её.

Когда Чуран было четыре, её мать ушла из семьи. Она сказала, что больше не любит мужа, заодно оставила и дочь и ушла к другому мужчине. Чуран считала, что её бросили. Из-за этой травмы Чуран зациклилась на отношениях. Она упрашивала отца жениться второй раз и найти ей новую мать, а к друзьям относилась очень по-собственнически. У Чуран поздно пришли месячные, и, когда мать Чонмин деликатно объяснила ей, как пользоваться прокладками, Чуран впервые ощутила материнскую любовь и заботу. Чуран выучила всё меню ресторанчика мамы Чонмин и научилась ловко подавать еду, а ещё в это время она начала называть Юнчжэ не «тётей», а «мамой». Чонмин тошнило, когда она видела, как Чуран называет Юнчжэ мамой. Всё зашло слишком далеко, и Чонмин стала тяготиться обществом Чуран. Казалось, та тоже смутно осознавала, как к ней относятся.

– Разве существует какая-то одна конкретная причина, по которой друзья в этом возрасте отдаляются друг от друга? Если человеку не понравится что-то одно, он найдёт всевозможные причины для ненависти.

– Ты никогда не была честной со мной, – холодно проговорила Чуран.

Желудок Чонмин скрутило, потому что Чуран постоянно вырывала её слова из контекста. Нет никакого смысла сейчас всё это поднимать, но раз уж плотина прошлого прорвана, посмотрим, куда хлынет вода. Она действительно в это верит? Что я отвернулась от неё?

– …Я тогда там была. В кружке кинолюбителей.

Чуран выглядела совершенно растерянной, как будто все мысли в её голове остановились. Как будто между губ у неё потихоньку выскользнула душа. Что тогда, что сейчас выражение лица Чуран легко читалось.

– Можно было рассказать что-то другое. Но не надо было говорить, откуда у меня синяк. Надо было соврать. Или сделать так, чтобы я не узнала…

– Поэтому я и хотела попросить прощения и пришла сюда. Я не знала, что ты там была. Мне жаль, что я и про аварию всем в школе рассказывала. Видимо, действительно я тот человек, который загнал тебя в пещеру, – тускло произнесла Чуран.

– Давай на этом остановимся. – Чонмин поднялась со своего места. Она больше не могла смотреть на Чуран. Каждый раз, когда они с Чуран встречались, Чонмин становилось больно и плохо, словно она отравилась скисшим молоком. Может, всё это стоило просто вылить.

Оставшись в одиночестве, Чуран долго сидела за столиком. Мороженое, к которому она не притронулась, растаяло в тепловатую лужицу, и она его выбросила, так и не попробовав.

Центровка

С первыми октябрьскими днями листья начали осыпаться, а под ногами зашуршала перезревшая хурма и каштаны. Именно в это время Чонмин впервые села за гончарный круг. Когда Чохи наконец разрешила ей попробовать, Чонмин ощутила странное противоречие – казалось, она одновременно и ждала этого момента, и не ожидала его вовсе. Гончарное дело, начатое когда-то просто как способ занять время, теперь требовало от неё осознанного выбора. Интерес понемногу угасал, и Чонмин надеялась, что работа за кругом вернёт утраченный пыл.

Чонмин сидела рядом, внимательно наблюдая за движениями Чохи. До этого момента глина для неё была всего лишь инертным материалом: если её не трогать – она не изменится, если не отполировать вручную – так и останется грубым комком. Но теперь, на круге, влажная масса оживала, изгибалась, подчиняясь невидимым силам, и это казалось Чонмин почти мистическим.

– С этого момента твои руки становятся одной командой, они должны двигаться синхронно. Левую руку кладут с внешней стороны изделия, а правой формируют его изнутри, – объясняла Чохи. – Обе руки на одной высоте. Сначала создаёшь форму, потом выравниваешь симметрию. Не дави только вверх – основание истончится, потому что вся глина уйдёт наверх.

Чохи велела ей проверить текстуру глины, но Чонмин медлила. Вращающийся ком казался ей почти одушевлённым, и это пугало. То же чувство она испытывала в детстве, когда впервые гладила мальтийскую болонку у друга – маленькое, тёплое, дышащее существо. Всё, что обладало собственной жизненной силой, необъяснимо угнетало её.

Чонмин собралась с духом и обеими руками легонько прикоснулась к глине, формируя из неё цилиндр. Её тревожило, что влажность глины сильно отличалась от той, которую она ощущала, работая вручную. При малейшем нажатии глиняный цилиндр мгновенно искривился, став снизу широким и узким сверху. Как будто в танго женщина каблуком наступила на ногу мужчине. Синхронность, контроль силы и скорость – нет смысла приглашать глину на танец, если не можете согласовать свои движения.

– Так, придавать форму будем учиться потом. Сейчас мы просто попробовали. Сегодня нам нужно научиться центровке. Да, можно через плечо поглядывать на то, чем заняты другие ученики, но, когда ты кладёшь кусок глины на гончарный круг, самое важное – устойчиво отцентровать его. Глину надо будет поднять в цилиндр, потом смять, опять поднять и смять – и так много раз, чтобы разбить пузырьки воздуха и сделать глину однородной. И если не отцентровать её правильно, то она улетит с круга на первом обороте.

– А как понять, что всё правильно?

– Ты почувствуешь.

Чонмин мысленно вздохнула: «Так я и знала». Освоение гончарного круга оказалось не тем делом, где результат появляется сразу. Она рассеянно разглядывала свои ладони, испачканные жидкой глиной. Теперь этим неумелым рукам предстояло научиться совершенно новым движениям.

Глина, не ведая о переживаниях Чонмин, беспокойно колыхалась, будто выражая недовольство, а затем внезапно осела. Новая попытка вытянуть форму закончилась тем же – материал раскачивался, сохраняя неподвижную сердцевину.

«Может, я неправильно сделала центровку?» – задумалась Чонмин. Возможно ли добиться однородности, просто сминая и вытягивая комок? Структурные дефекты были не видны глазу, но Чонмин была уверена: ей достался самый неоднородный кусок.

Каждая новая попытка заканчивалась одинаково – глина выскальзывала из рук, и цилиндр ломался в неожиданных местах. Нынешний результат напоминал землю после взрыва. Чонмин, исчерпав терпение и уверенность в своих силах, беспомощно сжала кулаки.

Время, отведённое на работу, тянулось невыносимо медленно. Чонмин ловила себя на мысли, что уже пресытилась этим занятием, хотя прошло всего два сезона обучения. Эта ситуация вновь напомнила ей старую проблему – она никогда не умела сосредотачиваться на чём-то одном. Даже отношения с одним парнем быстро становились ей в тягость. И теперь она так же легко сдалась.

Раздражение нарастало – она не смогла не то что «станцевать» с глиной, но даже просто удержать руки в правильном положении. К тому же два часа, проведённые в согнутом состоянии перед кругом, дали неожиданную нагрузку на плечи – куда бо́льшую, чем офисная работа за компьютером. Чонмин выпрямилась, разминая затёкшие мышцы.

В этот момент Кисик, работавший рядом, бросил взгляд на её бесформенный комок глины и мягко улыбнулся:

– Непросто, правда? В самом начале работы за кругом нужно терпение. Звучит банально, но ответ один – практика.

Подумав, что Кисик мог видеть, как она размахивала кулаками, Чонмин почувствовала смущение: её застали в момент, когда дурное настроение вырвалось наружу. После того как недавно она познакомилась с девушкой Кисика Арой, Чонмин чувствовала себя в его обществе до странного неуютно. Каждый раз, когда она смотрела на Кисика, она вспоминала его безупречную девушку.

– Я думала, что я терпеливый человек. В любой ситуации проявляла, без лишней скромности скажу, незаурядное терпение, но, видимо, не сейчас. Это расстраивает.

– Я тоже лупил глину, когда не получалось по-моему. Тоже сильно расстраивался. А глина мягкая, удары кулаком ей не вредят. Когда у меня плохое настроение, я могу от души её дубасить.

Чонмин увидела в своём комке чёткий след кулака. Оставленный рукой, непропорционально большой для её тела. Когда взрослые видели руки маленькой Чонмин, все как один говорили, что они идеально подходят для игры на пианино или заявляли, что её руки выглядят очень ловкими. Но к сожалению, Чонмин не обладала никакими склонностями подобного рода. Единственное, своими длинными пальцами она печатала гораздо быстрее других; но быстро набранные ею слова так же быстро пропадали. Каково это – любить свою работу… После инцидента с документальной программой Чонмин решила перечеркнуть свои подлинные чувства, решив, что расточать любовь на свою работу – это в первую очередь травить саму себя.

– Кисик-си, ты настолько любишь керамику? Обучение долгое, а когда ты решаешь, что у тебя хорошо получается, результат может не оправдать твоих надежд. А ты ещё и ходишь на работу… И когда ты сказал, что готовишься открыть своё дело, я очень удивилась.

– Первоначально абстрактные понятия типа искусства меня никак не интересовали. Но я всё понял в тот день, когда впервые коснулся холодной глины. Я знаю, что буду заниматься керамикой ещё долгое время. Я имею в виду, что могу заниматься этим всю свою жизнь, мне не надоест. Это отличается от чувства простой заинтересованности. Это скорее умиротворение, а не волнующий и захватывающий тебя процесс. Я готов подолгу заниматься делом, которое меня успокаивает.

– Дело, которое успокаивает…

Что может стать таким делом для Чонмин? У неё было много открыток, и некоторые из них затрагивали какие-то струны её души, но в большинстве своём они навевали скуку…

– Я, честно говоря, до сих пор не понимаю, что для меня значит керамика, – призналась Чонмин, разминая застывшие пальцы. – Вроде бы просто хобби, но я почему-то жду от него чего-то большего. Будто оно может меня изменить.

Кисик, не отрываясь от своего круга, мягко заметил:

– В этом-то и проблема с центровкой. Ты нетерпелива, Чонмин-си. Хочешь быстрого результата, подзарядки, а глина – материал медленный. В этом разрыве между ожиданиями и реальностью ты и потерялась.

Он, словно врач, поставил диагноз Чонмин. В ответ ей оставалось только вздохнуть:

– Как же мне найти выход? Сегодня мне даже скучно стало. Я принимаю этот факт, но центровка всё равно не получается. Я действительно запуталась.

– Тогда попробуй думать не о себе, а о других, – предложил Кисик, ловко выравнивая стенки сосуда. – Совсем иное удовольствие – создавать что-то для близких. Когда у меня творческий кризис, это меня вдохновляет. Даже если работа вышла неидеальной, люди всегда радуются, понимая, сколько в неё вложено сил.

– Как благородно с твоей стороны – дарить свои работы.

– Ну конечно, – засмеялся Кисик. – Мои творения достойны стать предметами коллекционирования, не так ли?

Чонмин задумалась. Возможно, центровку нужно начинать с краёв. Всё это время она смотрела только внутрь себя, опустив руки, не решаясь протянуть их другим. Каждое неосторожное слово ранило, и она пряталась в глубине своей пещеры, отгораживаясь от всех. Она не оставляла места никому в выставочном зале своей души, где тихо тлели никем не замеченные чувства.

– Даже не знаю, кому можно было бы подарить, – пробормотала Чонмин.

– Я никогда не планирую это заранее, – отозвался Кисик. – Имя приходит во время работы. Потом звоню этому человеку, узнаю, как дела, и при встрече вручаю своё творение. Сначала может быть неловко – такой личный подарок кажется странным. Но попробовать стоит.

– Пожалуй, попробую. На кухне и так хватает посуды, да и у Хои есть свои миски.

– Человеку будет приятно.

– Но мои работы такие кривые…

– Они такие фактурные именно потому, что ты старалась их улучшить, – улыбнулся Кисик. – Каждая неровность – след твоих заботливых рук. Люди это почувствуют.

Голос Кисика подействовал на Чонмин согревающе. Какое-то время она смотрела на него, будто приворожённая, но потом поспешно отвернулась. Ни глина на круге, ни её собственное сердце не поддавались центровке. Чтобы унять дрожь в пальцах, она невзначай сбрызнула водой подсыхающую глину – та ожила, отозвавшись чуть более ярким, нежным оттенком. Танцующая на гончарном круге глина на самом деле пока ещё была ничем. Она приобретёт своё имя только после того, как, выдержав в печи обжиг при температуре в 1250 градусов и приняв определённую форму, окажется на чьей-либо кухне. И тогда, как росток, пробивающийся сквозь мёрзлую землю, в ней проснётся сила – та самая, что даёт посуде душу. Так стоит ли бояться неудач? Если замедлиться и оглянуться, можно внезапно понять: центровка получилась. И осознать, для кого вы создаёте это изделие.

Чонмин снова взялась за глину. Её пальцы работали уверенно, будто стирая один за другим автопортреты, что годами висели в галерее её души. Она вдавила глиняный столб, вытянула его, снова сжала – и вместе с этим распахнула воображаемые двери. Теперь там будут висеть не её собственные изображения, а лица тех, кто стал ей дорог.

– Мне кажется, центровка у тебя получилась.

Слова Кисика незаметно проникли в уши Чонмин, и она почувствовала: что-то начинается заново. Жизнь не меняется как по мановению волшебной палочки только оттого, что ты узнал что-то новое. Никто не обещал, что гончарный круг перевернёт её жизнь. Сейчас её цель была проста – создать посуду, которая найдёт своего хозяина. Бывают дни, когда ничто не приносит утешения. Сегодня у Чонмин был именно такой день. Но Кисик подарил ей нечто большее, чем совет. Голова болела так, что казалось, не помогут никакие таблетки, но неожиданно и быстро прошла после всего одной дозы лекарства, которое не купишь в аптеке. Мысли прояснились.

Тридцать штук. Столько изделий Чонмин создала за две недели работы на гончарном круге. Столько же, сколько ей лет. Она подсмотрела эту идею у Кисика, который часто связывал числа со своим возрастом. Конечно, большинство из них снова превращались в бесформенные комья, чтобы стать чем-то другим на круге, а потом – снова комками глины. Но два предмета она решила сохранить: одним из них стала ваза, с которой ей помогла Чохи, а другим предметом была низкая и глубокая миска. И пусть работы Чонмин не были такими идеальными, как те, что создаёт Чун, и не обладали оригинальностью ваз Кисика, она всё равно была довольна.

– Уже придумала, кому подаришь вазу?

– Маме, – вырвался у Чонмин неожиданный для неё самой ответ. У неё не было в голове такого чёткого решения – подарить вазу матери, оно как будто появилось само собой именно в эту минуту.

– Ей наверняка очень понравится.

Вращение гончарного круга требовало столько сил, что у Чонмин просто не оставалось времени задуматься, кому предназначаются её работы. И всё же, когда Кисик задал вопрос, ответ уже был готов – как будто образ этого человека давно жил в её сердце, просто ждал момента, чтобы проявиться.

– А вторую? – Кисик кивнул на широкую миску.

– Пока не знаю… Оставлю так. Вдруг позже идея о каком-то человеке ворвётся, словно проспавший студент на занятие…

– Чонмин-си, ты очень внимательна даже к тем, кто опаздывает.

Кисик первым начал наводить порядок на рабочем месте, сказав, что ему надо зайти в агентство недвижимости. По выходным он занимался делами будущего бизнеса, который вот-вот должен был стартовать. Уже собравшись уходить, он вдруг задержался у двери, будто что-то вспомнив. Затем неожиданно развернулся и предложил:

– Поужинаем вместе? Я быстро управлюсь. Тебе не придётся долго ждать.

Не дав ей опомниться, он вышел, даже не подозревая, какой вихрь эмоций оставил после себя. Теперь Чонмин не могла сосредоточиться. Она чувствовала себя как щенок, который ждёт не дождётся хозяина. Когда телефон наконец завибрировал – сообщение от Кисика: «Жду у двери», – она тут же начала набирать ответ вымазанными в глине пальцами, забыв о том, что испачкает экран.

– Сэндвичи не подойдут. Я сегодня много работала и очень голодная, – категорично сообщила Чонмин, сев на пассажирское сиденье.

Сегодня аппетит у Чонмин был поистине отменным. Кисик, кажется, чувствовал то же самое – он лишь усмехнулся в ответ, заметив, что на одних сэндвичах им сегодня не выжить. Её взгляд машинально скользнул к его левой руке, лежавшей на руле. Безымянный палец был пуст – о нём напоминала лишь бледная полоска на смуглой коже. В последнее время проверять его руку вошло у неё в привычку: было ли надето кольцо, когда он заходил в мастерскую, надел ли он его, уходя… Наверное, она начала обращать внимание на его пальцы с того самого момента, как впервые его встретила.

– Ты что-то часто забываешь надеть кольцо.

– Ой, ты права. – Кисик рассмеялся, слегка прикрыв безымянный палец остальными. – Можно подумать, я специально ищу поводы для ссоры.

Чонмин отвела его в ресторанчик, где подавали суюккукпап[25]. Она обнаружила это место случайно, возвращаясь однажды поздно вечером с эфира. Тогда же дала себе слово – обязательно привести сюда Кисика в один из тех дней, когда усталость будет буквально валить с ног. Почти год она не переступала его порог – ровно столько, сколько прошло с тех пор, как она уволилась. Двери и вывеска были всё такими же старыми. Ресторанчик был похож на прибежище для людей, которые хотят пропустить рюмку-другую, чтобы отвлечься от абсурдности и разрушительного воздействия собственной работы. В нём нашлось место для молодых мужчины и женщины – Кисик и Чонмин оказались самыми младшими из посетителей.

– Здесь готовят отлично, но знают об этом только местные, – шёпотом объяснила Чонмин, будто раскрывая секрет. – Работают круглосуточно, фирменное блюдо – суюккукпап. Ещё тут потрясающий копчхан-чонголь, но порция – на троих-четверых. Сегодня придётся ограничиться супом.

– На сегодня этого более чем достаточно. А копчхан-чонголь закажем в следующий раз – какие проблемы.

Глиняный горшок с супом оказался неожиданно тяжёлым – щедрые куски мяса плавали в густом, наваристом бульоне. Чонмин привыкла сначала пробовать пресный бульон, а затем класть специи в центр блюда, чтобы оно стало поострее. Кисик, напротив, сразу так перчил суп, что бульон становился красным. После утомительного дня оба сосредоточились на еде, пару раз обменявшись короткими замечаниями. Лишь когда Чонмин принялась за специи, Кисик наконец заговорил:

– Если честно, я сегодня ходил в агентство недвижимости не из-за поисков помещения для мастерской. Я выставил на продажу свой дом, сегодня его хотели посмотреть и я ездил показывать. Я решил устроить свою мастерскую в Косоне. Поэтому и жилье подыскиваю в Косоне.

– В Косоне?

Острый бульон обжёг горло Чонмин, и она закашлялась. Передав ей воды, Кисик продолжил:

– Это мой родной город. Мои родители были очень занятыми, и начальную школу я там окончил – мы вместе с младшим братом жили у дедушки, папиного отца. И я всегда мечтал заниматься любимым делом, глядя на море, как в детстве, когда оно мне даже успело надоесть. Думаю, мне больше подходит тихая провинция, а не оживлённый город с его толпами и холодными огнями. А ещё я хочу открыть небольшую кафешку, пока организовываю мастерскую. В ней вместо того, чтобы подбирать кофе к десертам, люди будут подбирать кофе к разным чашкам. Это идея нашего учителя, Чохи. Интересно, нормально ли так рассказывать о своих планах? – Последние слова Кисик пробормотал как будто про себя и на миг остановился перевести дыхание.

– Нужно многое сделать, плюс ещё кафе, которое не входило в изначальные планы, поэтому подготовка занимает больше времени, чем я планировал. Но думаю, к декабрю всё закончится. Открытие планируется в марте, но я хочу уехать туда пораньше, отдохнуть. А реальная проблема заключается в моей девушке. – Кисик протянул левую руку, которая без кольца смотрелась голой.

Чонмин не хотелось ничего знать про Ару, и она с трудом заставила себя притвориться спокойной и стала внимательно слушать.

– Я предложил Аре вместе переехать в Косон. Сказал, что было бы неплохо, если бы она взяла на себя управление кафе. Понимаю, это эгоистично. Ара госслужащая, и я был рядом и видел, каких трудов ей стоило занять это место. Как и ожидалось, она сразу же отказалась. Если честно, Аре изначально не понравилось моё решение уйти с работы и заняться своим делом. До такой степени, что она только после того, как сходила на мастер-класс, приняла моё стремление выучиться гончарному делу, которому я посвятил последние два года.

– А на расстоянии… разве нельзя поддерживать отношения? – Чонмин никак не могла понять, должна ли она чувствовать радость или сожаление, и поэтому почти не говорила.

– Да, это был единственный, хоть и тяжкий выбор, и я предложил подождать до свадьбы. Но она ответила, что отношения на расстоянии совсем не для неё. Тем более я из Сеула переезжаю даже не в провинцию Кёнгидо[26], а в Канводо[27]. Очень напряжённая ситуация – один из нас должен сдаться… Но никто не хочет уступать. – Кисик опустил голову, его голос звучал устало. – Хотя, если подумать, всё уже давно решено. Просто потребовалось время, чтобы это осознать.

Чонмин нерешительно коснулась его руки:

– Но на мастер-классе она так искренне тебя поддерживала…

– Это ничего не значит. Если человек тебя по-настоящему не понимает, все попытки что-то объяснить – как стучаться в запертую дверь. Можно биться годами – она не откроется.

Шесть лет дружбы. Четыре года отношений. Ара стала его первой университетской подругой после возвращения из армии – якорем в чужом море гражданской жизни. Кисик всегда считал их идеальными друзьями, хотя в глубине души допускал: возможно, между ними может быть что-то большее. Но для Ары мир делился на чёткие категории: друзья – здесь, романтические отношения – там. Границы непереходимы. Пока однажды, после очередных слёз из-за какого-то «придурка», Кисик не решился нарушить эти правила.

– Попробуй со мной, – предложил он тогда.

Ара колебалась, боясь потерять друга. Но в конце концов просто взяла его за руку и сказала: «Ну давай». Однако в итоге именно Кисик в этой паре был тем, кто должен был прикладывать усилия, чтобы поддерживать эти отношения. Когда Ара внезапно с головой ушла в подготовку к экзаменам, заявив, что хочет стать госслужащей, Кисик верил в неё и нисколько не сомневался в успехе. Ему было неважно, почему она вдруг приняла такое решение.

Через три года Ара сдала экзамен, и они вдвоём впервые вместе поехали за границу. В заснеженный Саппоро. Однако в первый же день в идеальном рёкане[28] Ара призналась, что ей невыносимо скучно. На следующий день Кисик в ближайшем магазинчике купил одноразовую плёночную камеру и на протяжении всей поездки постоянно фотографировал Ару. Собрав таким образом её фотографии, он написал ей письмо, словно впервые признаваясь в любви. «Давай встречаться. Давай снова встречаться. Как будто раньше ничего не было». Каждый раз он придумывал что-то новое, чтобы покорить сердце девушки.

Из четырёх лет отношений три ушли на подготовку к экзаменам, а оставшийся год оказался заполнен скукой – их отношения так и не стали счастливыми. Может, поэтому они довольно быстро отдалились друг от друга. Когда Кисик заговорил с Арой о Косон, он лишь нажал на газ уже движущегося автомобиля под названием «Прощание». Ведь их отношения изначально стояли на парковке с таким указателем. Одним словом, всё произошло очень быстро и был запущен естественный процесс расставания. Никто ни в чём не виноват.

– Как ты сейчас себя чувствуешь? – осторожно спросила Чонмин.

– Могло быть хуже. С тех пор как год назад Ара получила официальное назначение, отношения стали натянутыми. Самое странное – эта пустота внутри. Как будто чувства не сгорели, а просто… испарились.

Расставание с тем, кто был рядом долгие годы, не алгебраическая задача с чётким решением. Это процесс, растянутый во времени, где две когда-то переплетённые судьбы медленно, но неотвратимо превращаются в параллельные прямые.

– Взять суп на ужин было хорошей идеей, согласен?

– Отличной! От супа всё тело наполняется теплом: горло, живот и даже пальцы ног. Спасибо, что сводила сюда.

– Я, конечно, не гурман и обычно ем, просто чтобы не упасть в голодный обморок, – с улыбкой сказала Чонмин, ловко переключая тему, – но кое-что в этом всё же понимаю. В конце концов, я же писала сценарии для кулинарного шоу. В моём ноуте до сих пор живёт целый Excel с ресторанами со всей страны – меню, адреса, телефоны… Впечатляет?

Она специально говорила быстро, заполняя паузы, чтобы у Кисика не оставалось ни секунды на то, чтобы снова ощутить ту пустоту, что пряталась за его улыбкой. Потом невзначай перешла к рассказу о том, как осталась без работы, заодно ненавязчиво объяснив, что он, в отличие от неё, человек удивительный и предприимчивый. Самоирония и лёгкие шутки должны были убедить его: с ним всё в порядке.

Чонмин продолжала, не давая Кисику никакой возможности вставить слово. Если верить Чихе, вкусная еда – это примитивный, но самый быстрый способ наполнить душу. После того как они покончили с супом, Чонмин тут же потащила его в кафе, где подавали вафли со взбитыми сливками. Они взяли две порции: одну – с бананами и нутеллой, а другую – с черничным мороженым. Кисик, обычно разбирающийся в десертах куда лучше неё, на этот раз просто послушно кивал. Откусив вафлю, он заявил, что никогда ни капли не будет сомневаться в гастрономических рекомендациях Чонмин.

Чонмин наблюдала, как он ест совсем как ребёнок – с капелькой взбитых сливок на уголке рта, – и наконец почувствовала, как камень беспокойства отпускает её. Она не заметила, как сама начала улыбаться в ответ. Сегодня их улыбки были удивительно похожи – одинаково тёплые, чуть грустные, наполненные общими воспоминаниями. Недолгими. Всего на один вечер.

«Жаль, что у таких моментов такой короткий срок годности», – мелькнуло у неё в голове. Но тут же появилась другая мысль: а что, если просто продолжать создавать новые поводы для этих улыбок? Ещё до того, как Кисику настала пора уходить, Чонмин, сама не отдавая себе в этом отчёт, захотела видеть его гораздо чаще.

Кисик довёз Чонмин до дома. Она поблагодарила его, попрощалась и потянулась к дверной ручке, но дверь не открывалась. Чонмин повернулась к Кисику, а он похлопал себя по животу и предложил:

– Может, пройдёмся?

Они бродили по слабо освещённым улочкам деревни Памгаси. Местные жители, видимо, уже начали сбор каштанов – под ногами валялись лишь пустые колючие скорлупки. Когда Кисик нагнулся, чтобы поискать целый плод, Чонмин остановила его, предупредив, как больно уколоться об эти шипы. На вопрос Кисика, случалось ли ей самой укалываться, она рассказала о происшествии прошлой осенью. Дальше они шли, оживлённо обсуждая всё, что встречалось на пути, и делились воспоминаниями, которые эти вещи вызывали.

Проходя мимо начальной школы, Кисик рассказал о своей школе в Косоне. В детстве он был вспыльчивым, но романтичным ребёнком – увидев рядом со школой белоснежный собор, входивший в тройку красивейших в стране, он твёрдо решил жениться именно в таком месте.

У книжного магазинчика с объявлением о курсах писательского мастерства Чонмин заговорила о книгах любимой писательницы – Каори Экуни. Она призналась, что в юности была настоящей литературной барышней: после прочтения «Между спокойствием и страстью» робко созналась преподавателю английского, что любит грустные любовные истории; до сих пор не понимает психологию героини романа «Наступающий вечер» и даже мечтала стать корейской Каори Экуни… Когда Кисик вздохнул: «Чонмин-си, было бы здорово, если бы твои книги опубликовали», она осознала, как сильно взволновал её этот вечер. Дрожащие (якобы от холода) руки она спрятала в карманы пуховика.

Проходя мимо магазина предметов интерьера, Кисик рассказал Чонмин, что его родители владеют небольшим магазинчиком подобного рода.

– Мои родители всегда придавали огромное значение внешним атрибутам: образованию, месту работы, – говорил он, глядя на витрину. – Им нравилось демонстрировать окружающим социальное положение своих детей. Всё это напоминает капитальный ремонт в старой квартире, когда стены драят до блеска, лишь бы произвести впечатление.

Кисик сделал паузу, затем добавил:

– Иногда мне кажется, что я всего лишь одна из тех плиток, что изображены в рекламных буклетах нашего магазина. На моей поверхности должны быть выгравированы сведения: какой столичный университет я окончил, в какой престижной компании работаю, какую марку автомобиля вожу.

Он покачал головой:

– Сколько же сил было потрачено лишь на то, чтобы создать эту идеальную, дорогую плитку… И всё ради чего? Чтобы родители могли похвастаться ею перед соседями.

Какое-то время они молчали, потом Кисик внезапно спросил:

– Какой цвет приходит тебе на ум, когда думаешь о море? Давай вместе – на «раз, два, три»!

– Зелёный, – одновременно сказали оба и уже привычно дали друг другу пять.

Теперь Чонмин отлично знала, когда, какой рукой и каким образом это делается. Она назвала зелёный цвет потому, что вспомнила море на курорте, но вот от Кисика, который чаще видел голубое Японское море, слышать такое было неожиданно.

– По мне, море не такое уж и холодное. Для меня оно тёплое, ведь с ним связано столько воспоминаний. Может, поэтому я его вижу в изумрудно-зелёном цвете, – лаконично объяснил Кисик.

Чонмин не стала пытаться понять его объяснения, просто приняла их.

Когда они шли мимо небольшого ресторанчика, специализирующегося на доставке чокпаль, Кисик узнал, что мама Чонмин работает в таком же. А Чонмин узнала, что Кисик обожает чокпаль и маккуксу[29], называет их пищей богов. Однажды он так сильно объелся ими, что с тех пор больше они в него не лезут. Чонмин весело ответила, что тоже наелась чокпаль на всю жизнь.

Так, обмениваясь отрывочными воспоминаниями и постепенно узнавая друг о друге что-то новое, они не заметили, как снова оказались у мастерской. На вывеске по-прежнему красовался знак &, который так и не удосужились убрать.

– Раньше мне особенно нравилось, как здесь пахнет свежими цветами, – задумчиво произнёс Кисик, останавливаясь у входа. – Но и сейчас… сейчас здесь тоже хорошо.

– Цветами?.. В «Соё» ещё и цветы продавали?

– Да, продавали, а ещё делали цветочные композиции в вазах. Больше такого тут не увидишь. – Кисик проговорил это с настолько печальным выражением лица, что Чонмин он показался совершенно незнакомым человеком, словно она видела его впервые. У неё появилось много вопросов, но она ничего не сказала.

– Интересно, как будет выглядеть твоя мастерская.

– Я и сам до сих пор не представляю.

Кисик всё ещё не определился окончательно с судьбой своей мастерской. Возможно, именно единомышленники в «Соё» до сих пор делали гончарное дело для него таким привлекательным. Сможет ли он сохранить это чувство там, где их не будет? Тревожные мысли проступили на его лице, словно пигментные пятна на лице старика.

Ночь тянулась медленно, создавая иллюзию, что их прогулка и разговор могут длиться вечно. Но деревушка Памгаси оказалась слишком мала для таких мечтаний – вскоре они обошли все улочки, поднялись на холм и вернулись к дому Чонмин.

– Прости, сегодня мне почему-то особенно хотелось выговориться, рассказать кому-нибудь об этом всём, – неловко произнёс Кисик, избегая её взгляда. – Я, кажется, слишком много говорил.

Слово «кому-нибудь» заставило правую бровь Чонмин предательски дрогнуть. Почему из всех возможных «кого-нибудь» он выбрал именно её? Но ещё хуже было осознавать собственную реакцию – услышав о возможном расставании Кисика с Арой, она с ужасом заметила, как в глубине души уже начала рассчитывать на что-то для себя. Эта мысль настолько смутила её, что невольный стон испанского стыда вырвался из груди.

– Что-то не так? – встревожился Кисик.

Под его внимательным взглядом Чонмин почувствовала, как все сдерживаемые целый день эмоции рвутся наружу. И вместо того чтобы взять себя в руки, она выпалила первое, что пришло в голову:

– Помнишь, когда я впервые пришла в мастерскую и увидела твоё кольцо?

– Конечно. Ты тогда очень усердно извинялась.

– Так вот… Когда я его увидела, то подумала… что сама бы никогда такое не выбрала. Я бы нашла что-то, что подошло бы нам обоим.

Выражение лица Кисика ясно говорило: он не понимал, к чему это. И только теперь до Чонмин дошла вся нелепость её слов. Будто ледяной порыв ветра пронзил её, возвращая трезвость мысли. Не дожидаясь ответа, она хлопнула дверью машины и бросилась к дому, чувствуя, как огонь стыда разливается по щекам.

Бегущая по тропинке, она лишь надеялась, что по дороге домой Кисик хоть ненадолго вспомнит о ней. Чтобы её образ кружился в его голове до самого утра, как непереваренный ужин – навязчиво, неотступно, не давая покоя.

Кобальтовая ваза

Когда вазу, окрашенную в холодные и загадочные кобальтовые оттенки, достали из печи, она оказалась гораздо красивее, чем ожидалось. Кисик подал идею добавить вазе вертикальные полоски, чтобы придать ей лёгкости, и эта идея оказалась, выражаясь словами Чохи, действительно «великолепной». Всё получилось именно так, как задумывала Чонмин, – искусно выгравированные узоры придали вазе тот самый винтажный шарм, и она выглядела прочной.

Вернувшись домой, Чонмин небрежно разорвала газеты, которыми Чохи так тщательно обернула хрупкий подарок. Шопер из ближайшего магазина заменил праздничную упаковку – мысль о поиске красивой бумаги и коробки мелькнула и тут же исчезла.

«Не такая уж я и заботливая дочь», – с горьковатой усмешкой подумала Чонмин, решив наконец перестать притворяться тем, кем не была. Она прилегла рядом с Хоей, и кошка, будто чувствуя её состояние, лизнула пересохшую от глины руку. Ласково погладив тёплую спину питомицы, Чонмин погрузилась в сон, а на месте кошачьего поцелуя кожа снова стала шершавой и сухой.

Пробудившись от крепкого сна, она собрала скомканные вещи и оделась. Даже зная, что суббота – пиковый день в закусочной матери, Чонмин упрямо направилась в Сеул. Лишь выйдя за пределы района, она с досадой вспомнила о забытой сумке с вазой. Возвращаясь, поймала себя на мысли, как мало осталось в ней сердечности, если даже простой подарок даётся с таким трудом.

Дорога заняла чуть больше часа – метро, затем автобус. Не такое уж далёкое путешествие, но Чонмин совершала его крайне редко. Ресторан матери, разросшийся за годы успеха, кричаще выделялся на фоне скромного рынка. Чонмин ненавидела этот чистенький ресторан. Его популярность зиждилась не только на качестве еды, но и на том самом эпизоде гастрономической программы, который Чонмин когда-то сделала для матери, – ещё одна форма дочернего долга, исполненного без особого энтузиазма. А теперь Юнчжэ ещё и без конца хвасталась гостям, что её показали в программе собственной дочери.

На фасаде ресторана был изображён логотип программы, где когда-то работала Чонмин, и крупным незамысловатым шрифтом было выведено: «Это заведение показали в программе „Счастливый ужин“ канала NBC!» Под этой надписью висело изображение Юнчжэ, которая готовила свой секретный лечебный бульон для чокпаль. Чонмин постаралась проигнорировать широкую улыбку матери на этой фотографии и открыла дверь.

– О, Чонмин приехала! Давно не виделись, – хриплым голосом первым поприветствовал Чонмин мужчина, с которым встречалась её мать.

– Да, что-то внезапно решила приехать, не предупредила. Я ненадолго. Мне скоро надо будет идти.

К счастью, это был тот же мужчина, которого Чонмин видела год назад. Чонмин заходила в ресторан примерно раз в год, и каждый раз у её матери был новый бойфренд. У этого было красное лицо, короткие волосы, и он туго затягивал серый ремень на талии, как бы подчёркивая свою худощавость. Юнчжэ нравился именно такой типаж. Было такое ощущение, что мимо Юнчжэ прошло человек десять одинаковых мужчин, у которых отличались только имена и лица.

Чонмин долго не могла принять поведение матери, которая после развода с отцом меняла мужчин как перчатки. Каждый новый роман Юнчжэ оставлял в душе дочери болезненный след, но сказать об этом вслух она не решалась – в ответ мать лишь драматично прижимала руки к груди и упрекала: «Даже родная дочь меня не понимает…» Одиночество, оставшееся после неудачного брака, гнало Юнчжэ из объятий в объятия. Чонмин начала подрабатывать в двадцать с небольшим и уехала из дома, словно сбегала от матери; очевидно, это только усилило одиночество Юнчжэ. Мысль об этом заставила её перестать судить мать за её любовные похождения.

В ресторане царила послеобеденная суета. Любовник матери лихорадочно принимал заказы, и Чонмин, не привлекая внимания, прошла в крохотную комнату отдыха за кабинками. Там всё было заставлено ящиками с мятными леденцами и зелёными зубочистками и коробками со всякой чепухой. Здесь за столом, уставленным подушками для персонала, маленькая Чонмин когда-то делала уроки. Меняющиеся, как в калейдоскопе, сотрудники по очереди становились её репетиторами – шестидесятилетняя кухарка, только что окончившая школу официантка… Они проверяли её тетради, жаловались на жизнь, шёпотом ругали хозяйку. Чонмин не злилась на эти слова – её новые «учителя» были слишком жалкими.

Слушая их бесконечные жалобы, она замечала, как эти люди будто соревнуются в том, кто из них более достоин жалости. Не «сочувствия», а именно «жалости» – в этом была разница. Но стоило закрыться ресторану, как за общим столом звучал смех. Женщины, ещё минуту назад стонавшие о диетах, с аппетитом уплетали морские водоросли с анчоусами, запивая сочжу или пивом. Эти маленькие слабости словно смывали с них дневную усталость.

Чонмин ненавидела эти фальшивые улыбки, но молча сидела среди всех. Она давно перестала вникать в бессвязные разговоры, отвечая машинально. Когда болтовня затягивалась, а ноги затекали так, что невозможно было пошевелить, Юнчжэ неизменно находила под столом её руку и сжимала в своей тёплой ладони.

Похоже, Юнчжэ куда-то отлучилась из своего оживлённого ресторана. В ожидании матери Чонмин нервно разглаживала помятый бумажный шопер – следы её крепкой хватки в метро так просто не исчезали.

Дверь комнаты для отдыха распахнулась, и на пороге показалась Юнчжэ. Они не виделись очень давно, но мать приветствовала Чонмин так, будто они встречались каждый день:

– Ты ела?

– Да, поела перед выходом. А ты куда ходила?

– Лекарства закончились, выскочила ненадолго. Если бы ты в воскресенье приехала, когда в ресторане выходной, мы могли бы вместе пообедать.

– И так нормально. У меня кое-что для тебя есть, вот и приехала. Сейчас поеду обратно.

Юнчжэ ничем не выдала своего разочарования из-за того, что дочь, с которой они так давно не виделись, без каких-либо предисловий перешла к главному.

– Ты мне что-то привезла? Что же это?

– Я тут хожу в гончарную мастерскую. Там сделала вот это. – Чонмин смущённо протянула сумку. Ей было так неловко, что она не могла встретиться взглядом с Юнчжэ.

– Ты сама сделала?

– Ну да.

Юнчжэ внимательно рассматривала вазу. Снаружи было шумно: звон тарелок, звук телевизора, шум от передвигаемых стульев и разговоров, но у Чонмин возникло ощущение, что эта комната полностью отделена от остального пространства, в ней казалось, что ты попал в капсулу времени.

– Ты знала, что у меня есть сертификат флориста? До свадьбы я работала в издательстве журнала и очень любила цветы, поэтому каждые выходные ходила на занятия. Я даже пообещала себе, что, когда постарею, буду всё время заниматься цветами. Но вместо стеблей я каждый день нарезаю горячие свиные ножки. Никогда не знаешь, как всё в жизни повернётся.

– У тебя тоже было хобби?

Чонмин впервые услышала, что Юнчжэ любила цветы. Да ещё и была сертифицированным флористом. Это напомнило Чонмин такую банальную вещь, что её мать тоже женщина, и осознание этой очевидной истины пронзило сердце девушки. Может, слишком много бесед они пропустили? Воздух был наполнен едким ароматом мятных конфеток, пробивавшимся из коробок. Наверное, поэтому у Чонмин началась резь в глазах.

– Ну да. А здесь повсюду вода, мои руки загрубели и больше не годятся для работы с цветами, смотри. И всё равно я иногда представляю, что стала флористом и меня приглашают дать интервью в тот журнал, где я работала. Интересно, как это было бы, если бы моя жизнь стала такой? Конечно, готовить чокпаль тоже неплохо. Это помогло мне вырастить дочь.

– И у тебя получилось, я выросла, – сказала Чонмин ровным тоном, глядя в пол. И с запоздалым сожалением тихо добавила: – Надо было цветы купить. Сейчас туда нечего поставить.

– Купи мне их в следующий раз. И вообще, находи поводы заезжать почаще, пожалуйста! – Юнчжэ лукаво улыбнулась.

В это время кто-то постучал. Официантка средних лет, которую Чонмин никогда до этого не видела, открыла дверь в комнатку и протянула две чашки растворимого кофе.

– Ваша дочь приехала! Ох, как вы похожи, обе такие красавицы!

Юнчжэ улыбнулась и затянула свои хвастливые речи: «Моя дочь – сценарист на телевидении…» Это всё осталось в далеком прошлом, но Чонмин упустила возможность поправить мать и теперь ей оставалось лишь неловко улыбаться. Чонмин почувствовала облегчение, когда официантка наконец вышла, прервав нескончаемый монолог матери о её «талантливой дочери-сценаристке». Эти хвалебные речи, которые Юнчжэ так любила раздавать перед посетителями и персоналом, всегда заставляли Чонмин внутренне сжиматься.

– Дела в ресторане идут хорошо? – спросила она, отпивая кофе, чтобы спрятать смущение. От сладкого напитка во рту аж засаднило.

– Да, всё по-прежнему. А твоя работа как?

– Я уволилась. Год назад, – спокойно сказала Чонмин.

– Я сама хотела тебе сказать, чтобы увольнялась. Слишком часто вам на телевидении приходится работать по ночам.

Юнчжэ не могла не знать, что Чонмин уволилась. Последний проект дочери – популярная документальная программа для зрителей среднего возраста – был предметом особой гордости матери. Даже после окончания передачи, когда гости начинали переключать каналы, Юнчжэ не давала им притронуться к пульту: «Подождите, сейчас покажут имя моей дочери в титрах». Такой человек просто не мог не заметить исчезновения имени Чонмин из заставки, где теперь значились три других сценариста.

– Мама, может, я унаследую твой ресторан? – небрежно бросила Чонмин, словно обсуждала вкус шоколадки.

– Что?! Ни в коем случае! Ты не создана для такой работы! – Реакция Юнчжэ была мгновенной и резкой.

Фразы о работе в ресторане всегда выводили мать из себя. Чонмин лишь пожала плечами:

– Если честно, я уже на всю жизнь наелась чокпаль, так что и не хочу здесь работать.

– Ты должна сидеть и писать.

– Но этим я тоже заниматься не могу – ноги затекают.

На этот глупый ответ Юнчжэ ответила печальной улыбкой – точно такой же, как когда-то, когда Чонмин в студенчестве перестала отправлять работы на ежегодный литературный конкурс.

Мечта о писательстве жила в Чонмин с детства. Книги стали её убежищем ещё в начальной школе, а желание писать – тайной мечтой. Поступив на кафедру японского языка, она уже через несколько семестров взяла академический отпуск. Целый год она писала без остановки – то законченные тексты, то обрывки фраз, то отдельные слова. Результат был предсказуем: провал на всех конкурсах. Причин тому было множество, но главная заключалась в её романе. Там был всего один персонаж – унылое создание в одежде с длинными рукавами, не замечающее смены времён года. Книга представляла собой лишь бесконечный диалог Чонмин с собственным незрелым я.

Не найдя возможности стать писателем, Чонмин пошла на сделку с совестью и стала телесценаристом – это оставляло ей возможность продолжать писать, но при этом ей не нужно было создавать собственные произведения. Её единственная задача заключалась в том, чтобы рассказывать чужие истории чужими словами. Лишь годы спустя до неё дошло – эта работа была не более чем способом пожалеть саму себя, точь-в-точь как делали это официантки в мамином ресторане. Тогда это осознание не тревожило её. Куда проще было примерить роль измученного, жалкого неудачника, чем продолжать цепляться за призрачные надежды, признавая скудность своего дарования.

Ваза оказалась всего лишь предлогом – удобным поводом навестить мать. Глубоко внутри Чонмин знала: настоящей причиной её визита была необходимость рассказать о случайной встрече с Чуран и её отцом.

– Мама, знаешь, я недавно встретила Чуран и её папу.

– Да ты что? – Юнчжэ была поражена.

– Да, в мастерской. Он занимался там по особой программе для людей с инвалидностью. Он сказал, что продал сеульский дом и переехал в Ильсан.

– Как он там… – Юнчжэ, смешавшись, оборвала себя на полуслове.

– Выглядит хорошо. Мы с ним друг друга не узнали.

– Да, ведь так много времени прошло.

Выражение лица Юнчжэ стало отстранённым, словно она забыла, что рядом с ней – Чонмин, как будто слова дочери на какой-то момент вернули её в прошлое. По спине Чонмин пробежали мурашки – в выражении лица матери она с ужасом узнала собственные черты. Внешне она была вылитый отец, но мимика… Мимика у неё была от Юнчжэ.

Мать словно очнулась от долгого сна воспоминаний и, встретив взгляд дочери, спросила:

– Кстати, ты знаешь, что Чуран вышла замуж?

– Мама, как ты узнала? – нахмурилась Чонмин.

– Она как-то заглянула сюда пару лет назад, перед свадьбой. Дантист, хороший и добрый человек. Тебе я не стала говорить, чтобы ты не переживала лишний раз.

У Чонмин испортилось настроение. Обе скрыли от неё, что встречались. Разговоры с Юнчжэ всегда становились напряженными, когда речь заходила о Чуран.

– Как мы можем вообще смотреть Чуран в глаза?

– Так это не я к ней пошла, Чуран сама сюда заходила. Сказала, хочет перед тобой извиниться. Она тебя чем-то задела? Я не знаю, в чём дело, но, раз уж вы встретились, ты постарайся избавиться от старых обид.

– Это очень мило, но я не хочу ни извиняться, ни принимать извинения, чтобы облегчить угрызения совести, освободить душу и тому подобное, – твёрдо сказала Чонмин.

– Так ты и собираешься всю оставшуюся жизнь прожить с этим чувством вины? – Голос Юнчжэ дрожал, словно она была расстроена.

– А как такое забыть? Как жить, словно ничего не было? Разве нам не следует всё это помнить, раз уж отец на это не способен? Так будет правильно, мама.

– Нас никто ни в чём не обвинял. Чонмин, хватит. Если ты будешь, как ёж, поворачиваться к миру колючками, чтобы никто к тебе не приблизился, в итоге только сама пострадаешь.

– Знаю… Но я не могу отпустить это чувство.

Чонмин приковала воспоминания о том дне к позорному столбу в глубине сердца, обрекая себя на ежедневное столкновение с ними. Это самобичевание, жестокое и методичное, притупляло остроту вины странным образом. И чтобы хоть как-то облегчить свои муки, она не находила иного способа, кроме как усиливать страдания, закручивая узлы памяти ещё туже.

– Есть вещи, за которые ты хочешь получить прощение, и вещи, которые ты хочешь простить. В следующий раз при встрече с Чуран скажи ей именно то, что хочется. Мне стало намного легче, после того как Чуран меня тогда навестила. – Голос Юнчжэ звучал приглушённо.

Каково это – почувствовать, что боль в сердце становится слабее? Наверное, это состояние как у новорождённого: когда ты открываешь глаза утром и понимаешь, что тебе не о чем беспокоиться. Или нет, как у ребёнка, с которого сняли неясный ему траур, – и он может улыбаться искренне, не скрываясь. Чонмин робко представила себе избавление, о котором в течение последних тринадцати лет не смела даже и думать.

– …Ну, я пойду. – Чонмин помассировала онемевшую ногу и уже собиралась уйти, но тут обернулась и сказала Юнчжэ: – Знаешь, я долгое время ничего не желала для своей семьи, а теперь одна мысль появилась.

– И что же?

– Чтобы ты встретила мужчину, который искренне тебя полюбит, и жила счастливо с этим человеком.

Юнчжэ улыбнулась, словно Чонмин её в чём-то переиграла.

– Приложу для этого все усилия. У меня тоже есть просьба. Помни, что ты росла, питаясь только хорошими продуктами. Я про такие вещи, как бульон на говяжьих костях, которые надо долго вываривать, блюда, требующие большого труда, или богатые питательными веществами продукты, которые надо есть сырыми. Мне кажется, ты периодически об этом забываешь.

Юнчжэ считала, что роль матери заключается в том, чтобы хорошо кормить своё чадо и следить, чтобы то не пропускало приёмы пищи. Она была уверена, что, если ребёнок ест хорошую еду, он вырастает хорошим человеком. И она слишком поздно поняла, что этого недостаточно.

– Естественно, я не забываю. Поэтому я, в отличие от тебя, высокая, – легко ответила Чонмин, но позже, размышляя об этом разговоре, поняла, что почему-то эту просьбу будет гораздо сложнее выполнить, чем её собственную. Ведь первое, что она сделала, когда её жизнь стала невыносимо сложной, – постаралась избавиться от воспоминаний о семье, чтобы как-то облегчить своё бремя.

Когда Чонмин уже выходила, бойфренд матери остановил её, предложив остаться на ужин. Она лишь отмахнулась, бросая на ходу: «Завтра хоть и воскресенье, но мне рано на работу», – и сама знала, насколько прозрачна эта ложь. Юнчжэ, конечно же, поняла, но не стала удерживать дочь. Вместо этого попросила своего мужчину сбегать в соседнюю лавку и вскоре протянула Чонмин два шуршащих пакета – один с зелёной хурмой, другой с алыми яблоками.

– Давай пообедаем вместе, когда ты в следующий раз приедешь, – ровно сказала Юнчжэ, скрестив руки на груди и глядя в затылок Чонмин.

Та, не оборачиваясь, лишь кивнула в ответ. Девушка поймала себя на мысли: они с матерью не семья в привычном понимании. Скорее боевые подруги, прошедшие бок о бок через тяжёлые времена. И эта дистанция – не слишком близко, но и не слишком далеко – оказалась для них самой подходящей.

В вагоне метро Чонмин неожиданно протянула румяное яблоко пожилой женщине, сидевшей рядом. «Сейчас как раз его время», – сказала она, указывая на плод, покрывшийся румянцем. Старушка бережно уложила подарок в холщовую сумочку, благодарно улыбнувшись морщинистыми глазами. Зеленоватую хурму Чонмин оставила себе – ей, как и некоторым чувствам, ещё требовалось время, чтобы созреть.

Когда поезд вырвался из подземного тоннеля, она опубликовала подготовленное Кисиком фото вазы в инстаграме[30] мастерской, сопроводив его лаконичной подписью о «настроении дарить керамику». За окном раскинулся ночной Ханган, усыпанный отражениями городских огней. Запах чокпаль, въевшийся в одежду, наконец уступил место сладковатому фруктовому аромату.

Пустая ваза. Чонмин прижалась лбом к прохладному стеклу, размышляя, какие цветы смогли бы оживить её синеву. Задумчивый взгляд скользил по мерцающей реке, где осенние огни смешивались с тёмной водой, создавая узоры, похожие на глазурь керамических изделий.

Жена-керамистка и муж-флорист

Чонмин возвращалась из нового кафе, расположившегося неподалёку от мастерской, бережно неся три стакана с кофе. В будний день в «Соё» обычно находились лишь Чохи, Чихе и она сама – отсюда три порции. В меню кафе выделялись айнспеннер, классический чёрный кофе и дрип-пакеты – особая гордость владельца, прошедшего обучение за рубежом. Она ускорила шаг, переживая, что напитки могут остыть, пока она идёт. Ещё утром Чонмин предупредила Чохи не готовить кофе – хотелось порадовать коллег новым местом. Хотя в мастерской варили достойный напиток, она с недавних пор увлеклась поиском интересных кофеен в Памгаси.

Но уже издалека стало ясно – в «Соё» царит необычное оживление. У входа выстроились ряды цветочных горшков, чьи яркие краски не меркли даже в холодном воздухе. Через распахнутую дверь просматривались силуэты двух незнакомых мужчин – явно гостей, которых Чонмин прежде не встречала.

– Чонмин-си, ты как раз вовремя! – Чохи расплылась в улыбке.

– В мастерской много народу. Сегодня какое-то мероприятие?

– Нет. Здесь за углом открылся новый японский ресторанчик, и хозяин пришёл, чтобы купить тарелки.

– Правда? – Последнее Чонмин неожиданно для себя произнесла слишком громко и, смутившись, замолчала.

– Знакомьтесь, вот сотрудница, которая ведёт наши соцсети. – Сынхо, владелец японского ресторана, который в этот момент пересчитывал сложенные в ящик тарелки, при словах Чохи оживился и вежливо поздоровался с Чонмин.

– Я подписан на ваш аккаунт! Думал, где купить тарелки, увидел их в вашем инстаграме[31] и вот пришёл. Особенно мне понравилась серия постов про душевные настроения, которую вы недавно выкладывали.

– Спасибо за ваш интерес. – Чонмин не знала, что ещё ответить, и растерянно замолчала. Кроме того, она впервые встретила человека, который читает её посты, не будучи учеником в мастерской. Чонмин была смущена и при этом рада.

– У вас классные посты. Ваш текст о том, что в тарелки вложена душа, и привёл меня в вашу мастерскую. Вы затронули струны в душе покупателя – это успех.

– Мне очень нравятся работы нашего учителя Чохи, и отсюда возникла идея. – Чонмин взглянула на тарелки в коробке. Там была суповая тарелка охристого цвета, четырёхугольная тарелка для хве[32] и тарелка с разделителями, украшенная синим узором в виде камешков в цвет.

– Из всей посуды эти тарелки лучше всего подойдут для японской кухни. Размеры удобные.

– Они все красивые, я не знал, что выбрать.

Сынхо сказал, что они откроются где-то в середине месяца, пообещал всех позвать и вышел из мастерской. Чохи несколько раз поблагодарила Чонмин, указывая на опустевшую полку. Чонмин никак не могла поверить, что это произошло из-за её серии постов про настроения, начавшейся с текста про «царившее в душе настроение дарить керамику».

Кофе, принесённый Чонмин, успел остыть, но это даже сыграло им на руку – все жадно пили большими глотками, пытаясь снять напряжение. Получилось, что напитки как раз оказались нужной температуры.

Чонмин принесла три стакана, а людей в мастерской было четверо. Один из незнакомцев – угрюмый мужчина, с которым она ещё не успела поздороваться, – стоял в стороне и молча наблюдал, как остальные потягивают кофе.

– Ой, где мои манеры! Это Сота, мы учились вместе в аспирантуре. Он тогда приехал в Корею, чтобы в университет поступать, а теперь работает здесь дизайнером в филиале компании, которая занимается интерьерами. По-корейски он, кстати, лучше меня говорит, так что не переживай. Я совсем не говорила по-японски, и он, чтобы общаться со мной, отлично выучил корейский. – Объяснение Чохи наконец-то пролило свет на личность мужчины, который неловко сидел в мастерской.

– Чохи, наконец-то ты меня представила.

– Прости, прости! А это Чонмин-си. Именно тот человек, который ведёт наш инстаграм и которым ты так интересовался.

Сота, который, видимо, уже успел поздороваться с Чихе, подошёл к Чонмин для приветствия:

– Рад наконец-то с вами познакомиться! Я заметил, что в последнее время инстаграм[33] мастерской очень изменился, а та Чохи, которую я знаю, совершенно точно не умеет так регулярно делать публикации и писать такие тёплые посты. Когда я пристал с расспросами, она сказала, что ей помогает одна ученица. Мне стало очень интересно, кто же это. Рад встрече.

Сначала Сынхо пел ей дифирамбы, а теперь и этот человек. Чонмин всегда смущалась от похвалы, не могла найти себе места и только без конца благодарила, как попугай.

– Спасибо, я тоже рада знакомству.

Сота создавал вокруг себя уникальную атмосферу. Они с Чохи были ровесниками, но, когда он улыбался, наружу проступало его мальчишеское обаяние. Его волосы вились от природы и торчали во все стороны, но он вовсе не выглядел лохматым. Он работал в известной компании по производству предметов быта и интерьера, у них были магазины по всему миру, и даже Чонмин их прекрасно знала. Может, именно из-за этого вокруг Соты сформировался такой ореол исключительности. Кроме того, он прекрасно выглядел, невозмутимо стоя в тёмно-коричневых чиносах, которые хорошо сидели по фигуре и смотрелись стильно благодаря защипам.

– Я всё время был занят по работе, не мог приехать. Но когда увидел пост про возобновление однодневных мастер-классов, сразу же примчался.

– Хотел узнать, как я теперь себя чувствую? – Чохи запоздало протянула кофе для Соты.

Он, видимо, уже измучился от жажды и начал практически «вдыхать» напиток большими жадными глотками.

– Нет, об этом я не переживал. Я и так знаю, что ты сильная. Просто приехал поздравить.

Слушая их беседу, Чонмин узнала о том, какой атмосфера в «Соё» была раньше, – такую мастерскую она никогда не видела и никогда не увидит.

Мастерская «Соё» изначально была семейным делом. Гончарным искусством занималась Чохи, а за соседним столом, который теперь пустовал, работал её муж Хосу – флорист. На старой вывеске после Сeramic & красовалось слово flower. Многочисленные горшки у входа Чохи создавала специально для цветочных композиций Хосу. Их вечный спор, что первично – цветы или вазы, так и остался неразрешённым. Хосу просил просто сделать «какую-нибудь вазу», Чохи требовала конкретных параметров. Он черпал вдохновение в её керамике, она – в его букетах. Но глина требует времени, а цветы живут недолго – в этих спорах Хосу всегда побеждал.

Прошлой осенью, когда Чонмин уходила с работы, Хосу не стало – его сбил пьяный водитель.

Пьяный водитель. Деревня Памгаси, чьё название хранило отзвук слова «колючка», и Чонмин прекрасно поняла почему: слова «пьяный водитель», как шипы, вонзались в её сознание, заставляя вновь переживать чужую боль. Всё происходящее теперь казалось ей страницей из мелодраматичного комикса – декорации те же, только лица персонажей другие. Чонмин ловила себя на мысли, что вся эта история разворачивается лишь для того, чтобы вытащить на свет её собственное тёмное прошлое. Оно так сильно заслонило настоящее, что казалось невозможным вырваться со страниц этой книжонки. Ей хотелось крикнуть окружающим, чтобы они прекратили, остановились, замолчали, – но, похоже, в этой сцене подобная реплика не была предусмотрена.

После трагедии Чохи закрыла мастерскую. Она не могла привыкнуть работать без Хосу: каждый шорох казался его голосом, каждое движение воздуха – его присутствием. Они всегда ходили на работу вместе с Хосу, и она так и не смогла привыкнуть делать это в одиночестве. Всякий раз, когда она бывала в мастерской, ей казалось, что Хосу сейчас заговорит с ней из-за соседнего стола. О том, что сегодня утром купил на цветочном рынке, какую композицию соберёт в этот раз… Чохи не покидала дома. Затворница в собственной печали, она отгородилась от мира, и лишь Соте, их общему другу, удалось до неё достучаться.

Именно он привёз Чохи двух бездомных собак – померанского шпица и дворнягу – под предлогом, что они похожи на хозяйку и потому должны стать её ответственностью. Сота имел на это право – он познакомил Чохи и Хосу, был свидетелем их свадьбы и провожал в последний путь. Он был свидетелем любви прекрасной керамистки и флориста. В конце концов благодаря упорству Соты Чохи смогла вновь медленно восстановиться и открыть мастерскую.

Благодаря его настойчивости Чохи постепенно вернулась к жизни. Когда она снова открыла мастерскую, ученики ждали её. Кисик убирался по выходным, готовя место к работе, ухаживал за глиной и печью. Чихе поливала цветы у входа, но, не зная тонкостей, сохранила лишь кактусы. Ери заботилась о Хое, сделав кошке именной медальон. А Чун первым встретил Чохи у дверей в день, когда мастерская снова открылась.

Красота, грусть и лёгкая таинственность – мастерская стала сосудом, вместившим эти несовместимые на первый взгляд элементы. Слушая неторопливую беседу Чохи и Соты, Чонмин почувствовала, как в глазах защипало. Как можно выразить печаль от потери самого любимого человека? Как выразить ужас одиночества? Чонмин давно перестала пытаться осознать эту бездну, которую нельзя выразить цифрами или увидеть глазами. Мир вовне пугал её – лучше исчезнуть, стереться из памяти, чем снова рисковать. Но история Чохи неожиданно стала мостом между ними.

– Количество желающих посетить однодневные мастер-классы растёт; думаю, этот стол тоже придётся использовать. Иначе места не хватит.

На открытие мастерской Сота в качестве поздравления подарил коричневый деревянный стол. Ещё год назад за ним сидел Хосу и учил людей составлять цветочные композиции. Сейчас этот стол стал единственным местом в мастерской, напоминавшим Чохи о Хосу. Логотип компании, в которой работал Сота, прикреплённый с обратной стороны столешницы, давно потускнел.

– Если ты не против. А хочешь, я подарю тебе другой стол, в новом дизайне? Побольше этого.

– Не надо. Нет такого деревянного стола, который понравился бы мне больше этого. Помнишь? Мы с ним тогда одновременно закричали: «Вот оно!»

– Вообще, Хосу он понравился больше, – допивая кофе, сказал Сота ровным голосом, не выражающим ни сочувствия, ни печали.

Чонмин восхитило спокойствие и крепкая взаимосвязь Чохи и Соты, которые так свободно справлялись со своими воспоминаниями. Девушка ещё раз взглянула на стол. Она вспомнила, как недавно прикоснулась к «столу, который нельзя трогать», и её лицо покраснело.

Когда они вчетвером с трудом сдвинули массивный деревянный стол, пространство мастерской вдруг обрело неожиданную гармонию. Все перевели дух и рассаживались вокруг, когда Чонмин, впервые опускаясь на это место, испытала странное ощущение – будто она одновременно впервые и уже сто раз здесь сидела.

Сидевший рядом Сота сказал ей:

– А вы, Чонмин-си, работали в маркетинге? Судя по инстаграму[34] мастерской, у вас к этому большие способности. Ваши посты – это целые новеллы или рассказы. У меня было такое чувство, будто я непосредственно наблюдаю за тем, как героиня по имени Ючжон, которая есть в каждом вашем посте, с помощью керамики исцеляет свою душу. И поскольку из ваших произведений я узнал, сколько сил требуется на изготовление керамических изделий, мне тут же захотелось купить себе одно из них. Вы умеете расставлять правильные акценты.

– Нет, я никогда не занималась рекламой, – ответила Чонмин, слегка поглаживая столешницу. – Раньше писала сценарии для телевидения. Да и образование у меня «японская филология» – до маркетинга как пешком до Токио. Но ведение соцсетей оказалось проще, чем думалось. Наверное, потому, что суть та же – поймать внимание зрителя.

Сота оживился:

– Вот как! У нас в маркетинге тоже работает бывший сценарист. Во время последней коллаборации, когда всё пошло наперекосяк и график рассыпался, только он один сохранял ледяное спокойствие. Когда я спросил, в чём секрет, он рассказал про случай, когда у него в шесть утра пропали все тексты за час до эфира. Говорит, это был самый страшный день в его жизни.

Чонмин невольно рассмеялась – слишком знакомые ощущения. Многие её коллеги действительно перешли в рекламу, сравнивая темп работы с авралами на телевидении.

– Сценарная работа выматывает донельзя, – вздохнула она, и Сота ответил заразительным смехом.

Чихе и Чонмин сидели рядышком за гончарными кругами, а Сота рассматривал работы Чохи. Мастерская, ненадолго взволнованная визитом, постепенно возвращалась к привычному ритму – мерный гул кругов, плеск воды. Чохи в углу терпеливо объясняла Соте тонкости обжига, а Чонмин, наблюдая за ними, вдруг ясно представила их двадцать лет назад: молодую Чохи в запачканном комбинезоне, Соту, ещё неуверенно говорящего по-корейски, наверняка обращавшегося к ней излишне почтительно. И где-то рядом – незримый пока для неё Хосу.

– Увы, пора возвращаться в офис, – с сожалением произнёс Сота, уже стоя в дверях. – Пришлю тебе пару стульев к этому столу, – кивнул он в сторону Чохи.

И что удивительно – обычно не принимавшая подарков Чохи лишь молча кивнула, продолжая выравнивать край вазы.

Когда Чонмин открыла глаза, было уже за полночь. На улице резкие звуки стройки заглушали чистый стрёкот осенних сверчков. Как ни странно, тёмная ночь и шум удивительно сочетались друг с другом – настолько, что девушка поборола возникшее было желание выругаться.

Деревня Памгаси менялась. Там, где раньше пустовали витрины с пыльными объявлениями «Сдаётся в аренду», теперь открывались модные кафе с шеф-поварами из престижных ресторанов, антикварные лавки и шоурумы с дизайнерскими вещами. В соцсетях расцвёл тренд на «свидания на окраинах», и улицы, где раньше бродили только бездомные кошки, теперь заполнили молодые люди в стильных пальто и остроносых туфлях.

Чонмин нравилось это оживление, но где-то в глубине души шевелилась тревога. Исчезнет ли теперь её любимое кафе с фруктовыми сэндвичами? А то местечко, где хоронят непопулярное мороженое? А мастерская «Соё»?

Она провела рукой по спине Хои, мурлыкающей у её ног.

«Самое правильное, что я сделала в этом году, – забрала тебя вовремя», – подумала Чонмин. Иначе кошка могла бы потеряться среди стройплощадок или, оглушённая толпами, остаться без еды.

За окном осенние комары зло жужжали в темноте, а луна, круглая, как гончарный круг, заливала всё холодным светом. Где-то в этой ночи бились два сердца, одно – потерявшее дорогу и забившееся в угол, и второе – всё ещё ждущее встречи с ним.

Печальная легенда

Чонмин взяла недельный перерыв от занятий в мастерской. Апатия вернулась, как осенний туман, незаметно заполняя всё вокруг. Сезон одиночества. Даже здоровые люди в такие дни будто теряют часть себя. А у неё к этому добавлялись старые проблемы – дислексия, рассеянное внимание. У Чонмин не получалось вести соцсети мастерской. Книжный шкаф она закрыла пледом. Телевизор, выброшенный год назад, теперь казался гениальным решением – иначе она бы разнесла его в ярости. В одиночестве её терпение истончалось и злость, которую она так тщательно скрывала при людях, вырывалась наружу. Она злилась на весь мир. Даже на бога, в которого не верила.

Телефон жалобно пискнул, показывая уведомление о новом сообщении в KakaoTalk.

Чохи: Хорошо. На улице холодно, включай бойлер.

Удивительно, как безликие буквы на экране, заключённые в прямоугольник стекла, могут быть таким тёплым прикосновением. Чохи не спрашивала лишнего. Она не лезла в душу с расспросами, не требовала объяснений. Вместо этого – кофе. Горячий, с густой пеной. И сладкая булочка, тающая во рту. В её мастерской не нужно было говорить, если не хотелось. Можно было просто пить, чувствуя, как горечь напитка смешивается с горечью внутри и вдруг – неожиданно – растворяет её. Как будто в этом тёмном обжигающем эликсире было какое-то тайное лекарство. Люди приходили с тяжёлыми мыслями, сжимающими грудь, а уходили легче. Выпивший кофе человек как будто за пять выдохов избавлялся от скопившегося внутри яда и покидал мастерскую в совершенно ином настроении.

Когда Чонмин собиралась выключить экран, пришло ещё одно сообщение:

Чохи: Всё равно загляни, пожалуйста, в мастерскую. У меня кое-что есть для тебя.

Чонмин ничего не оставалось, как подняться с кровати.

Печать размером с большой палец, в пёстром мешочке. Это был керамический именной штамп. Чохи провела всю ночь, гравируя на гладкой глиняной поверхности размером с ноготь иероглиф 珉 («мин», который используют для обозначения яшмы или нефрита). И Чонмин вспомнила, что Чохи несколько недель назад спрашивала, как её имя записывается иероглифами. Чохи сказала, что идея подарить Чонмин личный штамп принадлежит Соте. Было несколько вариантов, как поблагодарить Чонмин за то, что она ведёт соцсети: скидка на посещение занятий в мастерской, соответствующая оплата выполняемой работы или же личная печать. Чонмин обрадовалась тому, что выбрали печать. Она уже несколько раз говорила, что простого спасибо достаточно, ведь ей и так разрешали пользоваться печью бесплатно. И вообще она бралась за копирайтинг без особых ожиданий с чьей-либо стороны.

Даже в этот короткий визит Чохи предложила Чонмин выпить что-нибудь тёплое, своей добротой приведя её в умиление. Девушка же испугалась, что, если откроет рот, расплачется, поэтому на мгновение сжала губы. Пропустив пару ударов сердца, она ответила, что ничего не нужно.

Чонмин раскатала глину в тонкий круг и поставила на ней оттиск штампа. Один раз, два… Этот маленький кусочек глины быстро заполнился иероглифами. Пропечатанные знаки были небольшие, но чёткие. И трудно было поверить, что этот маленький иероглиф выдержал температуру в 1250 градусов.

Из трёх иероглифов, составлявших её имя, любимым, естественно, был «мин». Когда Чонмин думала о нефрите, перед глазами вставал не огранённый самоцвет в витрине ювелирного магазина, а обычный булыжник – невзрачный, затерявшийся у края пруда. Камень, чья форма ничего не говорила о его сути. Лишь если поднять его, перевернуть на ладони, можно было заметить – сквозь грубую внешность просвечивают тонкие зелёные жилки. Именно такой нефрит волновал её больше всего – неявный, почти спрятанный. Тот, что требует внимания, чтобы быть увиденным. А когда она произносила слово «нефрит», в горле рождалась странная вибрация – лёгкая, перекатывающаяся, будто по стеклу катится нефритовая бусина.

– Почему вы выбрали именно «мин»?

– Я подумала, что иероглиф, которым обозначают нефрит, очень хорошо тебе подходит.

Чонмин положила свою печать в маленький мешочек бережно, словно большую драгоценность. Когда она работала сценаристом, она ни разу не сталкивалась с чем-то, что «ей подходило». Наверное, это оттого, что тогда она писала только для других и только то, что хотели зрители. Бессмысленные тексты не могли выразить душу Чонмин – а вот керамика могла. Мысли и переживания, прикосновения рук и душевный вклад – всё это обретало жизнь в таких осязаемых глиняных изделиях. А теперь ещё и штамп, который оставит в этом мире отпечаток самой сути Чонмин.

Она положила штамп в карман кофты, а сама продолжала гладить рукой его изгибы. Внезапно она снова ощутила желание писать. Чонмин вспомнила ту выставку. Ту самую, где она сидела на полу, сжавшись в комок, а перед ней улыбалась женщина с картины Чхон Кёнчжа. Она тогда перечитывала описание снова и снова, но слова расползались, как муравьи. Прочтёшь текст – забудешь изображение. Посмотришь на картину – описание выскользнет из памяти. Она не могла понять этот краткий текст, состоящий всего из нескольких предложений. Казалось, что мир искусства навсегда закрыл перед ней двери, лишив этих маленьких радостей: уловить связь между мазками и судьбой художника, разгадать тайну композиции.

Но ей хотелось снова вернуться туда. Это было похоже на пуантилизм – когда на холсте хаотично ставят точки разного цвета, но, если сделать десяток шагов назад и посмотреть на картину, можно увидеть, что возник единый мирный пейзаж. Два события, не связанные между собой. Штамп и писательство. Между ними не было логики – только эмоции, неодолимые, как прилив, но Чонмин чувствовала, что на этот раз сможет сделать следующий шаг.

Кисик написал первым, он поинтересовался, куда Чонмин ещё ходит, раз пропускает занятия в мастерской. Чонмин коротко ответила: «Поездка в Сеул». Кисик словно только этого и ждал, написал: «Поехали вместе» – и послал эмодзи, кошку, протянувшую вверх лапку. И это человек, у которого серьёзная аллергия на кошек.

Он недавно уволился и стал появляться в «Соё» даже по будням. К обеду его работа в мастерской была окончена, и через пятнадцать минут он уже стоял у дома Чонмин. Увидев, как Кисик вышагивает из стороны в сторону, девушка побежала к нему навстречу, перепрыгивая через ступеньки. На первом этаже ей пришлось перевести дух, чтобы сделать вид, что она никуда не торопится. И тут она увидела Кисика, радостно махавшего ей рукой. В какой-то момент белая полоска на левом безымянном пальце Кисика исчезла, став того же цвета, что и остальная кожа. Чонмин поняла, что длительный роман Кисика окончательно завершился. А вот его большой и указательный пальцы на правой руке были заклеены пластырем.

– Поранился?

– Неправильно держал нож во время работы. Повязка выглядит страшно, но на самом деле не так уж и больно.

– Опять, наверное, задремал? – Чонмин напомнила о привычке Кисика закрывать глаза во время работы.

– Так повышается чувствительность рук.

– А это тогда что? Так можно и без пальца остаться.

– Ну при использовании шлифовальной машинки я глаза не закрываю.

Чонмин не могла сдержать улыбки:

– Ничего, если поедем на метро?

– Без проблем. Я сегодня без машины, в последний момент решил её оставить.

Третья линия метро была почти пустынной в этот рабочий день. Чонмин и Кисик сидели, разложив плащи на свободных сиденьях по бокам, будто невзначай ограждая себя от возможных попутчиков. Вскоре они добрались до станции Кёнбоккун.

С двадцати лет у Чонмин был осенний ритуал: вымощенная камнем дорожка вдоль дворца Токсугун, обязательное посещение Сеульского городского художественного музея. Это был её личный способ ощутить смену сезонов. Иногда она приходила сюда одна, иногда – с кем-то. Но годам к двадцати пяти заметила странную закономерность: в одиночестве дворец казался ей старым другом, тёплым и знакомым, а в компании внезапно становился холодным, чужим. Она приняла это как данность, без лишних сожалений. Бывают люди, созданные для одиночества. Но сегодня в итоге она оказалась у Токсугуна вместе с Кисиком, хотя и не планировала этого. Чонмин не любила спонтанных поступков, но Кисику почему-то отказать не смогла. Она отлично понимала, что за чувство она испытывает и как оно называется, но старалась его игнорировать.

Это маленькое путешествие занимало в общей сложности около шести часов: три – на дорогу, три – на музей и неспешные шаги по осенним аллеям. В прошлом году она пропустила этот ритуал. Тогда мир за окном казался ей плоской декорацией, не стоящей внимания, и она не ощущала необходимости поддерживать традицию, которую сама придумала. Поэтому в этом году путь к выполнению своего ритуала казался ей каким-то торжественным. Хотя и появился неожиданный спутник.

– Сегодня ясно, зачем тебе зонт?

Несмотря на чистое небо, как будто позаимствовавшее цвета у моря, Кисик взял с собой складной зонт.

– Вечером обещали дождь. Осенний дождик может начаться внезапно, в этом нет ничего странного. Поэтому нет ничего странного и в том, чтобы иметь при себе зонтик.

Чонмин кивнула. На самом деле вероятность осадков оценивалась в двадцать процентов. Но Кисик всё равно взял зонт – видимо, для того, чтобы ничто не могло испортить его идеальный день с Чонмин. Даже если, словно в издёвку над прохожими, пойдёт осенний дождик, они вдвоём будут молча шагать по улице под раскрытым зонтом.

– Я впервые вижу картины, которые создала Чхон Кёнчжа, они невероятные, – произнёс Кисик, поглаживая подбородок и внимательно разглядывая экспозицию.

– Выглядят сложными, да? Может, это так только кажется, я не знаю. Но мне на самом деле нравится.

– А почему?

Чонмин указала на крупную надпись на стене первой секции выставки:

– Из-за этих слов.

В каждой частичке моего тела живёт неизбывная печаль роковой женщины.

Как бы я ни старалась, моя печальная легенда не исчезнет.

Чхон Кёнчжа, автопортрет «22-я страница моей печальной легенды» (1977 г.)

– Печальная легенда…

– У каждого есть своя печальная легенда. Когда я прочла это, то вдруг… поняла всех этих женщин. Каждую. А потом я начала вглядываться.

В будний день посетителей в зале было меньше десяти человек. Осматривая выставку, Чонмин рассказывала Кисику собственную печальную легенду. Тихо, чтобы мог слышать только он, она говорила о тех днях, когда сама себя наказывала, считая преступницей.

Кисик глубоко задумался о своих собственных легендах, таких же печальных. Три ложки утраты, две ложки вины, щепотка одиночества и полчашки неизбежных мучений. У него тоже были свои истории, приправленные этими специями, и чем больше он пытался их забыть, тем тяжелее становилось.

У дедушки Кисика была врождённая катаракта, в конце концов он потерял зрение и не мог видеть лица внуков. Когда Кисик с братом гостили у него в Косоне, родители на день рождения заменили все лампы в доме. Новые люминесцентные светильники заменили старые люстры, где под стёклами копился прах умерших насекомых. Яркий белый свет залил гостиную. Кисик, тогда ещё ребёнком, не понимал: зачем дарить свет тому, кто не видит?

Подарки деду складывали один за другим, но с каждым новым свёртком воздух в комнате становился холоднее. Родственники не могли избежать ссоры – голоса вспыхивали, как эти новые лампы: «Кто больше платит за сиделок?», «Кто лучше исполняет сыновний долг?», «Кому дед оставит дом?».

Взрослые топали ногами над головами мальчиков, которых уложили спать в тесной спальне.

– Хотите ссориться – пожалуйста, но не трогайте детей! – Дедушка занервничал и попытался остановить своих отпрысков, но взгляд его при этом был направлен в пустоту.

Кисик увидел, что с дедушкой обращаются как с пустым местом, и предложил ему вместе выйти на улицу. Когда они подошли к тропинке, ведущей в горы, дедушка отпустил руку Кисика. Сказал, что ему нужно кое-куда пойти одному. Впервые дедушка, который без посторонней помощи не мог выйти из дома, заявил, что куда-то хочет пойти один. Маленький Кисик не смог удержать деда, который отчаянно отмахивался от него. В тот день дед шагал очень быстро и широко. Так исчез дедушка Кисика, а через несколько лет его официально объявили пропавшим без вести.

К тому времени, как лицо дедушки стало размываться в памяти Кисика, его отец потерял правый глаз, занимаясь ремонтом. Это не было похоже на совпадение. Скорее на злой рок. Настанет ли очередь Кисика после того, как его отец ослепнет и на левый глаз? Кисику казалось, что его ждёт наказание за то, что он отпустил руку дедушки.

Эта история оказалась похожей на слипшуюся в комок пищу, которую без конца пережёвывали и выплёвывали. Но стоит один раз так сделать, и не сможешь понять, как всё прекратить… Для Кисика его печальная легенда все ещё продолжалась в настоящем.

– Я каждый день повторяю себе, что в любой момент можно потерять зрение и мир в одно мгновение превратится в чёрное ночное небо. Да, я регулярно проверяюсь, пока проблем не было. Но я трус и живу в страхе. Этот страх даже как-то успокаивает душу. А из-за того что я скрываю его и делаю вид, что ничего не замечаю, я чувствую только ещё бо́льшую тревогу. Мне надоело притворяться спокойным.

Кисик рассказал, что поэтому начал заниматься керамикой, которая помогает развитию осязания. Он хотел заранее натренировать руки, которые заменят ему глаза, если в будущем он ослепнет. Чтобы руки в любой момент смогли действовать вместо глаз.

Чонмин внимательно вгляделась в ясные карие глаза Кисика. Ужасно, если эти ясные глаза не будут ничего видеть, кроме тьмы.

– Вот почему ты периодически закрываешь глаза, когда работаешь с глиной.

– А, ты заметила? Подглядываешь за мной? – Кисик озорно покосился на Чонмин.

– …Естественно, я наблюдаю за теми, у кого хорошо получается. И подсматриваю.

В разговоре с Чонмин Кисик, кажется, обнаружил ещё одну причину своего желания вернуться в Косон. Её присутствие пробуждало в нём мысли и чувства, о существовании которых он даже не догадывался. Это происходило ненавязчиво, без груза – мягко, как зимними вечерами, когда дед укрывал его толстым одеялом и тепло растекалось по телу, согревая не только кожу, но и что-то глубоко внутри.

После музея они неспешно направились во дворец Токсугун. Бродили по его территории, делая частые остановки, будто специально растягивая время. Сначала обошли большой круг, затем свернули в тихий дворик, где их шаг то ускорялся, то замедлялся сам собой.

Токсугун только кажется просторным – на самом деле он небольшой, весь как на ладони. Но в лучах заката дворец преображался: стены растягивались в бесконечную панораму, детали сливались в широкий, необъятный пейзаж. Чонмин то и дело останавливалась, всматриваясь в это перетекающее пространство. Когда они сели на скамью дожидаться заката, с Чонмин вдруг случилось неожиданное – слёзы хлынули из неё, как вода из прорвавшейся трубы. Год сдержанных эмоций, год немоты вырвался наружу рыданиями, от которых содрогались плечи.

Кисик молча похлопал её по узкой спине. Она разревелась в голос. Эти были хорошие слезы, которые впервые за год пробились наружу. Ей стало легко – как будто застоявшаяся вода ушла, а вместо неё влилась свежая, чистая.

– Я сегодня смотрела на картины и тексты, и всё было в порядке.

– Так ты что, плачешь от радости?

Вместо ответа, вся зарёванная, Чонмин улыбнулась:

– Разве обязательно выглядеть такой жалкой, когда плачешь от радости? Как-то это обидно.

Чонмин сегодня без проблем смотрела на картины и читала подписи к ним. Она всё ещё боялась. Ей казалось, что, когда у неё пройдёт дислексия, ей придётся возвращаться на прежнюю работу. Чонмин боялась и своей неполноценности, и своей нормальности одновременно. Она держалась за свою болезнь так, словно благодаря ей она получала разрешение отдохнуть ещё какое-то время. Но теперь ей не нужны были никакие разрешения. Ей самой решать, сколько отдыхать и когда прекращать отдых. Наверное, человек по-настоящему может считаться зрелым, только когда он сам определяет скорость своей жизни и решает, когда ему отдыхать.

– Я проголодалась.

– Что?

– Ну я наплакалась, теперь хочется есть.

– Сегодня выбор места за мной. Как-никак я уже больше десяти лет живу в Сеуле. – Кисик говорил, расправив плечи, и всё равно оставался похожим на молодого провинциального парня.

Чонмин захотелось подшутить над ним, но она сдержалась.

– Слушай, я вообще сеульчанка. И всё равно сначала надо решить, что именно мы будем есть.

– Погоди отказываться. У меня уникальное предложение: экзотические блюда страны, где жаркое солнце светит круглый год. Мм, как тебе?

– Ладно, доверюсь тебе.

Они оставили позади район Кванхвамун[35] и пошли пешком в сторону Согёкдона[36]. Погода была замечательная, без каких-либо признаков дождя. Казалось, что ночь никогда не наступит, потому что солнце садилось особо медленно, словно никак не могло забыть о лете.

В ресторане, специализирующемся на кухне Юго-Восточной Азии, Кисик принялся оживлённо рассказывать, насколько это место популярно.

– Мы снимали его для передачи пару лет назад, – перебила Чонмин, невольно фыркнув.

Кисик замер с тенью разочарования на лице – тем чувством, когда хочешь удивить человека, а оказывается, он знает это место лучше тебя.

– Но я так тут и не поела. Только работала.

– И при этом ты так точно смогла описать вкус местных блюд?

– Так обычно и бывает. Я тогда была безумно занята, мне надо было ходить на всякие гастрономические мероприятия, оценивать еду и писать рецензии, на остальное не было времени, – небрежно сказала Чонмин.

– На месте продюсера я бы заказывал угощение для сценариста Ю. Если бы ты пробовала еду, твои тексты были бы ещё лучше.

Чонмин уткнулась в своё блюдо, чтобы скрыть покрасневшее от смущения лицо. Если бы продюсер был таким, как Кисик, она, наверное, никогда бы не бросила свою работу. Кисик очень обрадовался аппетиту Чонмин, не понимая, почему она на самом деле так быстро ест.

Расставшись с Кисиком, девушка ехала в Ильсан в одиночестве. Её настроение не смогло испортить даже то, что в метро в спешке она запрыгнула в только что прибывший поезд, идущий не прямиком до Ильсана, а только до станции Купхабаль. Когда Чонмин поспешно опустилась на сиденье, оказалось, что она нечаянно придавила подол одежды сидевшего рядом мужчины, но тот лишь доброжелательно улыбнулся ей. В тот день всё ей благоволило. Чонмин перевела дух, не стала включать никакие песни и прислушалась к существующему только сейчас шуму метро.

Направление

Закончилась пора вступительных экзаменов, и пришли настоящие холода. Теперь приходилось постоянно закрывать двери в «Соё». Дыхание идущих по улице людей тянулось за ними, словно белый туман, а двери мастерской они открывали покрасневшими от холода руками.

Чун никак не утеплился, только накинул поверх тоненькой курточки шарф. Чохи, а за ней Чихе, Кисик и даже Чонмин – все поочерёдно прокомментировали его наряд. Чун смущённо ответил, что немного расслабился по окончании экзаменов и поэтому проспал.

Следующий этап – экзамены на уровень мастерства для поступающих на художественные направления – должен был начаться только в январе. На отделения керамики и прикладных искусств, куда поступал Чун, нужно было, как и на остальные художественные направления, сдавать рисунок, а не работу из глины. На самом деле для того, чтобы поступить, Чун посещал отдельно художественные курсы, и у него не было необходимости заниматься керамикой. Но он не смог переспорить родителей и стал посещать и мастерскую. Родители Чуна были известными дизайнерами, работавшими на элитный бренд керамики, активно расширяющими свои художественные горизонты. Они считались большими мастерами своего дела и, естественно, надеялись, что старший сын пойдёт по их стопам. Поэтому, когда Чун перешёл в старшие классы, родители начали отдельно от подготовки к вступительным экзаменам обучать его и гончарному делу. Считалось, что сразу после поступления в институт он уже должен был быть впереди своих однокурсников. Однако у родителей не получилось нормально обучать собственного сына, и они отправили его в мастерскую «Соё», в надёжные руки Чохи.

Чуну нравилось заниматься керамикой в ту пору, когда вступительные экзамены казались ещё очень далёкими. У него явно был врождённый талант. Он гордился своими родителями и сам считал, что должен пойти по их стопам. Его настрой изменился примерно тогда же, когда начался переходный возраст и он стал посещать художественные курсы для поступления. Когда он обучался рисунку карандашом и красками, он понял, что рисование даётся ему гораздо лучше, чем керамика. Осознание того, что на бумаге можно изобразить целый новый мир, взволновало Чуна. Особенно его привлекла восточная живопись с тонкими чернильными линиями и мазками. Но Чун даже не решился сказать матери с отцом, что хочет заниматься живописью. Он не мог сойти с пути, проторённого для него родителями.

Когда мальчик смущённо признался Чохи в своём желании заниматься восточной живописью, она тут же предложила ему специальные красители, чтобы он мог рисовать на керамике. Но он отверг эту идею. Больше всего ему нравилось рисовать на бумаге. Расписывать керамику стало бы для Чуна неприемлемым компромиссом. Для него картины были в первую очередь самоценны сами по себе.

Чун снял только шарф и сразу отрезал себе большой кусок пунчхонской глины[37]. А чем ещё ему было заниматься перед началом художественных курсов? Делать то, что не любишь, без всякой охоты, – всё равно что жевать жвачку, которая давно потеряла свой вкус. Чун ткнул пальцем в ни в чём не повинную глину, получилась дырка. Его воротило от знакомого с детства запаха.

Чохи не могла сдержать улыбки и всем в мастерской стала что-то показывать. Она держала в руках такую миску, каких Чун никогда в жизни не видывал.

– Это миска для начос, сегодня Чонмин-си сделала её вручную. Согласитесь, классный дизайн?

Ёмкость была несколько больше средней миски для риса, у неё были толстые стенки и непропорционально хрупкая ручка. Вдобавок к ней крепилась маленькая мисочка в форме полумесяца. Казалось, такая вещь только будет занимать место на кухне. Да и при обжиге она могла легко треснуть по швам. А ещё, раз уж речь шла о начос, надо отметить, что тяжёлая керамика не подходила для сервировки закусок.

– Большая миска – для начос, а маленькая сбоку – для сырного соуса. Под соус не требуется отдельная посуда, из этой миски можно есть хоть в постели. И когда макаешь начос в соус, крошки не просыплются. Плюс из этой миски можно есть рамён, и тогда в маленькое отделение можно положить кимчхи. Миска-всё-в-одном! Как вам?

Ни на миску, созданную Чонмин с такими амбициозными идеями, ни на её пылкую речь товарищи по мастерской особо не отреагировали.

– А как вам тогда это?

Следующая вещь, которую Чонмин всем продемонстрировала, напоминала по форме невысокий бокал для вина.

Кисик, желая её поддержать, спросил:

– О, это подставка для яиц? Кладёшь сюда варёное яйцо, солишь и съе…

– Да нет же! Человек, который собрался открывать модную мастерскую, не узнал боул для йогурта! А это очень модный сейчас дизайн…

Чонмин состроила плаксивое выражение лица, и Кисик бросился её утешать. У Чихе и Чохи одновременно округлились глаза. В них читалась одна и та же мысль: кажется, эти двое сблизились после последней недели, когда Чонмин делала перерыв в своих занятиях. Их близость совсем не выглядела странной. Чихе и Чохи, сдерживая улыбки, обменялись кивками. И обе одновременно подумали, что Чонмин и Кисик отлично подходят друг другу.

К Кисику присоединились и остальные, которые тоже стали хвалить потерявшую уверенность Чонмин, отмечая только сильные стороны её работ. Один Чун позволил себе критику, сказав, что чаша для йогурта слишком тяжёлая, так как Чонмин оставила в её основании много глины.

Чун всегда чувствовал себя не в своей тарелке, видя людей, которые пришли в мастерскую только потому, что им нравится работать с глиной. Ему казалось, что его разоблачат, поймут, как он сам к ней относится. Потому-то он непрестанно говорил резкости, хотя в душе ему этого совсем не хотелось.

Чонмин, услышав мнение Чуна, взяла инструменты и села рядом с ним. Она хотела уменьшить толщину чаши и тем самым сделать её легче. По мнению Чонмин, у Чуна было художественное чутьё от природы и поэтому его советы могли быть полезны.

– Вот так она будет достаточно лёгкой?

– Не надо меня спрашивать. Здесь изначально не очень удачный дизайн.

– Я делаю посуду, какую мне хочется и какая мне нужна, поэтому дизайн сейчас значения не имеет. Мне просто нравится. Понимаешь?

– Если это только для развлечения, то пойдёт.

Чонмин вжала голову, как испуганная черепаха, а потом снова подалась вперёд. Проницательность этого старшеклассника поражала воображение.

Чихе, наблюдавшая за их нескладным диалогом, встряла в разговор:

– Чун, ты поскорее сдавай экзамены и приходи в мастерскую не такой напряжённый.

– Этого не будет. Сегодня мой последний день здесь.

Все догадывались, что Чун собирается бросить занятия в мастерской. Но, услышав это напрямую от него, они не могли не почувствовать сожаления. Чонмин сразу подумала о Ери. Она расстроится, когда узнает.

– Хочешь отдохнуть? – мягко спросила Чихе.

– Да нет. Я плохо сдал единый экзамен, и мне обязательно надо хорошо сдать экзамен по художественному мастерству. Теперь по выходным я тоже буду ходить на подготовительные курсы. С родителями мы это согласовали.

– Вот в чём дело. Жаль. Заглянешь к нам после того, как все экзамены закончатся?

Чун кивнул в знак согласия, но про себя был уверен, что больше никогда не придёт в мастерскую. В «Соё» он пошёл не по своей воле – это было решение его родителей. Для Чуна это место стало буферной зоной, которая позволяла поддерживать хорошие отношения с родителями во время подготовки к поступлению. Комок в его руках выглядел нехорошо, был весь перекрученный. И правда, глина – честный материал, и в данный момент она просто показывала состояние его души.

В последний визит Чуна в мастерскую на обед подали тёплый удон и суши. Изначально компания собиралась отправиться в японский ресторанчик Сынхо – тот самый, где недавно приобрели тарелки у Чохи, – но зал оказался переполнен, и свободных мест не нашлось. Дело было в субботу. Гости съезжались из Сеула и Пхачжу, чтобы провести время в этом уютном уголке деревни Памгаси. Нарядные посетители рассаживались небольшими группами – по двое, трое, иногда четверо – и заказывали сетовые меню: либо романтические на двоих, либо семейные. Пятеро людей в потёртых чёрных футболках, испачканных глиной, явно выбивались из этой картины. Чонмин едва улыбнулась: их компания смотрелась словно толпа непрошеных гостей.

В итоге суши взяли навынос и, как водится, расположились в мастерской. Чонмин было досадно – ей так хотелось куда-нибудь выбраться всем вместе, поддержать Чуна. Но и здесь оказалось неплохо: просторно, привычно, уютно. Разложив суши на таких же тарелках, какие Сынхо приобрёл у Чохи, они будто перенесли ресторанную атмосферу за этот стол. Гладкая керамика под пальцами, аккуратная сервировка – казалось, кто-то заранее позаботился о каждом из них. Сынхо выбрал те самые тарелки неспроста: японская еда на них смотрелась особенно аппетитно. В знак извинения он добавил к заказу удон. Лапша, упругая и нежная, тонула в прозрачном бульоне с лёгким морским ароматом. В нём плавали золотистые омук и нежные креветочные фрикадельки. Тепло разливалось по животу, добиралось до ледяных кончиков пальцев. Чонмин доела свою порцию до последней капли.

Когда от суши на тарелках почти ничего не осталось, Чихе сухо кашлянула – один раз, другой – и объявила, что ей нужно сказать нечто важное:

– Я… Меня зачислили в зарубежное представительство KOICA[38] волонтёром! В следующем месяце я уезжаю в Бангладеш, и сегодня моё последнее занятие в мастерской. Командировка на год с возможностью продления.

Объявление оглушило всех, но лишь на мгновение. Тут же раздались аплодисменты, тёплые поздравления, дружеские упрёки: «Как ты могла молчать?» Кисик тут же предложил сбегать за тортом и уже натягивал куртку, когда Чохи остановила его взмахом руки. Из холодильника она извлекла аккуратный фунтовый кекс – Чихе предупредила её накануне, и она успела замесить тесто. Да и без того Чохи собиралась испечь что-нибудь сладкое – для поддержки Чуна перед экзаменами.

Тот, хоть и не горел желанием участвовать в празднике, всё же поднялся со своего места и вместе с Чихе задул свечи. Но если Чун сразу вернулся к своему кексу, то Чихе на секунду зажмурилась, загадывая желание. Она никогда не упускала такой возможности – желаний у неё накопилось предостаточно.

Кекс разрезали на аккуратные дольки, а Чохи разлила всем чай или кофе – кому что нравилось. За ночь в холодильнике десерт набрал силу: текстура стала плотнее, вкус – глубже, а аромат – насыщеннее. За окном злился холодный ветер, но в мастерской было тепло и уютно. Сладкий запах ванили и корицы будто раскрасил воздух в золотистые тона, обволакивая собравшихся мягким сиянием.

– Я даже не знала, что Чихе хочет стать волонтёром, – проговорила Чонмин, сильно впечатлённая выбором Чихе.

– Спасибо, онни. Со стороны такое решение может казаться внезапным, а на самом деле я с детства этого хотела. Но, как и у остальных, на первом месте для меня стояло устройство на работу. Сначала – работа, а потом – волонтёрство в свободное время. Но это были пустые обещания самой себе. Я начала сомневаться, так ли уж важно сначала найти работу. А потом я поняла: если чего-то хочешь – почему бы не начать прямо сейчас? Придя к такой мысли, я в один прекрасный день подала заявку в KOICA. До этого я только просматривала объявления, а тут подала заявку – будь что будет.

Чихе добавила, что ей помогло то, что она в ходе подготовки к устройству на работу получила различные языковые сертификаты.

– Хорошим шансом может воспользоваться только подготовленный человек. Конечно, жаль, что мы как минимум год не увидимся, но я от души рада за тебя.

Чун, который молча ел кекс, вдруг вспомнил слова Чихе, произнесённые сегодня утром. Она просила его заглянуть в мастерскую после экзамена. А когда у него закончатся вступительные экзамены, Чихе уже не будет в Корее.

«Эге, её самой-то тут не будет!»

Чихе, уже некоторое время внимательно следившая за молчавшим Чуном, похлопала его по плечу:

– Чун, ты же знаешь, что я тебя искренне поддерживаю? Я хотела, чтобы мы пообедали все вместе после того, как у тебя закончатся экзамены…

– Я вообще об этом не думал, мне всё равно.

– Всё будет круто. Я не смогу быть рядом, когда ты узнаешь результаты, но не сомневаюсь, что ты справишься.

Чун не привык к такой искренней поддержке со стороны взрослых. Он что-то промямлил в ответ и стал терзать несчастный кекс вилкой.

– А кстати, нуна, ты сама не химический факультет закончила?

– Я туда случайно пошла, так как родители сказали, что потом будет проще устроиться на работу. Но на самом деле я всю жизнь интересовалась изучением корейского языка.

– А родители… не были этим разочарованы?

– О-о-о, были, конечно. И не только они. А с другой стороны, из всех решений, которые я принимала до сих пор, это оказалось единственным, не разочаровавшим меня саму.

– Я тоже хочу сам сделать свой выбор. Каким бы он ни был. – Чун постепенно опускал глаза в пол.

– Знаешь, что я поняла, потратив больше других времени на поиски себя? – Чихе говорила тихо, но твёрдо. – Твой путь – это не узкая тропа, раз и навсегда выбранная в юности. Эти экзамены, которые кажутся сейчас главным испытанием, всего лишь начало. Они не закроют перед тобой двери, а, наоборот, распахнут новые. Впереди ещё столько выборов… Не суди строго свои сегодняшние решения. Просто иди вперёд – и нужная дорога найдётся сама. И не бойся разочаровать других. Если придёт время – смело сворачивай. А по моему опыту… – она усмехнулась, – чем раньше разочаруешь родителей, тем лучше.

Чуна поразили слова Чихе, идущие из самой глубины души. Они каждый день работали в мастерской вместе, и Чихе, должно быть, видела, с каким выражением лица он каждый раз брался за глину.

Кисик, видимо желая придать Чуну смелости, наполнил его чашку чаем и сказал:

– Я сам окончил факультет городского строительства, а работал в компании, связанной с интернет-шопингом. А в следующем году собираюсь открыть свою гончарную мастерскую. И Чонмин окончила факультет японского языка, а работала сценаристом. Разве это значит, что в девятнадцать я ошибся? Нет. Без того выбора не было бы нынешнего меня. Так что берись за то, что есть сейчас, – и разберёшься.

Для Чуна было странно утешительно слышать рассказы о том, что его старшие товарищи сделали в своё время выбор, который не обязательно оказался правильным. Он ещё не полностью осознал смысл сказанного, но почувствовал, что в их словах кроется путеводная нить, которую он упустил, зациклившись на экзаменах. Как будто песчинка, застрявшая в перемычке песочных часов, проскользнула вниз.

Чуну надо было на курсы, поэтому он первым ушёл из мастерской, по дороге вспоминая, как утром пришёл сюда, небрежно одетый. На улице ещё не было снега, но холод стоял вполне зимний. Для защиты от ветра у Чуна был только шарф. Его нетерпение куда-то делось, а ему вместо этого оставалось только упрекать себя самого за то, что не оделся как следует. Кисик, заметивший, как Чун несколько раз поправлял шарф перед зеркалом на двери в мастерскую, внезапно выбежал за ним на улицу.

– На, надень. В машине есть запасная. – Кисик протянул Чуну белую флиску. Она была очень большой для невысокого Чуна, но, надев её, он почувствовал, как холод отступает. Теперь даже пронизывающий ветер был не страшен.

– Спасибо. – Чун застегнулся до груди.

Кисик приблизился к Чуну, застегнул флиску до конца и сказал:

– Рассказать секрет, благодаря которому я смог окончить прекрасный университет?

– Ну?

– Здоровье, здоровье и ещё раз здоровье!

Все вышли проводить Чуна, выстроившись у дверей мастерской. Улыбались. Шутили. Делали вид, что ничего особенного не происходит – будто он просто ненадолго отлучится и скоро вернётся. Так они заботились о нём, пряча за беззаботностью своё беспокойство.

Чун обернулся, бросая на ходу:

– Ещё увидимся!

Хотя знал, что это неправда. Только Чихе не смогла сказать «до встречи». Вместо этого он пожелал ей счастливого пути. Никто не мог представить себе, какой станет мастерская без Чихе, которая бывала там каждый день – и по будням, и по выходным. Тепло мастерской окутало Чуна, и он не ощущал холода во время ходьбы. На полпути к остановке он обернулся в последний раз. «Соё» стояла на своём месте – нерушимая, неизменная. Казалось, так будет всегда: сколько бы ветров ни гуляло по переулкам Памгаси, мастерская останется тем самым маяком, что не даст заплутать в лабиринте одинаковых улочек.

Чихе просидела за гончарным кругом до самого закрытия мастерской, хотя понимала, что до отъезда не успеет обжечь свои изделия. Чохи пообещала сделать это за неё. Они сцепились мизинцами, скрепляя договор, и девушка представила, какой она станет через год или два. Будет ли она по-прежнему любить готовку, похудеет ли, найдёт ли работу, когда вернётся в Корею, сохранит ли она дружбу с этим человеком? Как бы то ни было, она надеялась, что, когда изменится первая цифра её возраста, она сама станет более зрелой. Чихе казалось, что третье десятилетие её жизни слишком затянулось.

Чихе договорилась с Хёсоком встретиться на ужин. Придя в изакаю первой, она заняла место у барной стойки, нервно перебирая пальцами край меню. Мысли путались, слова, готовые признания застревали в горле. Как сказать Хёсоку об отъезде? Она боялась, что он увидит в этом бегство – мол, не смогла устроиться на работу, вот и сбежала в волонтёрство. Конечно, он поздравит её, сделает радостное лицо… Но сама-то Чихе не была уверена в своём решении. Ирония ситуации не давала покоя: всего пару часов назад она так уверенно наставляла Чуна, словно познала все тайны мироздания.

Хёсок шумно ввалился в изакаю и сел рядом с ней. Чихе подумала, как ей повезло, что они сидят за барным столиком и им не надо смотреть в лицо друг другу.

Как только подали закуски, Чихе сообщила Хёсоку, что уезжает из Кореи.

– Хан Чихе, я тебя поздравляю! Я давно это подозревал, ты правда… – Хёсок под воздействием нахлынувших чувств не смог продолжать и вместо этого поднял бокал с пивом в честь Чихе. – Ты остальным нашим сказала?

– Нет ещё. Я и не хочу им говорить.

– Почему? Надо ещё организовать прощальную вечеринку! У нас в средней школе не было ни одного мальчишки, которому бы ты не нравилась. Когда они узнают, что их первая любовь уезжает, они расстроятся… – в шутку сказал Хёсок, даже не подозревая, какое у Чихе настроение.

– Какая ещё первая любовь. Те золотые времена давно прошли, и, если пойти на встречу выпускников, на первом месте там будут другие темы для обсуждения.

Когда Чихе поправилась и пришла на встречу выпускников, она услышала в свой адрес снисходительные комплименты о том, что зато сейчас она счастлива. После этого она избегала подобных мероприятий. Её не хотелось без конца объяснять, что она набрала вес не потому, что счастлива, но ещё меньше ей хотелось слышать в свой адрес такие слова, как «изменилась к худшему» или «и это та девчонка, которая нам тогда нравилась?».

– Кроме того, ведь я всем, и тебе в том числе, отказала. Что ты мне сказал, когда купил билеты в кино?

– Ох, забудь про это. – Хёсок смущённо прочистил горло.

Чихе о чём-то глубоко задумалась, потом сделала глоток пива и произнесла:

– Я кое-что хочу тебе сказать. Но если я это скажу, ты, возможно, перестанешь считать меня другом.

– Ты что говоришь, как такое может случиться? Выкладывай свою страшную историю.

– Это случилось, когда я провалила вступительные экзамены, а ты поступил. Мы всегда ходили в одну и ту же школу, а тут впервые оказались не вместе и наши расписания стали отличаться. Я занималась на подготовительных курсах, ты учился по университетскому распорядку. Думаю, тогда я и начала ломаться.

До двадцати лет Чихе не знала, что такое зависть. Даже если в ней возникало это чувство, она его быстро гасила и всегда могла искренне порадоваться за друзей, у которых дела шли хорошо. Она не сравнивала чужую жизнь со своей. Однако она провалила вступительные экзамены. Хёсок, у которого оценки были хуже, чем у неё, легко поступил в тот университет. Более того, Чихе и на следующий год не прошла куда хотела и поступила в учебное заведение, которое выбрала в качестве запасного варианта. С этого момента Чихе начала во всём сравнивать себя с другими и страдала от чувства неполноценности. Она поступила позже остальных и стремилась поскорее окончить университет с лучшими оценками. Однако то ли из-за завышенных ожиданий, то ли из-за отсутствия способностей ей не везло и с устройством на работу. Она только стажировалась по несколько месяцев. Одним махом преодолеть расстояние между вступительными экзаменами и устройством на работу не выходило, и Чихе всё больше охватывало чувство, что она единственная отстающая.

Чихе дольше всех из своего выпуска не могла найти работу. Когда поиски стали совсем невыносимыми, она вместе с младшим товарищем прошла до третьего этапа собеседования. Но у того внезапно воспалился аппендицит, и он не смог прийти. Узнав об этом, Чихе тут же отправила ему сообщение: «Сочувствую, как будто это случилось со мной». А когда экран погас, в тёмном стекле отразилось её лицо – и оно улыбалось. Она замерла, вглядываясь в это отражение. Неужели этот человек – я? Чихе испытала жгучее разочарование. В тот день она завалила собеседование. А потом и вовсе прекратила поиски, словно сбегая от самой себя, поступила в магистратуру.

– Чужая неудача сделала меня счастливой. А мой собственный провал ощущался ещё ужаснее и болезненнее. Я была так противна сама себе, что не могла этого больше терпеть.

– Всем отчаянно нужна работа. Я прекрасно знаю, что это за чувство.

Но несмотря на слова Хёсока, Чихе по-прежнему презирала себя прошлую. Все в одинаковом положении с поиском работы, и таких чувств нельзя допускать. А ещё Чихе чувствовала детскую зависть и по отношению к Хёсоку.

– Когда ты поступил в университет и устроился на работу, я не могла поздравить тебя от души.

Пока Чихе пребывала в отчаянии, Хёсок отслужил в армии и восстановился в учебё. Ещё до окончания университета он нашёл работу. Чихе его поздравила, но в душе её клубились совсем другие чувства.

– Представляешь, как бывает. Когда все идиоты вокруг хвастались, что нашли работу, знаешь, мне хотелось вкатить им затрещину. Я даже кому-то это высказала и чуть не ввязалась в драку. Это было слишком.

– Но я ведь тоже не был так уж добр к тебе. Ты… не могла найти работу, а я это тихо игнорировал. Я считал, что тебе всегда везло и поэтому ты найдёшь работу получше.

Хёсок задумался и перед тем, как продолжить, заказал шашлычки.

– Ты думаешь, что выбирать можно только предметы для сдачи на экзамене или компанию для трудоустройства? Счастье – это тоже выбор. Ты прямо сейчас можешь стать счастливее. Смотри, от вкусной еды настроение ведь улучшается?

Хёсок положил на тарелку Чихе восхитительные шашлычки из куриных крылышек и сердечек.

– Разве это не отмазка для лузеров? – самоуничижительно заметила Чихе.

– Отмазка! Ну тогда посмотри на меня. Я решил вести себя «посредственно», чтобы быть счастливым на том месте, где я сейчас. Я работаю на работе, нагрузка на которой позволяет заботиться о себе и своих близких, я посредственно зарабатываю и отдыхаю, как могу себе позволить… Окружающие, видя меня таким, говорят, что у меня нет амбиций. Но может быть, жить «посредственно» – моя самая большая амбиция? Для того чтобы быть счастливым, я изо всех сил стараюсь соблюдать гармонию. Это вопрос выбора.

– У меня нет возможности выбрать счастье. Я слишком давно исчерпала себя. В отличие от тебя я не могу быть счастлива на том месте, которое занимаю сейчас.

В те дни счастье казалось чем-то недостижимым, будто убегающим вперёд поездом, на который она вечно опаздывала. Именно поэтому она и выбрала ту страну, куда можно было уехать быстрее всего.

– Почему не можешь? – Хёсок стукнул кружкой по стойке. – Здесь же есть счастье.

– Думаешь, я правда могу быть счастлива… именно здесь? – Чихе резко повернулась к нему, впиваясь взглядом.

– Если оценить трезво… Что бы я сейчас ни сказал – не поможет. Может, сама поймёшь, когда придёт время возвращаться.

– А если не пойму? – Голос Чихе дрогнул.

– Тогда я тебе расскажу. – Он неожиданно улыбнулся. – Не переживай. А пока – я буду беречь твоё счастье здесь. Так что лети спокойно.

Чихе не отводила взгляда. Хёсок, смутившись, нервно провёл рукой по затылку.

– Хёсок… – она сделала паузу, – мне правда повезло, что ты мой друг.

Друзья не привыкли говорить такое друг другу. Чтобы скрыть смущение, Чихе залпом отпила пива. Хёсок, не желая отставать, опустошил свою кружку. И тогда случилось нечто удивительное – оба синхронно скривились, громко рыгнули, а после минутной паузы расхохотались.

– Ещё по одной!

Как выбраться из пещеры

В самом начале января Чихе уехала. Чун ни разу не приходил в мастерскую. Это было ожидаемо, но всё равно всем стало не хватать этого тихого гения с его скупой речью и написанном на лице безразличием ко всему вокруг. За гончарными кругами Чихе и Чуна быстро появились новые ученики.

Примерно в это время в мастерскую стало ходить много женщин средних лет, которые были старше Чохи. Вообще, всех учеников можно было разделить на два типа. Первые – те, кто приходил выплеснуть накопившуюся энергию. Домохозяйки, чьи дни проходили в тишине пустых квартир, пока мужья пропадали на работе, а дети – в школе. Для них гончарный круг становился отдушиной. После часов работы, когда пальцы немели, а плечи горели, они могли почувствовать настоящее удовлетворение от той молодости, что у них осталась, – куда более глубокое, чем от привычных посиделок с другими мамами в кафе. Здесь их называли по именам, а не «мамой Мины».

Второй тип – это те, кто пришёл набраться сил. Офисные служащие заходили в мастерскую с крайне утомлёнными лицами, но по окончании занятия энергично распахивали двери – так, словно забыли, что завтра снова на работу. Бодрости им придавала радость обретения нового хобби и стремление решить новые задачи, но Чонмин была уверена, что немалую роль в этом играли и кофе с булочками, которые предлагала Чохи.

Но всё равно новички по выходным рано покидали мастерскую, чтобы пообедать с семьями или провести время с друзьями. Вот и в эту субботу единственными в мастерской, у кого не было никаких планов на обед, оказались Чохи и Чонмин.

– Только мы вдвоём. И всё-таки я очень рада, что ты здесь, Чонмин-си. Иначе этот субботний обед мне пришлось бы есть в одиночестве.

– Так ведь и я, если бы не вы, провела бы выходной одна дома.

Сегодня они заказали рамэн. Прошлым летом выбор блюд на обед был ограниченным, в этом же году всего за несколько месяцев в округе появилось множество новых ресторанов. Одним из развлечений Чохи и её учеников стало заказывать обед каждый раз в новом месте. Конечно, в такие дни, как сегодня, когда они остались вдвоём, а в памяти при этом всплывали одно за другим родные лица, у них возникало чувство одиночества, но при этом появлялось и чувство особой близости. Чонмин начала подниматься, чтобы открыть доставленный рамэн, и при этом чуть не упала. Она не чувствовала своих ног – они сильно замёрзли, так как обогреватель был установлен на удалении из опасений, что глина пересохнет.

– Чонмин-си, ты снова стала важной гостьей в мастерской. Когда ты впервые появилась здесь, шла первая неделя, как я перестала жить как затворница и вышла в люди.

Чонмин отчётливо помнила тот день. Она тогда тоже впервые за несколько месяцев решилась выйти из дома, чтобы прекратить вести образ жизни «несуществующего человека», живущего в четырёх стенах так, словно он уже умер. Наверное, тот летний солнечный свет что-то им нашептал. Две женщины с разными судьбами покинули свои дома в одно и то же время. А затем линии жизни этих двоих, до сих пор не имевшие точек соприкосновения, сблизились и стали периодически пересекаться. Неизвестно, было ли это случайностью, произошедшей благодаря ряду принятых каждой из них решений, но в любом случае получилось отлично. Главное, что их судьбы оказались сплетены. Их жизни были на паузе, а потом возобновили свой ход, подгоняемые то ли волнами судьбы, то ли течениями отдельных решений.

Чохи крепко закрыла глаза, словно ощущая громаду этих волн, а потом продолжила говорить:

– Когда я смотрела, как ты пьёшь кофе, я подумала, нет ли между нами чего-то общего. Люди, которые так бережно держат чашку с кофе, в большинстве своём скрывают что-то глубоко в сердце. И вот, сама не сознавая почему, я и предложила тебе заняться керамикой. А всего за пять минут до этого я сказала Чихе, что пока что не хочу брать новых учеников, так как, пережив смерть близкого, стала бояться людей… Мне и самой было немного чудно, что я пригласила тебя сразу, как только увидела. Точнее, я подумала, что это будет интересно. А после того как ты взялась вести соцсети, атмосфера в мастерской вновь изменилась. Приходит много новеньких, а ещё многие возвращаются после долгого перерыва, чтобы вспомнить, каково это – работать в мастерской.

Чонмин и сама, когда увидела Чохи впервые, почувствовала необъяснимое влечение к ней. Чохи спросила, не хочет ли Чонмин попробовать обжигать керамику. И Чонмин тогда решила, что ей нравится, как звучит слово «обжигать».

– Я тоже сильно изменилась после того, как занялась гончарным делом, о котором раньше и не помышляла. Множество вещей тронули моё сердце, но, если выбирать самый запоминающийся момент… – задумчиво сказала Чонмин, размешивая остатки лапши, – я бы назвала тот, когда вы учили меня работать за гончарным кругом. Я взяла неверное количество воды, и глина стала слишком влажной. А вы сказали: «Вытри ей слёзы». Вы просто бросили вскользь эти слова, но я почувствовала себя ошеломлённой. Обнимать, касаться, вытирать слёзы… Когда я касаюсь глины, мне кажется, что она обнимает меня.

Считается, что в тяжёлые периоды жизни люди живут, опираясь на свои воспоминания о ярком прошлом, однако Чонмин не на что было опереться – в её памяти не было таких якорных моментов. Но теперь они появились. Мастерская «Соё» подарила ей это – страницы, которые можно будет перечитывать, когда станет тяжело.

– Обжигать керамику – всё равно что обжигать душу. Чем чаще ты берёшь в руки комковатую неприглядную глину и чем больше смотришь на неё любящим взором, тем красивее и драгоценнее она становится. Ведь если продолжать уделять должное внимание самым уродливым душам, с которыми никому не хочется иметь дело, можно разглядеть, что в них скрывается. Можно считать, что у кого-то в душе только ненависть, а на самом деле там есть место и любви, и состраданию… Там скрываются самые разные чувства. И затем наступает момент, когда даже такие души превращаются из уродливых в драгоценные.

Чонмин почувствовала, как у неё потеплело на сердце – и совсем не из-за горячего рамэна, а из-за слов Чохи. Тепло быстро распространилось по её телу, согрев даже пальцы ног, ещё минуту назад казавшиеся ледяными.

– «Обжигать керамику – всё равно что обжигать душу». Хорошие слова, хотя их сложно объяснить.

– Иногда то, что нельзя объяснить, звучит яснее всего, – ответила Чохи.

Есть вещи, подобные падающей звезде или северному сиянию, которые просто нравятся людям, безо всяких объяснений. Эти слова были прекрасны именно своей необъяснимостью.

– Учитель, я последнее время улыбаюсь меньше, чем раньше, чувствую какое-то нетерпение, замечаете? Наверное, во мне проявляются какие-то стремления, амбиции.

– Проявление амбиций – это не плохо. Ведь и счастьем умеют наслаждаться те, кто знает, что это такое. И нужно привыкнуть к этому ощущению, вдоволь им насладившись и поняв, на что это похоже.

Даже если человеку не хватает счастья или любви, он может это восполнить. По крайней мере, Чонмин, обедая с человеком, который ей нравился, решила в это верить.

В субботу вечером, перед началом занятия для людей с ограниченными возможностями, Хёсок открыл двери мастерской. Даже не успев положить сумку, он начал рассказывать новости о Чихе, которые так всех интересовали:

– Я проводил её в аэропорт. Она просила передать вам всем привет.

Чохи и Чонмин погрустнели.

– Это всё замечательно, но ещё и тревожно. С ней же можно будет связаться? – осторожно спросила Чохи.

– Ну конечно. Сейчас же двадцать первый век на дворе. Существует такое научное достижение, как видеосвязь. – Хёсок нарочито пожал плечами. – Но вас здесь только двое. А, Кисик тоже уходит из мастерской, да? – спросил Хёсок, глядя на Чонмин. Все в мастерской в какой-то момент совершенно естественным образом начали спрашивать о Кисике именно у неё.

– Что? А, да, Кисик-си вот ушёл с работы и почти закончил переезд из Сеула.

– Кисик-си? Вы до сих пор так друг друга называете?

– Э-э-э… Ну да.

– Вот как?.. Вы же так сблизились. В любом случае жаль, что он от нас уходит.

Чонмин почему-то только растерянно кивала на настойчивые расспросы Хёсока. А тот состроил недовольную гримасу, словно его её реакция не удовлетворяла.

– Сейчас начнут приходить ученики, давайте подготовимся, хорошо?

Чохи хлопнула в ладоши, чтобы разрядить обстановку, и закатала рукава кофты. Благодаря этому Чонмин смогла увильнуть от дальнейших расспросов.

– Кстати, Чонмин-си, Хёсок-си, если у вас сегодня есть время, не поможете мне на занятии? Приближается Рождество, и я хочу сгончарить несколько ёлок, но одной мне не справиться. Плата за ваш труд – жареное мясо!

Хёсок ответил, что «жареное мясо» звучит отлично. За ним и Чонмин, свободная от каких бы то ни было планов на вечер, согласно кивнула.

Все восемь участников программы заняли свои места, и урок начался. Задачей на сегодня было создать узоры на рождественской ёлке, заранее подготовленной Чонмин и Хёсоком под руководством Чохи.

– Чонмин, а ты можешь мне помочь?

Она так давно не слышала, как Кювон зовёт её по имени, что от удивления вздрогнула:

– А, да.

Чонмин села рядом с мужчиной, посмотрела на его работу и поняла, что его рукам не хватало силы, чтобы правильно держать инструменты, поэтому его работа выходила неказистой.

– Сначала надо выровнять эту часть, которая отходит здесь целым куском. – Чонмин отщипнула от свежей глины кусочек размером с палец и щедро полила его водой. – Так, теперь, если мы его прикрепим вот сюда… будет незаметно, согласны?

– Мне не нравилось, что выходит, а теперь, когда ты так добавила глины, всё стало, как было изначально, до ошибки.

Чтобы показать, как правильно держать инструмент, девушка положила свою руку на руку Кювона и резко замерла.

– Я, по-моему, впервые взяла вас за руку.

Какое-то время оба не могли вымолвить ни слова. Должно быть, оглядывались на своё прошлое, которое уже стало размытым.

– Простите меня, – с трудом сказала Чонмин. Она впервые попросила у Кювона прощения. Ведь после произошедшего у неё не было причин видеться с Кювоном, да и смелости с ним встретиться она в себе не находила.

– Ты не виновата. Даже не говори так. – Кювон вынул свою руку и осторожно положил её поверх руки Чонмин. – Друзья? – Кювон улыбнулся Чонмин, словно желая её утешить. Такое прощение было лучше самых крепких объятий.

Чонмин низко опустила голову и кивнула, чувствуя, что вот-вот расплачется.

– Ты из-за этого много переживала.

Эти руки впервые коснулись её, но не казались чужими – возможно, из-за того, что они были в глине. Кювон похлопал Чонмин по руке своей плотной, огрубелой ладонью.

Чуран, пришедшая под конец занятия, чтобы забрать Кювона, была немало удивлена, увидев сидевшую рядом с ним Чонмин. Но она быстро подошла и как ни в чём не бывало шутливым тоном спросила:

– Папа, Чонмин тебе помогала?

– Ну да. Благодаря ей рождественская ёлка получилась красивой.

Отец протянул Чуран свою работу, словно хвастаясь.

– Чонмин, спасибо.

– За что… Кстати, внутрь можно вставить лампочку.

Чонмин, не зная, что сказать, показала на полую часть ёлки и заговорила наугад:

– С лампочкой будет красивее. Вы ещё не решили, какими цветами раскрасить…

– Ты всё ещё смущаешься, когда тебя благодарят, – с лёгким смешком перебила её Чуран. – Можешь просто принять мои слова. В них нет подтекста, только благодарность.

– …Ладно.

– Друзья, все ваши работы я завтра отправлю на обжиг, чтобы вы успели забрать их до Рождества. Сегодня вы задержались допоздна.

Благодаря Чохи, вмешавшейся вовремя, неловкий разговор прекратился. Чонмин в одиночку прошла в подсобку, сняла фартук и села. Она всё ещё чувствовала на своих руках жёсткие, шершавые ладони Кювона.

Позже, когда Чонмин помогала загрузить инвалидную коляску в машину, Чуран неожиданно схватила её за руку:

– Тебе, наверное, было противно меня видеть.

– Что?

– Я заревновала. Когда увидела, как ты с моим папой сидишь рядышком, мне стало неприятно. Стало интересно, как это вы сблизились без моего ведома. Тебе наверняка было противно видеть, как я зову твою маму «мамой» и постоянно нахожусь с ней рядом.

– Да, было неприятно.

Слова неожиданно для самой Чонмин прозвучали осуждающе.

– Мы были такими детьми.

В какой-то момент повисшую между ними тишину заполнили голоса прохожих.

– Дело не только в возрасте. Мы тогда были слишком ранимы. Но сейчас, Чуран, со мной всё хорошо. Всё наладилось.

Когда Чонмин вспоминала те времена, они казались ей такими яркими, но в то же время смутными. Порой ей даже трудно было поверить, что это её собственная история. Слишком много времени прошло.

– Я рада, что у тебя всё хорошо.

Чонмин показалось, что их следы должны были бы утопать в опавших каштанах, но сезон уже закончился, и землю укрыло белым снежным покровом. Петляющие отпечатки их шагов исчезли.

– Мне пора, – сказала Чонмин Кювону.

Чуран приоткрыла окно со стороны водителя и вмешалась в их прощание:

– Надо было раньше всё решить по-человечески, да?

– Верно. – Чонмин на секунду замялась, но затем продолжила: – Чуран, теперь я знаю, как выбраться из пещеры. Я просто тянула время, пытаясь защитить себя. Боялась, что не справлюсь. Но теперь я выберусь. Я не одна, так что не переживай за меня.

Чонмин вспомнила всех, кого встретила в мастерской. Как они, видя, что она безуспешно пытается оттереть глину с рук, только размазывая её ещё больше, брали её испачканные ладони в свои и помогали стряхнуть липнувшие комки.

– Хм, так, кроме меня, есть ещё люди, которые о тебе думают? – Чуран скривилась, изображая брезгливость.

– Я не задумывалась, но, похоже, так и есть. В следующий раз дай мне возможность как следует извиниться перед тобой. Может, сходим куда-нибудь пообедаем?

Чуран тут же кивнула:

– Давай. Холодно, иди уже.

Чонмин стояла и смотрела вслед машине, пока та не скрылась за поворотом. Она решила, что за обедом обязательно скажет своей старой подруге то, что так и не решалась сказать все эти годы.

Они наелись до отвала жареного мяса в забегаловке, и, когда вышли наружу, стояла поздняя ночь. Чонмин, несмотря на протесты Чохи, вернулась с ней в мастерскую, чтобы прибраться. Когда она, закончив уборку, выходила из мастерской, впервые за долгое время ей бросилась в глаза вывеска:

Чохи, выйдя проводить Чонмин, задумчиво произнесла:

– Интересно, не пора ли после стольких лет обновить вывеску?

Чонмин взглянула туда, куда смотрела Чохи. После необычайно суровой зимы листья и лепестки давно опали, превратившись в перегной, и теперь вывеска выделялась куда чётче, чем прежде. Раньше о существовании мастерской «Соё» громче всего говорили плющ, цветы в горшках и кактусы, но теперь эту роль взяла на себя сама вывеска.

– Мне нравится, что после знака & идёт пустое место. Как будто в будущем в мастерской ещё много чем можно будет заняться.

Чонмин не хотела, чтобы Чохи грустила в опустевшей мастерской после их разговора о вывеске.

– Я тебя понимаю, – мягко сказала она. – Мне тоже кажется, что менять её пока не стоит. Она как верный страж, охраняющий нашу мастерскую.

Обе мысленно перебрали всё, что изменилось за последние три сезона. Причины и последствия этих перемен были запутанны, и простое перечисление событий не проясняло картину. Они решили отложить глубокие размышления на потом, сосредоточившись на том, как принять эти изменения и найти в них радость. Но даже на это не хватало времени. Прошёл почти год, и никто не знал, сколько ещё они смогут работать вместе. До конца зимы оставалось лишь стараться подстроиться друг под друга, словно обжигая в печи не только керамику, но и свои души. Таким Чонмин представляла себе завершение года.

У неё была и более конкретная причина считать, что эта зима – последняя в мастерской. Утром, выходя из дома, она случайно столкнулась с хозяином квартиры, который попросил освободить жильё до окончания контракта следующим летом. За последний год Чонмин не только не зарабатывала, но и потратила все сбережения, и теперь повышение арендной платы было для неё неподъёмным. Весной предстояло переезжать. Да и посещение мастерской с урезанным бюджетом становилось непозволительной роскошью. Расходы приходилось сокращать, а тут ещё добавилась ответственность за Хою. Перемены уже нельзя было остановить – теперь Чонмин должна была сама решать, что делать дальше.

Устало бредя домой, она остановилась напротив кафе «Громит». В меню больше не было мороженого со вкусом замороженного йогурта и печенья с шоколадной крошкой.

– Простите, а мороженое со вкусом йогурта и… шоколадной крошкой убрали? – неуверенно спросила Чонмин, изо всех сил пытаясь вспомнить его длинное название.

– А, мороженое со вкусом замороженного йогурта и печенья с шоколадной крошкой? В меню его нет, но мы пока ещё его продаём.

Продавец обрадовался тому, что посетительница так хорошо знает их ассортимент, и пустился в дальнейшие разъяснения:

– Есть человек, который берёт его постоянно. Он сказал, что уезжает далеко, и мы не хотим убирать это мороженое, пока он ещё здесь. Ведь это наш постоянный клиент.

Чонмин умилилась, вспомнив, как они сюда однажды зашли с Кисиком и он разговорился, рассказывая о своих бизнес-планах.

– Упакуйте навынос, пожалуйста.

Чонмин умиротворённо дошла до дома, держа в руках ведёрко, полное приторно-сладкого мороженого. Ей больше не хотелось есть мороженое чистого, ни с чем не смешанного ванильного вкуса. Сначала она решила, что йогурт и шоколадное печенье – как Кисик и Ара. Точнее, ей хотелось так думать. Что они друг с другом не сочетаются. Но теперь она поняла, что два несочетаемых вкуса – это она сама и Кисик. Чонмин захотелось расплакаться. Ей предстояло принять решение об их отношениях с Кисиком.

Первый снег

В деревне Памгаси все небольшие заведения наполнились суетой, улочки оживились. Повсюду зазвучали людские голоса, застучали шаги – у каждого в своём ритме. Чонмин с любопытством открывала для себя крошечные кофейни, притаившиеся в закоулках, и уютные ресторанчики, где за плитой стоял один-единственный шеф-повар. Казалось, на этих мощёных улочках в любой момент могла начаться новая история.

С приближением Рождества хозяева магазинчиков стали наряжать ёлки, словно соревнуясь, у кого выйдет ярче. В кафе звучала зарубежная поп-музыка, в барах – корейские баллады. Теперь рождественские мелодии сопровождали Чонмин повсюду: в магазине, на утренней пробежке, даже во время короткой прогулки до мастерской. В воздухе витало то самое предпраздничное настроение. Влюблённые с волнением представляли, какие подарки для своей половинки они спрячут за спиной; родители упаковывали игрушки, чтобы стать Сантами для своих детей, а детишки покупали открытки с Рудольфом, чтобы поздравить друзей.

Рождественская ярмарка 24 декабря (суббота)

14:00–19:00

В мастерской тоже вовсю велась подготовка к Рождеству. Накануне праздника в центральном парке Памгаси устраивали ярмарку, и Чохи, как безумная, работала каждый день, чтобы мастерская тоже приняла участие в мероприятии. Чонмин впервые увидела, как та создаёт керамические работы. Этот процесс выглядел даже круче, чем ей представлялось. Нет, словом «круче» невозможно выразить всё волшебство происходящего: когда Чохи лепила не как учитель, а как мастер, она выглядела расслабленной и счастливой. Именно так и должно выглядеть твоё призвание. Во время своих коротеньких перерывов Чонмин садилась поодаль от Чохи и наблюдала ту за работой. Сила рук для такой маленькой женщины была потрясающей.

– Над чем работаете сегодня? – спросила Чонмин.

– Хочу создать серию интерьерных мелочей. Молодёжь сейчас ценит милые вещицы; может, сделать подставку для столовых приборов в форме кошки или шкатулку-ракушку? – Чохи улыбнулась, пальцы её ловко выравнивали край будущего изделия.

– Это должно получиться очаровательно. Я и не думала, что из глины можно создавать не только посуду.

– Кстати, – Чохи подняла глаза, – как насчёт того, чтобы вместе поучаствовать в рождественской ярмарке?

– Я? Я же совсем… У меня никакого опыта. У меня не тот уровень, чтобы продавать мои работы за деньги, – отмахнулась Чонмин.

– На самом деле керамика – это в конечном счёте не что иное, как конкуренция идей. Чонмин-си, ты придумала такую уникальную по дизайну вещь, как тарелка для начос, никому больше в голову подобное не приходило. Почему бы не попробовать продавать такие вещицы за символическую цену? Может, кому-то нужна именно такая миска, – неожиданно вступил в разговор Кисик, стоявший рядом с Чонмин.

Он тоже готовился к ярмарке – Чохи убедила его, что это отличный опыт перед открытием собственной мастерской. Когда Чонмин попыталась возразить, что не сравнится с его мастерством, Кисик просто уставился на неё настойчивым взглядом, пока она не сдалась.

– Ладно, ладно. Уговорил. Доволен?

Две руки поднялись вверх, две ладони хлопнули друг о друга. Только теперь Кисик довольно кивнул. Чохи, в свою очередь, сказала, что чем разнообразнее продукция, тем легче им будет привлечь покупателей, и охотно предложила взять на себя расходы на глину и обжиг в печи.

Чонмин решила сделать наборы кофейных чашек с фильтрами и усовершенствованные миски для начос. Она слегка изменила дизайн после того, как попользовалась первой такой миской. Хотя спонтанная подготовка к ярмарке шла вразрез с её любовью к планированию, совместная работа с Чохи и Кисиком согревала душу и как-то даже успокаивала. Она отполировала стыки на мисках для начос, сделала кофейные чашки разных размеров. А когда она закончила сверлить отверстия в фильтрах, на улице уже стемнело. Светлое время суток становилось всё короче, а тёмное – длиннее, но Чонмин любила ночи. Её радовал ночной зимний вид в окне мастерской.

Все трое были измотаны после целого дня работы. В последнее время у Чохи не было времени на выпечку, и она вместо булочек приносила на перекус что-нибудь другое. Глиняная чаша в форме корзинки из ротанга сегодня была наполнена мандаринами и рисовыми крекерами. Диджей на радио читал грустную, но при этом забавную историю об одиночестве на Рождество, вызывавшую то вздохи, то улыбки. Она называлась «Одна я а капелла». Героиня рассказа в качестве рождественского сюрприза своему бойфренду забронировала номер в дорогом отеле, из которого открывается вид на Сеульскую телебашню. Забронировать что-либо на Рождество – задача, по сложности сопоставимая с военной операцией, но, к счастью, героиню выручили приобретённые в юности навыки бронирования билетов на концерты айдолов. И вот всего за несколько дней до Рождества парень с ней расстался. Рассказчик особо подчеркнул, что это было «не обычное расставание, девушку безжалостно бросили». Проблема заключалась в том, что бронь была оформлена ещё в ноябре и срок бесплатной отмены уже истёк – теперь отмена грозила ей финансовыми потерями. Однако вчера ей неожиданно позвонил другой её бывший – тот самый, который был у неё… впрочем, она сама уже точно не помнила, каким по счёту. С ним они когда-то расстались мирно, без ссор. Героиня размышляла: стоит ли снова попробовать возобновить отношения, чтобы не потерять деньги? А когда она призналась, что стёрла его номер и даже не смогла вспомнить его имени – пришлось переспрашивать, – все трое невольно рассмеялись.

– Ну и история, круче не придумаешь, – усмехнулся Кисик, когда рассказ закончился и началась реклама.

– У меня есть более слезливая история. – Чонмин притворилась, что плачет, и привлекла внимание друзей. – Однажды у меня был роман на работе, и меня бросили прямо на Рождество.

– Вот козёл! – Чохи не могла сдержать отвращения.

– Ну, у меня всего было… – Чонмин начала было загибать пальцы, подсчитывая количество своих парней, но, встретившись взглядом с Кисиком, опустила руку, решив, что это лишнее. – Все мои бывшие всегда меня бросали. Та-да-а-а-ам.

– Что-то с этими парнями не так. И это они бросали нашу Чонмин, я вообще не понимаю, как такое возможно?

– Со мной невозможно сблизиться, сколько бы времени мы вместе ни провели. Почти каждый парень говорил мне, что, когда мы вместе, он не чувствует, что рядом кто-то есть. Кто-то даже сказал, что я как книжный или платяной шкаф… как мебель, даже не как кто-то живой.

«Ты ничего не говоришь». Чонмин часто думала, что говорит слишком много, но в ответ всегда слышала одно и то же. Она примерно понимала, каких слов от неё ждут, но при этом не видела смысла что-то скрывать – казалось, всё и так в порядке. Парни никогда не спрашивали напрямую, а она не чувствовала необходимости объясняться. Ничего не утаивалось специально, но между сказанным оставались пробелы – как между строк в книге. Чонмин была уверена: в отношениях такие пустоты тоже необходимы.

– Чонмин-си состоит из мышц и костей, а внутри течёт кровь, хоть этого и не видно. – Чохи обхватила её за плечи, изучающе осмотрев с ног до головы. – Уф… Ты не мебель. Ты всё ещё человек, к счастью. Да. Ценный единомышленник в нашей мастерской. Я с опаской жду дня, когда Чонмин-си наконец уйдёт отсюда.

В глубине души у Чонмин все сжалось от грусти. Именно это она чувствовала по отношению к Кисику.

– Я никуда не уйду. Не волнуйтесь. – Она крепко сжала руки Чохи.

– Да нет, я просто хочу заранее порадоваться тому дню.

В этот момент в эфире прозвучало объявление о начале второй части программы. Диджей нарочито с фальцетом изобразил женский голос, создавая комический эффект. Начался блок музыкальных заявок. Первой зазвучала акапельная версия «Я одна», следом – рождественский хит Келли Кларксон Underneath the Tree. Диджей, не удержавшись от шутки, переиначил название на Underneath the Seoul Tower и добавил бархатным шёпотом: «Пусть у каждого из вас найдётся тот, с кем можно любоваться огнями на башне».

Мелодия пробудила в Чонмин воспоминания. Прошлое Рождество она встречала в одиночестве, а до того – с какими-то парнями, чьи имена теперь стёрлись из памяти, словно в той радиоистории. Наверное, были и счастливые моменты, но ни один не оставил яркого следа. Как ни парадоксально, именно Рождество, а не собственный апрельский день рождения она любила больше всего. Но каждый раз праздник оказывался не таким волшебным, как мечталось, – возможно, именно из-за этих завышенных ожиданий.

Должно быть, Чохи вспоминала в этот момент своё последнее Рождество с Хосу, а Кисик – совместные с Арой празднования Рождества на протяжении четырёх лет. Казалось, все поддались очарованию песни. Когда прозвучали последние аккорды, все трое встали и как во сне приступили к уборке. Они как будто на какое-то время оказались в прошлом и чувствовали себя ошеломлённо, однако очередное Рождество было уже на пороге, и они не могли слишком много внимания тратить на прошлые праздники.

– Чонмин-си, до того как изделия пойдут в обжиг, нужно поставить на них твой именной штамп.

– Стоит ли ставить мой штамп? Я же не известный мастер; может, лучше оставить всё вообще без каких-либо подписей? Как у керамической посуды, которая продаётся в больших супермаркетах…

– Абсолютно точно стоит. Штамп ставят не только с целью указать, кто автор работы. Покупатель лучше запомнит день, если купит что-то с именным штампом. С кем он проводил время в канун Рождества в Памгаси, что он купил там на ярмарке и даже с каким настроением он это покупал. Штамп – средство, позволяющее ярче запомнить целый день. Никто не будет связывать свои драгоценные воспоминания с безымянной керамикой из больших супермаркетов.

Услышав слова Чохи, Чонмин передумала. Ей не хотелось, чтобы её изделия оказались забытыми в углу кухни и не вызывали никаких эмоций. Ах, вдруг именно её керамика поможет кому-то создать незабываемое настроение на Рождество! Чонмин стала штамповать миски для начос сбоку, а кофейные чашки – снизу. Глина мягко поддавалась. На блюдах и чашках выдавливался иероглиф «мин» 珉. Чонмин хотелось, чтобы чей-то прекрасный день, чьё-то драгоценное время текло с чистым и ясным, словно нефритовый звон, звуком.

Все изделия были готовы и уже дожидались своего часа, но у Чонмин и Кисика ещё были дела. Они хотели в преддверии Рождества публиковать по одному посту в день, чтобы привлечь внимание аудитории к их участию в ярмарке. Нужно было каждый день писать о подготовке к Рождеству, как в популярных блогерских марафонах. Недавняя «душевная серия» постов, придуманная Чонмин, сделала блог гораздо популярнее, чем ожидалось, и количество подписчиков превысило три тысячи человек. Даже онлайн-заказов посуды стало больше. Мастерскую теперь было не застать без посетителей, пришедших, чтобы выбрать и купить себе что-то. Стали поступать крупные заказы из ресторанов. Чонмин иногда помогала упаковывать и отправлять заказы, и именно этот вид деятельности оплачивался непосредственно деньгами, а не именным штампом или скидкой на использование печи для обжига, как в случае с ведением блога. Когда наконец регулярные посты стали приносить плоды, рвение Чонмин усилилось. У неё вошло в привычку перед сном просматривать комментарии и директ: «Это фото и история очень подняли мне настроение», «Текст так берёт за душу»… Хотя было понятно, что большинство комментариев оставляли её товарищи по мастерской, а ещё Хёсок и Сота.

Пока Кисик был занят съёмкой работ Чохи, Чонмин раздумывала о концепции постов. Необходимы тексты, которые были бы короче, чем ранее опубликованные длинные рассказы, но при этом вызывали бы интерес.

– В этот раз дольше выходит. – Кисик уже всё отснял, загрузил фото на ноутбук и обратил внимание на Чонмин, так как в её блокноте было пусто, а сама она выглядела очень сосредоточенной.

Кисику нравилось наблюдать за выражением лица Чонмин, когда та писала что-либо. У него вызывало уважение то, что она не допускает небрежности и тщательно работает даже над короткими текстами. Её сосредоточенное выражение лица подстёгивало воображение Кисика. Он свободно мог представить Чонмин в роли автора сценариев, хотя и не знал её тогда.

– Что же лучше написать? Нужно привлечь интерес аудитории.

– Понимаю твои чувства, но чем больше ты об этом думаешь, тем меньше остаётся сил на само творчество, советую всё же немного расслабиться.

Кисик сказал, что, может, просмотр фото натолкнёт Чонмин на какую-нибудь идею, и сел рядом с ней, открыв на ноутбуке папку с фото, которые они собирались выложить. На них были запечатлены моменты повседневной работы в мастерской. Кисик разделил файлы на две части – для поста и для сторис – и вообще вёл себя как недавно назначенный руководитель. Плюс в рамках подготовки к открытию своего дела он начал заниматься предметной фотографией и, похоже, уже перерос разряд новичков-любителей.

Керамические изделия, которые создаются вручную, не могут быть одинаковыми, в отличие от тех, что были созданы производственным способом. Даже вещи, задумывавшиеся в одном дизайне, обязательно будут немного отличаться размерами или формой, так как создаются руками. Кроме того, итоговый цвет может разниться из-за погоды и влажности, которые были в день глазурирования. Для человека, не разбирающегося в керамике, различия будут очень незначительными. Именно поэтому необходимы соответствующий текст и фотографии, которые покажут эту разницу. Кисику и Чонмин часто приходилось ломать голову над тем, как это получше показать. Когда надо было написать текст, они начинали болтать обо всём подряд, и иногда над головой Чонмин словно загоралась лампочка. Вот и в этот раз Кисик, стараясь помочь Чонмин, затронул в разговоре несколько тем, но большой пользы из этого не вышло.

– Ну ладно тогда. Возвращаемся на исходные позиции. Это самая обычная история. Считается, что, если волк потерпел неудачу на охоте, он возвращается на то место, где впервые увидел свою жертву, и шаг за шагом проходит весь путь снова. Давай тоже снова, шаг за шагом, рассмотрим всё, о чём говорили. Так, Рождество. Чонмин-си, что для тебя означает Рождество?

– Это мой любимый день в году. Люблю даже больше, чем свой день рождения. Это день, на который я возлагаю больше всего надежд, день, когда я хочу быть счастливой. – Чонмин прекратила бесцельно листать фотографии на ноутбуке и изрекла, внимательно обдумав вопрос.

– Рождество нравится больше, чем день рождения. Я такое слышу впервые.

– День рождения – это только мой день рождения, и всё. Радуюсь только я. А в Рождество такое чувство, что день рождения у всех. Все в центре внимания! Все друг друга беспричинно поздравляют, всем радостно, люди счастливы. Мне нравится такая беспричинная радость.

– Да, понимаю, о чём ты… Рождество, когда все становятся главными героями. Рождество, когда у всех день рождения. А главной темой в мастерской «Соё» являются тарелки и чашки. Тарелки, в которые накладывают еду, и чашки, в которые наливают напитки.

Чонмин сильно хлопнула в ладоши.

«Вот оно, вот».

А затем словно забил родник – она стала озвучивать те идеи, которые начали приходить ей в голову:

– Подарок на Рождество – как подарок на общий день рождения. Нам нужно показать посуду, которая подходит именно для рождественских блюд – жареной курицы, лазаньи, штолленов, супов, глинтвейна! А к ним должны прилагаться несложные рецепты этих блюд! Ведь одной из особенностей керамики является то, что её можно использовать и в духовке, и в микроволновке. Преимущество такой посуды – устойчивость к любым температурам, и мы сможем это подчеркнуть.

Чонмин быстро набрала то, что только что проговорила, на ноутбуке Кисика. Она не раз отмечала, что идеи легко улетучиваются, поэтому их надо поскорее записывать.

Кисик не мог оторвать взгляда от Чонмин, лицо которой озарилось редким, чистым сиянием искренней радости. Именно в такие моменты, глядя на это особенное выражение лица, Кисик понимал главное: перед ним настоящий писатель, человек, влюблённый в слово всем сердцем. Завершив записи, Чонмин с улыбкой протянула руку. Их ладони встретились в звонком хлопке: большая и грубоватая – Кисика и изящная, но сильная – Чонмин. Её руки вовсе не были миниатюрными, но на фоне его широких ладоней казались совсем крошечными, как будто созданными для чего-то более тонкого, чем грубая работа в мастерской.

– Кисик-си, ну а для тебя что означает Рождество? Я разволновалась и говорила только о себе. – Поставив последнюю точку, Чонмин пододвинула к нему ноутбук.

– Если честно, для меня Рождество – это депрессуха. Год, начавшийся с громких решений и надежд, подошёл к концу, не принеся ничего нового. Я с тоской осознавал, что продолжаю жить по накатанной: та же работа, те же лица, тот же район, даже пиво в том же баре. Всё словно застыло, включая меня самого. Мне нечего было ждать и оставалось только впасть в депрессию.

Его рот с приподнятыми уголками всегда создавал иллюзию улыбки, даже когда выражение лица оставалось совершенно нейтральным. Он признался, что раньше чувствовал себя аутсайдером среди людей, ждущих Новый год с восторгом, будто сам факт праздника способен завершить всё на высокой ноте.

– Но в этом году всё иначе, – сказал он, глядя на гирлянды, мерцающие в окнах кафе. – Следующий год будет другим. Новое место в Косоне, новые люди… Я всегда ненавидел эту предрождественскую суету, но сейчас, кажется, начинаю её понимать.

Девушка, которая обожает Рождество, которое год за годом обманывало её ожидания, и парень, который его терпеть не может, но сейчас начал понимать связанные с ним надежды и волнения. Никто из них не ждал чудес – просто тихого, тёплого дня, чуть светлее обычного. Их волнение было тихим, едва заметным – не сильнее лёгкого пожатия плечами.

– На улице идёт снег.

Чонмин вытащила Кисика наружу.

Первый снег в этом году выпал необычно поздно. Он словно ждал, пока все вокруг не проникнутся нетерпением. Этот белый и холодный снег хотел, чтобы ему радовались все. И только тогда, убедившись, что каждый на этой улице уже мысленно приготовил ладони для его встречи, наконец решился падать. Первый снег имеет особое значение для каждого, и, видимо, поэтому он крайне тщательно выбирал день, когда пойти.

Чонмин и Кисик одновременно вытянули руки. Их ладони ощутили мимолётный холод от снежинок. Когда Чонмин посмотрела на ладонь Кисика, снежинки на ней уже превратились в прозрачную воду.

Я хочу сказать

Из Ильсана до Каннама! Чонмин, разместившуюся на узком сиденье в автобусе «М», немного укачало. Маршрут пролегал по трассе Канбёнпукро, и поезд, казалось, миновал уже шесть или семь мостов с почти одинаковыми названиями, но и сейчас ехал по мосту с безликим названием Вонхё. На прошлой неделе пришло одно сообщение в личку аккаунта мастерской, и из-за него Чонмин потратила свой свободный будний день, чтобы отправиться в район Каннам. А дорога в обе стороны, между прочим, занимала больше трёх часов. Это было сообщение от одного довольно солидного, хоть и не особо известного книжного издательства.

Количество подписчиков выросло на пятьсот человек за две недели – возможно, благодаря тому, что в ходе подготовки к ярмарке она вела аккаунт гораздо активнее, чем обычно. Среди новых подписчиков оказался и аккаунт издательства «Антарктическая лиса» с симпатичной мультипликационной лисичкой на фото профиля. Чонмин получила от них в личку смелое предложение опубликовать книгу. Манера писать комментарии у человека, который представился главным редактором, напоминала мчащийся без остановки паровоз.

Правда, Чонмин никак не могла кое-что понять. Посты коротенькие, и у неё не было ни малейшего представления, какую книгу из них можно создать. В ответ на нерешительность Чонмин издатель предложил встретиться уже на следующей неделе и ознакомить её с принятым планом. Чонмин не сказать чтобы обрадовалась, не зная, как ей это понимать: как напористую грубость или как увлечённость работой, но этого было достаточно, чтобы возбудить её любопытство. К тому моменту Чонмин никак не могла решить, что ей писать, но при этом пребывала в уверенности, что писать она продолжит. Для неё, чья жизнь была неопределённой, как облако, вяло летящее по воле ветра, было очень важно иметь хотя бы что-то, в чём можно быть уверенной.

Как только они въехали в Каннам, началась душная пробка. Чонмин, закутанная в несколько слоёв одежды, быстро вспотела, но стоило ей выйти из автобуса, как ледяной ветер мгновенно высушил кожу, оставив лишь мурашки и ощущение, будто её окунули в ледяную воду.

«Наверное, так и пройдёт весь день», – подумала она, ёжась.

Одинаковые прямоугольные небоскрёбы окружали её со всех сторон. Нужное здание было самым старым в ряду. Весь этаж представлял собой офис, коридоров не было. Как только Чонмин вышла из лифта, в нос ей ударил запах свеженапечатанных книг, и она чуть не потеряла рассудок. Запах бумаги она любила больше, чем аромат духов, почувствовав его, приходила в возбуждение и начинала вести себя более оживлённо.

– Здравствуйте, вы случайно не писательница по фамилии Ю? Это вас ждут к 10:00?

– Да, я Ю Чонмин.

– Вы с самого утра в дороге, должно быть, устали. Я главный редактор Ким Чжитхэ.

Он выглядел очень утомлённым и носил круглые очки в толстой роговой оправе, за которыми, казалось, пытался скрыть свою усталость. Его одежда – вельветовая рубашка в красную клетку и тёмно-синие слаксы – создавала совершенно иное впечатление по сравнению с его манерой общения онлайн. Просто невозможно было представить, что этот человек мог употребить слово «настоятельно» во фразе «настоятельно рекомендую опубликовать».

Главный редактор проводил Чонмин в крохотную комнату для переговоров, расположенную в самых недрах офиса. Он сказал, что за последние несколько дней просмотрел все без исключения старые посты мастерской «Соё», и признался, что впервые за долгое время в нём проснулся издательский энтузиазм после того, как он в какой-то момент поймал себя на том, что с нетерпением ждёт новые публикации «Соё». Затем он заговорил без остановки:

– Вы не представляете, сколько рукописей, которые нам присылают в больших количествах, я прочёл, но уже давно не видел ничего, что запало бы в душу. Однако стоило мне прочесть ваши тексты, меня охватила такая радость и волнение, словно я открыл нового автора в этом бесплодном издательском мире…

Он говорил словно сам с собой, не ожидая ответа от Чонмин, но при этом в его речи была и доля актёрской игры. Его громкий монолог продолжался до тех пор, пока Чонмин не села в кресло. Она решила, что этот человек может быть выпускником кафедры драматургии, которых она не раз наблюдала на своей работе.

Вошла молодая сотрудница и поставила перед Чонмин горячий кофе в пластиковом стаканчике, на котором была изображена та же лиса, что и в профиле издательства в инстаграме[39]. Она села рядом с главным редактором, но тот слишком много говорил и, похоже, забыл её представить. Непредставленная девушка так и осталась анонимом и только неловко улыбалась. Она то поднимала, то опускала визитку, зажатую в руке. Эта сотрудница, которая пришла ровно в назначенное время, видимо, привыкла к такому поведению главного редактора.

– Вот план, о котором я вам писал. Хотите ознакомиться?

Заголовок гласил: «1250 градусов», под ним значилось: «План по изданию эссе авторства Ю Чонмин». Чонмин уже на слове «эссе» начала хмуриться.

– С моим опытом я прекрасно представляю, как планировать издание книги. Если честно, ваши тексты нуждаются в сильной доработке. Я знаю, что вы бывший телесценарист, однако стили повествования для телепередач и для книг сам по себе сильно отличаются. Речь и о разговорном, и о литературном стилях. Возможно, это вас расстроит, но вам стоит подумать о том, чтобы заново начать учиться писательскому мастерству. Сам материал действительно хороший. Вы тратите своё время и силы на создание керамических изделий и рассказываете о своих чувствах, при этом в форме дневниковых записей. Такое изложение напоминает современным людям о том, как важна искренность. Среднестатистическому человеку, когда он слышит слово «керамика», может казаться, что это что-то далёкое – из сферы искусства или из области высококлассного хобби, но ведь на самом деле это не так. Хилинг-эссе о том, как благодаря работе с глиной можно освободиться от усталости, приобретённой на работе в офисе. Эссе о целительном воздействии разных необычных хобби идут бесконечным потоком, но поиск в книжных магазинах по ключевому слову «керамика» ничего не дал. Эта та ниша, которую мы и займём.

Главный редактор посоветовал Чонмин ознакомиться с планом, но сам при этом без конца говорил, не давая ей времени, чтобы сосредоточиться и прочитать документ. Он говорил много и громко, так, что у Чонмин заложило уши.

– А вам, наверное, интересно, почему мы решили назвать эту книгу «1250 градусов». Конечно, это рабочее название, мы с вами ещё его обсудим. «Танцующая на гончарном круге глина на самом деле пока ещё была ничем. Она приобретёт своё имя только после того, как, выдержав в печи обжиг при температуре в 1250 градусов и приняв определённую форму, окажется на чьей-либо кухне. Неважно, сколько вложено душевных сил в её создание, результат полностью зависит от того, выдержит ли она высокую температуру. Как отношения между людьми». Вы написали это в одном из постов «душевной» серии. В тот момент я всё и решил. Температура, вот что! Обычно я пишу планы очень быстро, но давно не было такого, чтобы я закончил работу над планом за одну ночь. Планировать становится гораздо проще, если на ум пришло чёткое название книги.

Главный редактор продолжал без конца повторять такие слова, как «чувства» и «ощущения», не понимая, что это снижает впечатление о его профессионализме.

– Но я не так уж хорошо разбираюсь в керамике. Если мы так назовём книгу, это наложит на меня некоторые обязательства.

– В любом случае, учитывая, что это ваша первая работа, ваш задаток и гонорар будут…

С одной стороны, казалось, что собеседник делает вид, что не слышит слов Чонмин, а с другой – что он впервые за долгое время с таким энтузиазмом подходит к своей редакторской работе, что действительно может не слышать, о чём она говорит. Как бы то ни было, он упорно продолжал сыпать своими идеями. Сотрудница рядом с ним, которая была непонятно откуда – то ли из отдела маркетинга, то ли из редакции, – непрестанно демонстрировала свои брекеты и неловко улыбалась глазами. Казалось, она своим взглядом просит: «Пожалуйста, будьте благосклонны к плану нашего главного редактора, хоть он и ведёт себя так невежливо».

Не в силах больше терпеть, Чонмин прервала речь главного редактора, уселась поудобнее и заговорила:

– Минуту. Прежде всего мне нужно кое-что вам сказать. У меня есть интерес к изданию книги, но я не хочу писать эссе. Как вы могли видеть из постов, я в основном пишу тексты в виде зарисовок из жизни, отрывков романа. Это художественная литература. Мне никогда и в голову не приходило писать именно эссе. Я далеко не тот человек, у которого накопилось достаточно историй или жизненной мудрости для этого.

– Но разве героиня Ючжон не создана на основе вашей собственной истории? Ваши произведения имеют формат повести, но я думаю, что по содержанию они на самом деле ничем не отличаются от эссе. А сейчас эссе в книжных магазинах пользуются спросом. И это не сложный уровень даже для начинающих авторов.

– Вы правы, это моя история. Ючжон – это я. Но мне не хватит смелости широко это использовать. Мне приходится прятаться за спиной персонажа с другим именем, чтобы рассказать свою историю.

Казалось, категоричный тон Чонмин смутил главного редактора.

С давних пор чтение эссе не приносило Чонмин никакого удовольствия. Для себя она определила, что эссеисты словно выдают сами себе медаль за то, что им удалось пробиться через стену бессилия и тоски, которая казалась непреодолимой. Чонмин в то время была в настолько сломленном состоянии, что ей казалось: она такую стену не преодолеет никогда. И автобиографичные истории людей, которые справились со своим бессилием, не только не утешали её, но и окончательно убивали самооценку. Более того, они вызывали гадкое чувство зависти. Она задавалась вопросом, получится ли у неё когда-нибудь справиться со всем и написать подобную книгу, но ответ всегда был отрицательным. Действительно, требовалось огромное мужество, чтобы поведать свою собственную историю толпе неизвестных людей. И для Чонмин, которая даже близким друзьям не могла рассказать о том, что с ней происходит, такое казалось невозможным.

Чонмин допила свой кофе. Билет на автобус сюда стоил три тысячи вон, в два конца – шесть тысяч.

«Будем считать, что на эти деньги я попила кофе в дорогом кафе», – решила Чонмин, стараясь за этими мыслями спрятаться от напора главного редактора. Да, кофе был крепким и довольно горьким. На вкус не отличался от кофе в больших сетевых кофейнях, поэтому идею про «будем считать, что я попила…» можно было принять за рабочую.

Главный редактор не стал останавливать Чонмин, когда она встала и направилась к выходу, но вручил ей визитку, сказав, что она может связаться с ним в любое время, если передумает. Даже в этот момент он беспокойно шевелил губами, будто хотел что-то добавить. В это время сотрудница, сидевшая рядом с ним, быстро протянула Чонмин свою визитку. Посмотрев на выражение её лица, Чонмин, неизвестно почему, ощутила родство с этой девушкой, которая так и не смогла принять участие в разговоре.

Чонмин опоздала на автобус «М», идущий до Ильсана, что для неё означало получасовое ожидание в одиночестве на остановке. На Каннаме было безлюдно: видимо, потому, что все в этот будний день сидели в офисах с включёнными обогревателями. Казалось, кроме автомобилей, ничего вокруг больше не двигалось. Проезжающие мимо машины обдавали Чонмин неприятной волной воздуха, и она чувствовала, как холод ещё глубже забирается ей под пальто. Ей не хотелось ни на секунду вынимать руки из карманов. Но из-за трезвонящего телефона ей пришлось достать правую руку. Звонила сценарист Ку, с которой они давно не общались.

– Алло?

– Это я.

Ку была главным сценаристом в команде, работавшим над документальными программами. Чонмин вместе с ней более двух лет делила все радости и печали их работы. Впервые после стычки с главой съёмочной группы кто-то из коллег обращался к ней лично.

– Да, сценарист Ку. Давно не виделись. Мне надо было позвонить самой…

– Да нет. В общем, я до сих пор работаю сценаристом. Ты ведь сказала, что хочешь отдохнуть от работы?

Может, она звонит из-за того случая? При воспоминании, как тогда было плохо, у Чонмин закружилась голова, словно она примерила не подходящие ей очки с толстыми линзами.

– Да, я до сих пор отдыхаю.

– В общем, я к тебе по личному делу.

Похоже, она звонила не из-за старой работы. Чонмин вздохнула. Однако, когда сценарист Ку произнесла своё «в общем», стало понятно, что этот разговор явно может продлиться более десяти минут – эта манера Ку вести беседу была ей давно знакома. Та всегда звонила неожиданно и очень затянуто рассказывала о своих делах. В большинстве своём это были вопросы, которые можно было решить через KakaoTalk, в них не было никакой срочности.

Чонмин могла выдержать разговор, перекладывая телефон из руки в руку, но проблема была ещё и в ногах. Каждую зиму Чонмин страдала оттого, что у неё мёрзли руки и ноги, и при этом она всегда забывала надеть дополнительную пару носков. В итоге она отказалась от идеи дождаться автобуса и направилась к метро. На автобусе можно было по прямой доехать до дома, на метро же ей придётся сделать несколько пересадок.

– Знаешь, я недавно работала над трейлерами для книг – победителей конкурса на платформе Different… – Голос в трубке звучал взволнованно. – Оказывается, в этом году снова будет отбор. Но когда я занималась трейлерами и читала прошлогодние работы… Честно? Ничего гениального. Ни одной строчки, от которой бы мурашки пробежали. И тогда я подумала: а почему бы не попробовать? Конечно, участие в конкурсе – это уже серьёзно… А тебе сейчас удобно говорить? Какой-то шум в трубке.

Когда Чонмин спустилась под землю, она очутилась в переполненном подземном торговом центре на минус первом этаже автовокзала. В таких местах расположены магазинчики с одинаковой женской одеждой, висящей на плечиках и продающейся по странным ценам типа пяти тысяч вон, заставляющие задуматься об их рентабельности. Чонмин, естественно, заблудилась.

– Да, это я спустилась в метро. Шумно?

Чонмин очень хотелось, чтобы Ку первой попрощалась, но та и близко не собиралась этого делать. Чонмин так и не окончила свою фразу. Ку со словами «я быстро» поставила крест на её скромной мечте.

– Да, конкуренция там высокая, но я и сама пишу для телепрограмм уже более пятнадцати лет. Мне неловко, но я хочу подать заявку. Есть эссе, над которым я понемногу работаю с прошлого года, и это можно назвать признанием, так как я в нём раскрываю всю дурную изнанку своей работы. От секретов накрутки просмотров до плохих условий труда и уровня зарплат сценаристов, на которые приходится наименьшая часть от затрат на производство. Я работаю под псевдонимом, но есть некоторые моменты, которые я не хотела бы, чтобы видел мой знакомый продюсер. Половина из этого – его ругань. Короче, я скину ссылку, можешь, пожалуйста, проголосовать за мою работу? И если распространишь эту информацию среди знакомой молодёжи, буду признательна.

– Вы часто говорили, что хотите написать книгу. От души поддерживаю. Если дадите ссылку, распространю по знакомым. И обязательно проголосую, – быстро проговорила Чонмин, выбрав именно те слова, которые Ку хотела услышать.

– Хорошо. Будет супер, если проголосуешь дважды, с разных аккаунтов.

Ку, разумеется, и не думала обсуждать дела Чонмин – её интересовало только собственное эссе. Будь Чонмин в тихом месте, а не в грохочущем подземелье метро, Ку непременно разложила бы перед ней своё творение по полочкам – от завязки до финала, с самодовольными паузами и ожиданием восторженных реплик. У Чонмин закружилась голова. Причин было много: она зашла с холодной улицы в тёплый переход плюс ещё этот неожиданный звонок от Ку. В это время несколько раз прозвенел телефон – бывшая коллега прислала ссылку в KakaoTalk.

Всю обратную дорогу Чонмин была занята тем, что отвечала на сообщения Ку, и опомнилась уже прямо перед собственным домом. После того как она полтора часа в метро постоянно смотрела в маленький экран телефона, у неё очень сильно пересохли глаза и навалилась усталость.

«Я прочитаю ваш текст сегодня вечером».

Чонмин первая поставила точку в их переписке, возможно, потому, что давно не общалась с Ку и ей было уже невмоготу терпеть её словоизлияния. Все речи Ку были пустыми. Сегодня и у Чонмин было много того, что она хотела сама рассказать. Она сразу же набрала Кисику.

Кисик ответил мгновенно, и Чонмин начала свой рассказ со слов: «Ты не представляешь, чем я сегодня занималась…» Кисик, который в это время сидел на диване и смотрел какое-то скучное шоу по телевизору, понял, что разговор будет долгим. Он уселся поудобнее, чтобы в середине разговора не потерять нить повествования из-за того, что у него затекла нога. Выключил звук телевизора, чтобы ничто не мешало сосредоточиться на рассказе Чонмин. На беззвучном экране комики без конца о чём-то разговаривали и шутили, но Кисик собирался слушать кого-то поважней.

Бывают дни, когда особенно сильно хочется поговорить о себе. Это был день, когда все они – и главный редактор, рвавший, должно быть, сейчас на себе волосы и ищущий другого начинающего писателя, и сценарист Ку, звонившая, наверное, другим младшим коллегам, и сама Чонмин, набравшая номер Кисика, – очень хотели поговорить.

Рождественская ярмарка

Несмотря на то что двадцать третьего числа допоздна лил дождь, небо в канун Рождества было холодно-синим. В отличие от спокойного неба, по которому неторопливо плыли ленивые облака, в центральном парке Памгаси царило оживление. Чохи, Чонмин и Кисик были сильно заняты, даже пригласили Соту помочь со стендом. По праздничному парку, укутавшись в шарфы, гуляли люди, наслаждаясь кануном Рождества.

После двух часов из ресторанчиков начали выходить пообедавшие и довольно похлопывавшие себя по животам посетители, которые постепенно стали собираться в парке. Стенд мастерской «Соё» был прямо у входа. Здесь проходили и вновь прибывшие, и те, кто уже покидал парк. Это было удобное место, так как все посетители парка как минимум дважды оказывались рядом с ним.

Первая продажа была удачной. Молодожёны, поселившиеся неподалёку, оживлённо болтали, рассказывая, как они хотят обустроить своё новое жильё. Мужчина крепко держал за руку жену и говорил, что хочет наполнить свой дом вещами, которые долго им прослужат. Круглая миска для риса, сделанная Чохи, должна была хорошо подойти к их дому, судя по описанию. Это была нарочито простая тарелка без каких-либо украшений, которая, казалось, всегда будет актуальна. На ней отчётливо были видны следы ручной работы, причём особенно они были заметны там, где взгляд останавливался во время еды. Эти заметные места зачищали, отчего появлялись новые отпечатки, и так по кругу – и это было похоже на то, как молодожёны без конца смотрела друг на друга.

Когда Чонмин упаковывала тарелку, она не забыла вложить в пакет и открытку. Эту фишку придумала Чохи. На маленьких открытках вместе с рекомендациями были помещены тексты рождественских песен. Благодаря влиянию Хосу, который был меломаном и имел в своей коллекции сотни пластинок, Чохи стала неплохо разбираться в музыке. Открытки были сложены текстом внутрь, и поэтому было непонятно, какая песня досталась молодожёнам, но Чонмин надеялась, что это будет какая-нибудь джазовая композиция, которая подчеркнёт настроение новобрачных. Ей хотелось, чтобы эта миска и открытка в их новом доме помогли им создать ещё одно зимнее воспоминание.

Следующим покупателем стала женщина с длинными белоснежными волосами. Её прямая длинная шея привлекала взгляд в первую очередь. Только морщины, выглядевшие как знаки отличия, вручённые самой жизнью, позволяли предположить, что ей за шестьдесят.

– У вас есть форма для лазаньи, чтобы можно было ставить в духовку?

Спокойный низкий голос. Кисик легонько пихнул локтем Чонмин и тихо прошептал, что ей лучше ответить самой. Чонмин быстро выставила перед посетительницей блюда и сказала:

– Вот формы для лазаньи. Они все одинакового синего цвета, но представлены в трёх размерах.

Женщина внимательно осмотрела формы, отличавшиеся только величиной, и выбрала самую большую. Сота предусмотрительно вынул из-под стола самую большую коробку и протянул её Чонмин.

Чонмин завернула форму в два слоя газеты и пузырчатую плёнку и спросила:

– Вы пришли потому, что увидели нас в инстаграме?[40]

– А, так это называют инстаграмом. У меня внучка возвращается в Корею спустя несколько лет и вот уже какую неделю подряд говорит, что хотела бы съесть лазанью. Когда она была маленькой, мы вдвоём жили в Праге и по воскресеньям ходили в собор на мессу, а потом частенько обедали лазаньей. Наверное, она скучает по тому вкусу. Но у меня не было блюда, подходящего для духовки. Поэтому я попросила ссылку или информацию, где такое можно купить, а мне прислали фото этой формы. Там было написано, что её можно будет купить на рождественском базаре, и я сходила за продуктами, а на обратном пути зашла сюда за ней. – Женщина указала на экосумку, набитую торчащими во все стороны продуктами. Уже по их виду было понятно, что она волнуется.

– Мне и самой интересно, какой получится эта лазанья. – Чонмин представила, каково это – есть горячую лазанью холодной зимой.

– Если честно, в отличие от других бабушек у меня нет своих секретных рецептов. Я делаю почти по такому же, как тот, который вы разместили у себя на странице. Ведь на самом деле моя внучка хочет вспомнить совсем не вкус лазаньи, а то зимнее время в Праге, когда она училась в средней школе, и свою бабушку, которая была немного моложе, чем сейчас. И ваша форма как нельзя лучше подходит для этого. Она очень похожа на ту, что я несколько лет назад использовала в Праге. Глядя на этот приглушенный синий цвет, я понимаю, почему внучка порекомендовала именно её.

Чонмин загрузила фото этой «отлично подходящей для лазаньи формы», и её пост вызвал в памяти этой женщины её сокровенные воспоминания о Праге. Завораживало, как что-то непримечательное могло оживить прошлое.

– Наша учитель Чохи очень хотела сделать это блюдо именно синего цвета, и я думаю, это было специально для вас. – Чонмин протянула женщине пакет с упакованной покупкой. Казалось, что эта женщина с самого начала и была хозяйкой блюда.

Покупательница тревожно заметила:

– А если я не узнаю свою внучку, которую так давно не видела? Или я сама так сильно состарилась, что она меня не узнает?..

Она рассказала, что в тот год, когда её внучка пошла в среднюю школу, родители девочки тоже переехали в Прагу, и тогда она сама, страдая от тоски по родине, первой уехала в Корею. Поэтому они не виделись как минимум уже лет десять.

– Внучка не может вас не узнать. Она наверняка вас узнает. Она ведь даже помнит, в какой посуде вы готовили для неё лазанью.

Только теперь женщина расслабленно улыбнулась:

– Ох, я вас заговорила? Сейчас она, наверное, в самолёте… Я должна срочно всё приготовить.

Женщина отошла от стенда и, обернувшись, попрощалась с Чонмин:

– Доброго вам дня.

В этих словах чувствовалось гораздо больше искренности, чем в обыденном Merry Christmas! И Чонмин улыбнулась в ответ и произнесла: «И вам хорошо провести время!» Для посетительницы гораздо важнее сочельника было то, что она сможет провести это время с внучкой. На безымянном пальце её левой руки, в которой она держала сумку, виднелось старое золотое кольцо в виде чёток. Чонмин подумалось, что было бы неплохо, если бы на её открытке оказался текст тихого рождественского гимна на каком-нибудь неизвестном языке. Ей захотелось, чтобы это оказалась мелодия, которая подобно волшебному ковру-самолёту унесёт бабушку с внучкой в неведомую зимнюю страну.

Вазы Кисика нравились всем без исключения вне зависимости от пола и возраста. Также были популярны неглубокие цветочные горшки с выделявшим их черным ромбовидным узором на красном фоне. В какой-то момент на них засмотрелся мужчина в грязной одежде, сильно пропахшей по́том.

– Вам нужен цветочный горшок?

Мужчина ничего не ответил. Кисик подождал, пока посетитель заговорит первым.

– Этот узор… как… сделан?

Невнятные слова, запинающаяся и не особо вежливая речь.

– Перед обжигом я нанёс черный краситель. Особенностью этого красителя является то, что он не теряет цвет и остаётся ярким даже при высокой температуре в печи.

Мужчина потёр узор указательным пальцем, словно желая убедиться, что цвет не исчезнет. Под ногтями у него была грязь.

– А этому… любой… может научиться?

Кисик наклонился к мужчине и раскрыл свою руку.

– Да, конечно. Даже люди с такими неизящными руками, как у меня, могут создавать такое.

Мужчина тихо достал наличные из внутреннего кармана пуховика. У него оказалась одна купюра в пятьдесят тысяч вон, две купюры по десять тысяч, одна пятитысячная и пять по тысяче. Он не услышал предложения Кисика упаковать покупку, просто прижал горшок к груди, развернулся и ушёл.

Большинство покупателей интересовались только тем, как они будут использовать керамику, а не тем, как она была изготовлена. Однако этот мужчина в первую очередь спросил, как было создано изделие, – совсем как Кисик, когда впервые у Чохи покупал её работу. У Кисика появилось чувство, что неизвестный покупатель внимательно рассмотрит своё приобретение, обнаружит, что оно было сделано с душой, и почувствует его притягательность. Мужчина посадит в этот горшок что-нибудь ценное и, может, займётся чем-то созидательным, не обязательно керамикой. Кисику приятно было представлять, каким переменам в жизни других могут способствовать его работы.

Посетителей было не особо много, но перед стендом всё время находились один-два человека. Примерно двадцать процентов пришедших сообщили, что их привлёк пост Чонмин о том, что «Рождество – это всеобщий день рождения». Чонмин почувствовала неописуемое удовлетворение. Это было настоящим рождественским чудом – люди увидели её текст, и он настолько их тронул, что они решили прийти на ярмарку.

Тарелки и другие работы Чохи, а также работы Кисика постепенно распродавались, чтобы хранить воспоминания покупателей, но никто не купил ни одной миски для начос, ни кофейной чашки, сделанных Чонмин. Она не могла скрыть своего разочарования от того, что никто не остановил свой выбор на её работах, несмотря на низкие цены в пятнадцать и десять тысяч вон.

Чтобы подбодрить её, Сота купил печенье в виде рыбок пуноппан.

– С чем – с бобовой пастой или с заварным кремом?

Чонмин была мрачнее тучи, но, услышав такой вопрос от иностранца, онемела и, сама того не заметив, заулыбалась.

– Мне, как дизайнеру бренда товаров для дома, твои изделия кажутся замечательными.

Но девушка давно уже знала о привычке Чохи и Соты говорить «замечательно» в те моменты, когда они хотят кого-то похвалить, пусть работы и не такие уж замечательные. Пока Чонмин и Сота пререкались по поводу того, с чего надо начинать есть рыбку пуноппан – с головы или хвоста, и тому подобных незначительных вещей, к ним подошёл мальчик.

– Сколько стоит самая дешёвая вещь?

Он кого-то напоминал своими необычайно большими глазами с двойным веком и бронзовой кожей.

– Дешевле всего стоит такая кофейная чашка – десять тысяч. Немного дороже стоит миска для начос – пятнадцать тысяч.

Чонмин было очень неловко показывать свои изделия в качестве таких, которые покупатель хочет приобрести не для своих конкретных целей, а потому, что они «самые дешёвые».

Мальчик водил взгляд своих круглых глаз туда-сюда, рассматривая керамику.

– Вы их продаёте дёшево потому, что они треснутые или сделаны как-то неправильно? – резко спросил мальчик, впившись в неё взглядом.

Чонмин присела, чтобы её глаза были на уровне глаз ребёнка, посмотрела на него, и тут она поняла, кого он ей напомнил.

– Нет, не поэтому. Мы продаём только прочную посуду, без трещин. Но эти вещи сделаны начинающим мастером, поэтому стоят недорого.

На опустившуюся на корточки Чонмин упала чья-то тень. Она подняла голову и увидела Ери.

– Онни, это мой младший брат. У мамы день рождения приходится на Рождество, вот и выбираем подарок.

Эти двое были настолько похожи, что их можно было бы принять за близнецов. Правда, Ери была выше своих сверстников, а мальчик – меньше и ниже ровесников.

– Ери! Давно не виделись. Это же двойная радость – мамин день рождения в Рождество.

Ери пожала плечами и сказала: «Какая разница» как о чём-то незначительном. Недавно семья Ери далеко переехала, и поэтому она не могла часто приходить в мастерскую или к Чонмин домой. Она без обиняков сообщила Чонмин, что новое жильё по размеру такое же, как предыдущее, и Хою она взять пока не может. Чонмин хотелось бесплатно отдать тарелку брату Ери, но она не могла это просто так сказать детям, которые внимательно осматривали посуду.

– Как использовать эту миску для начос? Для чего эта маленькая ёмкость?

Прямолинейная Ери вместо брата начала расспросы о миске.

– В эту тарелку можно выложить начос вместе с сырным соусом. Если есть из неё рамэн, в эту маленькую тарелочку можно положить кимчи. А если есть из неё манду[41], то сюда можно налить соевый соус. Выглядит немного неуклюже, но зато её можно использовать по-разному.

– Как это похоже на тебя, онни. На мытьё посуды нужно будет меньше времени, хорошая вещь.

Ери убедила брата купить эту миску. Она всё равно сама мыла посуду вместо постоянно занятой мамы, поэтому она ей и приглянулась. Мальчику эта идея не так понравилась, но он кивнул.

Пока Чонмин аккуратно укладывала покупки, Ери уже вовсю щебетала с остальными мастерами, рассыпая приветствия, как конфетти. И тут случилось то, чего Чонмин подсознательно боялась: девочка узнала, что Чун больше не приходит в «Соё».

Ери мгновенно натянула маску безразличия, но обман был очевиден: девочка обиженно надула щёки. Всё же, сквозь наигранную небрежность, она буркнула, что заглянет на рождественскую вечеринку после ярмарки. Чохи дала детям по конфете и зловещим ведьминским голосом сказала, что, если они сегодня придут в мастерскую к семи вечера, там их будет ждать много вкусной еды. Ери сделала вид, что это её совершенно не интересует, и равнодушно высказала Чохи, что Хеллоуин вообще-то уже прошёл, но при этом пообещала обязательно прийти.

После визита Ери с братом работы Чонмин начали потихоньку продаваться. Их брали дети, которые, подобно брату Ери, хотели сделать подарок своим родителям, студенты, которые хотели как-то украсить свои комнаты на скромные деньги, полученные от подработки, а ещё домохозяйки, которым нужно было потратить остатки ярмарочных купонов на что-то. Какими бы ни были причины покупки, Чонмин было приятно думать, что её посуда будет тихо выполнять свою функцию на кухнях этих людей. В конце концов стенд мастерской опустел, так как раскупили даже простые белоснежные кофейные чашки. Всё распродано. В этот момент Чонмин охватило чувство одновременно лёгкости и усталости, и ей показалось, что что-то тяжёлое, наполнявшее её сердце, выскользнуло наружу.

– Будучи гончаром, я каждый раз испытываю такие чувства, но никак не могу к этому привыкнуть. От вида опустевших полок возникает ощущение скорее опустошённости, а не удовлетворения.

– Учитель, я тоже это чувствую. Как будто бесследно исчезло то, над чем я долгое время работала.

Сота подошёл сзади и обнял Чохи и Чонмин за поникшие плечи.

– Ваши слова означают, что вы очень много души вкладываете в изготовление керамики.

Чонмин это утешило: эта пустота внутри – вовсе не провал, а естественная плата за то, чтобы отдаваться делу без остатка. Год назад она испугалась бы её и сбежала, но теперь, напротив, ей хотелось полностью погрузиться в работу с головой. Ей снова хотелось насладиться радостью занятого дня, когда всё до минуты расписано.

После окончания ярмарки все отправились в мастерскую, чтобы собрать вещи. Там было так же холодно, как и на улице, даже несмотря на тепло, исходящее от четырёх человек. Чохи сказала, что именно сейчас пришло время для самого яркого события дня, и быстро достала заранее купленную навынос еду. Когда они разогрели жареную курицу, запечённую сырную пасту и пиццу, царивший в мастерской холод начал постепенно отступать. Сота зажёг лампочки на наряженной за день до этого небольшой ёлке, а Кисик с Чонмин накрыли на стол.

– Я приготовил вино в качестве поздравления. Не знаю, всем ли оно придётся по вкусу, но менеджер в магазине активно рекомендовал именно это.

Кисик достал две бутылки красного вина разных марок:

– Красное, для Рождества.

– Оно и к блюдам подходит. Кисик-си, ты как чувствовал. – Чохи со смехом достала бокалы.

– Это и для того, чтобы поздравить всех с успешным завершением ярмарки и чтобы отметить мой последний день в мастерской. Я не мог его не купить.

Кисик сказал, что перед официальным открытием своей мастерской в Косоне он сначала поедет туда, чтобы всё подготовить. Чонмин, которая в этот момент наклонилась над столом и расстилала скатерть, чуть не разревелась, услышав его слова. Она ещё была не готова к этому и не представляла себе, как ей окончательно попрощаться с Кисиком.

– Это мой подарок. Торт от шефа. У меня собственная рождественская традиция – есть белый торт с клубникой и взбитыми сливками. – Чонмин через силу притворилась весёлой и достала торт, который рано утром спрятала в мастерской.

– Чонмин, и ты тоже… Спасибо. А я хотела угостить вас всех сама. – Чохи приложила руки к груди и выглядела очень тронутой.

И только когда угощение красиво разложили на тарелках и на стол выставили торт с нарисованным глазурью Сантой, все осознали, что наступил сочельник. В этот момент кто-то привычным жестом распахнул дверь в мастерскую.

– Чун!

– Не сомневался, что ты придёшь!

– Заходи!

Все приветствовали Чуна, и он, неловко улыбаясь, коротко им отвечал:

– Я всё забывал вернуть флиску Кисику-хёну. Не знал, что у вас вечеринка.

Экзаменационная пора ещё не закончилась, и потому появление Чуна в мастерской стало для всех неожиданностью. Он просто вошёл – без предупреждения, без лишних слов. Чохи сразу же привлекла его к себе, обняла с материнской теплотой и первым делом спросила, поужинал ли он. Хотя Чун уже поел, он без колебаний ответил отрицательно – просто чтобы порадовать её.

Кисик и Сота вытащили из угла старый двухместный диван, и вскоре все, включая новоприбывшего, устроились поудобнее. Атмосфера стала ещё живее, когда появилась Ери и мастерская наполнилась почти полным составом – не хватало только Чихе.

Как только девочка увидела Чуна, её лицо мгновенно вспыхнуло румянцем, а губы сами собой растянулись в улыбке. Всё лето она жаловалась Чонмин на разницу в возрасте между ними и с нетерпением ждала Рождества – ведь тогда она станет на год старше. Чонмин, прекрасно понимая её чувства, тут же усадила Ери рядом с Чуном.

Сота, ко всеобщему веселью, внезапно перевоплотился в официанта фешенебельного ресторана: с преувеличенно важным видом разливал вино по бокалам, а когда подошла очередь Чуна и Ери, с той же серьёзностью налил им апельсиновый сок с мякотью, торжественно произнеся: «Enjoy». Гости то и дело хватались за телефоны, чтобы запечатлеть эту комичную сцену, хотя в шутку уверяли друг друга, что хватило бы и одного поклона.

Праздничный стол был накрыт по всем правилам. Представление, устроенное Сотой, затянулось настолько, что воск свечей начал обильно стекать на торт. Когда уже казалось, что они вот-вот рухнут, все дружно набрали воздух в лёгкие и задули пламя.

Среди шумных поздравлений и возгласов «Merry Christmas!» Ери сидела, сложив руки, словно в молитве. Взрослые, обмениваясь понимающими улыбками, терпеливо ждали, пока она закончит загадывать желание. Наконец девочка открыла глаза, смущённо воскликнула: «Вы чего!» – и мастерская огласилась весёлым смехом.

Все обсуждали самых запомнившихся покупателей с ярмарки, и в этот момент Чун внезапно заговорил:

– Я хочу кое-что сказать.

Учитывая, что он редко делал это первым, все тут же повернули головы в его сторону.

Чун, словно чувствуя себя обязанным, слегка приподнялся со своего места:

– Это неожиданно, но я поступил на отделение керамики – туда, куда хотел больше всего. Поэтому сейчас можно расслабиться.

Все захлопали в ладоши, радуясь как за себя самих, а Кисик сказал, что не сомневался в этом, и грубовато погладил Чуна по голове.

– Поначалу я не был уверен, что мне стоит этому радоваться, поэтому и в мастерскую не приходил. Ведь я хочу рисовать картины, а не заниматься керамикой. Я рассказал о своих желаниях родителям, и они, как и следовало ожидать, пришли в ярость. У нас до сих пор холодная война. Но я хочу попробовать. Ведь обучение на отделении керамики не означает, что я не смогу рисовать: можно рисовать на своих работах или вообще обучаться двум специальностям. Больше всего я хочу сейчас найти свой собственный путь. Думаю, мне помогла это осознать Чихе-нуна. Хотя сегодня она и не с нами.

Чун резко выпалил последние слова и залпом допил апельсиновый сок. Ему было тяжко оттого, что на него смотрели пять пар глаз.

– Чун, у меня полно разных красок, так что, если тебе негде работать, ты можешь приходить в мастерскую когда захочешь! Для тебя всегда здесь найдётся свободное место.

Слова Чохи обнадёжили Чуна, и он улыбнулся, как будто напряжение ушло. Чонмин, наверное, впервые увидела эту расслабленную улыбку, и это её так тронуло, что она закрыла лицо руками. Даже у Чуна, который иногда казался роботом с искусственным интеллектом, были собственные переживания. А ещё ему хочется рисовать. Весь скепсис относительно молчуна, который в мастерской вечно казался чем-то недовольным, у Чонмин развеялся, и она почувствовала признательность к нему за искренность.

Известие о поступлении Чуна подняло температуру на этой маленькой рождественской вечеринке, стало душно.

– Чонмин-си, ведь у тебя тоже есть что рассказать, – тихонько сказал Кисик, выкладывая кусок торта на тарелку Чонмин.

Чонмин округлила глаза и стала подавать ему знаки, чтобы он хранил молчание, но он их проигнорировал:

– В последнее время произошло кое-что хорошее. О вещах, которые заслуживают поздравлений, стоит сообщать.

На этот раз все взгляды в мастерской были обращены на Чонмин. От Ери, которая настойчиво требовала объяснений, до Чохи – её спокойный, изучающий взгляд, устремлённый на губы девушки, заставлял Чонмин чувствовать себя неловко. Она растерялась, ведь рассказывать о событиях прошлой недели в издательстве она совсем не планировала. Когда Чонмин попыталась отшутиться, сказав, что ничего особенного не произошло, и перевести разговор, Кисик едва заметно подмигнул ей. Так он демонстрировал ей свою поддержку, свою уверенность, что она справится.

– Вообще-то… Недавно в личные сообщения мастерской пришло письмо от издательства, – наконец выдохнула Чонмин. – Они написали, что мои посты им понравились, и… они хотели издать мою книгу.

Мастерская взорвалась аплодисментами, но Чонмин поспешно подняла руку:

– Подождите! Рано поздравлять. В итоге ничего не получилось.

– Само такое предложение уже огромное достижение! – горячо возразил кто-то из присутствующих. – Сейчас столько людей пишут… Но у Чонмин-си действительно есть талант. Нет, даже не так – у неё огромный потенциал!

Сота с гордостью отметил свою проницательность, сказав, что он первым увидел способности Чонмин. Чохи сжала ему плечо и сказала:

– Ну-ка потише! Сейчас рассказывает Чонмин-си. А можно спросить, почему ничего не получилось?

– В издательстве хотят выпустить эссе. А я хочу писать романы. Поэтому отказалась. Я и сама не знала, что именно хочу писать. А в этот раз на встрече в издательстве осознала, что, оказывается, хочу написать роман. Поэтому я хочу ещё раз проработать тексты постов и сделать из них роман. Буду принимать участие в конкурсах и отправлять свои работы в издательства. Я и сама не представляла, что снова возьмусь за роман: в двадцать с небольшим я была в отчаянии из-за постоянных провалов на ежегодном литературном конкурсе. Думала, что после такого я насовсем отказалась от своей мечты, но нет. Видимо, я и сама толком себя не знаю.

– Чонмин-си, я сейчас расплачусь. – Чохи сделала вид, что вытирает глаза от слёз, и добавила, что это возрастное.

– Это благодаря вам, учитель. Вы поверили в меня и дали вести соцсети. Поэтому и появилась такая возможность.

– Я читаю все новые посты, и каждый раз твои слова, Чонмин-си, меня очень трогают, а уж роман на основе этого… Можно я буду первым читателем? – Чохи протянула стакан Чонмин.

– Не вопрос! До сих пор ведь так ничего и не вышло.

– Ничего, надо подождать. В общем, я твой фанат номер один.

Кисик, чтобы не отставать, протянул стакан Чохи. Все вместе – с Сотой, Ери и Чуном – подняли бокалы и чокнулись. Чохи вместо того, чтобы сказать: «За успешные продажи на ярмарке, поступление Чуна, предложение Чонмин издать книгу, открытие своей мастерской Кисика и…», – коротко произнесла, поздравляя каждого: «За всех!» Они чокнулись, не успев даже осознать все перемены, произошедшие с ними в том году. Этот момент казался очень ценным для каждого из них, как будто они боялись, что это счастье скоро пропадёт.

Поздним вечером в мастерской остались только взрослые. Разговоры не заканчивались до тех пор, пока не остыла сырная паста. Вино, принесённое Кисиком, всем дало в голову, и в какой-то момент еду на столе сменили на закуски, приготовленные Чохи, начался новый этап вечеринки. Кисик, который весь вечер держался поодаль, оказался рядом с Чонмин.

– Чонмин-си, ты поедешь со мной в Косон? – неожиданно спросил Кисик, беря канапе.

Чохи и Сота погрузились в воспоминания и, похоже, не слышали, о чём они говорили. Чонмин как будто моментально протрезвела. По Кисику же было невозможно понять, пьян он или трезв. Как и всегда, он напоминал большого мишку. Произошло то, о чем Чонмин мечтала в одиночестве дома, поглаживая Хою.

«А если бы он предложил вместе поехать в Косон…» – после этого шли невыразимо сладкие фантазии, и Чонмин ужасно смутилась, потому что у неё возникло ощущение, что её поймали за этими мечтаниями. Более того, её охватывало нетерпение при самой мысли об этом предложении, но, когда она его на самом деле услышала, она не обрадовалась.

– Чонмин-си, ты будешь управлять кофейней, смотреть на море и писать книги. Из кафе открывается прекрасный вид. Сейчас зима, а вот летом там будет много сёрферов. А если тебе когда-нибудь захочется создать что-то из глины, придёшь в мастерскую, и мы вместе этим займёмся. Кафе и мастерская соединены переходом. В кафе люди всё время говорят о чем-нибудь, это, наверное, пригодится для твоих книг? Конечно, это далеко не все причины… По-моему, я совсем перестал фильтровать, что говорю.

Кисик начинал свою речь очень энергично, однако из-за отсутствия реакции Чонмин его голос постепенно звучал всё тише.

– Это так неожиданно, я не смогу дать ответ прямо сейчас. Если честно, я в сильном замешательстве.

Ей было уже тридцать, она не могла поехать за ним в Косон только потому, что он ей нравился.

– Конечно. Слишком внезапно. Я всё время обдумывал это предложение, но для тебя оно стало неожиданным. Конечно. Я поторопился…

Кисик, смутившись, поёрзал, чтобы сесть поудобнее.

– Что? Предлагаешь работу? – встрял в их диалог Сота, видимо услышав слова Кисика.

– А, да. Ну, можно так сказать. Чонмин-си у нас талант с амбициями.

Благодаря Соте Кисику удалось избежать неловкой ситуации.

– Понимаю. Я тоже поначалу хотел предложить работу в нашей компании. Но Чонмин-си чётко дала понять, что не хочет ни к чему быть привязанной. Тогда мне было немного досадно, но, когда я сегодня услышал о том, что она хочет написать роман, я её прекрасно понял. Если в сердце слишком большое место занимает то, чем ты хочешь заниматься, ты просто не можешь отвлекаться на другие вещи.

– Никому не нравится быть к чему-то привязанным… – повторил за Сотой Кисик.

Его лицо приобрело настолько неопределённое выражение, что только сидевшая рядом Чонмин могла его понять.

Кисик испугался, что Чонмин может воспринять его предложение именно так, как говорил Сота, хотя у самого Кисика не было ни таких намерений, ни желания. Для него Косон должен был стать новым вызовом, открытием, а вот для Чонмин он мог казаться всего лишь тоскливым неведомым местом. У Кисика испортилось настроение. Он внезапно вспомнил, что предлагал и Аре поехать с ним в Косон, а она отказала. Ара тогда сказала, что он всегда считает, что всё будет хорошо. А что, если сцена, которую он описывал Чонмин, кажется привлекательной только ему одному? Писать, глядя на море, готовить кофе и по выходным заниматься керамикой… Кисик мгновенно пожалел о своих необдуманных словах. Глупая, нелепая фраза – и теперь в горле стоял ком досады, а пальцы непроизвольно сжимали бокал. Он поднял его в немом извинении перед Чонмин, но даже сладкое вино теперь горчило. Даже закусывать не стал – лишь сделал ещё один глоток, потом ещё, надеясь, что алкоголь смягчит этот неприятный осадок. Но трезвость, как назло, не покидала его.

После досадной реакции Чонмин Кисик сел к ней спиной и стал разговаривать только с Сотой. Точнее, стал слушать его рассказы.

Чонмин искоса взглянула на Кисика и поняла, что он уже тоже протрезвел. Когда она втайне рисовала себе картины их совместной жизни в Косоне, она всегда улыбалась. Но её улыбка быстро меркла, стоило ей подумать, от чего придётся отказаться. Сейчас было важное время, когда она готова была приступить к осуществлению новой мечты, поэтому нельзя было пускаться в безрассудные авантюры. И Чонмин попыталась успокоить взволнованно бьющееся сердце. Пока она металась, Кисик попытался действовать быстрее её, проникнуть к ней в душу. Но Чонмин не могла сразу же открыться ему. Неужели до сих пор у неё в душе нет места для других? Сердце застучало так, что казалось, оно вот-вот разобьётся.

Сота, дурачась, положил обе руки на плечи Чохи и сказал: «Оставьте Чохи на меня и скорее идите». Но на самом деле он казался ещё пьянее, чем она. Чохи стряхнула с себя руки Соты с таким видом, как будто ей это было неприятно. Она сказала, что, видимо, ей надо отвести Соту спать, и спросила Чонмин и Кисика, не приберутся ли они в мастерской. Чонмин не хотелось бы оставаться с Кисиком наедине, но Сота был так плох, что деваться было некуда. Кисик молча первым приступил к уборке.

Никто из них двоих не произнёс ни слова, пока они убирали остатки еды и вытирали стол. Даже преодоление неловкости казалось слишком тяжким делом. Чонмин заполнила последний мешок для мусора и собиралась выходить, когда её поймал Кисик:

– Мы ещё не всё разобрали.

– По-моему, с основным мы закончили, нет?

Кисик указал на дальний угол помещения, где стояла печь. Чонмин последовала за ним и увидела, что там были грудой навалены неудавшиеся работы участников мастерской; они копились там с момента, когда она вновь открылась прошлым летом. Это был могильник керамики. Количество неудавшихся изделий удвоилось за тот месяц, когда в мастерской готовились к ярмарке, за счёт тарелок и ваз, по разным причинам не оконченных. Со сколами и трещинами, в самых неудачных случаях разломанные, некоторые оказались настолько деформированы, что их не удалось обжечь.

– В конце года это всё надо разбить. Так легче будет выбрасывать.

Как только Кисик закончил говорить, он подхватил маленькую тарелочку из груды и бросил её в железную бочку с осколками. Она со звоном разбилась. Недрогнувшей рукой Кисик стал уничтожать свои неудачные работы. Чонмин сначала съёжилась от резких звуков, но потом, пока она наблюдала за действиями Кисика, эти звуки стали отдаваться пульсацией у неё в затылке, и в какой-то момент она ощутила своего рода катарсис. Неудавшихся работ Чонмин тут было гораздо больше, чем у остальных. Она подобрала одну свою чашку, дно которой вздулось и лопнуло, вероятно, из-за слишком высокой температуры. Когда она осторожно бросила её в бочку, чашка пролетела по небольшой дуге, перевернулась, стукнулась об обломки керамики и с глухим звуком разбилась. Одну за другой Чонмин не колеблясь перебила свои работы. Предметы, потерявшие форму ещё при черновой работе над ними, не прошедшие обжиг, легко разваливались при малейшем сжатии в руках.

Чонмин била по посуде молотком, по той с треском расходились во все стороны трещины, и девушка постепенно расслабилась, а затем и развеселилась.

«Я всегда так старалась, чтобы мои работы были идеальными, а теперь собственными руками их уничтожаю…»

– Мне кажется, здесь почти все вазы, которые ты пыталась создать, Чонмин-си. – Кисик поднял одну из неудачных работ Чонмин.

Это было неловкое подражание его вазам.

– На всех моих вазах либо появлялись трещины, либо они разбивались. А те немногие, которые получились, я раздариваю… Ваза – отличный подарок. Наверное, поэтому у меня самой до сих пор нет в доме вазы.

В конце концов Чонмин разбила даже неудачную миску для начос. Она была абсолютным провалом: крепившаяся к ней ёмкость для соуса полностью отвалилась. От неё отскочил осколок и со звоном упал к ногам Чонмин. По его поверхности шли грубые трещины. Чонмин взяла осколок – с ним когда-то были связаны её ожидания и надежды, а руки касались каждого его миллиметра.

– Ты не чувствуешь пустоту, вот так разбивая свои работы?

– Нужно работать ещё и ещё. Поэтому меня не напрягает, когда керамика трескается и ломается. Я всё равно не остановлюсь. Хоть керамика, хоть люди – никто и ничто не формируется в одночасье. То, что получается после нескольких неудачных попыток, имеет бо́льшую ценность.

Кисик разбил молотком большой осколок на мелкие, про себя без конца обдумывая неосторожные слова, произнесённые недавно. Вместе с осколками ему хотелось выкинуть те слова, полностью их уничтожить. Чтобы ещё и ещё раз разжечь свои чувства к Чонмин.

Чонмин протянула Кисику осколок, который держала в руке:

– …Можно будет вернуться к тому разговору попозже?

Построение новых отношений с кем-либо было одной из тех вещей, которые очень мучительно ей давались. В её жизни у отношений не бывало хеппи-энда, и Чонмин давно привыкла думать о том, какой болью закончатся отношения ещё до того, как они успевали толком начаться. Ей очень хотелось, чтобы в этот раз всё было по-другому. Но ей требовалось ещё немного времени.

Кисик взял осколок и кивнул. Он решил в следующий раз достучаться до сердца Чонмин с помощью более подходящих слов.

Было уже за полночь. Чонмин до сих пор не знала, каким именно запомнится ей это Рождество, но хотела помнить его долго-долго.

Ну конечно, именно Памгаси

Когда длинные выходные по случаю лунного Нового года пролетели, а фраза «С Новым годом!» уже всем набила оскомину, Чонмин решилась встретиться с Чуран. Она написала первой, но та сказала, что хочет встретиться попозже, когда будет лучше себя чувствовать. Прошло две недели, прежде чем раздался её звонок. Голос в трубке сообщил, что теперь у неё много свободного времени – Чуран уволилась с работы, – и предложил встретиться.

Лечение в одной из больниц Ильсана. Обед – в ближайший четверг, когда она будет проезжать станцию Пэксок. Чонмин сжала телефон – столько вопросов вертелось на языке: какая больница, что за болезнь, к чему этот внезапный уход с работы? Но перед глазами встала юная Чуран, та, что всегда предпочитала откровенничать с глазу на глаз, и Чонмин сдержалась. Она вспомнила, как в детстве подруга говорила: «В следующий раз будет о чём поговорить». В такие моменты Чонмин отлично понимала, что не стоит её торопить.

У станции Пэксок находилась скромная забегаловка, славящаяся супом с манду. Чуран была закутана в несколько слоёв тёплой зимней одежды, но это не скрывало её измождённого вида. Она очень похудела всего за несколько месяцев.

– Помнишь, как давным-давно мы накопили с карманных денег несколько сотен вон на то, чтобы купить и съесть пару больших манду? А теперь мы стали взрослыми и едим с ними суп. Правда удивительно?

Чуран говорила, обеими руками обхватив миску с варёным рисом, словно согревая их. Руки были красными, как ветви у деревьев зимой.

– Да, было такое, – ответила Чонмин, выкладывая в тарелку перед Чуран манду, мясо и наливая бульон. Она почувствовала, что ей стало проще общаться с подругой.

– Кстати, тексты, которые ты публикуешь, пользуются успехом.

– Ты за этим следишь? – Чонмин так смутилась, что не знала, что делать.

В романе в прошлом главной героини Ючжон появлялся один персонаж, прототипом которого была Чуран. Она не думала, что Чуран узнает…

– Да, Хёсок показал. Я прочитала всё, с начала до конца. Я такая фанатка, даже настроила уведомления. Но ты мне должна за то, что ты меня там описала… Ха, ты платишь сегодня за обед! Моё появление на страницах художественных произведений стоит недёшево, ну уж так и быть.

– Ого, ты так внимательно читала?

– Ну да. Твои истории активно комментируют, они очень популярны.

Комментарии всегда оставляли Чохи, Чихе, Хёсок и Сота, а помимо них, было всего несколько незнакомых аккаунтов, с которых люди тоже что-то писали. Однако было понятно, что это Кисик. Его наивный стиль не менялся, и даже орфографические ошибки были одни и те же.

– Ну, люди читают, и пусть. Ты тоже комментировала?

– Нет, я просто смотрю. Ну и ещё у меня всегда от этого замирает сердце.

«Интересно, прочтёт ли Чуран роман, когда он выйдет?.. И что скажет?» – мысль мелькнула, пока Чонмин наблюдала, как подруга вяло ковыряет палочками в тарелке. Когда Чуран сказала, что не собирается комментировать, Чонмин подумала, что они всё ещё далеки друг от друга.

Чуран в основном перемешивала еду на тарелке перед собой, а съела совсем капельку пророщенных бобов и китайской капусты. Перед ней лежали горы мяса и манду, но она явно всячески их избегала. Чуран проделала такой путь до Ильсана, и Чонмин переживала, что еда ей не нравится.

– Я давно хотела спросить… Из-за чего ты обратилась в больницу?

– Даже и не начинай. Я была последнее время без конца занята, о тебе даже подумать времени не было. До прошлой недели я по будням ходила на работу, а в выходные ездила в Ильсан, лечилась от бесплодия. Местную больницу порекомендовал знакомый врач моего мужа. Собственно, поэтому я и работу бросила. Даже у секретарши, которой, казалось бы, надо только сидеть красиво наряженной, работа на самом деле утомительная. Устанешь тут – начальник мотается по всей стране, я должна ездить с ним, я не расстаюсь с мобильником, потому что боюсь не успеть купить билеты на самолёт, а ещё надо постараться во всём угодить партнёрам. Я бросила компанию, решив, что забеременеть не получается из-за слишком тяжёлой работы.

Муж Чуран был на шесть лет её старше. Она честно призналась, что его родители тоже давили на них в этом вопросе, так как переживали из-за возраста сына. Но это как раз не было серьёзной проблемой. Больше всех ребёнка хотела сама Чуран.

– Причина неизвестна?

– Не-а. Свёкры, конечно, говорят, что проблема в возрасте моего мужа, но на самом деле он ещё достаточно молод, и мы оба ничем таким не болеем. В больнице без конца повторяют, что в первую очередь нужно исключить стресс из жизни. Доктору нечего к этому добавить.

– Наверняка это стресс. Ты же всегда мечтала, что у тебя будет много детей.

Зная об этой мечте Чуран, Чонмин ещё больше сочувствовала подруге из-за бесплодия.

– Это ведь комплексная проблема. В наше время разводы – вещь нередкая, но мне вот… Просто я сама по себе такая. Хочу, чтобы хоть раз в жизни у меня была полная семья. Мама, папа, ребёнок. Наверное, так не надо говорить, но, может, мне не стоило встречать моего мужа? Он замечательный мужчина – мудрый и честный, всегда на моей стороне. Я считала, что мы пройдём жизненный путь рука об руку, не разводясь в его середине, как мои родители. Но когда у меня случился выкидыш, я… проклинала даже Бога. Я думала, я хороший человек, живу нормально. Неужели нельзя хотеть нормальную, полноценную семью, которую некоторые получают с самого своего рождения?

Глаза Чуран налились краснотой. Она стиснула зубы, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Чонмин молча протянула ей салфетку. Она всегда умела слушать. Даже когда другу было по-настоящему больно, она просто подавала салфетку и продолжала молча внимать. Со стороны это могло выглядеть как равнодушие, но на самом деле так Чонмин давала человеку возможность выговориться – без показного сочувствия и унизительной жалости.

– Я не хотела, но почему при виде тебя я начинаю всё это рассказывать? Другие люди либо пытаются в качестве утешения поделиться собственным опытом, либо стремятся закончить разговор на обнадёживающей ноте. Но не ты.

Чуран разрыдалась. Вволю наплакавшись, она высморкалась и слабо улыбнулась, видимо от смущения. Когда ей было пятнадцать, она тоже так делала – сморкалась и улыбалась… Чонмин на какое-то время окунулась в воспоминания, и у неё тоже защипало в носу.

Когда глаза Чуран перестали быть красными, а они обе наелись, Чонмин аккуратно потянулась за своей сумкой. Она почувствовала, что сейчас самое время.

– Вот. Хотела тебе это отдать, поэтому предложила встретиться. Я не знала, какая тарелка тебе может пригодиться, и вспомнила, что тебе всегда нравился пхачжон, который подавали на закуску в мамином ресторане. Сюда можно и его, и что-то другое выложить.

Чонмин протянула Чуран широкую, просторную тарелку в форме корзинки, которую заранее упаковала. Она сделала эту тарелку в тот день, когда справилась с центровкой на гончарном круге. Тогда у неё целиком получилось сделать две вещи, одной из них была ваза, которую она подарила матери. Когда она подумала, чьё лицо приходит ей на память после маминого, оказалось, это лицо Чуран. В итоге второе изделие Чонмин перешло в собственность её давней подруги.

– Это ты сделала? На однодневном мастер-классе ты выглядела не очень уверенно, когда успела набраться опыта? Сколько живу, такого ценного подарка у меня никогда не было. Спасибо.

Чонмин была смущена многословием Чуран, но она видела, что подруга говорит искренне.

В поисках кафе они отправились в Памгаси. Она располагалась на станции Чонпальсан, и, чтобы туда добраться пешком, у них ушло около получаса. Они шли неторопливо, по дороге вспоминая всякие мелочи типа того, как отец Чуран всегда давал Чонмин чёрную зубную щётку, когда она оставалась у них ночевать. На улице ещё не полностью сошёл снег, и дорога была покрыта тонким льдом. Но было ясно, что это всё растает за полдня. Незаметно приближалась весна.

Когда они оказались на дорожке, ведущей к главной улице в Памгаси, Чонмин осторожно спросила:

– Ты помнишь тот день?

Чуран ответила медленно, словно восстанавливая в памяти прошлое:

– Да. Папа неожиданно позвал меня покататься вечером. Я тогда впервые ехала на машине, которая занимается доставкой, и мне стало грустно. Я подумала, что папа каждый день оказывается заперт в этом маленьком пространстве и едет куда-то, чтобы вручить кому-то что-то хорошее или, наоборот, плохое. Я совсем не помню следующий день. Даже то, как столкнулась с тобой и твоей мамой в полицейском участке. Когда я стала старше, в разговорах с отцом смогла собрать воедино все события по кусочкам.

– Мой отец исчез с того самого дня, и я никогда не слышала от него никаких оправданий или объяснений. Было много того, что я хотела ему сказать и услышать от него, но была одна вещь, которую я хотела сделать в первую очередь. – Чонмин остановилась и посмотрела на Чуран. – Я хотела спросить, как он. Его рубашка вся была в крови. Даже увидев тебя с твоим отцом, я всё равно беспокоилась об этом человеке. Это ведь плохо? Я одной крови с ним, и от этого не уйти… Поэтому я решила, что не могу быть рядом с тобой. Мне не хотелось вновь причинить тебе боль, и я решила держаться как можно дальше от тебя. Вот так сильно я ценила твою дружбу.

Как только прозвучали последние слова, которые у неё так долго не получалось произнести, Чонмин почувствовала облегчение.

Чуран обдумала признание подруги и медленно открыла рот:

– Не просто друг, а ценный друг. Я очень сильно хотела услышать такие слова… А то, что ты беспокоилась об отце, разве не естественно? Это же семья. Трудно считать очевидные вещи неочевидными.

Чонмин ощутила, будто годами сжимала в кулаке нечто важное – и вот наконец разжала пальцы, позволив этому ускользнуть. Мир был к ней безжалостен, порой до жестокости, и она отвечала ему тем же – яростью, обидой, сопротивлением. Но теперь пришло понимание: самые глубокие раны она наносила себе сама. Что может быть мучительнее, чем терзать собственные чувства? Что может быть беспощаднее, чем вновь и вновь вскрывать своё сердце? Будто её душу вытащили на солнце – и смыли засохший, въевшийся в каждый уголок пот отчаяния. Облегчение пришло таким неожиданным, что она даже усомнилась: а нормально ли это – чувствовать себя так… легко?

– Прости меня Чуран. За папу прости.

Чонмин впервые попросила у Чуран прощения. Она очень долго держала в себе эти слова, боясь, что они прозвучат так, словно она всего лишь хочет услышать в ответ «всё нормально».

– Всё в порядке. Этого достаточно в качестве извинения.

Чуран не сказала, что прощает. Потому что прощать нужно было не Чонмин.

– А как ты смогла улыбаться, когда мы с тобой тогда встретились?

– Ну… Я тоже сначала относилась к тебе ужасно. Настолько ужасно, что каждый раз, когда я видела тебя в школе, мне аж зубы сводило от неприязни. Но десять лет пролетели быстро, и как-то я слушала воскресную службу в церкви и внезапно вспомнила один день. День, когда ты пришла в нашу церковь и резко ушла посреди службы. Ты сказала, что в молитве надо обращаться к Богу «отец», а тебе неприятно произносить это слово. Вот каково тебе было… Хотелось бы мне, чтобы ты была плохим человеком, чтобы я могла тебя ненавидеть.

Их обдувал тёплый ветерок. Ветви каштанов с молодыми почками, спрятанными прямо под корой, раскачивались на раннем весеннем ветру.

– Интересно, почему именно тут? Я про место нашей встречи.

Чуран произнесла «хм», погрузившись в собственные мысли.

Чонмин слабо улыбнулась её словам, которые были сказаны почти про себя, без ожидания ответа.

– …Чуран, а ты знаешь, почему деревня Памгаси так называется?

В мастерской «Соё» устанавливали камеры. Когда работы были почти закончены, пришла Ку.

– Сценарист Ку! Давно не виделись. Как ваши дела?

– Да я-то хорошо. Сценарист Ю, благодарю за сегодня. Ты меня просто спасла!

Сценарист Ку, с которой Чонмин не виделась примерно год, совсем не изменилась. Сначала она поприветствовала оператора и продюсера, прибывших первыми, а затем вежливо поздоровалась с Чохи.

– Съёмки начнутся через десять минут. Посмотритесь напоследок в зеркало и занимайте своё место, – резко сказал продюсер, обращаясь к Чохи.

Чохи казалась напряженной и постоянно поправляла перед зеркалом свою причёску. Словно пытаясь успокоить её, Хёсок оживлённо сказал:

– Учитель, вы красивая, правда. А если продолжите так делать, волосы, наоборот, потеряют вид. Успокойтесь.

Хёсок, пришедший посмотреть на съёмки, вызвался быть менеджером Чохи и помог ей с причёской.

– Вот, окей! Больше, пожалуйста, не трогайте. Всё отлично.

Чонмин протянула Чохи бутылку с водой и сказала:

– Учитель, пора занять место.

Чохи слабо улыбнулась и пошла к своему месту. Она выглядела почти как обычно, но Чонмин тихонько наблюдала за ней.

Какое-то время назад ей снова написала Ку. Она сказала, что при поддержке Управления образования стала снимать ролики для ютуба, знакомящие аудиторию с представителями разных профессий, и вспомнила, как Чонмин рассказывала ей, что обучалась гончарному мастерству. Она попросила Чонмин узнать, не согласится ли её преподаватель на съёмку.

Поначалу Чохи отказалась. Заметив, что Чонмин оказалась в затруднительном положении, Чохи спросила:

– Чонмин-си, тебе ведь не нравится, что тебя заставили убеждать и упрашивать?

– Да. Если человек говорит, что не хочет, значит, не хочет… За это меня раньше часто ругали старшие коллеги. Они говорили, что задача сценариста – сделать так, чтобы человек согласился сниматься, даже если он говорит, что ему не хочется.

– Мой отказ поставит тебя в неловкое положение?

– Нет! Совсем нет. Это не моя работа, просто попросила бывшая старшая коллега.

Чохи немного подумала и, решив, что это станет хорошим воспоминанием, дала согласие на просьбу. Чонмин чувствовала себя неловко, ведь ей ошибочно казалось, что Чохи из-за неё взяла на себя неприятную обязанность.

Сценарист Ку и продюсер обменялись взглядами.

– Так, хлопните в ладоши. Это станет сигналом к включению камеры.

Чохи хлопнула в ладоши, и съёмка началась. Вопросы были несложные. Как начинают заниматься гончарным делом, радости и печали этой профессии, кому Чохи могла бы порекомендовать эту работу… И как только камера заработала, Чохи утратила свою нервозность и спокойно рассказывала каждую мелочь. Всё в ней, включая расслабленные шутки и жесты, идеально подходило для таких съёмок!

– Она серьёзно? – тихонько сказал подошедший Хёсок.

– Да… Учитывая, как она держится, может, она где-то училась давать интервью?

– Наша учительница была же очень известным мастером керамики. Она периодически давала интервью. Поэтому это для неё привычное дело.

Всё её волнение было притворным. Чонмин высунула язык.

Благодаря навыкам Чохи интервью шло гладко и быстро.

– А теперь последний вопрос. Расскажите о ваших профессиональных планах на будущее.

– Мне нравится учить людей. Поэтому руководить мастерской и встречать учеников для меня огромная радость. Но в будущем я хочу вернуться к созданию предметов искусства. Проводить выставки, как раньше.

– …Снято! Большое спасибо. Вы отлично держались, поэтому мы быстро справились. На этом закончим интервью. Перерыв двадцать минут, а затем начнём съёмки для вставок в передачу.

Сердце Чонмин на мгновение замерло, когда она услышала ответ Чохи. Она хочет вернуться к созданию своих произведений? Означает ли это, что в мастерской «Соё» больше не будет проводиться уроков? А вдруг она согласилась на эту съёмку, чтобы оставить воспоминания об этих временах? Когда она собралась спросить об этом Чохи, Ку преградила ей дорогу. Она предложила Чонмин вместе сходить за кофе. Чонмин почувствовала, что та хочет о чём-то поговорить, и поэтому ей ничего не оставалось делать, как только последовать за Ку.

– Сценарист Ю, как здоровье?

Они возвращались в мастерскую, неся по пакету с кофе, а Ку повернула своё лицо к Чонмин и уставилась на неё, внимательно её разглядывая.

– Что?

– Ты немного набрала вес… Цвет лица улучшился. Тебе, видимо, нужно было уйти с работы, чтобы восстановить здоровье.

Чонмин и сама заметила, что немного поправилась в последнее время. Это был здоровый процесс: её тело возвращалось в свою нормальную форму. Она стала заниматься керамикой и потихоньку начала готовить, из-за этого и набрала.

– А что, сценарист Ку, вы в последнее время не работаете над ТВ-программами? То, что сегодня отсняли, будет выложено только на ютубе.

– О боже, Ю! Это всё оттого, что современная молодёжь не разбирается в трендах… В последнее время ТВ-трансляции заменил ютуб и продажи в прямом эфире, live commerce. Кстати, у тебя нет желания снова со мной поработать? Я сейчас собираюсь официально открыть свой бизнес на ютубе. Небольшой, хочу собрать продюсеров и сценаристов, которые хорошо понимают друг друга.

– А… Спасибо за предложение, но я решила больше не работать в этой сфере, – со смущённым видом сказала Чонмин.

– Случайно, не из-за того раза?.. Мне жаль, что тогда так вышло. Я не встала на твою сторону. Я плохая сонбэ.

Ку добавила, что давно хотела сказать об этом Чонмин. Даже во время многочасовых разговоров по телефону, когда она болтала без умолку, в глубине души ей всё равно было некомфортно.

Чонмин была тронута искренними извинениями коллеги.

– О том случае я давно забыла. Я тоже ничего хорошего не сделала. И на самом деле я хочу заняться кое-чем другим.

– А что ты хочешь делать? Уйти в новостники? В рекламу? Или, может, стать ИТ-разработчиком, сейчас это популярно? Ты ещё молода, в любой момент можешь начать что-то новое.

Ку, как всегда, не смогла скрыть своего любопытства. Если бы Чонмин потребовалось дать ей определение, она бы назвала Ку своей полной противоположностью. Это не означало, что Чонмин не нравилась сценаристка Ку. Ответ давался с трудом – Чонмин предвидела реакцию коллеги, но и промолчать не могла.

– Нет… Хочу написать роман.

Лицо Ку исказилось недовольной гримасой.

– Многие сценаристы пробуют писать – романы, эссе. Но результат не всегда… Я тоже хотела издать книгу о своём опыте, написала, а на конкурсе её отклонили. Обидно! Это нелёгкий путь, одного умения хорошо писать недостаточно. Да и гарантий заработка нет.

Слова Ку ранили, но Чонмин уже сделала выбор – отступать было некуда.

– Помните, я раньше распечатывала и читала все тексты?

– Конечно. Я даже говорила в другой группе, что у меня была младшая коллега – вор текстов. Которая много учится. У тебя необыкновенная любовь к слову.

– После того как меня взяли младшим продюсером, я продолжала распечатывать свои тексты. Вычитывать лучше с бумаги – да и шелест страниц приятный. А прошлым летом я разобрала все свои работы и сложила их в чемодан. Идеально поместились в 24-дюймовый. Я будто так сильно люблю писать, но… не могла вспомнить ни единой строчки из них.

Ку, которая слушала не перебивая, горько произнесла:

– Сценарии для эфиров быстро исчезают. Ведь их только слушают в речи, не читают. Как только закончился эфир – всё. Или переключили канал – всё.

– Так вот, знаете, теперь я хочу написать текст, который останется в памяти.

– Ю, ты же знаешь, что хорошо пишешь?

– …

Чонмин впервые услышала комплимент от старшей коллеги лично. Её сердце забилось сильнее.

– Как же холодно, – пробормотала Ку, дрожа всем телом так, словно не могла больше этого выносить, и открыла дверь мастерской.

– Ты идёшь?

– А, да, иду!

Камера запечатлела, как Чохи ловко вращает гончарный круг, как аккуратно загружает обожжённые изделия в печь, как терпеливо объясняет тонкости ремесла Хёсоку, который старательно изображал подмастерья. С последним дублем съёмочная группа покинула мастерскую, и привычная тишина вновь наполнила пространство.

Хёсок и Чонмин буквально рухнули в кресла, будто из них вытянули все жизненные силы. Только Чохи оставалась невозмутимой, словно и не участвовала в этом марафоне.

– Учитель, я за десять минут, что провёл перед камерой, ужасно устал. А вы замечательно справились.

– Закончилось, и ладно. Вы такие уставшие, давайте сегодня съедим что-нибудь вкусненькое.

Чонмин вспомнила, о чём недавно хотела спросить Чохи.

– Учитель, а вы больше не будете проводить уроки?

– Я хотела сказать тебе первой, Чонмин-си, но я не знала, что меня спросят об этом в интервью. Извини. Это было некрасиво… Как я и говорила, какое-то время я хочу посвятить именно керамике. Но это не значит, что я начну прямо сейчас. Думаю, стоит закрыть «Соё», а работать в мастерской моего отца. У него была мечта провести совместную выставку наших с ним работ. Получается, я нарушу своё обещание кое-кому из моих учеников всегда быть здесь, на месте.

– Вам не нужно передо мной извиняться. А когда откроется выставка, обязательно позовите.

Чонмин специально говорила бодрым голосом.

Хёсок тоже вставил свою ремарку:

– И меня! Обязательно, учитель.

– О чём речь.

Конец мастерской «Соё» почему-то не оказался полной неожиданностью. Когда ученики один за другим покидали мастерскую навсегда, Чонмин словно чувствовала, что скоро придётся прощаться и с «Соё».

– Чонмин-си, погоди минуту. – Чохи многозначительно улыбнулась и достала вазу из-за печи. – Думаю, настало время вручить её тебе. Это не от меня. Кисик-си перед своим уходом заранее обжег её. Сказал, что, если до прихода весны у Чонмин-си не появится вазы, я должна тебе её передать

– Когда он это…

Чонмин предположила, что это произошло в тот день, когда они вместе разбивали неудавшиеся керамические изделия. В её ладонь идеально легла небольшая ваза с двумя изящными углублениями, напоминающими плавные изгибы волн. В отличие от привычных работ Кисика с чёрными узорами, эта была матовой, с лёгким зелёным оттенком – словно тёплое море. В памяти всплыли их ночные разговоры, бесконечные прогулки до рассвета. Она вспомнила, как он спрашивал, какой цвет ассоциируется у неё со словом «море». «Я дарю свои работы только тем, чьи лица всплывают в мыслях, пока я работаю с глиной», – говорил он. Видимо, после прошлой зимы её лицо стало появляться в его мыслях чаще.

С ней происходило то же самое. На полке в мастерской скопилось немало вещей, созданных её руками в те моменты, когда мысли были заняты им, – но передать их ему она не могла. Тогда она попросила отложить этот разговор, и теперь он снова осторожно возвращался к нему – тактично, как умел только Кисик.

На этот раз у Чонмин был готов чёткий ответ.

– Учитель! Хёсок-си! Я еду в Косон!

Море зелёного цвета

Чонмин вышла из такси и около получаса продрожала от холода перед мастерской. Разве в марте не должна была прийти весна? В Ильсане холода постепенно отступали, но в Косоне, возможно из-за морского ветра, всё ещё стояли зимние холода. Она несколько раз приезжала на отдых в Тонхэ, но вот в районе пляжа Качжин оказалась впервые. В отличие от пляжа Анмок в Канныне, вдоль которого идёт популярная улица с кафешками, здесь было спокойно, а волны были больше. Море было тёмно-синего цвета. Как будто кто-то разбросал тонко, как миндальные лепестки, нарезанные сапфиры, а никак не изумруды. Зелёного цвета нигде не было видно. Но если бы рядом с Чонмин был Кисик, который утверждал бы, что море зелёное, Чонмин бы обязательно согласилась.

Таум

Сeramic studio & cafe[42]

Чонмин хорошо запомнила место – он скидывал его в общий чат. То самое здание цвета слоновой кости, стоящее прямо напротив пляжа. Да, точно оно. Мастерской не было ни на фотографиях, ни в видеороликах, загруженных на карты. Наверное, потому, что она ещё не открылась. «Через две недели», – говорил Кисик. Но что значит это название – «Таум»? Что он хотел сказать? Вопросы крутились в голове, пока Чонмин не опустилась на скамейку у входа в мастерскую. Море перед ней дышало спокойствием, а солнце ещё щедро лило свет – можно было позволить себе немного посидеть.

– Что ты здесь делаешь?

Внезапно в дверях появился Кисик. У входа в мастерскую пока ещё не повесили колокольчик, и Чонмин даже не заметила, что у неё за спиной открылась дверь.

– В Косоне в марте ещё холодно. Тебе надо было предупредить, что приезжаешь.

Кисик протянул плед и грузно опустился рядом с онемевшей Чонмин.

– Я увидел тебя в окошко, Чонмин-си. Думал, ты хочешь прогуляться, и не хотел мешать, но ты так тяжко села на эту скамейку, и я решил, что что-то случилось, поэтому тут же вышел.

Чонмин смутилась оттого, что он увидел, как она слоняется по округе, словно какая-то бездельница, и накрылась пледом, как одеялом.

Чувствуя, как холод подступает к телу, Чонмин под пледом обхватила колени руками.

– Сколько ни смотри на море, оно не надоедает, скажи? – спросила Чонмин, съёжившись всем телом.

– Да. Думаю, мне суждено быть здесь, так как мне здесь никогда не надоедает. Это место, где я становлюсь собой. Поэтому я так и назвал свою мастерскую – «Таум», сокращённо от «надаум»[43].

– О! – восхищённо воскликнула Чонмин. Похоже, он лучше разбирался в том, как называть вещи, чем она сама, много работавшая со словами.

– Для начала заходи. Я покажу мастерскую.

Кисик открыл дверь и сказал: «Первый посетитель – Чонмин-си». Начало чего бы то ни было – это очень важно. Чонмин вошла в мастерскую с особым чувством. Пространство было наполнено тёплым воздухом, словно его прогревали с утра. Повсюду чувствовалось заботливое прикосновение Кисика. Столов – штук шесть. Они были разные по размеру – от четырёхместных до одноместных, с видом на море. За кофемашиной виднелась опрятная кухня. Она выглядела по-домашнему уютной и, хотя не соответствовала популярным картинкам из соцсетей, от этого казалась ещё привлекательнее. Когда Чонмин подумала о том, как Кисик мотался между Сеулом и Косоном, обустраивая это пространство, ей захотелось похвалить его и погладить по голове.

Рядом с кухней была обустроена гончарная мастерская. Между пространствами был арочный проход. На рабочем столе царил беспорядок, а за ним было окно, через которое отлично было видно море и скамейку, на которой только что сидела Чонмин. Наверное, Кисик отсюда всё и увидел.

– Кафе и мастерская прекрасные.

– Осматривайся, не торопись. Вот кофе.

Кисик протянул ей чашку с горячим американо, который незаметно успел приготовить, пока Чонмин рассматривала мастерскую. Когда она брала кофе из его рук, ей внезапно вспомнился первый день в мастерской «Соё». Да. Точно такое же чувство.

– Кофе вкусный. Нежно-розовая чашка отлично к нему подходит.

– Вот и хорошо. Я пока не знаю, как правильно совмещать посуду с сортами кофе. Думаю, может, предложить гостям самим выбирать чашки.

– Раз уж я здесь, поучаствую в дегустации.

– Это большая честь.

Кисик, дурачась, улыбнулся своей особой улыбкой и отвесил полушутливый поклон. Чонмин каждый раз удивляло, что есть люди, которые умеют так улыбаться. На нём была куртка, но торчащий из-под неё зелёный фартук был, как обычно, весь заляпан. Карман с одной стороны был порван, из него торчали нитки.

– Спасибо за вазу. Она мне очень понравилась.

– Замечательно. Ты же говорила, что у тебя нет дома ваз. У тебя день ото дня росло мастерство, и при этом, как ни странно, именно вазы не давались. И поэтому лучше было, чтобы вазу сделал кто-то другой, у кого они хорошо получаются.

– Я смотрела на твои работы и пыталась соответствовать, хотя мне не хватало умений для этого, вот и портила всё. А ещё мне очень хотелось заполучить твою вазу.

– Сказала бы раньше. Я так много ваз сделал, думая о тебе…

– И у меня много работ, которые я должна тебе отдать. Но ты слишком хороший мастер, и мне просто стыдно дарить их тебе. Вместо них я хотела бы подарить тебе вот это.

Чонмин достала небрежно упакованную коробку и добавила:

– Хотя и поздновато.

– Это фартук.

– В самом начале моего пути ты одолжил мне свой фартук. И мне кажется, настала моя очередь.

– Да, он мне очень нужен.

Кисик тут же снял куртку и переодел фартук. Ему очень шёл джинсовый фартук с отделкой из коричневой кожи.

– Надевай его и создавай в нём множество прекрасных произведений. А ещё угощай людей вкусным кофе, как наша учительница Чохи.

Но Кисик состроил гримасу, словно что-то было не так.

– Если честно, я не уверен. Получится ли у меня создать такое же дружественное пространство, как в «Соё»? Без учителя, Чихе, Чуна, Ери и тебя мне непривычно в мастерской, всё почему-то кажется чужим.

Кисик обвёл взглядом мастерскую. В течение последних трех месяцев он чувствовал себя очень одиноко, работая здесь. Да, он вложил душу в обустройство каждого уголка, но его взгляд при этом ничто не привлекало. Он всё время вспоминал своих товарищей из мастерской «Соё». Грудь как будто наполнялась сладкой ватой, когда в памяти всплывали их лица, а последним в этом ряду появлялось лицо Чонмин. В этом новеньком, чистеньком пространстве Кисик всё больше скучал по «Соё».

– Да и забегаловки с теми сэндвичами тут нет, и кафе с мороженым… Придётся заново исследовать окрестности, – вздохнул он.

Чонмин рассмеялась – тем особенным смехом, который появлялся, только когда она чувствовала себя по-настоящему свободно. Кисик узнал его сразу. Он понял: главное она ещё не сказала.

– Пойдём к морю.

Песок поскрипывал под ногами. По дороге каждый из них делился тем, как идут дела. Закрытие мастерской «Соё», тоска Хёсока по своему неизменному собутыльнику – Чихе, визиты подросших Ери, Хансоль и Чуна, который начал выпивать, отменное здоровье Хои… У Чонмин было много что рассказать Кисику, ему же, напротив, почти нечем было поделиться.

Он сказал, что перебрался в Косон и почти ничего не делал. Вставал поздно, занимался керамикой, ходил по другим кафе, чтобы разведать обстановку и определиться с сортом кофе, – вот и все дела. Особенно восторженно он описывал возможность спать до обеда, потому что впервые в жизни открыл для себя эту простую радость.

Все их прежние встречи происходили в тесной мастерской деревушки Памгаси. Теперь же, в этом незнакомом месте, только лицо Кисика оставалось знакомым. Возможно, поэтому Чонмин почти не замечала прекрасного морского пейзажа – её взгляд постоянно возвращался к спутнику. В эти моменты казалось, что они одни на целом свете – будто волны окружили их со всех сторон, создав уединённый остров, предназначенный только для них двоих.

– Как продвигается роман?

– Я много над ним работаю. Но это непросто.

– Мне нравится, как ты пишешь, Чонмин-си. Я по-прежнему не пропускаю твои посты, которые ты выкладываешь в инстаграме[44] мастерской.

Чонмин рассмеялась. Еле успокоившись, она показала растерявшемуся Кисику названия аккаунтов, которые скопировала себе в заметки в телефоне. Кисик притворился, что не понимает, что она имеет в виду, но явно смутился, так как не мог посмотреть Чонмин прямо в глаза.

– Спасибо. Это придавало мне сил.

– Я даже аккаунт сменил, а ты всё равно меня поймала. Прям страшно. Тебя не проведёшь, Чонмин-си.

Кисик закрыл лицо руками. Его уши покраснели.

– Поверить не могу. Знала, что это мои комменты, а сама молчала…

Кисик нарочно надулся, изобразив обиду, но в этой игре была лишь половина притворства. Он действительно ждал. Ждал её звонка или сообщения, даже самого незначительного, даже просто так. Каждый раз, беря в руки телефон, он останавливал себя: а вдруг Чонмин подумает, что он снова звонит из-за того предложения? Вдруг почувствует себя обязанной? Поэтому ждал и терпел, терпел и ждал. Он знал: с медлительными людьми нужно терпение. Знать-то знал, но от этого не становилось легче.

– Я же говорила, что я ужасно медленная.

Чонмин чувствовала свою вину: она не хотела испытывать его терпение, но правда не могла решиться быстрее. И поэтому теперь не могла откладывать.

– Помнишь то мороженое? С йогуртом и крошкой шоколадного печенья. Его, оказывается, так и не сняли с производства.

Чонмин зазубрила то длинное название и больше не спотыкалась на нём.

– Правда?

– Видимо, достаточное количество людей активно поддержали сочетание вкусов йогурта и шоколадного печенья.

Пока она это говорила, у неё возникло ощущение сладости во рту. Она так часто покупала то мороженое вместо Кисика, стараясь, чтобы оно не оказалось на кладбище вкусов…

– И ты, Чонмин-си, была среди этих людей?

– Конечно! Поначалу мне было интересно, как этот вкус так тебя привлёк, я совсем этого не понимала. Но я постоянно об этом думала. Когда я его распробовала, поняла, что не такое уж оно и сладкое. Когда на языке начинаешь ощущать терпкий вкус шоколада, кисловатый и лёгкий вкус йогурта нейтрализует его сладость.

– Наконец-то ты оценила его вкус по достоинству. Я счастлив.

– Но теперь, может, его и правда снимут с производства. Последний любитель этого вкуса уехал из деревни Памгаси. Из четвертой виллы, 301-й квартиры… У меня закончился срок аренды. И я думаю встретить эту весну в Косоне.

Чонмин смотрела на профиль Кисика. А он повернулся и прямо взглянул на неё. Они оказались лицом к лицу. Сердце затрепетало, и, пока она раздумывала, что ей следует сказать, Кисик нежно коснулся её руки.

«Продолжай говорить, не останавливайся», – словно просил он.

– И о моём романе. Думаю, это будет история, которая происходит в гончарной мастерской с видом на тихое море где-то в Тонхэ.

– И наверное, рядом с мастерской есть и кафе, где подают кофе в керамических кружках, сделанных одним молодым человеком? – Уголки губ Кисика красиво изогнулись в улыбке.

– Да, правильно. И там есть одна маленькая кошка. Но… Как же быть с твоей аллергией?

– Я как-нибудь справлюсь.

Их лица осветили тёплые улыбки.

Чонмин хотела встретить весну с видом на море. Быть с Кисиком – это решение далось ей легко. Что было непросто, так это дать ему обещание. Солнце, будто собрав все силы перед сменой сезона, залило водную гладь ослепительным светом. По изумрудной поверхности протянулась золотая дорожка – прямо к далёкому острову. Они шли вдоль берега, и даже пронизывающий ветер не мог охладить то тепло, что возникало в местах, где их руки соприкасались.

Сезоны сменяют друг друга, как волны набегают на песок, – неумолимо, но в этом есть свой ритм, своя неизбежная красота.

Слово автора

Я люблю почти все «Соё» в мире.

«Соё» (所要) – «делать что-то по необходимости; требовать».

«Соё» (逍遙) – «свободно прогуливаться, бродить там и сям».

Случалось ли вам замедлиться – позволить вещам созревать в своём ритме? Отношениям, идеям, самому себе? Я бродила по мастерской, трогала предметы, сохранившие свою суть вопреки ежедневным переменам, – и не могла не восхищаться этой стойкостью. Как не ценить все эти «Соё», что заставляют задаваться вопросами?

«Соё» – 塑窯. «Придать форму». «Обжечь».

Я снова спрашиваю себя: кто я сейчас – податливая глина или прошедшая огонь керамика? Полагаю, чтобы найти ответ на этот вопрос, мне придётся поставить на обжиг ещё больше глиняных изделий. Когда закрываешь дверцу печи, необходимо принять тот факт, что больше ты ничего уже сделать не можешь, и в этот момент всё, что чувствуешь, – как энергия будто покидает тебя через кончики пальцев, а по телу распространяется лёгкое бессилие.

Благодарю учителя, разрешившего использовать «Соё» как фон для романа. Название деревни и мастерской я выбирала тщательно – будто перебирала морскую гальку в поисках самой гладкой. Всё остальное – плод воображения, но в него вплетены подлинные нити. Я очень благодарна двум людям, которые с готовностью поделились именами для героев. Повсюду в романе рассыпаны драгоценные высказывания моих близких, которые всегда безоговорочно рады мне, несмотря на мои неуклюжие взмахи руками в качестве приветствия.

Давайте возьмёмся за руки – пока мы ещё мягкие, как сырая глина. Не бойтесь различать истинную ценность вещей. Я верю: каждый найдёт свой сосуд – тот, что вместит целое «я» без остатка. Этот роман – для вас. Для тех, кто, как гончар у печи, терпеливо обжигает свою жизнь. Медленно и горячо.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Notes

1

Игра слов: название деревни буквально переводится как «шип каштана».

2

Кор. «хубэ» (후배) – младший соученик / коллега.

3

Селадон – вид керамики, характерной для стран Дальнего Востока. Чаще всего имеет зеленоватый оттенок.

4

Вонхё (617–686 н. э.) – корейский буддийский учёный. По легенде, обрёл просветление, выпив по ошибке воды из человеческого черепа.

5

Аффогато – десерт из мороженого, которое «утопили» в эспрессо.

6

Кор. «сонбэ» (선배) – старший соученик / коллега.

7

Кор. «онни» (언니) – старшая сестра для девочек; так могут обращаться девушки/женщины к старшим подругам.

8

Одно из значений слова «Соё» (소요) в корейском языке – «необходимость, нужда».

9

Корейское прочтение китайских иероглифов.

10

Толстый блин с большим количеством зелёного лука, часто в него также добавляют морепродукты (хэмуль пхачжон).

11

Маринованная с другими овощами редька, подаётся в рассоле.

12

Корейское блюдо, приготовленное из рисового отбивного теста, со сладкой начинкой.

13

Рисовое отбивное тесто, раскатанное в колбаски.

14

В соответствии с современными правилами транслитерации корейского языка «Чонмин» латиницей пишется Jeongmin.

15

Корейский национальный алкогольный напиток.

16

Кор. «оппа» (오빠) – старший брат для девочки, обращение, часто употребляемое девочками/девушками также и по отношению к старшим друзьям мужского пола.

17

Ондоль – система обогрева домов в Корее за счёт тёплого пола.

18

Корейский вариант роллов. Снаружи их оборачивают сушёными морскими водорослями, а начинку в варёный рис нарезают длинной соломкой.

19

Блюдо из рисового отбивного теста – тока. Из тока скатывают колбаски и тушат в остром перечном соусе с добавлением других ингредиентов.

20

Галерея «Хёндэ» – известная галерея современного искусства в Сеуле.

21

Кор. «нуним» (누님) – уважительное от «нуна», старшая сестра для мальчика. Так могут обращаться мужчины к друзьям женского пола.

22

Свиная рулька по-корейски.

23

KakaoTalk – самый популярный мессенджер в Корее.

24

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

25

Суп с рисом и свининой.

26

Центральная провинция Кореи, окружающая Сеул.

27

Провинция Кореи.

28

Гостиница в традиционном японском стиле.

29

Блюдо из гречневой лапши, подаётся в холодном бульоне.

30

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

31

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

32

Блюдо из сырой рыбы, аналог японского сасими.

33

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

34

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

35

Кванхвамун – самые большие ворота Кёнбоккуна, центрального дворца в Сеуле.

36

Согёкдон – название района в Сеуле.

37

Используемый для изготовления керамических изделий в Корее вид глины, для которого характерен серо-голубой цвет.

38

KOICA – Korea International Cooperation Agency, Корейское агентство международного сотрудничества.

39

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

40

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

41

Корейский вариант пельменей.

42

Студия керамики и кафе.

43

나다움 («надаум») с корейского можно примерно перевести, как «я такой», «по мне».

44

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

Content

Ён Сомин
Кошка из мастерской

Жарче лета

Всего 60 %

Когда глина превращается в керамику

Человек, встречи с которым не избежать

Поздний сезон дождей и кошка

Возвращение однодневных мастер-классов

Центровка

Кобальтовая ваза

Жена-керамистка и муж-флорист

Печальная легенда

Направление

Как выбраться из пещеры

Первый снег

Я хочу сказать

Рождественская ярмарка

Ну конечно, именно Памгаси

Море зелёного цвета

Слово автора

Notes