Страж Ордена

Глава 1

Небывалой силы гроза, разразившаяся в эту ночь над Уральским хребтом, была под стать моменту. Удары молний раз за разом рассекали тьму, вонзаясь в вознесенные к небу шпили вековых сосен, воздух гудел от статического электричества, словно натянутая струна. Я гнал свой «Гром-4» на пределе возможностей, и тяжелый бронированный автомобиль едва не срывался с горного серпантина.

«Опоздал, — стучала в висках холодная мысль. — Проклятье, я все-таки опоздал».

Впереди, на вершине плато, вся освещенная красными и белыми огоньками светового ограждения, призванными предупреждать пилотов о воздушном препятствии, высилась гигантская и кощунственно прекрасная башня электростанции «Рассвет». Именно к ней я спешил изо всех автомобильных сил. Мне во что бы то ни стало необходимо было ее уничтожить.

Во имя человечества.

Сколько еще? Километров семь? Я горько усмехнулся. «Рассвет — ну надо же! К акое, черт возьми, поэтичное название!» Проект гео-эфирных электростанций, разработанный на основе теоретических выкладок профессора Ингмара Эрикссона из Королевского Стокгольмского Института Электродинамики, был представлен широкой общественности как прорыв, знаменующий новую эру в истории человечества. Пресса и популярные научные журналы превозносили его как решение всех энергетических проблем, сулящее конец «эпохе угольных и ветровых электростанций».

Расписано все было красиво — ничего не скажешь. Согласно опубликованным данным, генератор Эрикссона представляет собой сложную систему кристаллических фазовых резонаторов, способных входить в гармонический резонанс с естественным электромагнитным полем Земли. Утверждается, что вращение планеты и движение расплавленного ядра генерируют не просто магнитное поле, а постоянный, неисчерпаемый источник тонкой энергии — так называемый «гео-эфир». Генератор Эрикссона, как заявляется, не производит энергию, а лишь «черпает» ее из этого бесконечного океана, преобразуя в пригодное для использования электричество. Газеты превозносили этот источник бесконечной — пока Земля вращается, энергия никогда не иссякнет — и чистой — безо всякого дыма, сажи и необходимости сжигать ископаемое топливо — энергии, «способной открыть новую эпоху в истории человечества».

Суки!

Я в бешенстве грохнул кулаком по приборному щитку машины. Урроды! ******* долбанные! Скоты! В голове были мысли, недостойные дворянина, но иных сейчас не было.

Каждый раз, когда я думал об этом, то приходил в неистовство. Да, в пиар они умеют, этого не отнять. Только вот и название, и назначение этой вышки было лживым, как и вера ее создателей. Это была не станция. Это был канал. Игла, которую сектанты Лордов Света собирались вонзить прямо в электромагнитное сердце планеты.

Немногие знали, что проект Эрикссона — это грандиозная мистификация и одна из самых опасных угроз для существования человечества. Его генератор является стопроцентным энергетическим «пассивом», а не «активом». Его коэффициент полезного действия (КПД) глубоко отрицателен. Для своей работы установка потребляет колоссальное количество стандартной электроэнергии, в разы превышающее ту, что она способна выработать. Немногие знали, что генератор Эрикссона — это не электростанция, а транс-планарный резонансный бур. Его задача — не черпать энергию из поля, а, используя гигантское количество внешней энергии, пробить стабильный канал сквозь многомерную ткань, отделяющую наш мир от энергетического плана. Цель бурения — не поверхностное гео-эфирное поле, а физическое и энергетическое ядро нашей планеты, чтобы впустить сюда Лордов Света.

Для этих мразей, как впрочем, и для других высших энергетических сущностей, ядро Земли представляет собой абсолютный источник питания. Проникнуть к нему самостоятельно они не могут из-за плотности нашего мира и защитных свойств планетарного поля. Так что «Рассвет» — рассветом, но только не для человечества. Совсем не для человечества!!!

Мой «Гром-4», визжа тормозами и едва не срываясь в пропасть, вылетел из-за последнего поворота горного серпантина. Впереди, на залитом лунным светом плато, освещенный со всех сторон, как рождественская елка, раскинулся огромный комплекс. Увы, то что издали казалось похоже на научную станцию, в действительности представляло собой мощную крепость. Высокая бетонная стена, увенчанная спиралями колючей проволоки, которая тускло искрила от пропущенного по ней тока. Через каждые сто метров — приземистые сторожевые вышки. А в центре — само здание «Рассвета», уродливый бетонный куб, увенчанный гигантским металлическим шпилем, который, казалось, пронзал собою низкие, грозовые облака.

Не успел я проехать и пятидесяти метров, как в лицо ударил слепящий луч прожектора с ближайшей вышки. Белое сияние резануло по глазам, заставляя на миг сощуриться. Из репродукторов, установленных по периметру, раздался искаженный, усиленный мегафоном голос:

— НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОМОБИЛЬ! ВЫ ВЪЕХАЛИ В ЗАКРЫТУЮ ОХРАНЯЕМУЮ ЗОНУ! НЕМЕДЛЕННО РАЗВЕРНИТЕСЬ И ПОКИНЬТЕ ТЕРРИТОРИЮ! ПОВТОРЯЮ, ПОКИНЬТЕ ТЕРРИТОРИЮ!

Я лишь сильнее вдавил педаль газа в пол. Предупреждение было формальностью: они прекрасно знали, кто я, и зачем я здесь.

Мегафон замолчал, и тишину разорвал сухой, яростный грохот. Перед капотом вдруг взметнулись грязевые фонтанчики — это ударил с ближайшей вышки крупнокалиберный пулемет. Свинцовый град забарабанил по бронекорпусу «Грома». Искры летели во все стороны, оставляя на черной краске светлые зазубрины, но листы композитной брони, армированной артефактными элементами, отменно держали удар.

Машинально я просканировал вышку. Двое. Обычные люди, без магических генов. Наемники. Жалкие пешки.

— СТАЛЬНЫЕ ВОРОТА! ПРИГОТОВИТЬСЯ К ТАРАНУ! — рявкнул я в пустоту салона, обращаясь скорее к самому себе.

«Гром» взревел, как раненый зверь, и на полной скорости врезался в массивные стальные ворота. Скрежет рвущегося металла был оглушительным. Створки, вырванные с петель, отлетели внутрь, и мой броневик, не сбавляя хода, ворвался на территорию комплекса.

Но я уже не был в машине.

В тот самый миг, когда металл коснулся металла, мое сознание выплеснулось наружу. Я ощутил нервные системы охранников на вышках и вдоль стен. Десятки маленьких, тусклых огоньков, связанных в единую сеть примитивными артефактами-рациями.

Я послал им короткий, выверенный нейроимпульс. Не смертельный, просто выводящий их организм из строя. Для них это выглядело как внезапный удар молнии без грома и вспышки. По их нервам, словно по проводам, прошел мой магический разряд. Это не было похоже на обычный ток, который просто сжигает плоть. Мой импульс был закодирован, он нес в себе команду — хаос.

Синапсы в их мозгах заискрили, перегруженные ложными сигналами, мышцы свело судорогой. Рука пулеметчика, сжимавшая гашетку, дернулась в сторону, и очередь ушла в небо, пронзая темные тучи красными и желтыми трассерами. Другой охранник на вышке вдруг начал пританцовывать, неуклюже выбрасывая ноги, словно марионетка, которую дергают за все нитки разом. Кто-то на стене выронил винтовку и начал отчаянно икать, хватаясь за горло. Другой упал на колени и принялся колотить себя по шлему, не в силах остановить конвульсивные движения собственных рук. Посланные мною нервные импульсы, расходящиеся по телам наемников, превращали их в хаотично дергающиеся куклы.

Через три секунды весь охранный периметр был нейтрализован. Десятки здоровых мужчин бились в припадках неконтролируемых рефлексов, полностью выведенные из строя.

«Все болезни от нервов, хах!» — с усмешкой подумал я, побежав в здание станции. Ветер рвал с плеч плащ Ордена Стражей, и в каждом его порыве чувствовался чужеродный, сладковатый запах озона из-за Грани. Они уже начали! Я не успеваю!!!

Из моего горла вырвался низкий, злобный рык. Как же все хреново сложилось! Станцию должны были пускать через месяц. Мы готовили эту операцию, считая, что впереди у нас еще есть бездна времени, иначе бы я здесь был не один. Хрена с два! Вчера к нам по каналам Ордена пришла информация, что пуск перенесен. Эти гады явно что-то заподозрили, и решили опередить нас. Из всех членов Ордена я единственный оказался ближе всех. Поблизости были лишь младшие члены Ордена, но брать их с собой не было никакого смысла. Единственное, что они сейчас могли и делали — отвлекали внимание службы безопасности церковников в городе. Я и так сильнейший маг и боец, а здесь они бы только мешались.

Времени на скрытное проникновение не было. Подбежав к стене, я скользнул по влажной от дождя земле к системам защиты периметра. Защитные артефакты взвыли, но моя «пропускная способность» позволяла преодолеть их самым распрекрасным образом. Не ломая их защиту, я буквально стал частью их цепи, обошел ее и материализовался уже внутри здания, в машинном зале. Вот и все ребята: главная система охраны позади. Про эту мою способность знает мало человек даже в самом Ордене, что уж говорить об этих выродках. Для них мое скорое проникновение стало полной неожиданностью.

Циклопическое здание гудело. Внутри, в главном зале, уже был «комитет по встрече». Какое общество, вы только посмотрите! Не самые сильные, но самые верные. И кто бы мог подумать, что для запуска электростанции надо собирать натуральную литургию! Жрецы, ризы, алтари — и сам Иерарх во главе всего.

— Страж! — голос Иерарха Адамантоса, главы Имперской Церкви Света, гремел под сводами, усиленный акустическими артефактами. — Ты пришел узреть зарю нового мира! Возрадуйся!

Он стоял на возвышении, облаченный в белые ризы, расшитые золотом, которые мерцали не отраженным светом, а собственным, внутренним. Фанатик. Вокруг него — десяток адептов, вернейших бойцов его паствы. Я чувствовал их гены, их силу. Та-ак, а кто у нас тут?.. Двое «земляков» из родов Демидовых и Ползуновых, трое «огневиков» — Миних, Барятинский и Орлов, и даже один «марионеточник» — Голицын. Остальных я не мог различить, но даже этого хватило, чтобы по коже побежали мурашки. Опасная смесь, хоть и ничтожества в сравнении с мощью их хозяев! Даже сам Иерарх не может с ними тягаться.

А вот, кстати, и он. Целит в меня указующим перстом, весь из себя напряженный. Правильно ты напрягся, Ваше святейшество. Сейчас тут такое начнется — хоть святых своих липовых вон выноси! А впрочем… Впрочем, если есть желание поговорить, оттягивая момент схватки, и в то же время мобилизуя магические ресурсы организма — пожалуйста. В эту игру можно играть вдвоем.

— Ваш «Рассвет» — это тьма рабства, Адамантос, — мой голос был спокоен. Пока шли «переговоры», я спешно наполнял свой внутренний резерв, и тело наливалось привычной мощью. — Именем Ордена, я пришел закрыть ваш кружок по интересам. Навсегда!

Увы, они наполнили себя раньше.

Первым ударил «марионеточник». Я почувствовал, как чужая воля пытается пробиться к моим нервным окончаниям, дернуть за ниточки. Бесполезно. Мой род Молниевых, отражая такие атаки, всегда умел «менять проводимость», и теперь я инстинктивно и мгновенно выстроил внутренний барьер, превратив свою нервную систему в замкнутую, изолированную цепь. Импульс Голицына увяз в ней, как в вате. Но это была лишь разминка. Мгновение — и я вижу, как в меня летит целая туча металлических осколков. Подарок от Ползуновых, будь они неладны!

В тот же миг я перенастроился и, прочувствовав, как работает магия оппонентов, инстинктивно повторил их технику. Пол под ногами — металлическая плита. Легкое усилие воли — и десятки острых, как бритва, металлических осколков впиваются в поднятую мной плиту. Когда дробный стук атаки стих, плита тут же под моей волей распалась на такие же осколки, что ее только что бомбардировали, полетев во врага.

Те сразу выставили магнитные щиты, но не для себя, а для своего Иерарха. А в меня уже летел рой плазменных сгустков. Уходя от атаки, я краем глаза заметил, что мой удар не прошел в пустоту. Его Святейшество целехонек, зато трое сектантов рухнули на пол, захлебываясь кровью. Залп из плазменных шаров прошел мимо, когда я стремительным движением скользнул на пять метров в сторону, и вновь ударил сам.

Чистая, необузданная сила ослепительно сверкнувшей дугою сорвалась с моих пальцев, ударив в ближайшего «огневика». Его защитный артефакт вспыхнул и тотчас же погас. Человек в красной мантии закричал и замертво рухнул на пол, превратившись в обугленную статую. Ну что, Сашенька Орлов, помогла тебе твоя красивая униформа? А защитный артефакт седьмого уровня? Не-ет? Ну извиняй, дружок. Не прогуливал бы уроки в Академии Сил — может, умел бы защищаться. А то диплом тебе папа купил, а кастовать — нет.

Еще один накат — незнакомый мне тип из-за спины огневиков бьет в меня тугой струей огня. Ухожу снова в сторону, но струя пламени летит следом, попутно заслоняя обзор. Сбоку ударяет Демидов «пыльцой»! Коварное заклинание, которое при взаимодействии с огнем создает взрыв.

— БАХ!

Ну вот, что я говорил! Зар-разы! Плащ подпалили. Но это не поможет. Мои руки касаются пола и по его поверхности к врагу несутся змеи из молний. Из-за собственной атаки враг их не замечает в первое мгновение, а затем становится поздно. Минус еще двое защитников у Иерарха!

Заметив убыль в своих рядах, отличился Ваня Ползунов — воздев руки, он заставил металлические плиты пола вздыбится, задирая их так, чтобы создать заслон между нами и прикрывая Иерарха. Ах, Ваня, Ваня… Вот не знаешь ты, что такое «дзюдо». А я сейчас покажу!

Мгновение — и я уже создаю мощнейшее магнитное поле. Чудовищная сила встряхивает металлический пол, пуская по нему настоящую стальную волну. И созданный Ползуновым барьер бьет по своему создателю, отбрасывая его в противоположную стену, буквально размазывая тело адепта по свежей штукатурке.

Несмотря на долгое описание, сам бой продолжался несколько секунд — даже находясь в убедительном численно меньшинстве, я все равно был сильнее, быстрее, универсальнее. Заранее чувствуя их магию, мой мозг тут же воспроизводил её структуру и немедленно копировал, обращая против них самих. Но больше всего моим противникам мешала поставленная перед ними задача: защита Иерарха. Им пришлось скучиться вокруг него, что и решило дело: два подряд заклинания «феникса», и они разлетелись, как кегли. Секунду полюбовавшись на дело рук своих, я холодно улыбнулся и двинулся к пульту управления. Теперь мне противостоял лишь один иерарх, оставшийся в живых благодаря мощнейший защите, наложенной на него адептами светлой церкви и переживший «феникс».

— Глупец! — прорычал Адамантос, видя, как падает последний его защитник. — Ты ничего не изменишь! Процесс уже необратим!

И тут же он ударил ладонью по большому рубиновому кристаллу на панели.

Станция запустилась. Пол задрожал. Гул, до этого бывший фоновым, превратился в оглушительный рёв. Из центра зала, из шахты, ведущей к энергетическому ядру планеты, ударил столб слепящего бело-золотого света. Нет, это не была энергия нашего мира. Это была чистая, концентрированная мана из-за Грани, смешанная с гравитационными и магнитными полями Земли.

— Ты, **** я мразь! — от избытка чувств и ненависти заорал я и рванулся к панели. Но Адамантос, безумно хохоча, шагнул прямо в столб света и буквально растворился в нем. Лишь на мгновение сияние как будто подёрнулось дымкой — это тело и душа проклятого фанатика стали топливом для канала. Того самого канала, по которому в наш мир придут Они.

Все было кончено. Сейчас канал стабилизируется, и Лорды Света смогут пройти. Миллиарды жизней, вся история человечества — все будет стерто.

В отчаянии я оглянулся и увидел его — толстый, как корабельный канат, кабель, уходящий от главного генератора прямо в центр светового столба. Память, наполненная выкраденными нашими сторонниками сведениями о конструкции станции, тотчас же подсказала мне, что это — основной проводник, создающий прямой контакт генератора Эрикссона с энергией ядра.

Безумная, немыслимая идея обожгла мозг.

И, понимая, что если хоть на мгновение задумаюсь об этом, то никогда не совершу того, что я должен совершить, я, не раздумывая, прыгнул. Моя рука сомкнулась на кабеле.

Сознание треснуло, разлетаясь на мириады осколков. Боль была такой, что само понятие боли потеряло смысл. Это не было электричество — это была сама Вселенная, хлынувшая мне в мозг. Миллиарды лет истории планеты, рождение континентов, зарождение жизни, каждый удар молнии, каждая мысль каждого живого существа — все это обрушилось на меня в одно мгновение.

И в этом хаосе, в этом ревущем потоке информации, я почувствовал холодное, древнее, безмерно могущественное чужое присутствие. Оно тоже подключилось к каналу с другой стороны.

Муравей, посмевший коснуться солнца — прогрохотал в моей душе… даже не голос, — сама мысль, нечеловеческая, холодная, исполненная высокомерного изумления. — Ты опоздал. Мы идем.

Лорд Света. Он был здесь. В прямом противостоянии я был для него пылью.

Его воля начала продавливать мою, стирать меня из реальности.

Но я был подключен к тому же источнику — к инфополю планеты. И в тот момент, когда моя личность почти растворилась, во мне осталось лишь одно, самое главное желание, последняя мысль смертника, бросающегося на амбразуру.

«Не дать им захватить Землю. Любой ценой. Предотвратить. Исправить. Начать все сначала…»

Что⁈ — мысль Лорда Света была полна ярости и непонимания. — Ты не можешь!.. Я найду тебя, муравей! Я буду ждать!

Мир вокруг меня взорвался калейдоскопом образов. Я видел своего отца, деда, прадеда… Родовая линия разматывалась назад, как горящая кинопленка. Боль сменилась ощущением полета, падения, растворения…

…и резким ударом о реальность.

Глава 2

Боль.

Первое, что я осознал, возвращаясь из небытия, была боль. Не та вселенская, стирающая личность от агонии прикосновения к ядру планеты, а другая — приземленная, тупая, ломотная. Будто меня несколько часов били палками. Все тело было одной сплошной гематомой.

Сознание прояснялось медленно, как мутная вода в стакане. Сквозь звон в ушах пробивались чужие голоса.

— … так окочурился он, али нет, Семён? Погляди, не дышит почти! А нам что с ним делать⁈ Може, выкинуть от греха в овраг, да скажем, что сбег?

Голос был скрипучий, неприятный, показавшийся мне одновременно трусливым и злобным.

— Да тихо ты, Игнат, не каркай! — ответил второй, прозвучавший более рассудительно и спокойно. — Живой он. Вон, смотри, дышит паря. Очухается!

Я почувствовал, как шершавые, мозолистые пальцы касаются моего запястья, нащупывая артерию, и попытался открыть глаза. Веки были свинцовыми. С третьей попытки удалось продрать узкие щелочки.

Первое, что я увидел — склонившегося надо мной мужика. Коренастый с испуганными глазами и жидкой бороденкой, сейчас трогавший меня за руку. По-видимому, тот самый Семен. Справа стоял второй, очевидно, его-то и звали Игнат. Он был полной противоположностью Семена: высокий, морщинистый, тощий, с землистым лицом и злыми, глубоко посаженными глазками. От них доносился явственный запах овчины, дерьмового табака и конского пота.

— Вот, гляди-ка, очухался, ирод, — прошипел Семён, отдергивая руку. — Живой твой Мишка. Цел и невредим, чтоб ему пусто было. Недаром Молниевым кличут — что ему тот удар?

Услышав это, Игнат буквально взорвался. Его лицо побагровело, и он навис надо мной, брызжа слюной.

— Мишка, твою душу через коромысло! Ты что натворил, паршивец⁈ А⁈ Ты понимаешь, что ты нас всех под монастырь подвел⁈ Купец же с нас теперь три шкуры спустит! Мало того, что ты шпиль разбил, так еще и хранилище опустело! Да я тебя…

Обильно перемежая речь отборным матом, обдавая меня запахом чеснока и старым перегаром, этот самый Игнат просто орал мне в лицо, тыча грязным пальцем. Обвинял в чем-то, чего я не понимал и не хотел понимать. Какое-то хранилище, какой — то шпиль… все эти слова были для меня пустым звуком, никак не затрагивавшим сознание.

Но зато я очень хорошо воспринимал его тон. И тон этот был совершенно, категорически недопустим!

За последние десять лет моей жизни никто не смел так со мной разговаривать. Никто! Последний боярин — кажется это был… да, из рода Шуйских, так вот, последний мудак, попытавшийся повысить на меня голос, провел полгода в госпитале, заново учась контролировать свою нервную систему. Сам глава Ордена, когда был недоволен моими методами, подбирал слова с осторожностью хирурга. А этот… этот смерд, этот мужлан смел на меня орать.

Не знаю… Наверное по-хорошему стоило мне посидеть тихонечко да оглядеться и понять куда я вообще попал и что вокруг происходит. Но увы — привычка, вбитая десятилетиями абсолютной власти и непререкаемого авторитета, сработала раньше разума. Откуда-то из глубины души поднялась холодная, чистая, как разряд молнии ярость. Я сел, игнорируя протестующий стон каждой мышцы, и моя рука молниеносно метнулась вперед, сжимая горло склонившегося Игната.

Я ожидал почувствовать привычный прилив Силы, что мои пальцы заискрятся, парализуя чужое тело. Но там, где я привык ощущать всемогущую реку энергии, теперь внутри плескался лишь крохотный, едва тлеющий «огонек», а на месте мощного потока я ощутил лишь жалкое покалывание в кончиках пальцев.

Ту-ту, приехали. Я был почти пуст! Но даже этой капли хватило.

По моим пальцам пробежал разряд тока, от чего Игнат передернулся всем телом. Так обычно бывает, когда человека бьют электрошокером.

— Да как ты смеешь на меня орать⁈ За оскорбление положено платить смертью!

Долговязый тип с ужасом в глазах смотрел на меня не в силах скинуть мою хватку. Долго поддерживать ток силы я не смог и, наконец, разжал пальцы. Тощий мужик отвалился от меня, как мешок с требухой, и отполз на несколько метров, судорожно шаря по своей грязной рубахе, словно ища что-то. Затем, спотыкаясь и скользя, он подскочил и, не разбирая дороги, бросился бежать прочь, словно за ним гнались все черти из преисподней.

Я перевел взгляд на второго, Семёна.

Тот сидел прямо на земле, белый, как полотно и смотрел на меня с благоговейным ужасом, как смотрят на чудо или на явление дьявола. Его губы беззвучно шевелились.

Потом он тоже не выдержал. Медленно, бочком, не сводя с меня глаз, отполз подальше и скрылся за поворотом проселочной дороги.

Оставшись один, я прислушался к своим ощущениям. Пустота внутри была пугающей. Где моя Сила? Где тот океан энергии, что позволял скользить сквозь пространство и испепелять врагов? Что со мной стало?

И тут я посмотрел на свои руки. Молодые, сильные, но чужие. На запястье не было шрама от ожога плазмой, полученного в битве на Кавказе. Кожа была гладкой, без единой родинки, правда руки покрыты какими-то струпьями (кажется, простолюдины называли это «ципки»). Факт тот, что это — не мое тело. Я осмотрелся по сторонам. Вокруг простирались бескрайние поля, кое-где перелески. На горизонте виднелась деревушка — серые бревенчатые избы, дым из труб, кривая колокольня церкви, а сзади в сотне метров возвышалось непонятное строение. Окруженное деревянным частоколом на высоту трехэтажного дома возвышалась башня. Раньше на ее макушке был шпиль, похожий на молниеуловитель, но сейчас вместо него был лишь оплавленный кусок металла. Стены башни все в подпалинах, словно огнем по ним прошлись.

Никаких линий электропередач вдоль дороги не имелось. Артефактных усилителей тоже нема. Воздух был чист, но магический фон — тонок и слаб, как паутина.

И тут словно бомба взорвалась в моей голове. Так вот оно как! Похоже, энергетический разум планеты услышал мое страстное предсмертное желание и послал меня… в прошлое? Эти двое называли меня Мишкой Молниевым. Так звали моего далекого предка, одного из первых магов мира после пришедшей энергии из-за Грани и основателя нашего рода.

Я усмехнулся, и смех этот прозвучал в утренней тишине хрипло и зловеще. Лорд Света обещал меня ждать. Что ж. Боюсь, ему придется подождать немного дольше, чем он рассчитывал. Интересно — какой сейчас год?

То, что я вижу, говорило, что мир был еще на заре Эпохи Великого Электричества. Мир, где магия была еще диким, необузданным чудом, а не наукой. Сомнений не оставалось. Мое последнее, отчаянное желание было исполнено. Информационное поле планеты, ее душа, если угодно, нашла единственный способ предотвратить вторжение — отправить меня в прошлое, в точку отсчета, в тело моего предка. Остановить Лордов Света можно было, лишь не дав им пустить корни в человеческой истории, не позволив им соблазнить иерархов и обратить аристократию в свою веру.

Как именно это сделать — я не имел ни малейшего понятия.

Мои раздумья, однако, прервал вернувшийся Семен. Бледный, с трясущимися губами, он медленно и осторожно подошел ко мне и, хоть по бородатой роже его было видно, как отчаянно трусил мужичек, все же он произнес:

— Ты, давай-то, паря, не того. Не дури! И так уже наворочал такого, что ни словом сказать, ни пером описать!

— Ты про что? — резонно спросил я и увидел, как глаза Семена округлились от изумления.

— Так, а кто на шпиль полез во время грозы? Вон, вишь, что с ним стало? — тыкнул он заскорузлым пальцем мне за спину.

Ровно туда, где стояло непонятное сооружение. Самой грозы, кстати, не было. Тучи ходили, и солнца за ними не видать, но земля сухая и ни капельки еще не пролилось на землю.

Заметив, что я не кидаюсь на него, мужичок осмелел.

— И перед Игнатом извинись. Чего ты на него кинулся?

— Пусть за языком следит, — тут же отрезал я.

— «Пусть за языком следит» — передразнил он меня. — Тоже мне, фон-барон нашелси, слова уже ему не скажи! Как шпили жечь, хозяина нашего в убыль ввергать, это ты горазд. А как отвечать — так начинаешь из себя барина строить! Ну ничего, щас придем, тебе начальство мозги-то вправит!

Гм. Похоже мой предок действительно в чем-то здорово накосячил. Да, нехорошо я начинаю новую жизнь!

Я попытался обратиться к памяти Мишки… и обнаружил, что никаких воспоминаний в моей голове не было. Пустота! Чем он вообще занимался, как зарабатывал на хлеб, что за шпиль сжег, и какие у этого тела были друзья или враги — все, решительно все покрыто мраком неизвестности. И в семейных хрониках о том, что было с дедом до получения титула — почти ни слова. Так, только о тех людях, с которыми он и до и после становления дворянином дела имел.

— Идем в деревню, — махнул рукой так и не дождавшийся от меня ответа Семен. — Мы тебя туда волокли, знахарю показать. Да ты, смотрю, крепок. Даже молния такого дурака не проймет.

Оставаться на месте и правда было глупо. Идти к строению — тоже. А вот в деревне могли быть и ответы, в какой год я попал, да чем вообще сейчас занимался мой дед до моего подселения. Хотя и закрались в меня уже подозрения (смутные и очень хреновые), но хотелось конкретики.

Мы дошли до какого-то постоялого двора или корчмы.

— Ну што, мил человек. Ответ перед обчеством держать будешь! — произнес Семен, торопливо засеменив к дверям заведения. Оглянувшись, я обвел взглядом подтягивающихся со всех сторон деревенских жителей.

На меня они косились с любопытством. Кто-то из детей тыкал пальцем, бабы перешептывались между собой. Казалось, уже все в курсе, что произошло, один я в непонятках.

— Явился, не запылился! Вот поганец! И не стыдно в глаза ведь людям смотреть! — выкрикнула одна из них, тут же за ней загалдели и остальные набежавшие со всех сторон бабы.

И в этот самый момент из дверей корчмы вывалилась толпа.

Их было человек десять. Мужики в грубых рубахах, с бородами, заросшие и злые. В руках: у одного топор, у другого — вилы, у третьего — просто тяжелая дубина. И все как-то нехорошо на меня смотрят!

Что такое — я им что, денег должен? Только-только появился здесь — и на тебе! Со всех сторон какие-то претензии…

Впрочем, загадка скоро открылась сама собой: среди этих людей оказался и мой долговязый «друг» — Игнат. Теперь паники в его глазах не было — ее сменила лютая злоба. Вот что с человеком делает осознание численного превосходства! Нашел себе, скотина, «группу поддержки».

— А вот и он, голубчик! — проскрипел Игнат, указывая на меня дрожащим от ярости пальцем. — Сам пожаловал, ирод окаянный!

Он остановился в нескольких шагах, а его свита окружила меня полукольцом, отрезая пути к отступлению.

— Ну что, Мишка? — Игнат сплюнул на землю. — Решил, что если бесовской силой своей напугал, так тебе все с рук сойдет? Долг платить будем? Или тебя всем миром уму-разуму учить?

— Правильно, бригадир! — поддержал его кто-то из толпы. — Неча и говорить с ним — морду начистить и вся недолга!

Слова Игната и выкрики из толпы немного прояснили ситуацию. Звучали слова о каком-то шпиле, о какой-то порче имущества. В общем, картина вырисовывалась: предок сломал что-то дорогое и важное, и теперь Игнат — а он оказывается, бригадир — пытался повесить на него всю ответственность и, главное, финансовые затраты. И что-то мне подсказывает, что искать справедливости у этих разъяренных образин — дело крайне бесперспективное. Дохлый номер, так сказать.

— Какой долг, Игнат? — спросил я холодно, сканируя толпу. Десять человек. Все без магического дара. Здоровые, озлобленные мужики. Казалось бы — тьфу, плюнуть и растереть. Но, учитывая мое состояние — опасно!

— Какой⁈ — взвился бригадир. — Тебе что, память отшибло разрядом⁈ Мы громоотводный шпиль для купца Ерофеева ставили! Ловушку для молний! Ты полез наверх гайки крутить, когда гроза налетела! Я тебе кричал — слазь, ирод! А ты что? Полез! Итог — молния шарахнула, тебя чуть не пришибло, а шест оплавило к чертям собачьим! Головка медная, дорогая, под замену! Кто платить будет, я тебя спрашиваю⁈ Купец с меня спросит, а я — с тебя! Бери вину на себя, пиши бумагу, что сам полез, дурья твоя башка!

Так вот оно что! Шест-ловушка — примитивный, но действенный способ «поймать» небесное электричество. Я слышал о таком: поначалу именно с помощью атмосферного электричества производились все работы в мастерских. Было это, правда, лет триста назад — пока не появились намного лучшие и безопасные источники энергии.

Но в любом случае чего бы предок там не натворил — господа, я здесь ни при чём! И вообще — что за вселенская трагедия из-за какого-то медного шарика? Крохоборы несчастные!

Идея взять на себя вину и платить из своего кармана за то, чего я не совершал, показалась мне настолько абсурдной, что я едва не рассмеялся.

— Игнат, — сказал я ровным тоном, глядя ему прямо в глаза. — Посмотри–ка сюда. У меня вот здесь, — я ткнул пальцем в собственный лоб, — написано «согласен»? Нет? А знаешь почему?

Долговязый артельный староста глядел на меня, будто я только что при нем скинул человеческую кожу и обернулся рептилоидом — в таком тоне с ним явно давно уже никто не разговаривал из подчиненных.

— Послушай-ка меня внимательно, — продолжил я. — Ничего писать и уж тем более платить я не буду. Вы плохо закрепили шест, если он шатался. Я пытался поправить дело, и меня чуть не убило. Все это — ваша вина. Работать я с вами, разумеется, не буду. А теперь убирайтесь к херам с дороги. Все!

Наступила тишина. Мужики переглянулись. Мой тон, лишенный страха или заискивания, сбил их с толку. Но Игнат уже закусил удила — потерять деньги перед лицом всей артели было для него пострашнее, чем связываться со мной.

— Ах ты ж… — прошипел он, и его лицо исказилось от ярости. — Значит, по-хорошему не хочешь? Ребята! А отмудохайте-ка парю, чтоб сговорчивее стал!

Услышав это, я только вздохнул: ей богу, какой же идиот!

Первый мужик, с топором, рванулся вперед. Он был медленным, его движения были предсказуемы. В прошлой жизни я бы испепелил его, не пошевелив и пальцем. Сейчас мне пришлось уклоняться. Ну не портить же местную статистику смертности из-за таких мелочей?

Я сделал шаг в сторону, пропуская топор мимо. Мужик целился обухом по плечу, и это было не сложно. И в тот момент, когда он по инерции пролетел мимо, я нанес удар.

Вся та крошечная искра Силы, что тлела во мне, сосредоточилась в кулаке. Я ударил его в основание шеи, туда, где проходит нервный узел, направив туда точный, выверенный нейроимпульс.

Мужика словно парализовало. Он замер на полушаге, его руки и ноги перестали слушаться, и он мешком рухнул на землю, не в силах даже вскрикнуть.

Остальные на мгновение опешили. Но вид упавшего товарища лишь раззадорил их. Двое, с вилами и дубиной, бросились на меня одновременно.

Я отступил на шаг, инстинктивно вставая в боевую стойку. Знания двух десятилетий боев, дуэлей и тренировок вспыхнули в моей голове. Пусть у меня в распоряжении лишь крохи Силы, но зато я прекрасно знал, как ими распорядиться! Тело, молодое и сильное, слушалось почти идеально под воздействием внутренней силы. Удар в плечо заставил мужика с дубиной выронить оружие. Короткий выпад, удар ребром ладони по руке — и второй завопил от боли, отшатываясь назад.

Они лезли, как бараны на убой, размахивая своим оружием, неуклюжие и медленные. Сказывалось то, что меня не пытались убить, а лишь покалечить. Но у них в любом случае не было шансов. Я двигался между ними, как призрак. Конечно, я тоже не собирался убивать этих дураков, как и калечить их: короткие, точечные удары магическим разрядом по нервным узлам, перемежали резкие, но, в целом, безопасные для здоровья тычки в болевые точки, усиленные крохами моей Силы.

Через полминуты все было кончено. На земле стонали и выли десять человек. Каждый мой удар, каждое касание вызывали у них судорогу, мышечный спазм, от которого они теряли равновесие и падали. Ну и, разумеется шикарные болевые ощущения на закуску. Никто не был серьезно ранен, но продолжать бой не мог ни один.

Я стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша. Крохотный запас энергии иссяк полностью, тело после ухода энергии снова заломило от боли. Но я стоял на ногах, а они — нет. На местных это произвело потрясающее впечатление. Голосившие бабы замолчали, глядя на меня округлившимися от ужаса глазами. Бегавшие туда-сюда дети прильнули к своим мамашам и даже собаки, кажется, перестали лаять и, поджимая хвосты, разбежались кто куда. Животные вообще чуют Силу намного лучше людей. Впрочем, учитывая интеллектуальный уровень тех, кого мне пока довелось увидеть, это неудивительно…

К Игнату, который в ходе схватки предусмотрительно держался позади, вернулся ужас при взгляде на меня. Картина мира в глазах артельного старосты буквально рушилась, разваливаясь на куски: где это видано, чтобы молодой и с виду хилый парнишка раскидал десяток здоровых мужиков?

— Ну что, Игнатка, — преувеличено небрежно обратился я к нему, — тоже хочешь полежать, или, может, поговорим нормально?

Он попятился, споткнулся о тело одного из своих подручных и упал на спину.

— Колдун… — прошептал он, стоя на четвереньках, и я даже не мог понять, чего больше было в его голосе — злости или суеверного страха. — Колдун, молнией шарахнутый, бесами одержимый…

Быстро-быстро перебирая коленями и локтями, он отполз назад, а затем вскочил и бросился бежать.

Наконец, раненные мной артельщики со стонами, помогая друг другу, начали вставать на ноги, но никто уже не пытался атаковать. Я оглянулся по сторонам: у людей вокруг на их лицах было то же самое выражение, что и у Игната: суеверный трепет и страх. Кто-то торопливо крестился, кто-то шептал молитвы, а одна бабенка, по самые глаза укутанная в платок, энергично плевалась и шипела что-то в духе «изыди, Сатана».

Ну вот, появился тут без году неделя, и тут же пришла слава — дикая, темная слава «колдуна» и «одержимого». Нет бы сказали «одарённый»! Ничего хорошего, между прочим. В этом мире, где магия была еще в новинку, скоро начнут появляться настоящие одержимые — те, в кого реально вселятся твари из-за Грани. И меня, похоже, будут тут ставить с ними в один ряд! А впрочем, к черту их всех. Выпрямившись, я, не глядя на расступавшихся мужиков и голосящих баб, пошел прочь, ища место, где можно было бы прийти в себя и составить план действий.

Глава 3

Первый день в прошлом оказался куда более насыщенным, чем я предполагал. Я шел по грязной деревенской улице, не обращая внимания на испуганные взгляды, которыми меня провожали из-за заборов и окон. В ушах все еще стоял шепот Игната: «Колдун… бесами одержимый…». Клеймо, которое может прилипнуть надолго. Похоже, с магией тут еще не очень-то знакомы — иначе знали бы, что мое внезапно открывшееся искусство рукопашного боя — одно из проявлений Силы. Видимо, магия только-только начала здесь появляться, но это я и раньше заметил. Просто еще одно подтверждение. И тогда я могу примерно сказать текущий год, но надо больше данных.

Добравшись до окраины, я сел на поваленное бревно у кромки леса и, наконец, позволил себе задуматься. Не о драке, не о боли в теле, а о главном — что делать дальше?

Картина будущего, того, которое я покинул, стояла перед глазами с пугающей отчетливостью. Лорды Света пока ещё далеко и сами не могут прорваться сюда. Но, раз уже появились молниеотводы и энергетические шесты, светлые твари уже могут наблюдать за нашим миром и строить планы. И вполне вероятно, они уже тянут свои невидимые щупальца к этому миру. Скоро, я это знал из хроник Ордена, они начнут действовать тоньше. Насылать видения, являться во снах, шептать обещания рая и вечной жизни.

Из истории, скрупулезно восстановленной силами Ордена, я знал, что их главным успехом, их первым триумфом станет один человек. Отец Иоанн — вполне себе рядовой сельский священник из Костромской губернии. Не злой, не корыстный, но фанатично верующий и обладающий редкой восприимчивостью к чужой воле и невероятным ораторским даром. Лорды Света явятся ему под видом ангелов, пошлют ему «вещие сны» и «откровения». И он поверит!

Именно отец Иоанн станет тем тараном, что расколет Православную Церковь. Он начнет проповедовать новое «чистое» христианство, где вера подкрепляется реальными чудесами — исцелениями, пророчествами, всем тем, что ему будут щедро поставлять его «ангелы». Он станет первым пророком Церкви Сияющего Света, которая через сто лет превратится в главную опору потусторонних тварей на Земле.

Чтобы остановить это, мне нужно добраться до отца Иоанна. Добраться и… что? Убить? Дискредитировать? Это нужно будет решать на месте. Но чтобы даже просто доехать до Костромы, не говоря уже о противостоянии силе, которую дадут священнику Лорды, мне нужны три вещи: Сила, связи и богатство. А еще — понять, где я точно очутился. Но сперва — Сила.

Без Силы не будет ничего — ни связей, ни богатства. Положение, в котором я очутился, было хуже некуда. Я в теле простолюдина, а значит — никто, и звать меня никак. Да, со временем сам Император издаст указ о присвоении дворянства всем «великую силу получившим», но до этого еще нужно дожить. И не просто дожить, а стать сильным. Первое и главное — Сила. Нужно найти место, богатое статическим электричеством, грозами, разрядами, и изо всех сил тренировать этот жалкий «огонек» внутри, превращая его в пожар. Пусть у меня нет ничего, но я имею главное преимущество — знание. Я знал, как именно качать силу, расширять хранилище маны, формировать плетение; я знаком с такими заклинаниями, о которых здесь даже и не слыхивали. Знаю я и о том, с кем стоит подружиться, заводить знакомство, а кого лучше обходить десятой дорогой; какие рода скоро возвысятся, а какие канут в небытие, где в ближайшие годы откроют богатейшие золотые прииски и куда пойдет строиться первая железная дорога. Если правильно разыграть эти карты, можно сорвать джекпот.

Но все это потом. Сначала — Сила.

Решение пришло само собой. Нужно уходить отсюда. Прямо сейчас. Идти туда, где небо чаще всего говорит на языке молний. Да, раз здесь поставили молниеотвод, то и это место должно быть неплохим. Но тут мне житья не дадут деревенские. Тот же Игнат и купец, хозяин того шпиля, неизвестная для меня величина. Как он поступит — непонятно. Но буду исходить из худшего. Поэтому мне нужно покинуть места, где Мишку, а теперь меня, знают. Идти туда, где можно спрятаться от людей и полностью сосредоточиться на развитии своего дара. Нечего рассиживаться!

* * *

Игнат бежал, не разбирая дороги, пока не вывалился из деревни на главный тракт. Лишь там, отдышавшись и утерев холодный пот со лба, он смог унять дрожь в коленях. Образ спокойных, холодных глаз Михаила стоял перед ним, вызывая приступ тошноты. Колдун. Не иначе.

Но страх страхом, а отвечать перед хозяином было страшнее. Купец Ерофеев шуток не любил, а порчи своего имущества не прощал никому. Игнат поправил на себе рубаху, придал лицу самое страдальческое выражение и потрусил в сторону города, к конторе «Ерофеев и Сыновья. Механические мастерские».

Василий Захарович Ерофеев, купец второй гильдии, человек кряжистый и хваткий, сидел за своим массивным дубовым столом и проверял счета. Дела шли неплохо. Заказы на новые аккумуляторы конструкции Тимофеева и первые, производства уже его фабрики и личная гордость, электрические дубинки для казенных учреждений и богатых бояр поступали исправно. Главное было — держать в узде рабочих, этих пьяниц и лоботрясов.

Дверь в кабинет робко приоткрылась, и в щель просунулась голова его главного приказчика.

— Василий Захарыч, к вам бригадир Игнат. Говорит, дело срочное и неприятное.

— Зови, — буркнул Ерофеев, не отрываясь от бумаг. — Вечно у них то запой, то пожар.

Игнат ввалился в кабинет и с порога бухнулся в ноги.

— Батюшка, Василий Захарыч! Погубили! Погибель наша пришла!

Ерофеев поморщился. Он не любил этих театральных представлений.

— Встань, дурак. И говори толком, что стряслось. Шпиль поставили?

— В том-то и дело, кормилец! — Игнат поднялся, но продолжал стоять в полупоклоне. — Поставили, да не впрок пошло! Беда случилась! Михашка Молниев, ирод окаянный, все дело испортил!

— Молниев? Это кто такой?

— Да Мишка, наладчик. Его как молния шибанула, так мы его промеж с собой «Молниевым» прозвали, — объяснил артельный староста.

Ерофеев нахмурился. Он вспомнил этого парня. Наглый, себе на уме, но толковый верхолаз, не боялся высоты.

— И что этот «Молниев» натворил?

— Да он, батюшка, полез на самый верх, когда гроза уж вовсю гуляла! — затараторил Игнат, активно жестикулируя. — Я ему кричу — слезай! Вся бригада кричит! А он знай себе — гайки крутит! И тут как шарахнет! Молния прямо в шпиль, а со шпиля — в него!

— Убило, что ли? — без особого сочувствия спросил купец.

— Хуже, Василий Захарыч! Ой, хуже! — Игнат понизил голос до трагического шепота. — Его не убило. В него бес вселился! Он очухался, а глаза — как у вурдалака! Мы ему слово, мол, отвечать тебе, Михась, за порчу хозяйского добра, у шпиля шест-то медный оплавился, головку менять надобно. А он…

— Что он? — нетерпеливо перебил Ерофеев.

— Он на нас кинулся! Одним тычком людей на землю валял! Всю артель, почитай, как есть на землю положил! А сам стоит и смеется, аки сатана! Сказал, платить ничего не будет, и чтоб мы убирались, пока он нас на тот свет не отправил! Колдун, Василий Захарыч! Истинный колдун! Вся деревня видела!

Ерофеев откинулся на спинку кресла и побарабанил толстыми пальцами по столу. В бесов и колдунов он не особо верил. А вот в то, что от удара молнии у парня могло помутиться в голове — вполне. Или, что еще вероятнее, этот пройдоха Игнат просто пытался свалить на него свою вину за испорченный шест. Но одно купца задело за живое.

— Значит, сказал, платить не будет? — вкрадчиво переспросил он.

— Так и сказал! И вас, кормилец, поминал словом недобрым, мол, обойдется ваш хозяин, не обеднеет! — не моргнув глазом, соврал Игнат.

Купец мгновенно побагровел. Бунт, прямой вызов его власти и его кошельку! Этого Ерофеев стерпеть не мог: если он сейчас этакое спустит с рук, завтра вся его сотня рабочих ему на голову сядет. Нужно было показать, кто в доме хозяин.

— Значит, колдун, говоришь? — Ерофеев усмехнулся. — Ну, на всякого колдуна найдется свой оберег. А на бунтовщика — кнут и плеть, а то и солдатская фузея. Так. Ты, Игнат, свободен. Иди, приведи артельных в чувство. Потери за шпиль я пока на тебя запишу, а там посмотрим.

— Да как же, Василий Захарыч…

— Я сказал, свободен! — рявкнул купец. Игнат пулей вылетел из кабинета.

Ерофеев позвонил в серебряный колокольчик, что лежал на столе. Вошел приказчик.

— Слышь, Кондрат, собери-ка мне пяток наших самых крепких ребят из мастерской, да возьмите с собой дубье. Поедете в деревню, найдете мне этого Михаила Молниева. Говорят, что-де он после грозы стал долги забывать. Нужно ему память освежить.

— А если он и правда… того… с силой? — осторожно спросил Кондрат, который слышал все причитания бригадира фабрики.

Ерофеев презрительно фыркнул.

— Сила силой, а дубина — она дубина и есть. Ты артельных не слушай — они дураки дураками. У страха глаза велики — перепились, видно, да и мерещится им, как их малец один сам-десять уделал! Припугните как следует. Пусть бумагу подпишет, что обязуется весь ущерб возместить. А не подпишет — избейте так, чтоб на всю жизнь запомнил, как хозяйскому слову перечить. Даже если он могет чего, главное, до себя не допускайте — как полезет к вам со своими штучками-дрючками, отпихивайте его от себя, и лупите сдалека и все разом. Один раз по башке дубиной прилетит — сразу мозги прочистятся! И скажите ему, что если еще раз выкинет какой-нибудь фокус — я его не сам отлуплю или в острог сдам, а в дом для умалишенных попадет. Там из него быстро всех бесов выбьют. Пора этому щенку его место показать. Исполнять!

* * *

В общем, решил я покинуть это гнилое место. Но отправиться в путешествие, не имея при себе вообще ничего было бы верхом безрассудства. И тут мне пришла в голову мысль что у предка, наверное, всё-таки было какое-то имущество! Ну вот незадача — я не помнил, где он, собственно, жил. Напрасно я озирался по сторонам пытаясь выловить в глубинах памяти хоть какое-то воспоминание. Но зато на глаза мне попался пацан лет семи, с независимым видом рубивший прутиком крапиву и с любопытством поглядывавший на меня.

— Эй, малой, а где моя хата? — прямо спросил я его.

Малец явно обрадовался, что «герой дня» обратил на него внимание

— Да вон же, дядя Миша! — радостно закричал он, указывая пальцем на покосившийся домик на окраине села.

Нда, прямо скажем, не графский дворец! Но делать нечего, и я, вздохнув, побрёл к нему. Никто не посмел остановить меня — страх в глазах людей был лучшей охранной грамотой.

Жилище оказалось под стать статусу хозяина — крохотная комнатушка, арендованная у хозяев дома, кровать, шаткий стол да грубо сколоченный сундук — вот и все мое наследство. Еще узнал, что я здесь пришлый, на заработки приехал.

Открыв тяжелую скрипучую дверцу сундука, быстро перебрал немногочисленные пожитки. Одежда была старой и ношеной, вся в заплатах, но зато нашлись крепкие, почти новые сапоги. Под парой запасных штанов я обнаружил то, что искал — небольшой кожаный кошель, а в нем — горсть разнокалиберных медяков. Невеликое богатство, но на первое время хватит.

Сборы были недолги. Закинув в заплечный мешок смену белья, краюху хлеба, соль и деньги, я покинул избу, не оглядываясь. Прошлое меня не интересовало: мой путь лежал в будущее, которое предстояло построить с нуля.

Село я покинул без малейших проблем. К вечеру, прошагав верст десять или двенадцать, я добрался до соседней деревушки. Сумерки уже сгущались вокруг, и ночевать под открытым небом, не разведав толком обстановку, было бы глупо, поэтому я хотел остановиться на постоялом дворе. Вот только здесь такого не было. Местные даже удивились, когда я начал спрашивать, где он находится.

— Дык, это и не в каждом селе-то есть, — чесал бороду дедок, сидящий на завалинке. — Ты вона, к Кузьмичу попросись на постой. Он, можа, и пустит.

Кузьмичом оказался мужик лет пятидесяти, крепкий, как мореный дуб, с широкими руками-лопатами и окладистой бородой. Дом у него был под стать — широкий сруб-пятистенок. В сам дом меня не пустили, семья у мужика оказалась большой — только сыновей четверо и еще три дочери. Но на сеновале можно было переночевать, и даже ужином накормили.

Еду принесла средняя дочь мужика — Аглая. С виду — лет семнадцати, в сером холщовом белье. Даже при тусклом свете вышедшей на небосвод луны заметно было, что она явно имеет проблемы со здоровьем. В глаза бросилась нездоровая бледность и худоба, да и двигалась она тяжелой, апатичной походкой хронической усталости, и ее бледное лицо в тусклом свете казалось почти прозрачным.

Ну, казалось бы что такого — больная и больная, мало ли таких вокруг? В конце концов, мы все не совсем здоровы. Мой взгляд скользнул по ней без особого интереса и вдруг замер. На ее шее, чуть ниже уха, алело пятно.

В мозгу с абсолютной четкостью вспыхнула картинка из бестиария Ордена, виденная сотни раз на схемах и учебных голограммах. Именно так выглядит место присасывания «червя». Твари уже были здесь, и одна из них, прозрачная, невидимая для обычного глаза, присосалась к нервному узлу девушки и теперь медленно, день за днем, выпивала из нее биоэлектричество, жизненную энергию. Покраснение было лишь слабой реакцией организма. Скоро придет слабость, если уже не пришла, потом потеря координации, а через пару месяцев — отказ сердца или паралич. Девушка уже была покойницей, просто еще не знала об этом. Ее пока спасало малое количество энергии вокруг, да сам «червь» видно не из самых сильных был.

Черт. Может, показалось? Мне нужно было убедиться.

Я поднялся с дощатого пола и протянул руку к шее девушки. Аглая вздрогнула и инстинктивно отшатнулась.

— Прошу прощения, — произнёс я, придвигаясь почти вплотную, наклоняя голову и всматриваясь в ее шею. Да. Сомнений не было. Я почти чувствовал микроскопические колебания, которые издавала тварь, насыщаясь. — У вас родинка необычная.

— Что? — прошептала она, отступая на шаг. Ее глаза, большие и испуганные, были наполнены паникой. — Не подходи!

— Эй, парень!

Густой бас донесся до меня от дверей дома. Медленно повернув голову, вижу, как Кузьмич угрожающе двинулся в мою сторону. За его спиной вышли два старших сына и, заметив меня с их сестрой рядом, тоже пошли к нам.

— А ну оставь ее в покое! — грозно сказал мужик. — Али тебя на улицу выкинуть?

— Я просто задал вопрос, — спокойно ответил я, не поворачиваясь к нему полностью, но держа его в поле зрения.

— А я тебе говорю, — пророкотал бородач, делая шаг вперед, — руки убери от моей дочурки. Разворачивайся и садись на свое место, пока зубы тебе не пересчитали!

Сыновья Кузьмича разошлись полукругом, чтобы не перегораживать друг другу обзор и в случае чего кинуться всем разом. Я мысленно вздохнул. И ведь ничего дурного с девушкой я и не думал делать, наоборот — помочь хочу. Но поверят ли мне? Пришлось пойти на хитрость.

— Я лекарь, — сказал я, отшагнув от девушки. — Вот это пятно на шее вашей дочери похоже на лихоманку болотную. Дурной знак!

Это, конечно, была наглая ложь: никакой «болотной лихоманки» не существовало. Но для этих темных, необразованных людей любое ученое слово звучало весомо. Ну или по крайней мере должно было так звучать.

Во взгляде Кузьмича промелькнула тревога, он мельком посмотрел на Аглую, но тут же снова обратился ко мне.

— Лекарь? — хмыкнул он недоверчиво. — А ну, покажь бумаги! Откуда такой взялся, лекарь?

— Их нет, — покачал я головой.

— Нет? Тогда чего баешь тут всякое? Странный ты. А мож, ты бандит какой, а?

И тут он сделал широкий шаг ко мне и протянул свою огромную лапу, намереваясь схватить меня за плечо.

Времени на раздумья не было. Память прошлого, наложившаяся на новое тело, сработала безупречно.

В тот самый миг, когда его пальцы коснулись моей куртки, я сделал короткое, едва заметное движение. Моя ладонь легла на его запястье. Это не был удар или захват. Это было просто касание.

И я выпустил остатки своей Силы. Одна-единственная нейронная команда, слабенькая, но идеально откалиброванная. Игла чистой воли, направленная в его нервную систему.

Эффект был мгновенным и, если глядеть со стороны — крайне странным. Рука Кузьмича, та самая, что тянулась ко мне, дернулась, словно от сильной судороги, и с невероятной силой и скоростью врезалась ему же в челюсть. Раздался глухой стук.

Мужик качнулся. Его глаза, до этого полные недоверчивости и начинающейся агрессии, остекленели от недоумения и боли. Он не понял, что произошло. Да что там — никто ничего не понял! Пошатнувшись, мужик пару мгновений пытался сохранить равновесие, а затем рухнул на землю, как срубленное дерево, и остался лежать, пуская изо рта тонкую нитку слюны.

Аглая тихонько ахнула, прижав руки ко рту. Сыновья Кузьмича смотрели на упавшего отца, пытаясь осознать, что произошло. Ответ для них был прост — колдовство.

Только вот на них уже никакой Силы не осталось. Если решатся кинуться разом, тут мне и хана.

— Я же сказал, — твердо произнёс я, делая вид, что совершенно не обеспокоен происходящим, не боюсь возможного «продолжения банкета», но и не собираюсь выпендриваться и нарываться. — Дурной знак! А вы, темнота, не верите!

Девушка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался уже не просто страх, а священный ужас.

— Тебе нужно лечиться, — сказал я ей, но так, чтобы слышали все. — И как можно быстрее. Сроку у тебя — два месяца. Потом — всё!

После этого я отошел вглубь сеновала, позволив сыновьям унести Кузьмича в дом. Когда Аглая заходила в дом, то бросила на меня быстрый взгляд. Но тут же, словно испугавшись своего порыва, скрылась внутри хаты. Но для меня все это уже было неважно. Придут утром за помощью — помогу. Нет, так сами виноваты. Никого уговаривать я не собираюсь. Для меня было важнее иное — твари уже здесь. И где-то рядом есть прореха в Грани.

Глава 4

Я проснулся от холода, пробирающего до самых костей. Сырая утренняя роса осела на сене, на моей одежде, на коже. Воздух, чистый и свежий, пах сосновой смолой, прелой травой и влажной землей. Сквозь щели в бревенчатой стене сарая пробивались косые лучи солнца, разрезая клочья тумана, что стелился над рекой в низине. Лес на дальних холмах стоял темной, молчаливой стеной. Эта первозданная, нетронутая тишина, столь непривычная после покинутого мною технологичного и шумного мира, настраивала на умиротворяющий лад. Но я прекрасно понимал, сколь обманчиво это чувство безопасности и покоя.

Потянувшись в своем ароматном ложе, я тотчас ощутил, как заломило тело: после вчерашних эскапад каждая мышца протестовала против любого движения. Первым делом я мысленно потянулся к своему внутреннему источнику, но там, где привык ощущать ревущий океан энергии, теперь едва теплился крохотный, сиротливый огонек. Вчерашняя стычка с артельщиками и короткий импульс, которым я уложил хозяина постоя, истощили меня почти досуха. Я был уязвим, как никогда прежде.

Пока я занимался ревизией своих сил, пожаловали гости. Дверь сарая со скрипом отворилась. На пороге, не решаясь войти, стоял Кузьмич. Суеверный страх на его широком, обветренном лице боролся с отцовской тревогой, и все это разбавляла робкая отчаянная надежда. Мне даже неловко стало наблюдать, как этот мощный и явно уважаемый в этом селении бородач терялся, переминаясь с ноги на ногу и явно не зная, как начать разговор.

— Слыш, паря, как тебя там… Аглае моей нынче хуже, — наконец выдавил он, глядя куда-то мне за плечо. Голос его был хриплым. — Совсем слегла. Бредит, горит вся. Ты вчерась говорил… про два месяца… А она, чую, вот-вот представится!

Он замолчал, но я понял все без слов: переборов ужас перед «колдуном», он пришел просить о помощи. Ну, лучше поздно, чем никогда!

Медленно, стараясь не показывать, каких усилий мне это стоило, я сел на колючее сено, одновременно прикидывая, насколько мне, в моем текущем плачевном состоянии, сложно будет вылечить девчонку. В сущности, черви эти — форменная ерунда. Но я не в том сейчас положении, чтобы разыгрывать благотворителя. Чтобы угрохать паразита, придется окончательно сжечь остатки своих сил! Ну а с другой стороны… С другой стороны — чтобы выжить в этом мире, мне нужны были союзники и ресурсы, пусть даже самые малые. А «червь», если подумать — это не только мелкий энергетический вампир, но и источник силы. Пусть слабенький и очень, так сказать, нереспектабельный, но мне сейчас не до снобизма. На безрыбье и червь — батарейка.

Кузьмич по-своему расценил мое молчание.

— Больших денег у меня нет, мил сударь, но… Ежели вылечишь ее — забирай себе. Что хочешь делай, лишь бы она жива была и здорова! А то все равно пропадать…

Ну нормально. Отец дочерью торгует. Пусть из самых чистых побуждений, но все равно выглядит это отвратительно.

— Не болтай ерунды! — строго оборвал я его. — Я могу ей помочь. Но, ты прав — за все надо платить, хозяин.

Он вскинул испуганные глаза, готовый выслушать мою цену.

— Значит, слушай сюда: мне не нужны твои деньги, — прервал я его. — Условия просты. Первое: я лечу твою дочь. Второе: взамен ты даешь мне кров и еду на неделю и не задаешь лишних вопросов. Третье: ты отвечаешь на мои вопросы. Рассказываешь все что знаешь. Вообще ВСЕ! Согласен? Даю пять секунд на размышление. Три уже прошли!

Кузьмич смотрел на меня мгновение, оценивая. Затем в его взгляде мелькнула решимость. Жизнь дочери была важнее любых страхов и сомнений, тем более что цена была просто плёвой. Уразумев все это, он торопливо кивнул.

— Будь по-твоему! Ничего не пожалею, господскими яствами кормить буду, только спаси!

— Ну раз так, пойдем! Веди, что ли, Сусанин! — съезжая с сеновала, добродушно произнес я и, оказавшись рядом с бородачом, ободряюще хлопнул его по плечу. — Да не менжуйся ты, там ничего сложного. Все сделаем в момент!

Вскоре я вступил в дом Кузьмича. В просторной избе пахло сушеными травами и жаром болезни. На широкой лавке под тулупом металась Аглая. Сейчас, при свете дня, ее нездоровье было видно еще отчетливее. Кожа казалась почти прозрачной, под глазами залегли темные тени, а светлые, спутавшиеся волосы прилипли к потному лбу. Красное пятно на шее стало ярче и, казалось, слабо пульсировало в такт ее частому, прерывистому дыханию. В углу, у печки, рыдала навзрыд крупная женщина в платке и багряном, сильно ношенном сарафане — верно, мамаша болезной. Рядом с лавкой стояли два растерянных парня — сыновья Кузьмича. Из-за сумрака печи испуганно выглядывали детские лица. Ну что, приступим!

— Выйдите все. Кроме тебя, хозяин, — сказал я, садясь на край лавки и растирая руки.

Парни, хоть и выглядели туповато, тотчас взялись за дело.

— Идемте, мамаша. Идемте! Илейка, Дашутка, пошли во двор! — заторопились они, выпроваживая домочадцев. Остался лишь безмолвный Кузьмич. Встав поодаль, он тихо, боясь даже громко дышать, наблюдал за происходящим.

Когда в избе стало тихо, я закрыл глаза, отсекая все лишнее и концентрируясь на том жалком остатке Силы, что был во мне. Терпеливо собирая каждую искорку, каждую крупицу, где-то за четверть часа я сплел их в один крохотный, но плотный и острый, как игла, сгусток. Та-ак… этого хватит и на то, чтобы оторвать тварь от ее жертвы, и на то, чтобы забрать ее силу. Правда, в обрез.

Что же, приступим! Воздух в комнате едва заметно потрескивал, запахло озоном. Волоски на моих руках встали дыбом. Двумя пальцами я коснулся пятна на шее девушки.

Внешне ничего особенно не произошло — никаких вспышек света, никакого театрального волшебства. В тишине лишь раздался тихий, сухой щелчок, будто от сработавшего пьезоэлемента. Но на девушку это произвело сильнейшее действие. Тело Аглаи выгнулось дугой в короткой, беззвучной судороге, ее глаза на миг широко распахнулись. Секунду она застыла в таком положении. Кузьмич за моей спиной беззвучно ахнул.

Я почувствовал, как нечто чужеродное, липкое оторвалось от ее нервной системы. На коже, в центре исчезающего пятна, проступил прозрачный, студенистый сгусток размером с ноготь. Внутри него билась темная точка-узел — примитивное средоточие воли твари. Червь. Так, теперь, хоть это до крайности противно, я выпью твою невеликую силу…

Черт! Не вышло. Я отдернул руку, словно от ожога. Это тело настолько слабо, что не справляется даже со столь несложной задачей! Вот те раз! И как мой пра-пра-предок вообще выживал в таких–то условиях? Нда… Ну, имеем, что имеем. Значит, для пополнения сил придется идти к Грани — там процессы конвергенции проходят много проще. Жаль… будь у меня ловушка, эта тварь могла бы стать топливом, первым шагом к восстановлению сил. Но сейчас тащить ее к далекой прорехе в Грани было невозможно, а артефакта-клетки у меня не было. Придется просто уничтожить.

Снова сосредоточившись, я направил в сгусток второй, более мощный импульс. Прозрачное тело твари вспыхнуло синеватым светом и с тихим, злым шипением испарилось, оставив после себя лишь едва уловимый запах озона.

Я отнял руку, с удовлетворением наблюдая, как тает пятно на шее девушки. На глазах изумленного Кузьмича его дочь начала розоветь, затем глубоко, шумно вздохнула, будто вынырнув из глубокой воды. Здоровый румянец медленно заливал ее щеки. Наконец, она открыла глаза, и взгляд их был уже ясным, осмысленным.

— Тятенька… — прошептала она слабым, но чистым голосом. — Я есть хочу…

— Конечно, доченька, сейчас все устроим! Арина! — спешно подходя к двери, выкрикнул Кузьмич. — Беги в кухню, есть собери!

Завтрак — простая овсяная каша с молоком да краюха черного хлеба — показался мне вкуснее любого блюда из императорского дворца. Силы медленно возвращались в измученное тело. Кузьмич, сидевший напротив, все еще смотрел на меня с благоговейным восторгом, замешанном на немалой толике страха, но уже без прежнего ужаса. Чудо, случившееся с его дочерью, перевесило все. Женщина и сыновья за стол сесть не решились, хоть я и не стал бы против этого возражать.

Вскоре я выяснил, что на дворе 1819 год, лето, седмица до начала Успенского поста, а в далеком Петербурге правит император Александр Павлович. Находимся мы в Кунгурском горном округе. Купец Василий Захарович Ерофеев — местный «королек», владелец единственных в округе механических мастерских, человек крутой и скорый на расправу. Деревня, где я вчера устроил переполох, принадлежит ему же.

— А ты сам-то что ж, не помнишь? Работал ведь на него! — хитро прищурившись, спросил Кузьмич.

— Я с артельными крутился, что там за хозяин, мне не сказывали, — угрюмо ответил я, понимая, что звучит это неубедительно. Но что еще я мог сказать? Что память моя — как чистое поле после пожара? Он бы все равно не понял или не поверил бы.

Аглая, уже на ногах, двигаясь медленно, но уже уверенно, молча убирала со стола. Болезненная бледность схлынула, уступив место слабому румянцу, и только теперь я смог разглядеть, что девица-то симпатичная: густые русые волосы, заплетенные в тугую косу, большие серые глаза под соболиными бровями и упрямый, крепко сжатый рот. Девушка, скромно потупив глаза, казалось, совсем старалась не смотреть на меня, но я то и дело ловил ее быстрые, исподволь брошенные взгляды, в которых страх мешался с любопытством и невысказанной благодарностью.

Идиллию нарушил отчаянный крик младшего сына Кузьмича, мальчонки лет десяти, гулявшего с ребятами на околице.

— Ерофеевские едут! Пятеро, на лошадях! С дубинами!

Кузьмич вмиг помрачнел. Он поднялся из-за стола, его широкое лицо окаменело.

— За тобой, лекарь, — глухо произнес он. — Знать, не простил купец обиды!

К дому подъехали пятеро. Крепкие, плечистые мужики в добротных тулупах, с лицами, привыкшими к дракам. Судя по добротной одежде, это была уже не вчерашняя деревенская гопота, а доверенные лица, можно сказать — личная гвардия купца. Во главе их, на сытом вороном коне, сидел их главный.

— Эй, хозяин! — крикнул он, не слезая с седла. — Меня зовут Кондрат, я от купца Ерофеева! Выдавай нам этого порчельника и бунтовщика, Михаила Молниева! Хозяин велел его к себе доставить, для разговору!

Кузьмич молча вышел на крыльцо. В его мозолистой руке был зажат тяжелый колун. За ним, как два молодых медведя, встали его старшие сыновья, Прокоп и Игнат, сжимая в руках вилы и рогатину.

— Лекарь — мой гость, — густым, низким басом произнес Кузьмич. — И он под моей защитой. Уходите-ка подобру-поздорову, а то как бы худо вам не вышло.

Я смотрел на эту сцену из окна и понимал, что этот простой, темный мужик только что сделал свой выбор. Выбор между страхом перед всесильным купцом и долгом чести. Подставлять его и его семью под удар я не мог. Моя Сила немного восстановилась после сытного завтрака, но все еще была на исходе, драться в открытую с пятью здоровыми, вооруженными мужиками — самоубийство. Оставалось одно — блеф.

Ну, где наша не пропадала. Тяжело поднявшись, ловя на себе испуганные взгляды Аглаи и ее матери, Арины, я вышел на крыльцо и встал рядом с Кузьмичом.

— Меня искали? — спросил я спокойно.

Кондрат смерил меня взглядом с головы до пят и смачно сплюнул на землю.

— Тебя, бунтовщик. Поедешь с нами.

Я медленно поднял руку, указывая на оружие в руках Кузьмича и его сыновей.

— Видишь? — спросил я приказчика.

Он усмехнулся.

— Вижу. Троих мужиков с железяками. А нас пятеро. И мы не из пугливых.

— Ты не туда смотришь, — сказал я, собирая последние крохи Силы.

Я ионизировал воздух вокруг лезвий топоров и наконечников вил. Ничего сложного, простейший фокус, но для этого времени — чистое колдовство. Металл окутался жутковатым, мертвенно-синим сиянием, заплясал, затрещал, словно на нем вспыхнули призрачные огни святого Эльма.

Лошади под ерофеевскими людьми занервничали, захрапели, начали пятиться.

— Что за чертовщина?.. — пробормотал один из мужиков.

Я добавил эффекта, создав резкий электростатический разряд прямо в воздухе перед ними. Громкий, сухой треск, как от удара пастушьего кнута, вспорол тишину. Этого оказалось достаточно. Лошади, обезумев от ужаса, взвились на дыбы, сбрасывая седоков. Кондрат едва удержался в седле, его вороной конь крутился на месте.

— Ведьмак!.. — взвизгнул один из упавших, вскакивая и бросаясь наутек.

Остальные, видя «бесовское пламя» на оружии и панику лошадей, последовали его примеру. Кондрат, матерясь и натягивая поводья, с трудом развернул коня.

— Я вернусь, колдун! — крикнул он уже издалека. — С солдатами вернусь! Посмотрим, какие ты супротив фузей фокусы покажешь!

И он ускакал вслед за своими перепуганными людьми. Синее свечение на топорах погасло. Я покачнулся, чувствуя, как последние силы покидают меня. Кузьмич подхватил меня под руку.

— Спасибо, хозяин, — прошептал я.

— Это тебе спасибо, лекарь, — ответил он, хмуро глядя вслед ускакавшим. — Но он прав. Вернутся они, как пить дать, вернутся. Уходить тебе надо!

— Ничего. Время еще есть. Пока они доберутся до своего хозяина, пока доложат, пока купец решит что делать дальше… А уж если за солдатами и вправду пойдут — это вообще дело не быстрое. А пока мне очень интересно, где твоя дочка подцепила эту дрянь. Ну-ка зови ее!

Вскоре дочка Кузьмича вступила в темные сени, и я устроил Аглае подробный допрос. Девушка все еще сторонилась меня, но послушно отвечала, опустив глаза на грубо струганные доски пола.

— Когда точно появилось пятно?

— Дней пять назад, может, шесть… Матушка заметила.

— Понятно. Где ты была за день-два до этого? Ходила куда-нибудь… в необычное место?

— В лесу… за земляникой ходила.

— В какое-то особое место?

— На Ведьмину поляну, — прошептала она, и я буквально почувствовал, как по ее спине пробежал холодок. — Там ягода самая крупная, сладкая, а собирать ее никто не торопится. Боятся…

— Ну, верно не зря боятся. И что было в этот раз? — нажимал я. — Ты почувствовала там что-то необычное? Холод, покалывание?

Она подняла на меня испуганные глаза.

— Там… жутко было. Тихо. Птицы молчат, и будто кто-то смотрит. А воздух… — она запнулась, подбирая слова, — тяжелый. И колючий, будто мороз посреди лета!

Ну, все понятно. Ее слова — классическое описание абсолютно неграмотным в магических делах человеком, столкнувшимся с местом истончения Грани. А эта самая «Ведьмина поляна» — небольшая, нестабильная прореха, через которую в наш мир сочились мелкие энергетические паразиты. Аглае просто не повезло оказаться там в неподходящее время.

Нужно было проверить это место. При удачном стечении обстоятельств там можно было неплохо «подкормиться». Поглощение даже такой примитивной твари как энергетически червь, могло подстегнуть мое восстановление. Уж чтобы разогнать клевретов купчины Ерофеева, сил мне хватило бы. Даже с одного такого червя!

— Хозяин, — повернулся я к Кузьмичу. — Мне для дела нужна медная проволока. Моток, чем тоньше, тем лучше. Если нет — сойдет и горсть ржавых гвоздей. И еще нужен туесок или короб из бересты, но только плотный, с крышкой.

— Пойду, поищу! — почесав в затылке, отвечал Кузьмич. А я скрестил пальцы на удачу: проволока была бы идеальна — из нее легко согнуть руны-проводники, создав замкнутый контур ловушки. С гвоздями сложнее: пришлось бы вбивать их в дерево, формируя узор, и тратить драгоценную Силу на создание устойчивых связей между ними. Но в моем положении выбирать не приходилось.

Вскоре Кузьмич, порывшись в сарае среди старого хлама, принес мне то, что нужно: моток старой, позеленевшей от времени медной проволоки, снятой с какого-то древнего механизма, и крепкий берестяной туесок с плотно притертой крышкой.

Не теряя времени, я уселся на завалинке и принялся за работу. Аглая с младшими детьми с безопасного расстояния, наблюдала за мной, как за диковинным, но опасным зверем. Мои пальцы, оказавшиеся на удивление сильными и ловкими, даром что с обкусанными ногтями, легко гнули податливый металл. Создавая из проволоки трехмерную принципиальную схему, сплетая из проволоки спирали, петли и прямые линии на поверхности берестяного короба, я, чтобы точнее сконцентрироваться, вполголоса, напевал себе под нос формулы. Для таких как Кузьмич это были колдовские знаки. Для меня — простейшая «клетка Фарадея» с магическим усилением.

Вплетя последнюю руну в крышку, я провел по всему узору ладонью, вкладывая в него крохотный, почти невесомый импульс Силы. Проволока на мгновение тускло вспыхнула синеватым светом и тут же погасла. Готово! Теперь это был не просто туесок, а артефакт-ловушка, способный удержать нематериальную сущность. Теперь стоило поторопиться — мне уже не терпелось испытать мою поделку в деле.

Через полчаса я был готов. В моем заплечном мешке лежал каравай хлеба, кусок сала и несколько серебряных монет, которые Кузьмич буквально всучил мне в руку. Теперь мне надо было выяснить путь к месту истончения Грани.

— Красавица, не проводишь меня до Ведьминой поляны? — спросил я у Аглаи. Та в ужасе уставилась на меня, а затем яростно замотала головой.

— Дядя ведьмак, я провожу! — радостно вызвался младший сын Кузьмича, светлоголовый паренек по имени Илейка.

— Цыц, анафема, куда собрался! — зашипела на него мать.

— Ничего, Арина, с лекарем можно! — осадил ее Кузьмич, и Илейка, гордо посматривая по сторонам, споро побежал полевой тропинкой к лесу. Аглая, провожая меня у околицы, молча, не глядя в глаза, сунула в ладонь теплый, пахнущий травами платок.

Первые полверсты путь шел по обычной, светлой тропинке. Вокруг стоял привычный предуральский лес: мачтовые сосны, белые стволы берез, солнечные пятна, пляшущие на изумрудном мху. Пели птицы, стрекотали кузнечики. Но по мере того, как мы углублялись в чащу, мир вокруг начал меняться.

Сперва стихли звуки. Пение птиц смолкло, исчез стрекот насекомых. На лес легла давящая, неестественная тишина, в которой был слышен лишь шелест листвы да хруст веток под моими сапогами. Затем изменился и сам лес. Деревья стали кривыми, корявыми, их стволы покрылись странными наростами, похожими на застывшие опухоли. Мох приобрел больной, сероватый оттенок. Я чувствовал, как меняется магический фон. Воздух стал «колючим», наэлектризованным, и я ощущал слабое, но постоянное давление на сознание — фоновый шум из-за Грани. Даже безрассудно-смелый Илюша, беззаботно болтавший всю дорогу, вдруг побледнел и заторопился назад.

— Дальше все вперед, дядя ведьмак, а я взад побегу! — выкрикнул он и припустил к деревне. Я же двинулся дальше.

Наконец я оказался на поляне. Это была идеально круглая проплешина в лесу. Трава здесь росла неестественно-яркого, ядовито-изумрудного цвета, но выглядела при этом мертвой, как будто пластиковой. Посреди поляны стоял старый, расколотый молнией дуб; его черные, обугленные ветви были скрючены, как пальцы мертвеца. Кусты земляники и впрямь были усыпаны ягодами, но они были слишком крупными, глянцевыми, похожими на стеклянные бусины. Тишина здесь была абсолютной, звенящей.

Я остановился на краю. Обычный человек ничего бы не заметил, но я то видел, как воздух над поляной слабо мерцал, искажался магической марью, будто над раскаленным асфальтом в летний день. Прореха! Второй уровень. А значит, тут ползает немало всякой «светлой» дряни.

Поставив короб на землю и сняв крышку, я приготовился к охоте. В моем текущем состоянии «черви» были для меня невидимы, но я мог их почувствовать.

Замерев на краю поляны, я прикрыл глаза и прислушался к себе. Их не было видно, но присутствие ощущалось отчетливо — точно тонкое покалывание на коже, будто искры от шерстяного свитера, а если прислушаться, то можно было различить едва различимый писк, краем сознания цепляющий слух. Сомнений не было: несколько сгустков — «червей» — медленно ползали по ядовито-зеленой траве, тянувшись к излучению прорехи.

Просто так тварь в западню не полезет. Я шагнул вперед и раскрыл ауру — сдержанно, но достаточно, чтобы излучение моего тела стало для них приманкой. Для этих хищников это было как запах крови в воде для акул.

Моя задумка сработала: первый клюнул почти сразу. Я ощутил, как сгусток сорвался с места и скользнул по эфиру ко мне. Где-то в глубине души поднялось жгучее желание бежать отсюда без оглядки, но я, преодолевая гадливость, стоял неподвижно, пока на щиколотке не возникло неприятное жжение. Бинго. Присосался. Выдержав несколько секунд, чтобы дать ему увериться, будто я — добыча, я затем резко метнул к ноге раскрытый короб и выпустил короткий, мощный импульс Силы. Разряд ударил по паразиту — тот отцепился и тут же втянулся в магнитную воронку сосуда. Крышка захлопнулась, и изнутри послышалось злое комариное жужжание.

Уничтожить его было бы пустым делом — энергия просто растворилась бы в воздухе. Ее нужно было взять себе. Я поставил короб у расколотого дуба — самой сердцевины этой поляны, места, где энергия Грани била ключом. Одной рукой коснулся крышки, другую положил на грудь и начал медитировать, подстраивая собственную ауру под вибрацию пленника.

Когда резонанс поймался, протянул между нами энергетическую нить. Сменил полярность — и должен был потечь ровный поток силы. Но вместо прилива ощутил, как что-то острое, едкое вгрызается в меня изнутри. «Червь» не отдавал энергию, он пытался прогрызть себе дорогу в мои каналы. Аура трещала, как ветхая ткань.

Пот холодом скатился по спине. В старом теле я держал этот процесс на автомате, но здесь — юный, еще не натренированный организм. Что, если его магическое «сердце» не выдержит? Давить — значит порвать его окончательно, прервать — значит схлопотать обратный удар и выгореть дотла.

И тут в голове праздничным фейерверком вспыхнула мысль: ни фига! Это тело — не какой-то там чахлый простолюдин — это на минуточку, тело легендарного Михаила Молниева, первого из нашего рода, что пережил удар молнии и обрел великую Силу. Ему никто не передавал готовых знаний — он сам их выковал. Значит, и мне нужно перестать действовать по привычным лекалам. Верь в себя — все получится!

Плавным скользящим движением я отпустил главный канал и раздробил поток на сотни тончайших ручейков. Сила пошла не одним путем, а тысячей капиллярных протоков, сетью — как река, рассыпавшаяся на дельту. Секунду спустя как будто костер вспыхнул в груди, меня охватил экстаз — сила просачивалась, омывая клетки, заполняя тело изнутри. Тысяча игл размалывала волю твари!

Жужжание в туеске оборвалось. В груди разгоралось ровное, упругое тепло. Очаг Силы стал гибче, вместительнее, словно в микросхеме проложили новые магистрали. Я мог удерживать энергии вдвое, втрое больше, чем прежде. Конечно, это все равно крохи, но надо с чего-то начинать!

Боль растворилась, уступив место густой, тяжелой силе. Но поляна оставалась опасной, и оставаться здесь значило искушать судьбу. Я двинулся в сторону деревни — лес теперь дышал мирно, птицы вновь запели, и чаща больше не казалась враждебной.

У самой околицы, где дорога сжималась оврагами, они поджидали меня. Те же пятеро Ерофеевых людей. Но теперь подготовились.

Двое встали на пути, двое затаились в кустах с дубинами. А приказчик Кондрат сидел на вороном коне чуть в стороне, в руках у него был массивный самострел.

Кондрат криво усмехнулся и протяжно, почти лениво произнес:

— Ну что, колдун? Нагулялся? Хозяин велел представить тебя пред ним головой. Так што пойдешь ты, паря, с нами. По-хорошему или по-плохому. Выбирай!

Глава 5

Сохраняя спокойствие, я окинул взглядом противников. Передо мной, перегородив путь, замерли двое наемников с дубинами. Еще двое притаились в зарослях орешника по бокам. Этих не было видно, но я явственно чувствовал их напряженное дыхание. Чуть поодаль — приказчик Кондрат, восседавший на своем коне с арбалетом в руках.

Мы все волнуемся перед схваткой, и я не исключение. Но когда я наскоро просканировал моих новых оппонентов, на лице невольно нарисовалась кривая усмешка. Ну вот что это такое, я вас спрашиваю? Ни защитных амулетов, ни природных сил, иной раз встречающихся у простолюдинов, ни даже механической защиты — ни-че-го. Кто так выходит против мага, ребята? Дикари-с… И то, что они не знают моих сил, их не оправдывает.

Мгновение — и мой взгляд обратился вовнутрь, туда, где ровно разливалась по телу полученная от поглощенного «червя» теплая волна Силы. Конечно, это была еще не та бездна, океан энергии, к которому я привык, но уже и не та жалкая, пересыхающая лужица, что оставалась во мне после стычки в деревне. Этого хватит. Хватит для короткой, яростной схватки. Я быстро оценил угрозы: дубины — это больно, но не смертельно. Главная опасность исходила от Кондрата. Тяжелый болт пробьет мое тело насквозь раньше, чем я успею сотворить серьезное заклинание. А любая из форм Энергодоспеха слишком требовательна к энергии Силы — пока что мне не стоит к этому прибегать. В общем, первым делом нужно нейтрализовать стрелка.

— Ну что, колдун? — криво усмехнулся Кондрат, натягивая тетиву. — Думал, мы опять с голыми руками придем? Этот самострел и быка с ног повалит. Хочешь жить — сдавайся: сейчас мы тебя, как кабана, на веревке в город потащим.

Услышав этакие речи, я уже откровенно улыбнулся.

— Ты уверен, что знаешь, в кого целиться, Кондрат? А вдруг промахнешься? Болт-то в самостреле один….

И вот пока мои губы с ленцой произносили слова, мысли уже проникли в душу приказчика, держащего меня на прицеле. Не было ни пафосных жестов, ни бормотания заклинаний — лишь сосредоточенная воля. В памяти всплыли четкие схемы из учебников Ордена по нейромантии. Магия марионеток не имеет ничего общего с грубым ментальным принуждением. Это тонкая, почти хирургическая работа: прямое подключение к нервной системе цели с перехватом «управляющих» нейроимпульсов. Дело непростое, к тому же требует некоторой предрасположенности к медицине. Поэтому в моем мире эта магия никогда не пользовалась широкой популярностью, оставаясь уделом отдельных родов с соответствующими генами. Но зато есть один громадный плюс: она требует очень небольшого количества энергии. Ведь есть же разница: спалить кого-то молнией в десятки тысяч ампер, или послать нейроимпульс в считанные миллиамперы? А для меня сейчас каждая возможность сэкономить Силу — драгоценна!

И вот быстрее, чем это можно представить, из глубины моего сознания вытянулась тончайшая, почти невидимая нить воли. Она скользнула по воздуху — бесшумная, неотвратимая — и сомкнулась на нервных узлах в плече и предплечье Кондрата. Энергии требовалось немного, здесь важна была не сила, а ювелирная точность. Мгновение — и его мышцы отозвались, словно были моими собственными.

Кондрат уже наложил болт и целился мне в грудь, его палец ложился на спуск. И тут его рука начала жить своей жизнью.

Движение было неестественным, дерганым, как у сломанной куклы. Не зря это и называется «магия марионеток»! Рука, державшая самострел, преодолевая отчаянное сопротивление своего хозяина, медленно, с жутким, почти слышимым скрипом сухожилий, начала поворачиваться в сторону его соседа. Лицо Кондрата исказилось от ужаса и непонимания, он пытался вернуть оружие на место, но рука его не слушалась.

Остальные наемники в шоке застыли, наблюдая за этой молчаливой, жуткой борьбой. Это пугало их гораздо больше, чем вспышки молний или синее пламя на топорах. Там была стихия. Здесь — злая, непонятная воля, укравшая тело их командира.

Раздался сухой щелчок спускового механизма. Болт с глухим, чавкающим стуком вошел в плечо наемника, стоявшего на дороге. Тот дико, по-звериному, взвыл и рухнул на землю, зажимая рану. Околдованный Кондрат застыл с пустым самострелом в руках, его глаза были безумны от ужаса.

Оставшиеся двое, в кустах, переглянулись. И, не сговариваясь, решили проблему по-своему. Один из них выскочил из засады и с размаху опустил тяжелую дубину на руку Кондрата. Та повисла плетью, а самострел упал в пыль дороги.

Чистый животный страх, смешанный с яростью, оказался сильнее любых приказов. Увидев, как его товарищ выведен из строя за несколько секунд, оставшийся наемник оторопел.

— Бей его, ребята! — закричал бледный Кондрат, уже смекнувший, что дело пошло совсем не так, как он себе представлял. — Дубьем его! Бей!

Этим окриком приказчик на время вернул себе контроль над ситуацией. Наемники подняли свое оружие. Раненый в плечо, выдернув болт, поднялся на ноги, его лицо было искажено гримасой боли. Их план был прост, как дубина — завалить меня числом, смять, не дать времени на новое, непонятное колдовство.

Они бросились вперед. Но на заклинание марионеточника ушла в основном концентрация, а не энергия. Мой внутренний резервуар был еще почти полон. Формировать молнию я не стал — слишком грубо и расточительно. Вместо этого на кончиках пальцев собрались крохотные, но невероятно плотные сгустки чистого электричества. Ладони окутало едва заметное, трепещущее синеватое свечение.

И пошла потеха!

Первый, самый крупный, набегая, замахнулся дубиной, целясь мне в голову. Легкий шаг в сторону вывел меня с линии удара. Дубина со свистом пронеслась мимо, а моя рука, словно бы случайно, легла ему на шею сбоку, в точку сонной артерии. Короткий, точечный разряд — и тело скрутило мгновенной конвульсией. Глаза закатились, мышцы обмякли, и он мешком рухнул на землю, парализованный спазмом.

Раненый, рыча от боли, пытался ударить меня здоровой левой рукой. Его неуклюжий выпад я блокировал без труда и ткнул двумя пальцами под ребра, в солнечное сплетение. Мужик сложился пополам, будто из него выпустили весь воздух, хватая ртом, как выброшенная на берег рыба. Тело забила мелкая, частая дрожь.

Третий, тот, что выскочил из кустов последним, в ужасе затормозил в паре шагов. Он видел, как двое здоровых, сильных мужиков рухнули от одного прикосновения.

Перед ним стояла фигура с пальцами, еще слабо светящимися в вечернем полумраке леса. Получивший разряд в шею хрипел, катаясь по густой траве — он не мог дышать. Ласково улыбнувшись последнему условно боеспособному противнику, я поманил его к себе светящимся пальцем. Этого оказалось достаточно — парень затрясся, на его простодушном курносом лице всю ярость вытеснил слепой первобытный страх. Дубина выскользнула из дрожащих рук, и с диким воплем он развернулся и бросился в чащу, ломая ветки и не разбирая дороги.

Кондрат, все это время наблюдавший за бойней с безопасного расстояния, видел все. Хоть я и «отпустил» его, когда напали остальные наемники, но приближаться ко мне он не горел желанием. Буквально за несколько секунд с начала схватки самодовольство на его лице сменилось ужасом. Страх перед непонятным и жутким колдовством оказался сильнее приказа хозяина. Он в панике развернул коня, что-то выкрикнул и, хлеща его, унесся прочь.

На дороге остался только я. Рядом — два тела, бьющиеся в судорогах, но живые. Дыхание сбилось, крохотный запас Силы, что удалось накопить, снова почти иссяк. Но на ногах стоял я, а не они!

Что же, судя по всему, я окончательно раскрыл свои возможности. Теперь Кондрат доложит Ерофееву что этот «наглый верхолаз» — натуральный колдун, ведьмак, способный управлять людьми, как куклами, и одним касанием валить с ног. Следующая встреча будет совсем другой.

Когда я вернулся во двор, меня встретила настороженная тишина. Вся семья Кузьмича, от мала до велика, замерла, прервав свои дела и уставившись на меня. Они видели, как я уходил в лес один, и теперь смотрели на мое возвращение со смесью любопытства и первобытного страха. А я хотел договориться о кое-каком взаимодействии…

— Хозяин, я тут подумал. Сидеть без дела не годится, — начал я. — Могу я в твоей мастерской поработать? Хочу кое-какие безделушки смастерить, обереги от нечисти, да разные полезные в хозяйстве вещицы. А ты бы подсказал, кому их потом продать можно, чтобы и тебе копейка была, и мне на жизнь хватало.

Кузьмич отложил работу. Его лицо помрачнело. Со вздохом он почесал свою окладистую бороду, собираясь с мыслями, потом тяжело вздохнул.

— Ты, паря, вот что… — сказал он осторожно, глядя при этом куда-то в сторону. — За Аглаю тебе спасибо до гробовой доски. Чудо ты сотворил, истинный крест. Но…

Он замолчал, подбирая слова, как тяжелые камни.

— Поп наш, отец Василий, с утра в деревне был. Ему уже наплели про тебя. Что ты колдун, что людей одним касанием валишь. Он сказал, кто с тобой знаться будет, того от церкви отлучат. А это… это, паря, хуже смерти. За дочь я благодарен, да. Но душу-то свою губить не хочется. И семью под грех подводить!

И тут-то я понял, что все эти эффектные победы над ерофеевскими громилами имеют и оборотную сторону — моя новая, темная слава бежит впереди меня! Суеверный страх в этом простом мужике боролся с благодарностью, и страх начинал побеждать. Если я сейчас не смогу переубедить его, то снова останусь один, изгнанный и проклятый.

Так, надо что-то придумать! В прошлой жизни мне не часто приходилось общаться с низшими слоями общества, но и так было понятно — говорить нужно «на его языке». Никакой науки, никакой магии. А что понимает мужик 19-го века? Конечно, религию! Вера и провидение — вот на что и надо ссылаться!

— Слышь, хозяин, я не колдун, — доверительно произнес я. — И бесов во мне нет. Хочешь, перекрещусь?

И без долгих слов осенил себя крестным знамением.

— Пойдем в дом, там все расскажу.

Когда мы зашли в хату, я продолжил.

— Ты правду говоришь, с последней грозы я другим человеком стал. Тот Мишка, что был прежде — он помер там, на шпиле.

Кузьмич вскинул на меня испуганные глаза.

— Как молния в меня ударила, я как будто умер и заново родился. И было мне видение. Не про ангелов, нет. Но будто пелена с глаз спала. Открылось мне, что зло в мир идет. Нечисть всякая, твари невидимые, что из людей жизнь сосут, как та, что на твоей дочери сидела. И открылось мне, как с ними бороться, как защиту от них ставить.

Я видел, как недоверие на его лице сменяется трепетным изумлением. Ведь дочь я его и правда излечил, причем совсем не так, как сделал бы это лекарь — никаких порошков или пилюль…

— Но знание это великое. И чтобы оно в мою дурную башку влезло, все прошлое из нее вышибло. Я потому и спрашивал тебя, какой год да кто правит, что не помню ничего, что до той грозы было. Будто и не жил вовсе. Вот убей меня гром на этом самом месте, если вру!

И, глядя Кузьмичу прямо в глаза, я медленно поднял руку и еще раз широко, истово перекрестился на красный угол избы, где висела потемневшая от времени икона.

— Сила, что во мне — не от Дьявола. Она для защиты от него дана. Божьим промыслом, не иначе.

Широкое лицо Кузьмича побледнело. Для простого и набожного мужика это объяснение было единственным, которое он мог принять. Образ «юродивого», «божьего человека», которому после удара молнии открылась истина, ему понятен и близок. Теперь он смотрел на меня уже по-другому — не просто со страхом, а и с благоговением.

— Вот оно что, Михаил… — прошептал он, тоже перекрестившись. — Прости меня, дурака старого, за мысли худые!

— Ничего, брось передо мной каяться. Перед Богом каяться надо. Чего по делу–то скажешь?

Теперь, когда доверие было восстановлено, он охотно поделился новыми сведениями.

— Безделушки твои… в деревне не продашь. Народ тут темный, испугается. Да и денег нет. Тебе в город надобно, в уездный центр. В Кунгур то бишь. Там и дворяне живут, и купцы побогаче. Они на всякие диковинки падки. Особенно если оберег от порчи да сглаза. У них там свои дела, свои интриги, и сглаза они боятся пуще огня. Вот им и неси свой товар!

— Понял. Ну, в город-так в город. Дай-ка пока поснедать, а завтра я еще в лес схожу, добуду кое-чего, найдется нож да веревка? И кстати, что там по нашему уговору? Кто-то мне кров обещал, — с намеком покосился я в сторону сеновала, который ну никак не подходил в моем представлении на это понятие.

— Сей же час скажу, чтобы тебе комнату освободили, — засуетился Кузьмич.

Аглая в этот момент подала мне котелок щей, на который я накинулся с изрядным аппетитом.

Вечером Кузьмич без лишних слов сунул мне в руки острый, хорошо заточенный нож и моток крепкой бечевки. Забрав инструмент, я проверил свою самодельную ловушку и ушел в теперь уже свою комнату, которую до этого занимал один из старших сыновей мужика, прокручивая в голове план на ближайшее время. Странное дело: страх перед неизвестностью, еще утром холодной рукой сжимавший нутро, растаял. Вместо него пришёл азарт первооткрывателя и… предпринимателя. Лес уже не казался мне враждебной чащей — он превратился в бесплатный склад и мастерскую под открытым небом.

Мысленно я выстраивал план своего грядущего обогащения. Первое, что пришло в голову — «вечная зажигалка». Это идеальный первый товар. Понятная, полезная, страшно удобная в сравнении с примитивными местными кресалами, вещь и в то же время — выглядящая как чистое чудо. Подойдёт и для дворянских салонов, и для купеческих обозов, и для военных походов, где отсыревший трут может стоить жизни. Сначала — штучный эксклюзив. Потом, когда появятся деньги, — мелкосерийное производство. Когда-то мы с ребятами из Северо-западной Академии теоретической и прикладной магии мастерили такие от нечего делать — просто по приколу. Для ее создания нужна кора измененной под влиянием Грани сосны. Для заготовки коры можно будет нанять Кузьмича с сыновьями, обучить их простым операциям, не требующим магии. Главное — сохранить в тайне секрет «батарейки». Никто пока не должен узнать про начинку для них — «светлячков», еще один вид тварей из-за Грани, но безобидный и полезный. Для всех прочих это будет «магия, запечатанная в дереве».

Но зажигалки, думаю, будут лишь началом — способом заработать стартовый капитал и репутацию. А дальше можно разработать целую линейку: световые шары, не требующие масла; примитивные «электрошокеры» для городской стражи; амулеты с лечебным действием на основе слабой биоэлектрической стимуляции… В этом мире открывалась целая технологическая ниша, и занять её мог один человек — я.

* * *

…А тем временем в ерофеевской конторе в селе приказчик Кондрат, только что загнавший насмерть вороного конька, бледный и униженный стоял перед дубовым столом хозяина.

— … а он, ирод, рукой махнул — и у мужиков топоры синим пламенем загорелись! Бесовское! — заикаясь, докладывал он. — И гром с ясного неба! Лошади взбесились, нас чуть не потоптали! Василий Захарыч, это не бунтовщик, это колдун настоящий! Мы без батюшки, без святой воды к нему больше ни ногой! Он же мной управлял, как куклой какой-то! Вот те крест!

Купец Василий Захарович Ерофеев слушал, и его холёное лицо мрачнело. Кондрат не врал — он был искренне, до дрожи, напуган. Силой того парня не взять. Но отступать Ерофеев не собирался: речь шла уже не о сломанном шпиле, а о репутации во всём уезде.

— Вон отсюда, трус! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. — Чтобы духу твоего здесь не было!

Когда дверь захлопнулась, купец задумчиво перебирал пальцами столешницу. Действовать нужно было иначе, привлечь силы, перед которыми не устоит и колдун.

Во-первых — церковь. Раз «колдун», значит, дорога к отцу Василию. Тот и так косо смотрел на все эти новомодные «электрические фокусы», почитал их бесовщиной. Следовало пожаловаться, подкинуть звонкое пожертвование — пусть поп поднимет шум, настроит народ.

Во-вторых — стража. Ерофеев взял перо, обмакнул в чернильницу и быстро нацарапал сухую, официальную записку своему прикормленному капитану полиции Кунгура Зарубину: «Беглый работник Михаил Молниев, учинивший порчу хозяйского имущества, избивший артельщиков и скрывающийся в лесах, вооружён и опасен. Того гляди поднимет народ бунтовать! Покорнейше прошу Ваше благородие оказать содействие в поимке».

И ни слова о колдовстве.

Сложив записку, купец ухмыльнулся. Колдун значит… Ничего! Ежели надавить с двух сторон — через закон и через церковь — никакой колдун не устоит. В том, что этот выскочка теперь не уйдёт, Ерофеев был уверен.

Глава 6

Утро встретило меня скрипом полов, от шагов проснувшихся жильцов. Воздух из полуприкрытого окна был чист и прозрачен до звона. Закончив скудный завтрак, я вышел во двор, перекидывая через плечо заплечный мешок и пристраивая на поясе берестяной короб-ловушку. У сарая меня уже поджидал Илейка. Глаза его горели нетерпением, а вся его маленькая фигурка так и подрагивала от сдерживаемого возбуждения.

— Дядя ведьмак… то есть, лекарь! — выпалил он, подбегая ко мне. — Возьми меня с собой! Я все тропки знаю, не заплутаешь!

Из сеней вышла его мать, Арина, и грозно шикнула на сына:

— Цыц, окаянный! Куда ты к… к нему набиваешься! Пропадешь, как куренок! Марш в дом!

Мальчишка съежился под суровым взглядом матери, но продолжал смотреть на меня с отчаянной надеждой. Я на мгновение задумался. Проводник мне, в общем-то, был больше не нужен. Но живой свидетель, который вернется в деревню и расскажет, что видел не злое колдовство, а чудеса — это было именно то, что нужно для моей репутации. А то, действительно, придут ночью на вилы поднимать… Разгонять придется дуралеев.

— Да пусть идет, — сказал я спокойно, глядя на Арину. — Помощником мне будет.

— Не забоишься, как в прошлый раз? — обернулся я уже к Илейке.

— Не, — замотал головенкой обрадованный мальчуган. — Чес-слово, буду слушаться вас!

Женщина не решилась спорить, лишь испуганно перекрестилась и ушла обратно в дом. Илейка же буквально расцвел от счастья и пристроился рядом, готовый сорваться с места по первому моему слову.

Мы шли по едва заметной тропинке, углубляясь в утренний лес. Вокруг стоял обычный сосновый бор, светлый и приветливый. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рисуя на мху золотые пятна. Пели птицы, стрекотали кузнечики. Илейка, немного осмелев, первым нарушил молчание.

— Аглая-то совсем ожила! — восторженно сообщил он, семеня рядом. — Уж и по хозяйству помогает вовсю, как раньше. Спасибо тебе, дядя лекарь!

— Рад слышать, — кивнул я, не сбавляя шага. — В этом деле самое важное — вовремя помочь. Позже ничего бы не получилось, и я бы не помог.

Мальчишка, поощренный моим вниманием, с детской непосредственностью продолжал делиться семейными тайнами.

— Она ж у нас на выданье. Уж сколько парней хороших сваталось. А она всем от ворот поворот. Характерная! А тут болезнь эта… мы уж думали, «всё». Сглазил кто-то из родни женихов этих. Народ-то знаешь какой злой быват!

Слушая этот незамысловатый рассказ, я поймал себя на странной мысли. Как тут все у вас строго: «на выданье», «сватались»… А какое место в этом мире уготовано мне? Пришлому бродяге без роду и племени, которого уже успели окрестить «колдуном». Даже если бы я начал сейчас копаться в подобных вопросах, ответ на них был бы неутешительным. И какой у нас выход? А выход у нас один — надо стать настолько сильным, чтобы никому даже в голову не пришло лезть.

Тем временем лес начал меняться. Перемены поначалу были едва уловимы, но мое натренированное восприятие отметило их сразу. Первой пришла тишина. Воцарившаяся звенящая пустота давила на уши.

— Слышишь? — остановил я Илейку. Он замер, прислушиваясь.

— Птицы замолчали. Возле ведьминой поляны завсегда так!

— К непростому месту подходим. Запомни, такая тишина — верный признак опасности. Обходи такие места стороной!

— Да я же ничего… Так, издали смотреть только приходил! — вдруг начал оправдываться парнишка.

«Да уж — с усмешкой подумал я — рассказывай! Небось бегал сюда много раз, другим мальчишкам храбрость свою выказывал, хвастался перед другими своей смелостью, кто ближе подойдет к „плохому“ месту! Потому-то в прошлый раз и не рискнул дальше идти — увидал что или почуял».

Еще раз глянув на белокурую головку парнишки, я вдруг почувствовал как меня пронзила острая жалость. Очень близко к ним место истончения Грани, очень! Ничего не знают эти люди ни про магию, ни про то, что ждет нас всех дальше. Потому и гибнут постоянно — то ягоды собирают там, где не следует, как сестрица его, то из озорства бегают по дурным местам. А случись тут Прорыв — погибнут всей деревней.

— Да я не ругаю, просто на будущее говорю. Давай-ка, Илейка, раз уж мы оба здесь, научу я тебя уму-разуму. Как местных тварей избегать,

Мы прошли еще немного и я заметил, как изменился воздух.

— А теперь вдохни, — сказал я тихо. — Чувствуешь, как пахнет? Будто после грозы.

Илейка с опаской втянул носом воздух и пораженно кивнул. Воздух стал плотным, колючим, будто сотканным из иголок статического электричества. Даже солнечный свет, пробивавшийся сквозь ветви, казался теперь холодным и резким. Лес из приветливого и живого превратился в настороженное, чужое место. Мальчик невольно прижался ко мне.

Я подвел его к старой, неестественно изогнутой березе, ствол которой будто скрутило в предсмертной судороге. На белой коре, словно раковые опухоли, висели уродливые наросты. Поверхность их была покрыта тонкой паутиной медных прожилок, а изнутри исходило тусклое, болотистое свечение.

— Смотри, — указал я на нарост. — Этот гриб — необычный. Это — аккумулятор. Электричество в себе копит, как бочка воду.

Малец непонимающе уставился на меня.

— Ту силу, что люди с молний добывают, этот гриб сам собой набирает. Вот, смотри!

Чтобы слова не были пустым звуком, я достал нож, предупреждающе положив руку на плечо Илейки.

— Не подходи близко.

Выверенным, экономным движением я осторожно коснулся острием ножа двух соседних прожилок на поверхности гриба. Тр-р-ах! Между ними проскочила яркая, громко щелкнувшая синеватая искра.

Илейка, отшатнувшись, испуганно ахнул. Он с благоговейным ужасом смотрел то на дымящийся след от искры, то на меня. Я же, выпрямившись и убрав нож, серьезно сказал:

— Видел? Это как молния. Только очень маленькая. Полезная вещь, но опасная. Если срезать его не умеючи, она так тебя шарахнет, что и костей не соберешь. В общем, такие штуки зря не ковыряй. Понял?

Что в таких грибах любят селиться «светлячки» — еще одно создание из-за Грани, я говорить уже не стал. Оно не опасно для человека, само вырабатывает энергию, пусть и в мизерных количествах, и является кормом для других тварей из-за Грани. К тому же именно «светлячки» должны стать основой «вечных зажигалок», которые я планирую начать делать для продажи и получения первой известности. Поэтому гриб я аккуратно, не касаясь металлизировавшихся частей, срезал и положил к котомку.

Мой взгляд скользнул дальше, в глубину этого молчаливого, преображенного леса. Сколько еще таких чудес и смертельных опасностей он таил в себе? Похоже, сегодняшний день обещал быть богатым на открытия. Для кого-то этот лес стал проклятым местом, для меня же — настоящей кладовой.

Илейка с восхищением смотрел на меня, готовый впитывать каждое слово. Я повел его дальше, и наш поход превратился в методичный сбор ресурсов. Вот старый, могучий дуб, но кора на нем была не морщинистая, а гладкая, с легким металлическим отливом. Осторожно срезав несколько широких пластов, я уложил их в мешок. У лесного ручья мы нашли то, что нужно: пористый песчаник, пронизанный вкраплениями блестящих, как слюда, кристалликов.

Вскоре мой заплечный мешок наполнился доверху корой, камнями и пучками странного, слабо светящегося в тени мха. Я повернулся к своему спутнику.

— Снимай рубаху. Добычи много, нести надо.

Мальчишка без единого слова стащил через голову свою холщовую рубаху. Завязав рукава крепким узлом, мы получили еще одну вместительную сумку, которую быстро набили лесными дарами.

И в тот момент, когда Илейка перекидывал импровизированный мешок через плечо, я резко замер. Внутри что-то щелкнуло, сработал сигнал тревоги.

— Застынь! — мой голос прозвучал резко и властно. — Ни шагу!

Илейка замер на месте, испуганно глядя на меня. Мое лицо, должно быть, стало непроницаемым, как камень. Я медленно поднял руку, указывая на небольшую проплешину в траве в нескольких шагах от нас.

— Смотри внимательно, — прошептал я, — и запоминай. Видишь, как трава инеем подернулась, хотя на дворе лето? И цвет у нее какой-то больной, желтый.

Илейка напряженно всмотрелся.

— А теперь прислушайся к себе. Чувствуешь, как холодом оттуда тянет? И тихо стало… ни одной мухи, ни одного паучка в паутине. Здесь сидит тварь. Невидимая, как воздух, и очень голодная.

Мальчик побледнел.

— Именно такой «червь» пил жизнь из твоей сестры, — безжалостно продолжал я, делая угрозу осязаемой. — Сначала от него просто слабеешь, потом руки-ноги перестают слушаться, а через пару месяцев сердце останавливается.

Теперь в глазах Илейки стоял неподдельный ужас. Не отрывая взгляда от места, где сидела тварь, я осторожно достал с пояса берестяной короб. Одним движением я шагнул прямо на прогалину, на мгновение становясь приманкой.

— Смотри на мой сапог, — бросил я через плечо.

Илейка увидел это: воздух над самой кожей сапога едва заметно дрогнул, пошел рябью, будто над горячей печью. Это был знак атаки. Резким движением я подставил под эту рябь раскрытую ловушку, выпустив короткий, неслышный магический импульс. Крышка короба захлопнулась с сухим щелчком. Готово. Не теряя времени, я сел прямо на мох, поставил короб перед собой и положил на крышку ладонь. На полминуты я отключился от внешнего мира. Илейка видел, как по моему лицу пробежала легкая судорога и как на лбу выступила капля пота. Затем я с шумом выдохнул. На щеки вернулся румянец.

Мальчик долго молчал, переваривая увиденное. Наконец, набравшись смелости, он задал вопрос, который вертелся у него на языке, произнеся его почти шепотом:

— Дядя Миша… ты… колдун?

Я посмотрел на его испуганное и бесконечно любопытное лицо, и мои губы тронула усмешка.

— Нет, Илейка. Колдун — это тот, кто чертям душу продал за силу. А я… я просто увидел, как мир устроен на самом деле. Молния мне глаза открыла. Я не колдун. Я зрячий среди слепых.

Слова мои, кажется, успокоили паренька. Мы подняли нашу ношу и пошли к дому. Аномальная зона осталась позади, и лес снова наполнился привычными звуками. Вот уже и знакомая тропа, ведущая к околице.

И в этот самый момент из-за поворота, шагах в двадцати, нам навстречу вышел волк. Огромный, с седой, свалявшейся шерстью на загривке. Он не рычал, не скалился. Он просто стоял посреди дороги. Но в его позе, в неестественном, лихорадочном блеске глаз и в том, как сухая шерсть на хребте едва слышно потрескивала от статического электричества, было что-то глубоко, фундаментально неправильное.

Мозг оценил угрозу мгновенно. Оттолкнув Илейку в сторону кустов, я лихорадочно искал глазами какое-то оружие. Взгляд мой упал на тяжелый обломок толстой ветки — примитивная, но надежная дубина.

Мальчик застыл, в ужасе переводя взгляд со зверя на меня и обратно.

— Беги к дому! Живо! — резко выкрикнул я.

Мой приказ подействовал на него как удар хлыста.

Сам же, разворачиваясь лицом к зверю, я ощутил, как в жилах вместо крови начало разливаться ледяное спокойствие боя. Илейка с испуганным писком исчез в кустах. Я остался один на один со зверем…

Волк не двигался, лишь смотрел, и в его горящих нездоровым светом глазах сквозь взгляд животного проглядывал холодный, чужой разум.

Мгновение, другое… и вдруг он серой беззвучной молнией бросился вперед. Его атака напоминала выпад марионетки — прямолинейный, без хитрости, но с чудовищной скоростью. По привычке я выслал навстречу тонкую иглу нейроимпульса, целясь в основание черепа. Ничего. Импульс растворился, натолкнувшись на невидимую преграду. Тварь внутри зверя не просто сидела паразитом, а создала собственный защитный контур. Это был «Клещевик». Образ из бестиария Ордена вспыхнул в памяти. Более опасный паразит. В отличие «червей», эта дрянь может контролировать тело своей жертвы, забирая власть над нервной системой. Именно изучение магии «клещевиков» через семьдесят лет позволит Готлибу фон Арниму создать школу ментальной магии марионеточников, изрядно пододвинув в этом вопросе рода, чей ген был изначально заточен на управление чужими организмами. Значит, по-простому не выйдет. Только грубая сила.

Резким движением я ушел с линии атаки. Волк пронесся так близко, что я почувствовал исходящий от него запах озона. Зверь неуклюже развернулся, и я нанес первый удар. Дубина с глухим стуком врезалась ему в ребра. Обычный волк взвыл бы от боли, но этот лишь мотнул головой и бросился снова.

Начался уродливый, злой танец. Он наскакивал, щелкая клыками. Я отступал, парировал, бил в ответ. Нормальный зверь обязательно отскочил бы от удара, но этот — нет. Клещевик не чувствует боли, а на проблемы контролируемого тела ему плевать. Каждый удар по его телу — как по мешку с мокрым песком. Он не чувствовал боли, он был машиной для убийства, которая будет работать, пока ее не сломают. Короткий рывок — и острые когти полоснули мое предплечье, оставив на коже четыре огненных росчерка. Адреналин заглушил боль.

Он снова прыгнул. Я встретил его ударом снизу, поддев дубиной под челюсть. Раздался отвратительный хруст, но зверь не остановился, он сбил меня с ног, навалившись всей тушей. В лицо ударил смрад из оскаленной пасти, но сломанные челюсти не могли сомкнуться. Я оттолкнул его ногами, откатился и, вскакивая, увидел свой шанс. Волк, оглушенный, на мгновение замер.

Я вложил всю оставшуюся силу в один-единственный удар. Дубина со свистом опустилась на его затылок. Хруст на этот раз был сухой, окончательный, будто сломали толстую палку. Тело зверя обмякло и тяжело рухнуло в траву. Бой был окончен. Я стоял, тяжело дыша, опираясь на дубину. Рука горела огнем.

— Не подходи, — крикнул я Илейке.

Из мертвой туши начало сочиться видимое марево, плотное, как дым, быстро обретая форму, похожую на отвратительного, раздувшегося клеща. «Клещевик» был гораздо материальнее и злее «червя». Он с противным беззвучным писком попытался подняться в воздух.

Нельзя было дать ему уйти. Я выставил вперед ладонь, и с кончиков пальцев сорвались короткие, трескучие плети синего электричества. Они ударили по темному сгустку, заставляя его корчиться. Когда он стал достаточно вялым, я поднес раскрытый короб-ловушку. Магнитное поле артефакта втянуло его внутрь.

Крышка захлопнулась. Я опустился на одно колено. Шумно выдохнув, я посмотрел на короб. Надо провести ритуал по выкачке энергии из твари, чтобы усилить свой собственный источник. Немного придя в себя, я приложил ладонь к рунам и начал тянуть.

Боль. Это было похоже на то, как раскаленный крюк впивается в мой внутренний резервуар и пытается вывернуть его наизнанку. Тварь сопротивлялась, пыталась прорваться по каналу ко мне. Перед глазами поплыли красные круги, зубы сжались до скрипа. Это была борьба воли. Я перемалывал его примитивное сознание, вбирая в себя все, чем он был.

Через вечность, которая длилась не больше минуты, все закончилось. Я поднялся, пошатываясь. Физическая усталость никуда не делась, но внутри… Внутри теперь не тлеющий огонек, а ровное, жаркое пламя. Мой резерв не только пополнился, но и значительно расширился.

Из-за поваленного дерева показалось бледное лицо Илейки. Его глаза были огромны от пережитого ужаса и восторга.

— Все в порядке, — сказал я хрипло, сам удивляясь спокойствию своего голоса. — Эта тварь была сильнее прежних, но и награда за нее выше. Давай, малец, шевели поршнями: нам надо отсюда уйти!

Я подобрал свой мешок, бросив окровавленную дубину. Эйфория от нового прилива Силы на какое-то время приглушила ноющую боль в раненой руке. Аккуратно «прощупывая» мысленным взором свои ресурсы, я видел, что с силой клещевика мои магические возможности увеличились вдвое. Отлично! Похоже, я могу попробовать новые заклинания. Может быть, даже магнетизм… Вот было бы здорово!

Наконец, мы вывалились из леса. Мрачная тишина аномальной зоны осталась позади, мир снова наполнился радостями летнего утра: солнечным светом, шелестом листвы, далеким мычанием коровы, ритмичным стуком кузнецкого молота и скрипом тележного колеса где-то вдали. Мы молча тащили свои узлы с лесной добычей. Усталость свинцом наливала мышцы, Илейка рядом сопел от натуги, но внутри меня разливалось ровное, упругое тепло новой Силы — приятное ощущение, дающее чувство превосходства и уверенности.

Уверенность сменилась настороженностью, едва мы подошли ко двору Кузьмича.

У крыльца избы стоял незнакомец. Молодой, статный господин в безупречном темно-зеленом сюртуке, из-под которого виднелась белоснежная сорочка, в высоких ботфортах из мягкой кожи. Цилиндр чуть сдвинут на затылок, открывая высокий лоб и темные, коротко стриженные волосы. В руке он держал тонкий стек, которым нетерпеливо, но беззлобно похлопывал себя по голенищу сапога. У ворот, пофыркивая и нетерпеливо переступая тонкими ногами, стоял холеный вороной жеребец под дорогим английским седлом. Весь его облик кричал о статусе и богатстве, совершенно неуместном в этой глухой деревушке.

Рядом с ним навытяжку стоял Кузьмич, бледный, как полотно, и лишь почтительно кивал на тихие, ровные слова господина.

Заметив нас, незнакомец замолчал и медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Илейке, не задержавшись, и вперился в меня. Тонкие черты его лица не дрогнули, лишь чуть приподнялась левая бровь в немом вопросе. Я тоже изучающе смотрел на него. Тёмные глаза смотрели настороженно и холодно, будто прицеливались перед выстрелом. И все же враждебности я не почувствовал — скорее, напряженный, почти хищный интерес. Его взгляд прошелся по мне, с ног до головы, отметив и рваную одежду, и кровь на руке, которую я наспех перевязал оторванным рукавом рубахи. Надо признать, вид у нас был тот еще: я, в разорванной, перепачканной кровью и грязью рубахе, с пропитанной свежей кровью тряпичной повязкой на раненом предплечье, и бредущий за мной тенью Илейка, перемазанный землей, с огромными, все еще полными ужаса глазами. Я внутренне напрягся, готовясь к новой схватке. После купца и его псов я ожидал увидеть здесь кого угодно: урядника с солдатами, новую толпу мордоворотов, самого Ерофеева, явившегося вершить расправу. Секунда, другая… В наступившей звенящей тишине слышно было только, как заскрипела под чьим-то сапогом доска крыльца.

Что это еще за хрен? Хозяин здешних земель — местный помещик, решивший самолично посмотреть на источник неприятностей? Или какой-нибудь губернский чиновник? Да что же это такое… У меня теперь каждый поход в лес будет заканчиваться встречей с неприятностями?

Глава 7

Гнетущую тишину нарушил голос незнакомца. Довольно приятным баритоном он произнес:

— Не пугайся меня. Я — Илья Васильевич Верхотуров, сын пермского заводчика. А ты, надо полагать, и есть тот самый Михаил, по прозвищу Молниев, о коем толкует уже весь уезд?

Вихрь мыслей — шок, узнавание, просветление — в мгновение ока пронесся в моей голове. Вот это да! Передо мной стояла живая история! Илья Верхотуров, собственной персоной! В голове, словно вспышка молнии, пронеслись страницы секретных хроник Ордена. Верхотуров Илья Васильевич. Заводчик, авантюрист, меценат, один из Великих Основателей. Тот, кто первым научился управлять металлами, получив свой дар после столкновения с аномалией на одном из своих приисков. Человек слова и чести. Будущий столп организации, которой я служил всю свою прошлую жизнь.

И что это значит? Всего лишь то, что я сейчас повторяю путь своего пращура? Тот тоже встретился с Верхотуровым, имел с ним дела еще до того как стал дворянином. Замечательно! На ловца и зверь бежит.

Внешне я сохранял полную невозмутимость, лишь коротко кивнул, но мысли в голове устроили бешеную карусель. Так-так… пожалуй, я должен сразу задать верный тон в общении. Это, конечно, непросто — ведь я в его глазах «простой мужик», а Верхотуров — столбовой дворянин, и, судя по всему, не из последних. Да и ладно! Пытаться строить из себя обычного мужика — это не по мне. Да и стоит мне занять подчиненное положение, взять неверный тон — все, пиши «пропало». На тебя всегда будут смотреть как на слугу. Но в то же время не стоит и перегибать — иначе Верхотуров решит, что я слишком дерзок и, чего доброго, потянется за палкой. Придется его парализовать или даже сломать ему руку. А это, знаете ли, скверное начало для знакомства.

— А я — Михаил. «Молниевым» меня люди кличут. Чем могу быть полезен, господин Верхотуров?

На губах Ильи Васильевича промелькнула легкая усмешка. Мой тон, лишенный всякого подобострастия, его явно озадачил.

— Полезен хочешь быть, говоришь?.. — переспросил он, мерно постукивая стеком по сапогу. — Изволь: утоли мое любопытство. Я в здешних краях по делам службы — надобно мне закупить в мастерских купца Ерофеева партию его новейших электрических шокеров для полиции Перми. И вот у него-то я и услышал прелюбопытнейшую историю о работнике, который, сказывают, бунтует, людей калечит и с нечистой силой знается!

Он сделал паузу, внимательно глядя на меня.

— Однако же, хозяин дома сего, — легкий кивок в сторону окаменевшего Кузьмича, — поведал мне совсем иное. Толкует о спасенной дочери, и о чудесах разных. Так что услышал я две совсем разных истории, Михаил. И обе — о тебе. Так кто же ты в действительности? Злодей-колдун или лекарь-чудотворец?

От этих слов я прямо воскрес. Ну вот, сразу видно умного человека! Не стал слушать этих ерофеевских идиотов, наверняка болтавших обо мне невесть что. Не побоялся, не поленился, приехал сам посмотреть. А ведь никто его не заставлял — сам приехал, по своей воле и инициативе. Молодец! Сработаемся…

— Ни то и ни другое, господин Верхотуров. — с уверенным видом, сказал я. — Просто тут такое дело… В общем — после удара молнии я получил… дар! Силу, которую я сам еще не до конца понимаю и учусь применять. Иногда она лечит, иногда — защищает. Но исходит она не от бесов — это точно.

Говорил я смело, не опуская глаз, держался так, как привык говорить с равными. Понятное дело, дворянин не мог этого не заметить. Его бровь снова удивленно поползла вверх.

— Ты говоришь со мной, будто ты ровня мне, Михаил. Поведение твое, право, занятно… но и весьма неосторожно! Иной на моем месте приказал бы, пожалуй, тебя высечь за такую дерзость!

— Я отношусь к людям не по званиям и не по титулам, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза, — а по их поступкам. А высечь меня в этом мире навряд ли кому удастся.

Наступила тишина. Верхотуров перестал постукивать стеком и смотрел теперь уже на меня с некоторым уважением.

— Что ж… ответ, достойный не мальчика, но мужа, — медленно произнес он. — Похоже, ты и впрямь особа примечательная — может быть, даже более, чем о тебе толкуют. А скажи-ка мне, вот что: Кузьмич тут мне сказывал про некие «вечные огнива». Что ты хвалился такие создать… Правда делаешь такие?

Я коротко кивнул.

— Покажешь свое искусство? А после я был бы не прочь взглянуть и на то самое место, откуда ты носишь свои находки. Весьма интригующе звучат рассказы об этом вашем «Ведьмином лесе».

Ну что же, его любопытство было и в моих интересах. Приняв предложение Верхотурова, я кивком указал на приземистый сарай, вросший в землю рядом с избой.

— Прошу вас, господин Верхотуров. Мастерская Кузьмича, правда, пока небогата, но для дела все есть!

Мы вошли внутрь. Воздух здесь был густой, пахнущий старым деревом, стружкой и пылью. Тусклый свет от масляной лампы, которую зажег подбежавший Кузьмич, выхватывал из полумрака грубый верстак, связки сушеных трав под потолком и разный хозяйственный хлам. Верхотуров вошел без спеси, с любопытством оглядываясь. Кузьмич и его старшие сыновья замерли у порога, боясь дышать и мешать.

Я молча высыпал содержимое узлов на верстак. Пласты коры с металлическим отливом, горсть пористых камней и несколько грибов, которыми «стращал» Илейку. Верхотуров с интересом наклонился, но ничего не трогал.

— Основа всего — материалы, — начал я, беря в руки небольшую каменную ступку. — Каждый из них в этом лесу изменился, получил новые свойства. Но кроме них есть и еще кое-что.

Я взял гриб в руку и положил на дощатый стол. Рядом поместился мой короб-ловушка. Приложив ладонь к грибу, я выпустил свою Силу, чтобы она «Облаком» окутала гриб. Тут же из него на запах моей энергии выскочил «светлячок» — небольшая тварь, абсолютно неопасная, зато любящая находится в местах с повышенным магическим фоном. Не теряя ни мгновения я тут же поднес свой короб и руны на нем засветились, после чего светлячок засосало внутрь. Все действие не заняло больше нескольких секунд, зато выглядело со стороны эффектно.

Затем я взял в руки пласт коры и острый нож. Движения мои были быстрыми и точными. На глазах изумленного дворянина бесформенный кусок коры начал обретать четкие очертания. Я вырезал две половинки корпуса, идеально подогнал их друг к другу. На внутренней стороне прочертил несколько тонких, переплетающихся канавок, похожих на странный орнамент.

Затем наступил черед механики. Внутрь корпуса я вмонтировал крошечный, ограненный кристалл песчаника, соединив его с простым подпружиненным рычажком из дерева. Напротив кристалла, там, где заканчивалась главная канавка «орнамента», я оборудовал крохотную камеру, после чего снова взялся за короб. Небольшой всплеск моей силы, что позволило светлячку «освободиться» и вот он уже влетает в новую ловушку — подготовленные руны на стенках из коры будущей зажигалки уверенно захватывают мелкую тварь, не давая ей свободы. Еще несколько движений — и две половинки корпуса со щелчком сошлись, превратившись в гладкий, приятный на ощупь плоский футляр, который удобно лежал в ладони.

Я протянул готовое изделие Верхотурову.

— Извольте. Нажмите вот здесь, на рычажок.

Дворянин с легким сомнением взял «огниво». Пару секунд он рассматривал искусную работу, затем решительно нажал. Внутри корпуса раздался тихий щелчок. Руны на корпусе вспыхнули на миг, и из отверстия в торце футляра мгновенно вырвался короткий язык ослепительно-белого пламени. Верхотуров от неожиданности вздрогнул и едва не выронил артефакт.

— Как видите, все дело в свойствах материалов и небольшом «дополнении» в виде новой твари, что появилась на той поляне, — спокойно пояснил я, пока он с изумлением смотрел на зажигалку. — Надежнее любого кресала — не отсыреет, не откажет в бурю.

Восхищение в глазах Верхотурова быстро сменилось деловым интересом. Он погасил пламя и щелкнул еще раз. Снова вспышка.

— И как долго будет работать? — спросил он, внимательно изучая конструкцию.

— Вечно. Если «светлячок» внутри ослабнет, надобно просто оставить зажигалку рядом с электрическим прибором или чем-то, что вырабатывает ток.

— Продаешь? — его вопрос прозвучал прямо, без обиняков. — Я покупаю. И еще три таких же, если есть.

— Конечно, продаю. Для того и делаю!

Пока Верхотуров продолжал играться с зажигалкой, я молча и неторопливо сделал еще три зажигалки.

— По рублю отдам.

— Ассигнациями или серебром?

— Серебром! — уточнил я, быстро сообразив, что бумажка дороже металла явно стоить не будет. Верхотуров, не торгуясь, достал из-за пояса тяжелый кожаный кошель. Звякнули серебряные монеты, которые он аккуратно отсчитал мне на ладонь.

С видимым удовольствием он спрятал четыре зажигалки во внутренний карман сюртука. Обстановка разрядилась: и я понял, что бить его током по нервам мне не придется, и он уже смотрел на меня совершенно другими глазами — не как на какого-то «колдуна», бунтовщика или деревенское диво, а как промышленник смотрит на одаренного мастера.

— Теперь, Михаил, я желаю увидеть тот лес еще больше, — убрав покупку в седельную суму, произнес он. — Месторождение таких… самородков, должно быть, весьма примечательное место. Завтра, с рассветом, мы отправимся туда.

Меня немного покоробил этот утвердительный тон, но спорить я не стал. В моих интересах привлечь его на свою сторону. Уже хорошо, что он не стал «вставать в позу», что я не ломаю перед ним шапку, как прочие простолюдины, а пошел на контакт.

Верхотуров удалился, договорившись встретиться на рассвете у ворот. Ощущение приятного волнения от удачного знакомства и прилив сил от недавно поглощенной твари сопровождали меня на обратном пути в свою комнату. Вечер, по сути, только начинался.

До глубокой ночи шла работа при свете тусклой масляной лампы. Удовлетворение от созидания было пьянящим; взамен разрушения и боя на грани жизни и смерти, здесь было чистое творчество, рождение нового из хаоса. Скрежет ножа, срезающего тончайшую стружку с металлической коры, тихий хруст кристаллов песчаника, растираемых в ступке, осторожная работа с грибами, содержащими в себе светляков — эти звуки были лучшей музыкой. Здесь, в этой небольшой комнатке, закладывался фундамент моего будущего могущества, и этому процессу следовало отдаться целиком.

Скрип двери оторвал меня от работы, заставив поднять голову. На пороге стояла Аглая. В ее руках была глиняная миска с дымящейся кашей и деревянная ложка.

— Матушка ужин прислала, — тихо сказала она. — Чтобы подкрепиться вам. Сил надобно много.

Она подошла к верстаку и поставила миску на свободный от стружек угол. Движения ее были плавными, уже не скованными тенью недавней болезни. Румянец на щеках от жара домашней печи делал ее особенно миловидной. Она не ушла сразу, оставшись стоять рядом, наблюдая за моими руками, собиравшими детали очередного «огнива».

И в этом взгляде читалось жаркое, смущенное любопытство, робкое восхищение мужской силой, что исцеляет, творит и подчиняет себе дерево и камень. Она смотрела на мои ладони, на пальцы, с непостижимой для простых поселян легкостью создававшие удивительные вещи. Ее плечо оказалось совсем рядом с моим. Я ощущал тепло ее тела, тонкий запах свежего сена и печеного хлеба, исходивший от волос и одежды.

Теперь в ее глазах я был уже не чудотворцем, не спасителем, а мужчиной, к которому можно придвинуться вот так, почти вплотную, и молчать, зная, что тебя понимают. Пришлось заставить себя оторвать взгляд от ее лица и снова уставиться на свою работу, давая понять, что разговор окончен.

— Спасибо за кашу, — сказал я, и голос прозвучал чуть более хрипло, чем того хотелось. — Ты ступай, а миску я потом принесу!

Печально вздохнув, она еще мгновение постояла в нерешительности и, ничего более не сказав, выскользнула за дверь.

Отложив нож, я взялся за ложку. Простая гречневая каша с салом показалась вкуснее любых яств. Закончив с едой и работой, поднялся рухнул на койку. Прохладный ночной воздух проникал в приоткрытое окно, принося с собой запахи спящей деревни. Удача сегодня была на моей стороне. Что ни говори, а появление Верхотурова — настоящий подарок судьбы! Но расслабляться нельзя: можно все пролюбить в любой момент. Завтрашний день на Ведьминой поляне, возможно, станет решающим.

Но мысли были заняты не только предстоящим походом. Эта девушка… ндаа, по хорошему, ее бы не отпускать, стала бы хорошей и верной служанкой… Ежу понятно, чего она хочет. Вот только это не в моих интересах. Не люблю я ее, максимум, что могу предложить — стать моей любовницей, а как поднимусь, взять в слуги. Но при здешних нравах уже на первом этапе можно невзначай судьбу девушке поломать.

С этой мыслью я и провалился в тяжелый, без сновидений сон.

* * *

Рассвет едва успел окрасить небо в нежные, акварельные тона, а мы с Верхотуровым уже стояли на крыльце, готовые к выходу. Аглая, пряча глаза, вынесла нам по краюхе хлеба и по кувшину молока. В воздухе витала утренняя свежесть, зов приключений и робкая надежда, что сегодняшний день пройдет без неприятных сюрпризов.

Надежде, увы, не суждено было сбыться.

Со стороны деревни послышался нарочито громкий, злой лай собак, затем — топот нескольких пар ног и к воротам нашего двора подошла целая процессия.

Впереди, в длинной черной рясе, вышагивал священник. Он сжимал в руке большой медный крест, выставив его перед собой словно боевую секиру. За его спиной шагал мужчина в форме, очевидно, полицейский чин, и двое солдат в высоких киверах, сжимавших наперевес громоздкие фузеи. Лица у всех были суровы и полны мрачной решимости.

— Батюшки! Отец Василий явился! — испуганно ахнула Арина, выглядывая из-за плеча мужа.

— И капитан Зарубин с солдатами… с Кунгурского гарнизона, — убитым голосом произнес Кузьмич.

Рядом со мной Аглая тихонько охнула и, побледнев, торопливо дважды перекрестилась.

— Именем Его Императорского Величества! — войдя во двор без приглашения, зычно крикнул Зарубин. Оглянувшись на крыльцо, он на мгновение смутился при виде богато одетого Верхотурова, но, собравшись с духом, важно развернул смятую бумагу.

— Михаил Молниев, по жалобе почтенного купца Ерофеева и по многочисленным свидетельствам односельчан, ты, подлец, обвиняешься в нападении на работных людей купца, порче имущества и подстрекательстве к бунту! Приказываю следовать за мной в острог!

Солдаты — немолодые усачи — как по команде, направили стволы ружей мне в грудь. За воротами стал собираться народ; некоторые, наиболее любопытные, начали несмело заходить внутрь. Я же приготовился драться, не собираюсь безропотно следовать приказу какого-то служаки, и потянулся к своему источнику Силы.

— Вот, православные! — оглянувшись на зевак, тут же вступил отец Василий, воздев крест. — Свершилось! Закон пришел изловить слугу сатаны, опутавшего лживыми речами души ваши!

Хмыкнув, я приготовился продемонстрировать божьему слуге пару трюков, которые несомненно сильно обогатили бы его знания об устройстве мироздания, но… Но прежде чем я успел хоть что-нибудь сделать, Верхотуров шагнул вперед и встал между мной и стражниками. Во взгляде его, обращенном на капитана, сквозило холодное аристократическое презрение.

— На каком основании вы, любезный, врываетесь на чужой двор и угрожаете оружием человеку, находящемуся под моим покровительством? — голос его был тих, но каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Будьте добры, предъявите ваши бумаги!

Зарубин, на миг опешивший от такого отпора, выпятил грудь, пытаясь вернуть себе уверенность.

— Я капитан уездной полиции! — покраснев до корней волос, рявкнул он. — Действую по долгу службы и на основании официальной жалобы от купца второй гильдии Ерофеева! Извольте взглянуть на мой мундир, на эполеты! А вы, сударь, кто таковы будете, чтобы чинить препятствия исполнению закона?

Верхотуров даже не удостоил его взглядом. На губах дворянина появилась холодная, едва заметная усмешка.

— Мой мундир, капитан, остался в Перми. Ибо я здесь не по полицейской, а по особой надобности, — произнес он медленно, чеканя каждое слово. — Я — дворянин Илья Верхотуров. И нахожусь в ваших краях по личному поручению его превосходительства, генерал-губернатора.

Упоминание генерал-губернатора заставило Зарубина побледнеть и как будто бы даже съежиться.

— Этот человек — Михаил, — Верхотуров небрежно кивнул в мою сторону, — оказывает мне содействие в исполнении этого самого поручения. И ежели вы, из-за жалобы какого-то торгаша, посмеете ему помешать… Боюсь, ваш мундир вам не поможет. Последствия для вашей службы будут самыми печальными. Отвечать придется уже не передо мной, а перед канцелярией его превосходительства. Вы этого желаете, капитан?

Упоминание фигуры генерал-губернатора подействовало на Зарубина мгновенно. Он побледнел, потом покраснел, пот выступил у него на лбу. Пробормотав что-то про долг службы, он неловко откозырял двумя пальцами, и, рявкнув на стражников, почти бегом ретировался со двора.

Но отец Василий отступать не собирался. Его уверенный взгляд вперился в Верхотурова.

— Не поддавайтесь чарам его, ваше благородие! Он и вашу душу опутает! Это слуга Антихристов, я чую смрад серы адской, что исходит от него!

И тут произошло самое интересное. Верхотуров, которому вся эта сцена явно наскучила, нашел элегантное и жестокое в своей простоте решение.

— Вы так уверены в этом, отче? — спросил он с легкой иронией. — Прекрасно. Мы как раз направлялись в то самое «проклятое место», где, по вашим словам, этот человек и черпает свою сатанинскую силу. Прошу вас, отправляйтесь с нами. Увидите все своими глазами. Прочтете молитвы, изгоните нечисть, коли она там вправду есть. Либо же воочию убедитесь, что страхи ваши напрасны!

Я же был недоволен предложением Верхотурова. Вести враждебно настроенного священника в аномальную зону — слишком рискованная затея. Не зря про Илью Васильевича писали, что он авантюрист! Но я видел дьявольский блеск в глазах Верхотурова и понимал ход его мыслей. Поп оказался в ловушке. Отказаться — значило признать свое бессилие и трусость перед лицом врага, в существовании которого он так уверен.

Мгновение он колебался, его желваки заходили под кожей.

— Хорошо, — процедил он наконец, сжимая крест так, что побелели костяшки. — Я пойду. И не оставлю благочестивого дворянина на растерзание демонам! Крест — палица моя! Господь — щит мой! Не убоюся зла, ибо он со мною!

На этом и порешили. Втроем — я, дворянин, и священник — мы двинулись в сторону леса, навстречу неизвестности. Сзади на почтительном расстоянии нас сопровождали, наверное, все жители деревни, из-за которых, как я считал, и состоялась эта встреча.

Поход обещал быть крайне занимательным.

Чем глубже мы уходили в лес, тем сильнее менялась сама его суть. Воздух привычно для меня стал плотным, наэлектризованным, он колол щеки и затылок тысячами невидимых иголок. Птичьи трели и стрекот кузнечиков остались позади; теперь нас окружала гулкая, давящая тишина. Верхотуров шел молча, с живым интересом ученого-натуралиста оглядывая искаженные, покрытые странными наростами стволы деревьев. Отец Василий, напротив, замкнулся в себе, его губы непрерывно шептали молитвы, а рука судорожно сжимала массивный крест.

У границы низины, где начиналась та самая поляна, я остановил своих спутников.

— Дальше опасно, — предупредил я ровным голосом. — Здесь бродят твари, которых глазом не увидишь. Они чуют тепло живой плоти и пьют из человека жизненную силу. Держитесь строго за мной. И ни шагу с тропы. Особенно бойтесь мест, где траву будто инеем подернуло. Там их гнезда.

Взгляд мой скользнул на прогалину впереди. Трава на ней была неестественно-желтой, а в нескольких местах на ней лежали пятна, в точности похожие на утренний заморозок.

— Вот одно из таких мест. Туда — нельзя.

Для Верхотурова мои слова были ценным предупреждением. Но отец Василий решил мне не верить, или чересчур сильно поверил в «божью силу». Сжав упрямо губы, он поднял перед собой крест.

— Что, бесы твои там затаились⁈ — вскричал он, потрясая крестом. — Прислужники твои, с коими ты знаешься⁈ Так знай же, силой Господней я изгоню их и развею твое колдовство!

Не слушая моих предостережений, он решительно сошел с тропы и, высоко подняв распятие, шагнул на пожелтевшую траву, громко возглашая слова псалма:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его!..

Он сделал несколько шагов, его голос гремел в неестественной тишине. Верхотуров напряженно наблюдал, его рука легла на эфес дорожной шпаги. Я же просто ждал. Ничего. Поп облегченно и победоносно обернулся к нам, на его лице было торжество… и в этот самый миг оно сменилось маской неподдельного ужаса.

Священник пошатнулся, его лицо залила мертвенная бледность. Он судорожно схватился рукой за горло, будто его душила невидимая удавка. На его шее, прямо над ключицей, как капля крови на снегу, проступило и стало стремительно багроветь уродливое красное пятно. Молитва оборвалась, перейдя в хриплое, булькающее сипение. Здесь, возле истончения Грани в другое измерение, черви были особенно сильны. А этот еще похоже и на нервный узел сел, от чего стал пить силы из священника как пылесос. Отец Василий задыхался. Крест выпал из его ослабевшей руки и глухо стукнулся о землю.

Еще несколько секунд — и тварь, намертво вцепившаяся в нервный узел и от того парализовавшая Василия, из-за близости к Грани выпьет священника за пару дней! Да там и другие наползут, ускоряя процесс.

Ну что же, возлюби, как говориться, ближнего своего… Не теряя времени, я рванулся к нему. Два пальца моей руки, окутанные едва заметным голубоватым свечением, коснулись багрового пятна. Сухой, тихий щелчок, будто сломалась сухая веточка. Тело священника выгнулось в короткой, беззвучной судороге, и он мешком осел на землю, хватая ртом воздух. Пятно на его шее на глазах стало бледнеть и исчезать.

Секунду он лежал, приходя в себя. А затем поднял на меня глаза, полные животного ужаса и страха передо мной.

— Это ты! — прохрипел он, отползая. — Ты наслал на меня эту дьявольскую тварь! А потом приказал ей отступить, чтобы поколебать веру мою, ирод окаянный!

Прежде чем я успел ответить на этот бред, который священник нес на волне адреналина, между нами властно встал Верхотуров.

— Довольно, отче, — голосом, холоднее стали, произнес он. — Я все видел собственными глазами. Михаил предупредил вас. Он указал на это опасное место. Вы сами, вопреки чувству самосохранения и здравому смыслу, пошли туда, уповая на ваш крест. Он вам не помог. А Михаил — спас вашу жизнь, так же, как ранее вылечил деревенскую девушку. Вот как все было, святой отец!

— Но он колдун! Его сила от… — растеряно стал лепетать священник, но Верхотуров его перебил.

— … А ежели вы и дальше продолжите болтать всякий вздор, — жестко сказал Илья Васильевич, — я, по возвращении в Пермь, сочту своим долгом нанести визит в епархию. И попрошу провести самую тщательную проверку финансовой деятельности вашего прихода. Полагаю, его преосвященству будет весьма любопытно узнать о священнике, который тратит время на преследование людей, опираясь на досужие сплетни, а не на слово Божие.

Эта угроза оказалась действеннее любой молитвы. Отец Василий сжался, его пыл мгновенно угас. Понимая, что он проиграл, он, однако, сделал последнюю попытку сохранить лицо. Подняв свой крест, он опасливо шагнул ко мне и, достав из кармана рясы маленькую фляжку, начал окроплять меня водой, торопливо бормоча очистительную молитву.

Сохраняя полную неподвижность, я позволил воде стекать по лицу и одежде. Никаких корчей, никакого шипения, никакого бесовского дыма — ничего, чего ожидал увидеть священник. Мое спокойствие было красноречивее любых слов. Для Верхотурова это стало последней точкой в споре.

Отец Василий, униженно пряча глаза, отошел в сторону. Верхотуров проводил его коротким, презрительным взглядом, после чего с явным уважением повернулся ко мне.

— Что ж, Михаил, ты доказал свою правоту делом, а не словом. Этот лес и впрямь… место примечательное. Теперь хотелось бы увидеть, где ты находишь свои самородки, из которых творишь такие чудеса.

Я собирался повести его вглубь аномальной зоны, к тому самому дубу и ручью, но внезапная деталь в поведении дворянина заставила меня насторожиться. Он сделал шаг и слегка качнулся, машинально приложив ладонь в дорогой перчатке ко лбу. Его лицо, еще секунду назад выражавшее уверенность, едва заметно побледнело.

— Что с вами, господин Верхотуров? — спросил я, внутренне напрягаясь.

— Ничего… — он попытался отмахнуться, но голос прозвучал неуверенно. — Пустяки. Голова закружилась. Воздух здесь, и правда, тяжелый.

Поначалу я подумал, что его атаковал червь или еще какая-то тварь из-за Грани. Но беглый осмотр ничего не дал — нигде не наблюдалось никаких признаков энергопаразита. Что же с ним такое?

Он сделал еще один шаг в мою сторону, и его снова повело. На этот раз сильно, так, что он был вынужден схватиться за ствол ближайшей корявой березы, чтобы не упасть. Я видел, как под кожей на его виске интенсивно забилась жилка. И такая неопределенность его состояния напрягла меня сильнее всего.

Тревога, холодная и острая, уколола меня в солнечное сплетение. Мой единственный сильный союзник падал, а я не понимал причины. В первую секунду мысль метнулась по самому очевидному пути: «червь»! Незаметно подкрался и присосался. Я мгновенно «просканировал» его тело своим чутьем, прощупал ауру в поисках чужеродного, паразитического вкрапления. Пусто. Никаких тварей на нем не было.

Тогда что? Обычная хворь? Удар? Я сосредоточился, пытаясь уловить рисунок биоэлектрических токов в его теле. В моем времени такая экспресс-диагностика занимала доли секунды. Картина, что открылась мне, была… хаотичной. Это не было похоже на инсульт, когда рвется тонкая нейронная сеть в мозгу. Нет, здесь бушевал шторм, ураган, который охватил весь его организм. Каждая клетка его тела будто кричала, перегруженная неведомой энергией. Его нервная система трещала под чудовищным, невыносимым напряжением, как телеграфный провод в грозу. Это не было угасанием. Это был взрыв.

И тут изменился мир вокруг.

Я почувствовал это тончайшей фиброй своей души — как дрожь в самой ткани реальности. Едва уловимое изменение в магическом фоне. Словно кто-то бросил камень в тихое лесное озеро, и от него пошли невидимые круги. А следом за ними пришло движение, недоступное взгляду обычных людей. Словно по невидимому сигналу, земля на поляне пошла рябью. Воздух задрожал. Со всех сторон — из-под корней, с пожелтевшей травы, из влажного мха — к бесчувственному телу дворянина устремились десятки голодных, невидимых тварей.

Со всех сторон, из глубин аномального леса, к нам начали стекаться они. Сперва я ощутил приближение сотен крошечных, теплых огоньков — «светлячков», безобидного энергетического планктона, который обычно без цели плавает в местах Силы. Но они не плавали. Они целенаправленно летели к нам, как мотыльки на пламя свечи. А за ними, чуть поодаль, я почувствовал и более холодное, скользкое присутствие. Десятки «червей» тоже всполошились и теперь ползли в нашу сторону, привлеченные тем же неведомым зовом — запахом беззащитной жертвы.

Что происходит? Хищники, спешащие на запах крови — это было понятно. Но «травоядные»? Что могло заставить безобиднейших «светлячков» лететь с таким упорством? Ответ был только один. Они летели не на смерть. Они летели на рождение.

Рождение нового источника Силы. Яркого, нестабильного, похожего на новорожденную звезду!

И тут я все понял. Фоновое излучение Грани, концентрированная, чужеродная энергия, которая пронизывала здесь все, нашла в организме Верхотурова отклик. Его врожденная предрасположенность, его спящий ген, усиленный стрессом и волевым напряжением последних часов, просыпался. Прямо сейчас, мучительно и болезненно, в нем рождался Дар. Ведь читал в летописях, что Верхотуров как раз в подобном месте получил Силу!

— Я понял, что с вами, — сказал я тихо, шагнув к нему. — Это Сила вас нашла. Теперь вы такой же, как я.

Он поднял на меня затуманенный, непонимающий взгляд, попытался что-то сказать, но не смог. Его глаза закатились, сильное тело обмякло, и он мешком начал оседать на землю у подножия дерева.

— Проклятье! — в ужасе взвизгнул отец Василий из-за моей спины. — Колдовство его и на тебя перешло, окаянный! Наказание Господне!

Но мне на его истерику было наплевать. Совсем другой вопрос терзал мое сознание: как я мог не понять сразу, что происходит?

Хотя-я… в будущем магический дар передается из поколения в поколение по крови. Случаев самопробуждения почти не осталось. Все подобные места с истончившейся тканью мироздания между измерениями забрали себе сильные рода или государство. Попасть простому человеку, без дара, в них практически невозможно. Да и опасно обычным людям возле Грани находится, это в будущем известно всем, и дурных нема. Вот и не сталкивался я раньше с процессом инициации мага.

То, что я видел сейчас… это выглядело как удар молнии, как гром среди ясного неба. Грубый, первобытный, дикий взлом. Грань не стучалась в дверь души Верхотурова — она с треском вышибала ее, сорвав с петель, вливая в него поток сырой, необузданной энергии, не заботясь, выдержит ли его тело этот напор. Неудивительно, что его организм просто «отключился», защищаясь от шока, который мог его убить.

— Назад! — рыкнул я на замершего от ужаса попа, вскидывая перед собой руки.

Воздух вокруг моих ладоней затрещал. С кончиков пальцев уже срывались и гасли в воздухе первые синие искры. Я остался один. Против целого гнезда энергетических пиявок. А за моей спиной, без сознания, лежал мой единственный союзник, который в эту самую секунду и был главной приманкой для них всех.

Глава 8

Времени на сантименты не было — нужно было сражаться за свою жизнь и жизнь беспомощного дворянина, волей судьбы оказавшегося на моём попечении. Я закрыл глаза, погружаясь в ледяную ясность «энергозрения», которое после увеличения сил с «клещевика» стало мне снова доступно. Мир вокруг меня изменился. Серая, скучная реальность скрытого пологом листвы сумеречного леса вдруг взорвалась мириадами огней. Каждая травинка, каждый лист на деревьях источал слабое, едва заметное сияние, в воздухе плыли бесчисленные огоньки «светлячков», словно тысячи блуждающих среди древесных стволов горящих свечей, а тело Верхотурова на земле пылало ярким, яростным пламенем — костром новорожденной Силы. И вот на фоне этого-то великолепия на нас двигалась волна фиолетовых огней: это десятки отвратительных, похожих на жирных пиявок сгустков негативной энергии ползли по земле. Теперь я видел их напрямую, без всяких там «косвенных признаков»: внутри каждого похожего на светящегося слизня тела тускло пульсировал багровый огонек примитивного нервного узла — центр их Силы и единственная уязвимая точка. Твари не издавали ни звука, но их безмолвное, неумолимое движение было страшнее любого боевого клича. Ведомые сладким, пьянящим запахом беззащитной Силы высшего существа, они текли к нам, словно поток энергетической слизи. Первая волна уже докатилась до нас. Приблизившись, они сильно сжимались и выпрыгивали вперед, похожие на стаю голодных крыс, бросившихся на кусок мяса.

Хоть враг был невелик рангом, но бой есть бой: чувствуя, как адреналин раскалённой ртутью растекается по жилам, я вскинул руки, приготовившись отражать атаку. Сила, многократно умноженная после поглощения клещевика, тугой, гудящей пружиной сжалась в груди. Теперь было не до экономии: речь шла о жизни и смерти — и вместо точечных разрядов я позволил ей течь яростно и свободно.

Широкие веерные дуги потрескивающего электричества сорвались с моих пальцев и, словно синие кнуты, с оглушительным треском хлестнули по энерговампирам. Воздух взорвался шипением и резким, металлическим запахом озона. Первый десяток «червей» просто испарились, вспыхнув и обратившись в сверкающий искрами беловатый дым. Но это не остановило остальных. Я ударил снова, прошивая их ряды электрическим разрядом, как раскаленным прутом. Еще десяток тварей сгорели, а штук двадцать задело по касательной и на них разряд подействовал как оглушение. Но тварей было слишком много. Кажется, после боя я буду выжат как лимон. А значит, мне не помещает подкрепиться энергией этих существ!

Отбив первый натиск, я обернулся в поисках своей берестяной ловушки, и взгляд мой упал на окаменевшего от ужаса священника. Какого черта он еще здесь? Совсем ополоумел от страха?

— Не стой столбом, святой отец! Давай, беги отсюда, не мешай!

Но отец Василий так и остался стоять с открытым ртом. Одной рукой он держал свой медный крест, а другой мелко крестил все, что видел перед собой.

Ладно, дело твое. Подхватив ловушку, я с силой ударил оземь берестяным коробом.

— Работай! — рыкнул я, вливая энергию в руны на его поверхности. Артефакт жадно загудел, и над ним родилась дрожащая воронка — невидимый водоворот, который начал втягивать в себя оглушенных разрядами тварей. Жаль, что я не смогу получить их энергию ещё во время боя: всё-таки ритуал пополнения сил требовал концентрации. Ну да ничего — это ещё впереди.

Пока я устраивал ловушку, волей-неволей пришлось отвлечься от обороны. Результат не заставил себя ждать — несколько особенно крупных «червей» подобрались слишком близко и метнулись к горлу Верхотурова.

Моя реакция опередила мысль: пальцы правой руки сложились в подобие копья, и с их кончика сорвался тончайший, точный, как игла хирурга, разряд. Он пронзил первую тварь в сантиметре от щеки дворянина. Затем вторую, третью… а тем временем левая рука оставила лежать ловушку и с ее пальцев снова стек на землю кнут из электричества. Я стремительно стал вращать его вокруг нас, буквально превратив тонкое кнутовище в смертоносный вихрь, чем смог сдержать червей, заставив их держаться на расстоянии, пока последняя из прорвавшихся пиявок не отвалилась от тела Верхотурова, сгорая в дымном искрящемся пламени.

Удары кнута ионизировали воздух настолько, что на какое-то мгновение монстры стали видны невооружённым взглядом. Именно в этот момент отец Василий увидел то, что сокрушило его устои окончательно. Парализованный ужасом, он не мог отвести взгляд от странных, светящихся фиолетовым пламенем тварей, окруживших меня со всех сторон. Он видел, как сгустки фиолетового огня пытались прорваться к самому «колдуну». Но наталкивались на полупрозрачную гудящую преграду в метре от человека, после чего в момент касания их тела вспыхивали, и сиреневые сгустки с шипением отлетали прочь, истаивая в всполохе белого дыма.

Взгляд священника стал безумным. Его простой мир, где были лишь Бог и Дьявол, рухнул. Эти демоны… они атаковали того, кто их вызвал! Так значит, он не был их господином… А если так, то кто же он⁈

Рой червей все не иссякал. Твари сползались со всего леса, и только тут я понял, насколько их много успело накопиться. Не удивительно, что Аглая подхватила одного из них. Ей еще повезло, пройди она той же тропой сейчас, то одним червем дело бы не закончилось.

Я понял, что долго так не продержусь. Далеко не все твари умирали при столкновении с созданной мной при помощи кнута завесы. Многие просто получали оглушение и падали на землю, после чего втягивались в короб ловушки. А он уже гудел на пределе, рискуя переполниться. Как всегда бывает на исходе магических сил, тело пронзила слабость, все окружающее подернулось коричневой дымкой, началось головокружение. Пора было переходить в глухую оборону. Воздух вокруг был достаточно ионизирован, значит, можно без помех построить вокруг нас «Пламенную сеть».

Глубоко вздохнув, я вонзил пальцы в землю по обе стороны от себя и направил всю доступную Силу вовне. Воздух затрещал. Сначала по земле, вокруг меня и Верхотурова, пробежала тонкая синяя линия. Затем она начала расти вверх, превращаясь в решетку из сотен тончайших молний. Они переплетались, сплетались в единый узор, и вот уже нас окутала полупрозрачная, дрожащая, гудящая сфера из чистого статического электричества. Первые «черви», достигшие ее, с шипением отскакивали, корчась от ожогов. Атака была остановлена. Мы оказались в центре потрескивающего, сияющего купола.

В наступившей короткой, драгоценной тишине Илья Верхотуров вдруг громко застонал.

Он медленно открыл глаза, ошеломлённо рассматривая открывшийся перед ним мир. Он больше не был «слепым». Мне, давно привыкшему к этому зрелищу, трудно было даже представить степень его удивления: сквозь мутную пелену слабости молодой дворянин впервые увидел не просто искажения воздуха, а копошащиеся, ползущие тени, бессильно бившиеся о голубоватую стену окружавшего нас барьера. Я знал, что в этот момент он чувствовал их слепой, первобытный голод, их неукротимое стремление разорвать на куски его ауру. Никому не пожелаешь такой инициации!

Дворянин попытался приподняться на локтях, но тело его не слушалось. Он был слаб, как новорожденный. Я, не оборачиваясь, продолжая поддерживать барьер, бросил ему через плечо:

— Лежите, господин Верхотуров. Добро пожаловать в новый мир! Похоже, у вас сегодня второй день рождения.

Защитный купол мерцал и гудел, отбрасывая пляшущие синие отблески на бледное лицо Верхотурова. Твари снаружи, убедившись в тщетности своих атак, медленно расползались, но не уходили далеко, продолжая кружить в отдалении и выжидать. Застывший в ужасе священник их не интересовал на фоне яркой и такой привлекательной ауры только что инициированного мага. Но передышка была лишь временной.

Верхотуров лежал на спине, тяжело дышал и смотрел на потрескивающий потолок нашей импровизированной крепости.

— Что… что это было? — его голос, хриплый и слабый, уже пробивался привычными властными нотками.

— Это, господин Верхотуров, твари, способные выпить жизнь из человека не нанося при этом физических повреждений, — ответил я, не отвлекаясь от поддержания барьера. — Они слетелись на рождение нового мага. На ваше рождение. И уверяю вас, они тут не за тем, чтобы преподнести подарки!

Сказав это, я опустился на одно колено на влажную от росы землю. Одна моя рука была по-прежнему прижата к земле, тонкой нитью энергии связывая меня с дрожащим энергокуполом. Вторую же ладонь я опустил на крышку гудящего берестяного короба. Внутри бились в агонии плененные твари. Пора было пополнить силы.

Я прикрыл глаза, отгораживаясь от внешнего мира, и отдал беззвучный приказ. Руны на коробе вспыхнули потусторонним светом, и ледяной поток Силы хлынул по моей руке к груди. Какое же это наслаждение! Пополнение силы из ловушки совершенно не походило на мучительную схватку с клещевиком; больше всего оно напоминало глоток студеной родниковой воды в нестерпимую полуденную жару. Холодные потоки чужой Силы вливались в мой опустевший резервуар, с жадным, утробным гулом наполняя его. Благодаря увеличившемуся и ставшему более качественным источнику, теперь не приходилось «сражаться» за нее, что было очень кстати.

Усталость отступила, силы, направленные на отчаянную оборону, вернулись. Я ощутил легкое покалывание в груди: мой резервуар-конденсатор снова расширился.

Верхотуров между тем снова лишился чувств. Тысяча Лордов Света! Как бы он тут не окочурился! Вот будет номер, если будущий сооснователь Ордена даст тут сейчас дуба, не успев даже толком осознать себя, как мага!

Хватит. Пора со всем этим заканчивать!

Я поднялся на ноги, и сфера, защищавшая нас, с легким хлопком развелась, растаяв в воздухе. Оставшиеся твари, почуяв исчезновение преграды, единым роем ринулись к своей беззащитной цели. Но не тут-то было.

— Кнут! — выдохнул я, и в руке моей, сплетаясь из ничего, оказалась длинная, извивающаяся плеть чистой энергии, гораздо более внушительная, чем я использовал до пополнения своего резервуара.

Воздух треснул от оглушительного грохота. Синий разряд, шипя и извиваясь, как живая змея, ударил по поляне, оставив на траве дымящийся черный росчерк. Твари, попавшие под удар, лопались, как пузыри, обращаясь в искрящийся дым. Я бил снова и снова, вкладывая в каждый удар всю свою холодную ярость. Еще. И еще. И еще! За полминуты я выжег землю вокруг нас, превратив атакующий рой в ничто. Остались лишь отдельные твари, ползавшие в отдалении, будто делая вид, что они тут ни при чем и просто выползли подышать свежим воздухом. Ну нет, ребята, на войне как на войне!

Я вытянул вперед руку, растопырив пальцы, а затем медленно сжал их, собирая энергию в точку. Вся необузданная мощь «кнута» стекла в нее, собираясь в ослепительно-белое, дрожащее на конце острие. Это было «копье».

Тщательно целясь, я стал выбивать этих тварей — всех, до кого мог дотянуться. Беззвучный луч, тоньше иглы, срывался с места, пронзал дрожащий, остро пахнущий озоном воздух, поражая паразитов. С каждым попаданием раздавался громкий, сухой хлопок, словно лопалась электролампа.

Наконец, я добил последних, и воцарилась тишина. Аура Верхотурова перестала «фонить» на всю округу, приобретая прежнее спокойствие и становясь похожей по своей насыщенности на мою.

Теперь можно было позаботиться о живых. Я вновь склонился над Верхотуровым, быстро просканировав его тело. Он так же тяжело дышал, лоб накрыла холодная испарина, но сердце билось ровно и мощно. Выживет. Его тело пережило сейчас чудовищную перегрузку, вполне способную убить неподготовленного адепта. Но это — будущий талант. Он выживет.

Я осторожно приподнял его голову и подложил под нее свернутый валиком плащ дворянина, а затем выпрямился, оглядевшись по сторонам. Кроме оцепеневшего и мелко крестившегося отца Василия рядом естественно никого не оказалось. Пришлось делать волокушу из двух палок и скинутой с себя рубахи, да тащить дворянина в более благоприятные места. Пока этим занимался и священник в себя пришел. Но был непривычно тих и задумчив.

Наконец в лесу появился просвет и я заметил среди деревьев знакомую шевелюру.

— Илейка! Давай бегом в деревню за телегой! Живо! Господин Верхотуров не может идти!

Мальчишка тут же сорвался с места. Я же аккуратно положил Илью Васильевича, переводя дух.

Верхотуров, придя в себя, с усилием приподнялся на локоть. Его взгляд блуждал, и я увидел в глазах шок от нового восприятия.

— Что я вижу? — прошептал он, глядя не на куст, а на тёплое свечение, его окружавшее. — Не глазами… Я ощущаю каждую травинку. Каждое движение под землёй… вон там… — он указал на корягу, за которой притаился «светлячок». — Там огонёк!

— Придется привыкнуть, — сказал я. — Теперь вы видите мир таким, какой он есть на самом деле.

Вскоре послышался скрип колёс и понукание лошади. Илейка вернулся не один, а с мужиками, которые пригнали телегу, доверху набитую сеном, но остановились на краю леса, не решаясь подойти ближе. Вот черт — ну все приходится делать самому!

Продолжая про себя материться, я помог Верхотурову встать с земли. Он всё ещё был слаб, его шатало. Поддерживая под руку, я довел его до телеги, где мужики подхватили еще слабого дворянина и осторожно уложили на сено. Телега тронулась, и мы всей толпой пошли в деревню.

Отец Василий, белый как полотно, молча двинулся следом. За всю дорогу он не проронил ни слова: его мир рухнул, и он, казалось, тщетно пытался собрать в голове его обломки. Шедшие следом крестьяне, вполголоса толкуя о нашем виде, бросали на нас полные тревоги и благоговения взгляды. Кажется, теперь уже все поняли, что я — не простой батрак, а тот, кто знает и может больше, чем сам барин.

В телеге Верхотуров постепенно приходил в себя. Уже мог сидеть, опираясь на охапку сена, и глядя на меня, тихим голосом задавал вопросы:

— Скажи мне, Михаил: кто это был там, в лесу? Почему я так остро чувствую ненависть к этим чудовищам?

Поскольку он стал обращаться ко мне та «ты», я решил ответить тем же

— Потому что они питаются теплом и жизнью. Теперь ты ощущаешь это напрямую.

— А от тебя… идёт сила. Я чувствую её, как жар от печи.

— Эта сила откликается на твою, — пояснил я.

Наконец показались покосившиеся избы деревни. Скрипучая телега свернула во двор Кузьмича. Хозяин и его сыновья быстро всё подготовили и помогли перенести Верхотурова в избу, уложив его на лавку в красном углу. Я попросил всех выйти. Когда за последним домочадцем закрылась дверь, дворянин, окончательно придя в себя, сел. Он долго смотрел на собственные руки, словно видел их впервые, а затем поднял на меня взгляд — и в нём уже не было прежнего превосходства, только растерянность человека, оказавшегося в чужой, страшной стране, где я становился проводником.

— Я не понимаю, что со мной, Михаил, — тихо сказал он. — Во мне буря… ураган, который я не могу контролировать. Это страшно… и в то же время… я никогда не чувствовал себя таким сильным и могущественным! А еще. Еще я видел как ты свободно обращаешься с этой силой! Видел, как от твоих рук и груди исходило мягкое, уверенное сияние, подпитывающее тот сияющий купол…

На какое-то время он замолчал, вспоминая подробности увиденного. Наконец, выдохнув, перешёл к делу:

— Михаил, я обязан тебе жизнью. И, похоже, чем-то большим. Я не могу оставаться здесь, но и ты не должен прозябать в этой глуши, среди невежества и страха. Поедем со мной в Пермь. Я даю тебе слово дворянина — ты будешь под моей защитой. Никто больше не посмеет тебя и пальцем тронуть. Отец мой даст тебе место в конторе на заводе, будешь моим личным помощником с хорошим жалованьем. Материалы для твоих изделий будут собирать специально нанятые люди. Тебе не придётся рисковать жизнью. Ты получишь достаток, безопасность и моё вечное покровительство.

Предложение было царским: оно сулило всё, о чём мог бы мечтать любой человек на моём месте. Верхотуров смотрел на меня в ожидании благодарности и немедленного согласия. Ага, щас! Похоже, он уже решил всё за нас обоих: я прямо увидел, как в его голове расцветает план меня «облагодетельствовать». Но нет, шалишь. Ведь он предлагал мне золотую клетку — прочную, сытую, но всё же клетку. Я не собирался быть вечным помощником, даже у такого человека, как Верхотуров. Миссия Орденa не могла быть рождена из положения подчинённого. Его следовало строить самому, камень за камнем, становясь его центром и мозгом.

Я на миг замолчал, делая вид, что раздумываю, а затем ответил спокойно и твёрдо:

— Господин Верхотуров, я безмерно благодарен за столь лестное предложение и за доверие. Но вынужден отказаться.

На его лице отразилось неподдельное, почти детское изумление. Мне едва удалось удержаться от улыбки. Дворянин Верхотуров, привыкший, что его слово для простолюдина — закон, что всякий принимает его решения с благоговением, впервые столкнулся с отказом от того, кого он считал много ниже себя по положению, и уже мысленно записал в свои подданные.

— Отказаться? — переспросил он, будто не расслышал. — Отказаться от защиты, положения, достатка? Ты в своём уме, Михаил? Купец Ерофеев тебя в порошок сотрёт, едва я уеду. Поп снова народ взбаламутит. Что ты будешь делать один?

— То же, что и делал до сих пор: выживать. И становиться сильнее, — ответил я. — Твое предложение, внешне весьма щедрое, сделало бы меня должником и слугой. Моя сила стала бы твоей собственностью, а мои находки — всего лишь диковинками для продажи в петербургских салонах. Но дело не только в этом. Люди, которых ты наймёшь собирать материалы, слепы. Они не понимают и десятой доли того, что скрывает этот лес. Они принесут тебе горсть меди, в то время как под ногами у них останутся драгоценные россыпи. Этим местом надо заниматься очень тщательно, выясняя его опасности и таящиеся в нем блага.

Верхотуров внимательно слушал меня. Кажется, его уверенность в собственной правоте поколебалась.

— И есть ещё одна, самая важная причина, — продолжил я, видя, как в глазах дворянина интерес борется с недоумением. — Источник Силы, той самой, что бушует сейчас в тебе, находится здесь, рядом с этой прорехой в ином мире. Вдали от этого места твой дар уснет и не будет развиваться. А мой — перестанет расти. Увезти нас отсюда сейчас — всё равно что выдернуть молодой дубок из плодородной лесной почвы и попытаться вырастить его в кадушке с песком. Он попросту зачахнет!

Верхотуров скривился, как от зубной боли.

— Поэтому я предлагаю тебе не покидать этого леса, Илья Васильевич. Я предлагаю вложиться в него. Эта земля, которую зовут Ведьминой поляной, никому не нужна, — продолжал я, переходя к сути своей мысли. — Пустошь, проклятое место, куда и пастухи скот не гонят. Ты можешь выкупить её за бесценок, хотя бы через подставных лиц. Это будет твое законное владение.

Я наклонился вперёд и понизил голос:

— А я, как единственный человек, способный не просто выжить здесь, но и превратить проклятие в сокровище, стану твоим управляющим. Я буду жить здесь, изучать это место, добывать материалы и создавать артефакты. Готовую продукцию — передавать тебе. Прибыль мы будем делить честно, как партнёры.

Верхотуров слушал. Изумление на его лице медленно сменялось тем выражением, что я видел у игроков, когда в руки приходит неожиданный, рискованный, но явно выигрышный расклад. Не надо было быть менталистом чтобы увидеть, как в голове его идёт борьба: аристократ спорил с промышленником, авантюрист — со здравым смыслом.

— И последнее, — добавил я, выкладывая мое главное условие. — Мы включим в нашу договорённость моё право на последующий выкуп этой земли по первоначальной цене приобретения. Не скрою, я сделаю это тотчас же, как только я соберу необходимые средства!

В избе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь жужжанием мухи под потолком. Верхотуров смотрел на меня в упор, и я не мог прочесть, что творилось у него в душе. Его взгляд метался то к собственным рукам, будто он пытался разглядеть в них новообретённую Силу, то ко мне. Наконец тишину нарушил его голос, в котором изумление смешалось с плохо скрытой иронией:

— Управляющий… с правом выкупа… — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнёс он и покачал головой, не сдержав усмешки. — Признаться, Михаил, наслышан я о твоей дерзости, но до такой степени… Ты всерьёз предлагаешь мне, дворянину, купить для тебя, вчерашнего работяги, клочок проклятого леса и затем смиренно ждать, пока ты, может быть, когда-нибудь соизволишь его у меня выкупить? Я правильно тебя понял?

Слова были резки, но в них не было гнева — лишь шок от неслыханной дерзости от моего предложения. Он проверял меня, ожидая, что я стушуюсь и начну извиняться. Я не дал ему этого удовольствия.

— Вы всё поняли правильно, господин Верхотуров. С одной поправкой. Без меня эта земля — действительно никому не нужный пустырь, кишащий опасными тварями. Для тебя, в текущем состоянии, она — смертельная ловушка, где всё будет пытаться напасть и сожрать тебя. А со мной, — я подался вперёд, глядя прямо ему в глаза, — это неисчерпаемый источник богатства и могущества, какого ещё не видел этот мир. Выбор за тобою!

Верхотуров задумался. Возразить было нечего, но аристократическая гордость и вековые устои мешали ему уступить сразу. Лоб его нахмурился, пальцы нервно сжали край лавки. Я видел, как в нём борются здравый смысл и сословная спесь. Пора было выложить главный козырь.

— Впрочем, есть кое-что ещё. Гораздо важнее земли и прибыли.

Я сделал паузу, давая ему осознать важность дальнейших моих слов.

— Сила, что пробудилась в тебе сегодня — дикая и необузданная. Ты не умеешь ею управлять. Сейчас она — яд, что медленно отравляет тело, и огонь, готовый спалить душу. Без проводника, без наставника она либо покалечит тебя, либо убьёт, — это была лишь часть правды. Сила и правда может убить неподготовленного мага, но Верхотуров в будущем не только выжил, но и стал одним из сильнейших членов Ордена в своем времени. Получится ли у него повторить этот путь сейчас — вопрос, на который я не знал ответа.

Я видел, что мои слова попали в цель. Он сам уже должен был ощущать хаос в собственных жилах. Не знаю, как он освоил свой дар в прошлый раз — летописи Ордена об этом умалчивали, но без наставника научиться контролировать Силу непросто. А в местах вроде Ведьминой поляны — еще и смертельно опасно. Даже если бы там не было тварей. И поэтому я продолжил убеждать дворянина, принять мое предложение.

— Ты сейчас — как человек, которому дали в руки заряженную фузею, но не объяснили, где у неё замок, где — спуск, и куда целиться. Можно случайно выстрелить себе в ногу. Или в голову. А я… — я вновь сделал паузу, подчеркивая важность каждого слова, — могу научить тебя. Показать, как укротить бурю внутри, как управлять Силой, растить её и, главное, применять. Когда ты будешь к этому готов.

Азартный, почти мальчишеский блеск в глазах Верхотурова окончательно победил остатки сомнений. Сейчас я предложил ему не богатство, а власть. Власть над собой, над новым даром, который одновременно манил и пугал его. Впрочем, не надо быть Эйнштейном чтобы понять, что я — его единственный ключ к выживанию и обретению нового, невиданного могущества!

— Что же, Михаил, — медленно произнес Верхотуров. — Вижу, выбор у меня невелик. Я принимаю твоё последнее предложение: землю эту я куплю, и ты станешь её управляющим. Все детали обсудим, когда я вернусь из Перми через пару недель. Слово Верхотурова.

Он поднялся и протянул мне руку.

— Слово Молниева, — ответил я, сжимая его ладонь.

Крепкое рукопожатие, немыслимое ещё полчаса назад, скрепило наш невиданный договор.

Пока мы разговаривали, дворянин совсем оправился от слабости. Он встал, прошелся, проверяя, не вернется ли головокружение, затем шагнул к выходу.

— Мне пора. Дела не ждут, — бросил он, и мы вышли во двор.

Там нас уже ждал молчаливый и мрачный отец Василий, стоявший у своей телеги. Верхотуров, подойдя к лошади, вынул из седельной сумы купленные им «огнива», ещё раз с интересом повертел одно в руках и спрятал во внутренний карман сюртука, словно личное сокровище.

— До скорого, Михаил, — бросил он, легко вскакивая в седло.

Отец Василий, не взглянув в мою сторону и не проронив ни слова, забрался на телегу. Дворянин одарил меня последним многозначительным взглядом, тронул поводья — и их странный дуэт покинул деревню, оставив за собой лишь облачко пыли.

Я остался стоять на дворе, провожая их глазами. Тишина, нарушаемая лишь кудахтаньем кур, казалась оглушительной. Всё было кончено. Враги повержены, союзник найден, фундамент будущего заложен. Я ощутил прилив сил. Крестьяне, доселе наблюдавшие издали, начали перешёптываться. В их глазах я видел уже не страх, а благоговейный трепет. Капитан отступил, поп был подавлен и тих, а грозный барин общался со мной как с равным. Мой статус в этом маленьком мире взлетел до небес.

И последствия не заставили себя ждать… на мою голову!

Из толпы медленно отделился сгорбленный древний старик, седой с головы до ног, опиравшийся на кривую палку. Сутулясь, он робко шаркая, подошёл ко мне и, остановившись в паре шагов, низко поклонился.

— Мил человек… али как тебя звать-то, батюшка… — проскрипел он. — Слыхал я, хвори всякие отгонять можешь. Помоги, Христа ради… Спину ломит так, что ни вздохнуть, ни охнуть. Который год уж маюсь…

Он поднял лицо, изборождённое морщинами, и в его выцветших, слезящихся глазах я увидел страстную, отчаянную надежду.

И в тот же миг заметил, что за его спиной из толпы начали выходить другие.

Женщина с лихорадочно блестящими глазами, прижимавшая к груди тихо стонущего ребёнка. Хмурый мужик с иссохшей, скрюченной рукой. Девушка с уродливым родимым пятном на пол-лица. Ещё и ещё.

Глава 9

Казалось, я находился в центре живого кольца. Десятки глаз, полных отчаянной, безумной надежды, были устремлены на меня. После речи старика голоса посыпались со всех сторон, сливаясь в многоголосый стон страдания.

— И дочку мою погляди, мил человек, лихоманка ее бьет!..

— Руку свело, кормилец, не разогнуть!..

— На глазу бельмо, может, сведешь?..

Молча выслушав всех, я дождался, пока люди выговорятся, попутно размышляя — как тут лучше поступить. Конечно, крестьян жалко. Но и тратить свои силы за просто так не хотелось — их у меня пока еще не так много. С другой стороны — практика в лечении поднимет мои возможности целителя — а здесь этот навык особенно ценен. Наверняка местные коновалы знают только пилу и щипцы! Да и авторитет свой неплохо бы поднять — исцеленные мною люди этого не забудут!

Так что, когда из этого многоголосья остались лишь скорбные вздохи и тихий детский плач, я огласил свой вердикт:

— Хорошо, я слышу вашу скорбь, и помогу вам. Но знайте — я не юродивый и не странник божий, творящий чудеса даром. Все имеет свою цену: ведь сила ко мне приходит не из воздуха. Так что, мужики, не обессудьте, а без платы я вас лечить не стану.

По толпе пронесся разочарованный ропот. Кто-то из задних рядов зло выкрикнул:

— Ишь, барин какой! Мы-то думали, ты от сердца…

Но на такого наглеца тут же зашикали и оттерли в задние ряды, я даже рассмотреть не успел крикливого.

Вперед, сквозь толпу, поспешно расступившуюся перед ним, прошел кряжистый, горбатый седобородый мужик. Его умные, проницательные глаза прямо, без подобострастия смотрели на меня.

— И какова же цена за труды твои, лекарь? — спросил он.

— Единой цены нет, ибо и хвори у всех разные. Я погляжу на больного, и тогда скажу, в силах ли я помочь и что за то попрошу. И вот еще что: знайте — я не всесилен. Если увижу, что недуг мне не по плечу, так и скажу. Дурачить вас и тянуть жилы не в моих правилах. Вот тебе я навряд ли смогу помочь: у тебя необратимая деформация костной ткани, — ткнул я в его горб.

Моя откровенность произвела на них впечатление. Ропот стих. Древний дед, жаловавшийся на боль в спине, снова напомнил о своей беде:

— Так погляди на меня, лекарь, да подскажи, что возьмешь-то за исцеление!

— Погоди, Анисим, — властным жестом остановил его горбатый мужик. — Есть дело поважнее.

Он снова повернулся ко мне, и я увидел, как во взгляде его проглянула острая отцовская боль.

— Я, Михаил, не за себя пекусь. Сын у меня, Прохор… третий год пластом лежит. С конька на избе упал, да верно, хребет повредил. Ну и все — ноги отнялись. Не ходит, не чувствует их. Лекари городские, знахари местные — все лишь руками развели. Поможешь ему — век перед тобой в долгу буду. Любую цену, что назовешь, заплачу.

Поглядев ему в глаза, я понял, что мужик действительно готов на все. Толпа страждущих притихла, с надеждой ожидая мой ответ. Ну что же, поднять на ноги парализованного — это действительно произведет впечатление! Помочь Анисиму с его спиной — это так, ерунда — забудется через месяц. А вот одно-единственное, невозможное чудо превратит их отчаянную надежду в несокрушимую веру в меня. А раз уж я решил остаться в этих краях, она мне, пожалуй, пригодиться.

— Можно попробовать! Тебя как самого зовут-то?

— Федотом Пантелеичем кличут. Мирской голова я тутошний! — откликнулся бородач, и в глазах его вспыхнула надежда.

— Ну хорошо, Федот, пойдем, посмотрим на твоего сына.

Староста, провел меня в свою избу. За нами, на почтительном расстоянии, но боясь упустить хоть слово, повалила вся деревня. Люди набились в сени, облепили окна, заглядывали через приоткрытую дверь, создавая гудящий, напряженный фон для разворачивающейся драмы.

На широкой лавке у печи, укрытый тулупом, лежал худой, почти прозрачный парень. Пустой, отрешенный взгляд его запавших глаз скользнул по мне и угас. Три года неподвижности убили в нем не только ноги, но и всякую надежду. В спертом, застоявшемся воздухе избы ароматы сушеных трав, бессильных помочь ему, перебивались стойким запахом лежалого тела.

— Прохор, сынок, — сдавленно произнес Федот. — Вот, лекаря привел…

— Переверни-ка его, — без долгих слов приказал я, и Федот вместе с поспешно подскочившим из сеней добровольным помощником немедля исполнили порученное.

Подойдя ближе, я приказал всем замереть. Первым делом нужна диагностика, а значит, мне надо предельно сосредоточиться.

Положив одну руку на поясницу парня, а другую на безвольное бедро, я прикрыл глаза. Мое «энергозрение» тотчас нарисовало картину разрушения. Я увидел его нервную систему как тускло светящуюся реку, которая упиралась в мертвую плотину в районе поясницы. Старая травма позвоночника оставила грубый рубец, через который едва просачивались тончайшие, умирающие ручейки импульсов. Нервная связь была не разорвана, но почти задушена.

Открыв глаза, я ответил на мучительный немой вопрос во взоре отца Прохора:

— Помочь можно! Но будет больно. Нестерпимо больно, будто в тебя молния бьет. Терпеть сможешь, Прохор?

Парень перевел на меня свой апатичный взгляд. В его глубине я увидел тень сомнения, но затем — крохотную, почти угасшую искру воли к жизни. Он едва заметно кивнул.

— Все сдюжу. Уж лучше сдохнуть, чем тут валяться! — тихо вымолвил он.

— Хорошо. Тогда дайте-ка сюда острый нож, чистой ветоши и чашку с водой. И разденьте его!

Пока жена старосты, всхлипывая, металась по избе, я обратился к Федоту:

— Все, кроме вас, пусть отойдут от лавки. И чтобы была тишина.

Закатав рукав, я взял принесенный нож, ногтем проверил его остроту и быстро сделал на собственном предплечье короткий, уверенный надрез. Алая, густая кровь выступила на коже. Иногда Сила требует жертвы — пусть малой, но настоящей. Моя кровь, насыщенная Силою, была идеальным «припоем» для разрушенных тканей парня.

Обмакнув пальцы в собственную кровь, я начал чертить на спине Прохора, вдоль позвоночника, сложную вязь рун. Для крестьян это выглядело, конечно же, дикостью, но в моем мире это — обычный ритуал, повсеместно применяемый военными медиками для подготовки операционного поля, когда под рукой нет специализированных артефактов. Закончив, я обратился к внутренним силам, и направил энергию в руны для их активации. Сила заструилась в моих жилах знакомым живительным потоком, и все ахнули: руны вспыхнули на коже паренька живыми, пульсирующими угольками. Теперь они должны сфокусировать мою Силу, трансформировать энергопоток в благодатную животворящую струю, направив ее точно в цель.

— Держите его, — бросил я родителям, положил ладони на начертанные символы и начал.

Закрыв глаза и погрузившись глубоко в самосознание, я как будто перестал быть собой, превратившись в проводник для потока чистой Силы. Теперь большую часть работы выполняли руны: тончайшие, как паутина, нити моей энергии легко проходили сквозь кожу и мышцы, добирались до места разрыва, обволакивали оборванные концы нервных волокон и сшивали их раскаленными энергетическими стежками, прокладывая путь сквозь мертвую рубцовую ткань. Моей задачей было лишь отслеживать, где разрывы уже сшиты, а где требуется дополнительная энергия для подпитки.

Прохор закричал. Это был нечеловеческий, полный агонии вопль, рождающийся не в легких, а в самой душе, возвращающейся в мертвое тело. Его выгнуло дугой, мышцы окаменели. Федот и его жена, плача, изо всех сил вжимали сына в лавку. Его ноги, мертвые три года, начали бешено дергаться, колотя по стене. По избе разнесся резкий, грозовой запах озона.

Не обращая внимания на крики, я полностью, с головой окунулся в свою работу, поток за потоком вливая в парня силы. Пот градом катился по моему лицу, рубаха взмокла. Этот процесс вытягивал силы куда быстрее, чем иной бой. Наконец, я почувствовал, как последний «стежок» встал на место. Связь нервных окончаний была восстановлена, река жизни снова хлынула по пересохшему руслу. Я с трудом отнял руки, чувствуя, как гудит все тело. Похоже, мне пришлось затратить на лечение больше сил, чем я рассчитывал — мой накопитель был почти пуст.

Прохор обмяк. Его крик перешел в хрип. По щекам текли слезы, но я знал — он уже чувствовал облегчение.

— Пошевели пальцами… на левой ноге, — тихо, почти шепотом, сказал я.

Парень перевел на меня безумный взгляд. Он посмотрел на свою ногу, будто на чужую. Неверие, страх и отчаянная надежда боролись на его лице. Он закусил губу… и большой палец на его левой ноге, едва заметно, предательски дрогнув, согнулся. Раз. Другой. А затем он с трудом, но осознанно, пошевелил всеми пятью.

Толпа издала единый глубокий вдох. Только что застывшие в напряжении люди теперь шумно переговаривались, обмениваясь впечатлениями от увиденного.

— Гляди-ка, гляди-ка… Ногами шевелит! А раньше не мог! — пробежал между людей восторженный шепот. Мать Прохора беззвучно сползла на колени, сотрясаясь в рыданиях. Староста Федот смотрел на меня, и в его глазах, отражавших пламя свечи, стояли слезы. Он смотрел на меня, как на живого бога.

Я вытер пот со лба, стараясь унять дрожь в руках.

— Вставать ему пока нельзя, — строгим тоном поведал я Федоту. — Мышцы отвыкли. Пусть сперва просто учится их чувствовать. Пальцами шевелит, потом — коленями, и так постепенно приноровится. Дня через три-четыре можно попробовать сесть.

Мировой голова выглядел так, будто готов был отдать мне свою душу. Но, увы, душа его мне не требовалась. Зато пригодились бы более простые, практические вещи.

— Ну что же, Федот, я исполнил свою часть уговора. Теперь дело за вами. За жизнь твоего сына я не прошу ни денег, ни скота. Но мне нужен дом. Поставьте пятистенок на отшибе, у самого леса, с крепким забором и просторной мастерской. Через неделю я хочу в него въехать. И всю эту неделю я буду принимать других больных. Это моя цена. Если строить будете всем миром — управитесь.

Староста, не колеблясь, рухнул передо мной на колени, пытаясь поймать мою руку. Я мягко, но настойчиво убрал ее.

— Будет исполнено, лекарь! — сдавленно, сквозь слезы, произнес он. — Все, как сказал! Все, что желаешь!

* * *

На следующее утро я понял истинный смысл выражения «благая весть разносится быстро». Слух о чудесном исцелении Прохора пролетел по округе быстрее лесного пожара. Двор Кузьмича, еще вчера тихий и безлюдный, превратился в сущий вертеп, в приемный покой полевого лазарета.

Люди шли и ехали отовсюду. Местные крестьяне, проявив завидную крестьянскую смекалку, немедленно разослали гонцов по всем окрестным деревням, созывая к «чудо-лекарю» всех своих хворых и убогих родственников. К полудню двор был забит до отказа: здесь были старики, согнутые ревматизмом, женщины с измученными, заплаканными лицами, прижимающие к себе чахоточных детей, мужики с гноящимися ранами и сведенными судорогой руками. Стоял гул из стонов, плача, кашля и отчаянных просьб.

Я быстро понял, что если продолжу лечить каждого лично, как Прохора, то не выдержу и двух дней. Мой резерв Силы, хоть и вырос, был не бесконечен и за ночь без подпитки от тех же «червей» мог восстановиться лишь наполовину, а кровь — не казенная. Пришлось на ходу менять тактику.

Самые тяжелые случаи я по-прежнему принимал сам. Старику Анисиму, с которого все началось, я несколькими точными импульсами снял многолетний нервный зажим, и он, охая и плача от счастья, впервые за пять лет разогнул спину. Женщине, которую мучили страшные головные боли, я тончайшей иглой энергии разрушил тромб в мозгу. Но это были единичные, показательные «операции». Для остальных был запущен «упрощенный вариант лечения».

Дважды в день, утром и вечером, я совершал короткие, стремительные вылазки на Ведьмину поляну, каждый раз рискуя нарваться на что-то посерьезнее «червей». Тут всегда можно было подзарядиться столь нужной мне энергией. Возвращался я, как ишак, нагруженный, корой, мхом, грибами-аккумуляторами, и особенно — травами, о свойствах которых здесь никто и не догадывался. Сарай Кузьмича превратился в настоящую алхимическую лабораторию, а над двором постоянно витал запах трав, настоек и варев.

Я варил остро пахнущие, жгучие мази для суставов, от которых проходила самая лютая ломота. Я готовил горькие, как полынь, микстуры, что останавливали кровавый кашель и снимали лихорадку. Но главным моим изобретением стали «целебные пластины». Для этого я брал два тонких среза металлической коры, соединял их проволокой, а между ними вкладывал крошечный кусочек гриба-аккумулятора, предварительно нацарапав на меди простейшие руны-стабилизаторы. Эти примитивные приборы электротерапии, приложенные к больному месту, создавали слабое, но постоянное электрическое поле, которое стимулировало нервы и ускоряло заживление. Они действовали медленнее, зато надежно, и, главное, не требовали моего прямого участия.

Дни слились в один нескончаемый поток человеческого страдания. Вереница больных, казалось, никогда не закончится. Я работал от рассвета до глубокой ночи, едва успевая поесть. Илейка, с восторгом принявший на себя роль моего «подмастерья», без устали растирал в ступке травы. Аглая, молча и почти незаметно, по несколько раз в день появлялась в дверях сарая, ставя на верстак то кувшин с холодным квасом, то миску с горячей похлебкой. В ее взгляде я видел смешанное с тревогой восхищение. На заднем плане все это время, не умолкая ни на час, звучал стук топоров. Там, на отшибе, у самого леса, всем миром строили мой дом.

В одну из таких ночей, когда гул во дворе наконец стих, я вышел из душного, пропахшего травами сарая. Воздух был прохладным и чистым. В темноте, на фоне звездного неба, вдали, за околицей чернел силуэт моего почти достроенного дома. Я опустился на крыльцо, чувствуя, как гудит все тело. Да уж, тяжела ты, доля сельского знахаря! По окончании этой скорбной недели надо будет от нее как-то отходить — я все-таки пришел в это прошлое не для того, чтобы лечить крестьян от ревматизма. Мне нужно остановить конец света, не дать Лордам Света превратить эту планету в свою кормушку.

Похоже, нужно поставить себе четкие рамки: полгода, максимум — год я проведу в этой деревне. За это время я должен был до предела развить свой дар, используя близость Грани, которая была лучшим из всех возможных полигонов. Надеюсь, что смогу накопить стартовый капитал на продаже артефактов, чтобы не зависеть ни от кого. Изучить аномальную зону, составить ее карту, взять под контроль. А потом — в город. В Пермь, или, еще лучше, сразу в столицу. В центр интриг, политики, где и будут решаться судьбы мира.

И дворянин Верхотуров будет очень немаловажным фактором моего будущего возвышения. К его следующему приезду я должен был подготовить нечто большее, чем просто лечебные пластины и зажигалки. Надо так его впечатлить, чтобы он напрочь забыл мое «мужицкое» происхождение и навсегда увидел во мне не просто полезного помощника, а равного партнера.

Где-то со стройки снова донесся одинокий, упрямый стук топора — кто-то из особо усердных мужиков решил поработать и ночью, чтобы успеть в срок. Я усмехнулся. Судя по всему, мне тоже придется в ближайшее время поработать сверхурочно!

К концу недели поток страждущих иссяк, превратившись из бурной реки в тонкий ручеек из самых тяжелых или самых упрямых больных. Во дворе Кузьмича наконец-то воцарилась относительная тишина. В тот же день, ближе к вечеру, ко мне подошел староста Федот, вытирая о штаны потные от волнения руки.

— Готово, лекарь. Принимай работу. Всем миром старались, не покладая рук, как уговорились.

В сопровождении старосты и еще нескольких самых уважаемых мужиков я отправился на окраину деревни. Мой дом стоял на небольшом пригорке, у самой кромки леса. Он выглядел чужеродно, как гриб-переросток, выскочивший за одну ночь. Крепкий, ладный сруб из свежих, еще липких от смолы сосновых бревен, источал терпкий, здоровый запах. Вокруг дома, как я и просил, высился плотный, высокий частокол из заостренных кольев — серьезная преграда и для зверя, и для лихого человека. Отдельный, пристроенный сбоку просторный сарай-мастерская с широкими воротами довершал картину.

Федот, видя, что я с довольным видом осматриваю постройку, счел нужным добавить с хитрой, извиняющейся интонацией:

— Ты уж не взыщи, лекарь. Сложен дом на живую нитку, по-скорому. Год-другой, может, и простоит, а там уж, видать, и нижний венец проверить придется, и подконопатить надобно будет. Зато какой-никакой, а свой угол!

Я лишь усмехнулся. Год-другой. Мне большего и не требовалось.

Толкнув тяжелую, неоструганную дверь, я шагнул внутрь, и….А, черт! А дом-то абсолютно пуст. Ни лавок вдоль стен, ни стола, ни самой завалящей лежанки, а самое главное — нет печки. Лишь голые, пахнущие смолой стены, да тщательно выметенный от стружки дощатый пол.

Я сразу понял их замысел. Вот хитрецы! В нашем устном договоре про убранство и мебель не было ни слова. Они выполнили свою часть сделки буквально, до последней буквы. И оставили себе пространство для маневра. Теперь, когда у них снова появится повод обратиться ко мне, сразу была и оплата. Хочешь стол, лекарь? Исцели корову. Нужна лавка? Вправь вывих сыну. И так до бесконечности. Прагматично, по-крестьянски мудро.

Да ну и черт бы с ним. Пустой дом был даже лучше — меньше хлама придется выносить, когда придет время уезжать. А много барахла и не надо — я могу быть неприхотливым, если нужно для дела.

Выйдя наружу, я обернулся к замершему в ожидании старосте, на лице которого было написано и любопытство, и легкая опаска — а ну как «колдун» разгневается?

— Хорошая работа, Федот, — кивнул я. — Крепко сработано. Я доволен.

Староста и мужики облегченно выдохнули, заулыбались, и, довольно переговариваясь, убрались восвояси. Сделка состоялась к всеобщему удовольствию. Попрощавшись, они ушли, оставив меня одного в моем новом владении.

Я медленно обошел дом. Прикоснулся к шершавой, теплой поверхности бревен. Заглянул в просторную мастерскую, вышел на крыльцо и оглядел высокий частокол. Ну что же, стены есть, крыша над головой имеется. Впервые за все это время в прошлом у меня появилось нечто свое!

Но этого было недостаточно. Неизвестно, какие опасности ждут впереди. Несмотря на заступничество Верхотурова, этот сукин сын Ерофеев, наверняка, так просто не успокоится. А уж от тварей из леса, что подбираются с каждым днем все ближе и вскоре будут бродить всего в сотне шагов отсюда, этот частокол — не преграда, а смех.

У меня был дом. Но не было крепости.

Я вышел за ворота и посмотрел в сторону темнеющей стены Ведьминого леса. Там, в его молчаливых и опасных глубинах, было все, что мне нужно. Кора, впитывающая Силу. Камни, способные ее накапливать. Растения, из сока которых можно сварить зелье, делающее невидимое — видимым. Надо бы туда наведаться.

Приняв это решение, я вернулся в избу Кузьмича лишь за тем, чтобы забрать свой мешок и короб-ловушку, да договориться о покупке бытовой утвари на серебряные от Верхотурова. Все же Кузьмич — плотник, быстро должен мне и стол с лавками сделать и кровать. А мне пора было снова отправляться на охоту. Но теперь я шел в лес не за лекарствами для других, а за оружием и броней для своего дома. Пора было превращать эту деревянную коробку в неприступную цитадель.

* * *

Липкая грязь после прошедшего ливня хлюпала под разбитыми сапогами отца Иоанна, такая же серая и беспросветная, как небо над головой и горе в его душе. За его спиной, из низкой, почерневшей от времени избы, донесся задавленный, нечеловеческий вой — плач матери, у которой только что на руках умер любимый ребенок.

Он прислонился к холодным, влажным бревнам, и ему показалось, что не сруб холодный, а сам он пустой и вымороженный изнутри. Он все еще чувствовал фантомный холодок детского тельца на своих руках. Тех самых руках, которые ничем не смогли. Он читал молитвы, пока не сорвал голос, он умолял, он просил, он требовал у Бога чуда, но иконы в красном углу молчали. Небеса были глухи. Бог, которому он отдал всего себя, в очередной раз оказался лишь бессильным зрителем земного ада.

Вернувшись в свою крошечную, холодную келью, он опустил взгляд на свои пустые руки, и вера, бывшая до этого дня гранитной скалой, с оглушительным треском раскололась. Что толку в его проповедях о Царствии Небесном, если он не может предотвратить царство скорби в одной-единственной избе?

В отчаянии он рухнул на колени перед потемневшим иконостасом. Это был уже не разговор с Богом. Это был допрос. Бунт измученной души. «Где Ты был⁈ — срывался его беззвучный крик. — Почему Ты смотришь и молчишь⁈»

Он молился, пока не иссякли слезы и силы, и там, на ледяном дощатом полу, провалился в тяжелый, рваный сон.

И во сне он увидел Свет.

Это не было сном в привычном смысле. Он оказался в пространстве без начала и конца, залитом ослепительно-белым, но не режущим глаза, а ласковым и теплым сиянием. Свет был повсюду. Он был воздухом, которым дышишь, и тишиной, которая была красноречивее любых слов.

У Света не было голоса, но отец Иоанн «слышал» его, ощущал его теплое сияние каждой частичкой своей души. В его сознание хлынул поток абсолютного, чистого сострадания и… надежды. Свет окутал его горе, не осуждая, не утешая словами, а просто разделяя его, и от этого оно стало легче. Затем пришла волна всепрощающей, материнской любви, которая смыла с его души всю боль, весь гнев, всю вину.

А затем Свет показал ему преображенную, исцеленную Землю. Он увидел ту самую девочку, Машеньку, — здоровую, румяную, бегущую по полю ромашек. Увидел безногого солдата Афанасия, которому он носил причастие, — тот отбрасывал костыли и начинал танцевать. Увидел, как его собственная вера, до этого слепая и беспомощная, обретает руки, способные творить. Мир без слез, без болезней, без страданий.

И последнее, что передал ему Свет, было обещание. Что эта исцеляющая сила может быть дарована ему. Что он, Иоанн, смиренный сельский батюшка, избран стать ее первым проводником. Что для этого нужно лишь одно — отбросить веру в молчаливые доски и краски и поверить в этот живой, деятельный, любящий Свет.

Отец Иоанн проснулся на холодном полу своей кельи. Бледный утренний свет едва пробивался сквозь заиндевевшее окошко. Он лежал на ледяных досках, но внутри него горел огонь. По его щекам текли слезы, но это были слезы не горя, а невиданного, экстатического восторга. Сомнения, терзавшие его годами, сгорели в этом огне без следа. На их месте осталась лишь стальная, несокрушимая ясность.

Ему было явлено нечто большее, чем чудо. Ему было даровано Откровение. Старые иконы в углу смотрели на него тусклыми, слепыми глазами. Он больше не нуждался в них. Этой ночью Бог перестал быть далеким сказанием. Он стал живой, дышащей силой внутри него самого. И он принесет весть о Нем этому страдающему миру.

Глава 10

Не знаю, показалось мне или нет, но Ведьмина поляна встретила меня в этот раз как-то иначе. Та же гнетущая, неестественная тишина висела под сводами корявых деревьев. Тот же резкий, бьющий в нос запах озона стоял в воздухе. Но теперь в этой тишине я чувствовал не только гнетущую угрозу, но и какие-то новые чувства. Уважение. Страх.

Мелкие твари, «черви», которые раньше беспечно ползали по изумрудно-зеленой траве, теперь при моем приближении старались убраться куда подальше. Едва я делал шаг, робкие ройки «светлячков» разлетались, как испуганные мотыльки, а земля передо мной буквально начинала кишеть: «черви» спешно расползались во все стороны, зарываясь глубже в землю, прячась под корни, лишь бы не попасться на моем пути. Очевидно, твари теперь инстинктивно чувствовали мою приближающуюся ауру, чего я не замечал за прошедшую неделю, с головой уйдя в лечение селян. Вокруг меня как будто образовался невидимый купол, зона тишины и чистоты, в которую не решалась сунуться низшая нечисть из-за Грани. Я больше не был здесь чужаком, дичью, забравшейся в чужое логово. Грань признала меня одним из высших хищников.

Поразмыслив, я решил, что это не так уж плохо. Конечно, теперь для охоты на мелких энерготварей придется постараться: они уже не идут в мои руки также просто, как прежде. Но зато это развязало мне руки: вместо того чтобы постоянно отбиваться от мелкой дряни, я мог наконец заняться настоящим исследованием и пройти глубже в лес. Я знал лишь об одной прорехе, но кто сказал, что в лесу нет еще? Да, через такие микрощели не попасть высшим существам другого мира, наподобие Лордов Света, но для людей и мелочь сейчас опасна.

Второй неоднозначной новостью для меня стало несомненное расширение пораженного участка леса. То ли стык реальности истончался сам, то ли тут поспособствовала моя активность, но площадь Ведьминой поляны в сравнении с виденным мною в первый раз явно увеличилась. Плохо! Так и до Прорыва недалеко.

В процессе осмотра моих будущих, я надеюсь, владений, мое внимание привлекла старая плакучая ива, росшая чуть в стороне, в овраге у ручья. С виду — обычное дерево, разве что листва казалась слишком уж сочной, с нездоровым, желтоватым глянцем. Но я чувствовал — от нее веяло угрозой. Не дойдя десяти шагов, я остановился и активировал энергозрение.

Мир потускнел, будто подернулся сепией, все цвета как бы «состарились», стали тёпло-коричневыми, как на старой фотографии. И в этом коричнево-буром лесу ива буквально вспыхнула гигантским факелом! Но интересовало меня не ее собственное слабое свечение, а то, что жило внутри: ствол дерева пронизывала, словно червь — яблоко, длинная, извивающаяся энергетическая сущность. Она оплетала сердцевину, сливаясь с соковыми каналами, и жадно пила жизненную силу дерева. Ба! Да похоже, что это «полоз»! В будущем таких уже не встречалось, это архаичный вид энерготварей, виденный мною лишь на рисунках из хроник Ордена. Паразит-древосос, абсолютно неподвижный, пока его носитель нетронут. Но стоило живому существу прикоснуться к «зараженному» дереву, как «полоз» мгновенно атаковал, впрыскивая через кору дозу парализующего энергетического яда.

Забавно было смотреть на этого «дедушку» хорошо знакомых мне Гидр и Щитомордников. Ощущения того же порядка, будто едешь на своем «Громе» со встроенной энергозащитой, а навстречу тебе катит древний «Мерсье-ЭлектрИк» с деревянным кузовом и клаксоном. Энергомагам моего времени придется иметь дело с намного более опасными тварями — те же Гидры, например — многоглавый клубок, замерший где-то под землей, да так что хрен обнаружишь. А здесь все чинно-благородно: вот он, в стволе, хочешь — бей, не хочешь — просто обойди. Эх, наивные времена!

Отметив в уме расположение этой засады, я спокойно обошел иву стороной.

Дальше, на небольшой полянке, меня ожидало еще одно открытие: среди мха виднелся идеально круглый островок сочной, изумрудной травы. Казалось, она так и манила усталого путника: приляг, отдохни! Правда, отдых будет последним: прямо под дерном, распластавшись, как огромный скат, лежала неподвижная тварь размером с тележное колесо. От ее плоского тела тянулись вверх тысячи тончайших энергетических нитей, которые пронизывали каждый корешок, каждый стебелек на поляне, превращая ее в ловушку. Это, господа, ни что иное как примитивная «Клеть». Стоит наступить на эту траву, и тварь немедленно пропустит по телу жертвы парализующий ток. А затем, не спеша, начнет высасывать жизнь, попутно превращая тело в удобрение для своей лужайки-убийцы. Жуткий и в то же время гениально устроенный монстр! Обозначив для себя и эту смертельную ловушку, я двинулся дальше, решив заняться и тем и другим в следующий раз. Сегодня я пришел не для того, чтобы чистить лес — мне всего лишь нужны ресурсы.

Сбор материалов прошел на удивление буднично. Я больше не шарахался от каждого шороха. Я шел по своему новому владению, как хозяин. Спокойно срезал пласты металлической коры, выкапывал кристаллы песчаника, собирал «громовой мох» — основной ингредиент для создания свето-шумовых гранат в будущем. Никто не смел мне мешать.

Возвращаясь к своему новому дому, я размышлял. Да, новые силы давали мне почти полную безопасность. Но в то же время я осознал, насколько этот лес смертелен для любого другого. Стоит прийти сюда людям Верхотурова, они бы и ста шагов не сделали. Их бы сожрали, парализовали, отравили, иссушили до дна. Этот лес, этот неисчерпаемый источник богатства и Силы, мог принадлежать только одному человеку. Тому, кто понимает его правила. Мне. Надеюсь, Илья — как его там? ах да, Васильевич — тоже это понимает, и мы обойдемся без человеческих жертв.

Выйдя к окраине деревни, я аж удивился: в этот раз меня никто не встречал. Ну надо же! А так можно было? Наконец-то меня оставили в покое. Алилуйя.

Дом встретил меня дивным запахом свежесрубленного дерева и гулкой пустотой. Пройдясь по упругим струганным половицам, я наскоро наметил план работ: что следует сделать в первую очередь, а что можно отложить на потом. Только и сделал, что к Кузьмичу на подворье сходил, да с Аглаей договорился еду мне приносить в течение месяца в обмен на одну лечебную пластину. Не самому же мне готовить? А пластин я много наделал, пока лечением деревенских занимался. Так что одной не жалко.

Вернувшись обратно, снова осмотрел дом. Он всем был хорош, но многого в нем не хватало, и некоторые досадные недоработки уже начали меня раздражать. Во-первых, у дома не было остекления. Оконное стекло тут доступно лишь господам — в деревнях про него и не слыхивали. Конечно, есть ставни, но помогают они слабо: если ветер дует в окно, все равно все продувает сквозь щели. Сейчас, пока тепло, это не особенно важно, но вот кончится недолгое уральское лето, и станет холодновато… В общем, надо бы устроить локальные энергомембраны по типу тепловой завесы, только в разы эффективнее.

Другой момент — печь, которой тут нет. Я, конечно, могу согреться и так, но стоит ли тратить магические ресурсы на такую примитивную вещь как отопление? Ну и третий аспект — безопасность. Весь двор стоит защитить рунною записью. И наверное, по важности третий пункт намного перекрывает остальные!

Решив начать с защиты своей ценной тушки от всяких посягательств, я вышел на задний двор, достал нож и мешочек с древесной смолой. Сделав на большом пальце небольшой надрез, смешал каплю своей крови со смолой. Не лучший вариант рунного аспекта, но пока сойдет.

Первым делом я подошел к угловому столбу частокола и твердой, уверенной рукой начал вырезать на дереве первую защитную руну — сложный символ, предназначенный для того, чтобы отпугивать мелких энергетических сущностей — очень актуально с учетом близости измененного леса. Затем, обмакнув кончик ножа в эту густую, бурую массу, втер ее в вырезы на столбе. Как только я провел последнюю черту, вязь на мгновение вспыхнула мягким синим светом и тут же погасла, впитываясь в дерево, став его частью.

Теперь предстояло выполнить еще дюжину таких, и можно спать спокойно.

Я как раз заканчивал вырезать третью руну — сложную вязь, предназначенную для создания помех в «энергозрении» тварей — как до моих ушей донеслись полные отчаяния и животного страха крики. Слышались они со стороны деревни. Черт побери, да будет у меня хоть один спокойный день?

Не успел я выйти за ворота, как ко мне уже бежали, спотыкаясь и размахивая руками, несколько мужиков.

— Лекарь! Беда! — задыхаясь, выкрикнул один из них, староста Федот. — Из лесу мужик вышел. Не тутошний, со Всесвятского, с другого села! Страшный, будто неживой! Глаза пустые, идет и качается! Степана нашего, дурня, подстрелил, когда тот подойти хотел, спросить, чего надобно! Помоги, лекарь, окромя тебя — некому!

Проклятье! Бросив работу, я помчался на околицу, где уже собралась небольшая гудящая толпа. Картина, открывшаяся мне, была безрадостной. На земле, привалившись к забору, сидел молодой парень, держась за бедро, из которого торчал короткий, толстый арбалетный болт. Вокруг него причитали бабы. А в паре десятков метров, у самой кромки леса, стоял он.

Высокий, заросший, одетый в потрепанную поддевку и широкие полотняные штаны мужик — то ли охотиться вышел, то ли бортничать. Но дело, конечно, было не в его занятии и не в одежде… Пустые, немигающие, широко распахнутые глаза. Мелкие, дерганые, «кукольные» движения головы. Едва заметная, грязная и злая аура, сочившаяся из тела. Нужно было быть слепым, чтобы не узнать эти симптомы! «Клещевик». Только на этот раз тварь выбрала себе носителя куда опаснее волка: в руках у одержимого был тяжелый, заряженный самострел.

Он заметил, как я вышел из толпы. Его голова дернулась в мою сторону с неестественной, птичьей резкостью. Без предупреждения, без прицеливания, он неуклюже, но невероятно быстро вскинул оружие. Я инстинктивно рванул вперед, одновременно уходя с траектории выстрела. Мимо моего уха, черканув по волосам, со злым, сухим свистом пронесся болт и с глухим «тудум» вонзился в бревенчатую стену избы позади меня.

Толпа в ужасе отхлынула. Одержимый, не обращая на них внимания, начал перезаряжать самострел, натягивая тетиву. Движения его были медленными и неловкими — тварь внутри, очевидно, с трудом разбиралась в сложной механике человеческого оружия. Но у меня оставалось еще несколько секунд.

Атаковать издалека — значит рисковать словить следующий болт уже в грудь. Защиты нет, и энергокнутом не остановить — банально не успею, да и может стрела в кого из селян попасть! Нужно было сокращать дистанцию. Пока он возился с перезарядкой, я продолжал бежать, несясь прямо на него.

Заметив мой маневр, он бросил недозаряженный самострел и выхватил с пояса длинный охотничий нож. Я ожидал этого, выставив вперед на бегу руку. С кончиков моих пальцев сорвался короткий, похожий на удар хлыста, разряд — сокращенный вариант энергокнута. С резким, сухим треском он ударил одержимого в плечо. Его тело выгнулось, рука с ножом на мгновение онемела и повисла плетью, белесые бессмысленные глаза налились кровью. Этого мгновения мне хватило, чтобы подскочить вплотную.

И вот безумная морда кудлатого мужика качается прямо передо мной. Ударить его ножом под кадык — что может быть проще? Но… может быть, попытаться спасти его? Все-таки он человек — не волк! Или просто зарезать ножом? Если зарезать, то одержимый будет мертв, а с клещевиком справиться станет проще. Но может попытаться спасти его жизнь? Если этот хрен останется жив, можно сделать его егерем или помощником каким.

Мысли пролетели в долю секунды, и в итоге я решил рискнуть. Скинув энергокнут, бью его сильным нейроимпульсом. Но тварь внутри сильна: быстро преодолев паралич, она восстановила контроль, и марионетка вновь ожила. Глаза мужика вспыхнули холодной, нечеловеческой яростью. Нож в его руке метнулся вперед, целясь мне в живот. Я отбил удар предплечьем, чувствуя, как острая сталь распарывает рукав и кожу. Только недавно ведь зажило все, и то пришлось подстегивать регенерацию! Бой перешел в яростную, близкую свалку. Он не чувствовал боли, а его дерганые, непредсказуемые движения было сложно считать. Шатаясь, как пьяный, он одновременно размахивал ножом и пытался ударить меня тяжелым кулаком левой руки. Я уворачивался, блокировал удары, нанося в ответ короткие, точечные нейроимпульсы по рукам, ногам, пытаясь обездвижить марионетку. Хоть это и плохо действует на жертву «клещевика» другого варианта действий у меня не было. Наконец, улучив момент, когда он в очередной раз замахнулся, я шагнул ближе, пропуская его руку над своим плечом. Моя ладонь легла ему на затылок, в то самое место, где череп соединяется с позвоночником.

В этот мощный, концентрированный удар я вложил все силы. Разряд, обращенный на клещевика, что сидел внутри бедолаги, выжег дотла саму связь между тварью-кукловодом и ее игрушкой. Тело в моих руках мгновенно обмякло, как будто из него вынули все кости, и тяжело рухнуло на землю. Бой был окончен.

Я, тяжело дыша, стоял над поверженным врагом. В наступившей тишине было слышно лишь, как стонет раненый Степан. Из неподвижного тела охотника начал подниматься уже знакомый мне темный, копошащийся сгусток. Из последних сил создав энергокнут, я крепко приложил тварь, стараясь, однако, не убивать.

Торопливо оглядываюсь на зевак, вижу среди них белокурую голову Илейки.

— Эй, малой, сгоняй-ка к моему двору, там в сенях коробочка берестяная лежит. Знаешь? Вот, хватай ее и дуй сюда! Да не бойся ты, — подбодрил я мнущегося паренька, — там ничего сейчас страшного нет. Пока еще нет…

Пока Илейка бегал за ловушкой, пришлось еще пару раз стегануть тварь магическим хлыстом. Мужик из леса начал тихо стонать, но отвлечься, чтобы проверить его состояние, я не мог: клещевик, даже ослабленный, очень опасен.

Наконец Илейка возвратился, таща под мышкой берестяной короб. Не теряя времени, я отправил тварь в ловушку, а затем и поглотил его, чувствуя, как мой резерв, опустевший за время боя, снова наполняется силой.

Ко мне, робко оглядываясь на раненого Степана и еле живого лесовика, начали подходить благодарные крестьяне во главе со старостой Федотом. Но я, почти не слыша их, смотрел на свои пустые, испачканные в крови руки, на лежащий в пыли самострел. Опасненько, черт побери! Да, я победил, но вообще-то, в этот раз могло обернуться по-всякому. С этим надо что-то делать: раз за разом выходить против вооруженных врагов с голыми руками — глупость и верный путь в могилу. Моя Сила велика, но еще не безгранична, а тело, увы, смертно. Мне срочно, крайне срочно нужно оружие!

* * *

Купец второй гильдии Василий Захарович Ерофеев сидел в своей добротной, обшитой дубом конторе и пытался сосредоточиться на приходных книгах. Но цифры расплывались перед глазами. Восьмой день он не находил себе места от ярости и унижения. Мало того, что этот выскочка Молниев избежал расправы, так еще и знатный столичный барин, адъютант самого губернатора, взял его под защиту, выставив капитана посмешищем. Уже весь уезд знает о его позоре! А такое не смывается так просто: этакое поношение, пожалуй, и правнукам припомнят!

Вдруг тяжелые дубовые двери с грохотом распахнулись, прервав его мысли. На пороге, шатаясь, стояли двое. Ерофеев не сразу узнал в этих оборванных, перемазанных грязью людях с безумными глазами своего приказчика Кондрата и дюжего молотобойца Архипа. Всего два дня назад он послал их и еще троих самых крепких парней на разведку в тот проклятый лес — разузнать, что там есть полезного. А то слух о «вечных» зажигалках, собранных проклятым Молниевым прямо на коленке уже по всей округе разошелся. Как раз благодаря Верхотурову, будь он не ладен! И прибрать к рукам такой полезный лес было бы кстати, и вполне возместило бы убытки Ерофеева. Но вот от посланных людей два дня не было ни слуху ни духу. И вот — вернулись. Двое.

— Что за черт⁈ — рявкнул купец, поднимаясь из-за стола. — Где остальные? Что случилось?

— Беда, Василий Захарыч… ой, беда… — забормотал Кондрат, плюхаясь на пол и хватаясь за голову. Архип, здоровенный детина, способный в одиночку поднять наковальню вместе с чурбаном, дрожал, как осиновый лист, и лишь бессмысленно таращился в одну точку.

— Говори толком, ирод! — взревел Ерофеев, подскочив к приказчику.

И Кондрат заговорил. Его рассказ был сбивчивым, бессвязным, полным суеверного ужаса. Он лепетал, заикаясь, перебивая сам себя, и из этого бреда медленно, как утопленник под багром пристава, всплывала картина увиденного ими нечеловеческого кошмара.

— … а там, кормилец, трава… зе-зеленая такая, сочная… Митька, дурень, на ягоду позарился, шагнул… а она его как будто… схватила! Он кричит, а ноги в земле вязнут! И сохнуть стал, прям на глазах сохнуть, будто из него жилу тянут! Мы и сами застыли от этого ужаса! Минуты не прошло — от него, от Митьки-то, один костяк остался! А трава вокруг еще зеленее сделалась!..

Он замолчал, сотрясаясь от рыданий. Купец, побагровев, схватил его могучей пятерней за бороду.

— А ну дыхни! Перепились, небось, до чертиков, а теперь мне тут побасенки рассказываете!

Но дыхание Кондрата, не сказать, чтобы чистое, сивухой ни в коей степени не отдавало. Да и не посмел бы он. Неужели правда? Иль умом тронулся помощничек?

Ерофеев, похолодев, повернулся к Архипу.

— А остальные? Петруха, Семен?

Архип вздрогнул, его взгляд сфокусировался на купце, но в шальных глазах его не было ничего осмысленного — лишь дикий, животный ужас плескался на их неглубоком дне.

— Петруха… он к дереву прислонился… отдохнуть, — прохрипел гигант. — Да как закричит! Мы к нему, а у него рука… рука, Василий Захарыч… на глазах чернеть стала! Будто обуглилась! Он ее отдернуть, а она… хрустнула и отвалилась… как гнилая ветка… А из ствола дерева… на нас… змея какая-то… не змея, тень, не тень… глянула…

— А Семен? — почти шепотом спросил Ерофеев.

— А Семена мы уж и не помним, где потеряли… в страхе бежали, не разбирая дороги… а за нами не гнался никто, окромя тишины… тишина гналась, Захарыч! Тишина! Холодная, мертвая…

Ерофеев отступил на шаг. Он был человеком практичным, в бесов не верил. Но сейчас он смотрел на двух своих лучших, сломленных ужасом работников и понимал: это не пьяный бред. Это правда. Против такого не пошлешь мордоворотов с дубьем. Это была уже не его война. С нечистью должны бороться те, кому по сану положено. А с зарвавшимся дворянином — те, кто чином выше.

— Силантий! — зычно крикнул купец.

Внутрь заглянул приказчик-счетовод.

— Налей им по шкалику, да и гони в шею, пусть охолонут!

Кондрат и Архип, не веря своему счастью, буквально на четвереньках выползли из конторы.

Василий Захарович тяжело опустился в кресло. Ярость ушла, уступив место холодной, змеиной расчетливости. Да что же это такое творится? То Мишка этот, подлец, людей его калечит. То теперь вообще — трава да дубы. Последние времена наступают, не иначе! Надо чтобы начальство разобралось. Иначе — беда. Погибель всему. Только на власти и можно уповать! Они умные, по-французски не зря балакают. Они разберутся.

Он достал два листа лучшей гербовой бумаги, перо, чернильницу, и долго, высунув язык и скрипя пером, занимался не шибко знакомым ему делом: писал кляузы.

Первое письмо, каллиграфическим, убористым почерком, было адресовано в Пермскую епархию, на имя самого Владыки. Ерофеев, как ревностный благотворитель и блюститель веры, не просто жаловался на какого-то Молниева, нет — он буквально бил в набат! Верноподданейше доносил, что в Кунгурском уезде, близ его земель, «открылось средоточие скверны бесовской, губящей души и тела православных христиан». Он тонко, вскользь, упоминал некоего Михаила, отмеченного странной силой, не то как виновника, не то как первую жертву, совращенную силами ада. А главный удар наносил… по местному священнику, со скорбью отмечая, что отец Василий «проявил преступное бездействие, а может, и злонамеренную трусость, оказавшись неспособным оградить паству от зла», и просил Владыку прислать комиссию для расследования, не вступил ли местный поп «в сговор с силой нечистой из корысти или по слабости духа».

Второе письмо было еще хитрее. В канцелярию генерал-губернатора, касательно его превосходительства, адъютанта генерал-губернатора Верхотурова Ильи Васильевича. Здесь Ерофеев уже выражал не гнев, а «глубочайшую и искреннюю обеспокоенность». Сообщал, что «уважаемый дворянин по необъяснимой причине попал под сильное влияние опасного простолюдина», за которым замечены «деяния, здравым смыслом необъяснимые». Конечно, он ни в чем не обвинял господина адъютанта Верхотурова. Что вы, как можно! Нет, он переживал за него. Ерофеев выражал опасение, не был ли разум благородного Ильи Васильевича «опутан злыми чарами», и смиренно просил его превосходительство «оказать милость и прислать сведущих людей для расследования, дабы оградить честь дворянского мундира и государственную безопасность от козней колдовских».

Перечитав оба письма, купец удовлетворенно хмыкнул. Он аккуратно сложил их и запечатал личной печатью с гильдейским гербом.

Раз дубины и кулаки не помогли, теперь в бой вступали сургуч, перо и бюрократия. А это было оружие куда более страшное. Там, в Перми, разберутся. А если надо будет дать ход делу — подмажем! Не в первый раз…

* * *

Два дня прошли в уединении и труде. Мой новый дом, был уже не совсем пуст и быстро превращался из простого сруба в укрепленный пункт и лабораторию. Ночи стали спокойнее. Несколько раз за ночь я просыпался от слабого гула защитных рун на заборе — это мелкие «черви», постепенно расползающиеся по округе, натыкались на невидимый барьер и, получив легкий разряд, уползали прочь. Моя крепость работала, охраняя не только меня, но и не допуская тварей в деревню.

Это позволило мне сосредоточиться на более тонких вещах. Во-первых, позаботился о спасенном из-под влияния клещевика мужике. После моего «жесткого излечения» он оказался парализован. Договорился устроить его у старосты Федота и запустил регенерацию нервных волокон. Несколько дней, и будет как новый.

Во-вторых, продолжил заниматься домом. К вечеру второго дня я закончил работу над первым настоящим охранным артефактом. Не просто барьером, а системой раннего предупреждения. Я взял гладкий речной камень, часами вырезая на нем сложную руну-резонатор, а затем соединил его тонкой медной проволокой с маленьким бронзовым колокольчиком, который выменял у Кузьмича на целебную мазь. Подвешенный над дверью, этот примитивный, но эффективный прибор молчал. Но стоило существу с сильной энергетической аурой — будь то маг или крупная тварь — пересечь внешний периметр, как камень должен был нагреться, передав импульс по проволоке и заставив колокольчик издать тихий, мелодичный звон.

Установил энергомембраны на окнах. Теперь ни воздух, ни комары уже не летели внутрь. Кроме того, я решил проблему освещения. Больше никаких вонючих, коптящих лучин. В нескольких глиняных горшках, плотно закрытых крышками с единственным отверстием, я разместил колонии специально обработанного мха и по кусочку гриба-аккумулятора. Теперь по ночам моя мастерская заливалась ровным, мягким, белесым светом, не дающим ни дыма, ни пляшущих теней.

Я как раз проверял соединение на «сигнальном амулете», когда до моих ушей донесся шум, чуждый этой деревне. Это не был скрип крестьянской телеги или мычание коров. Это было звонкое ржание породистых лошадей, скрип дорогих рессор, громкие, полные праздной уверенности голоса и взрывы хохота.

Выйдя за ворота, я увидел их. К околице подкатили два легких, щегольских экипажа, запряженных парой сытых рысаков. Из них высыпала компания из пяти молодых людей, одетых по последней столичной моде: яркие сюртуки, узкие панталоны, цилиндры на головах. «Золотая молодежь» из Кунгура или даже откуда подальше, очевидно, изрядно заскучавшая в уездной глуши и решившая развеяться, съездив поглазеть на «деревенского колдуна», слухи о котором, похоже, дошли и до города.

Они вели себя как хозяева жизни. Громко обсуждали убогость изб, с показным отвращением морщились от запаха навоза и потешались над высыпавшими на улицу редкими крестьянами, отпуская в их адрес сальные шуточки. Они приехали за представлением, и вся деревня была для них сценой.

Заметив кучку деревенских ребятишек, с любопытством и страхом глазевших на них, один из дворян — самый элегантный и, на первый взгляд, спокойный — с ленивой усмешкой шагнул вперед.

— Ну что, jeunes mesdames et messieurs, (юные мадам и месье) не желаете развлечься?

— Le prince Golitsyne a décidé de combler les villageois de ses bienfaits! (Князь Голицын решил облагодетельствовать поселян!) — пьяным голосом выкрикнул один из дворянчиков.

Оп-па! Да это, выходит, молодой князь Голицын! Быстро просканировав его, я тотчас же почувствовал исходящую от него ауру — тонкую, едва заметную, но неприятно знакомую. Так и есть! И тут же ко мне пришло понимание, что Голицын уже успел где-то стать магом! Что вскоре и подтвердилось самым наглядным образом.

Юный князь обратил внимание на тощую, шелудивую дворнягу, что крутилась у колодца в надежде на подачку.

Скучающим движением он щелкнул пальцами.

Собака вдруг истошно взвизгнула, будто ее ошпарили кипятком. Ее тело неестественно выпрямилось, и, заскулив от боли и недоумения, она встала на задние лапы. Передние лапы нелепо задергались, и она начала неуклюже, с подвыванием, «танцевать», кружась на месте. В ее мутных глазах стоял неподдельный ужас, мышцы сводило судорогой, но невидимая сила заставляла ее продолжать этот жалкий танец.

Друзья Голицына взорвались хохотом. Деревенские дети, не понимая скрытой за этим «фокусом» жестокости, тоже прыснули со смеху, тыча в потешную собачонку пальцами.

Н о я не смеялся. Не до смеху тут было. Вот дерьмо! Да это же примитивная форма магии «марионеточника»! Точное, хирургическое управление чужой нервной системой. Пока еще в неуклюжем исполнении — Голицын, понятное дело, не успел ее освоить в полной мере. Да и знаний предыдущих поколений за ним нет — он сам первый в своем роде маг. Но эту технику ни с чем не спутаешь. И в памяти, как клеймо, вспыхнул образ другого Голицына, из моего времени, из свиты Иерарха Адамантоса. А здесь я вижу, получается, его предка — родоначальника настоящего, магического рода Голицыных, а не просто княжеского, но бездарного рода, как было до прихода магии.

Наконец, вдоволь насладившись зрелищем, компания заметила меня, неподвижно стоящего у ворот своего дома. Их смех стих. Голицын, с тем же скучающим видом, щелкнул пальцами еще раз. Дворняга мешком рухнула на землю и, скуля и поджимая хвост, уползла прочь. Он медленно повернулся ко мне. В его глазах было ленивое, оценивающее любопытство хирурга, разглядывающего новый препарат.

— А вот, я полагаю, и сам виновник нашего визита, — протянул он с легкой, снисходительной усмешкой. — Местный чародей. Ну, здравствуй, месье чудотворец. Показывай, чем удивишь просвещенную публику!

Посмотрев на этого хлыща, я лишь тяжело вздохнул. Нда, от осинки не родятся апельсинки. Что потомок твой был мудаком, что предок!

И в ладонях моих вспыхнуло два энергокнута.

Глава 11

Князь смотрел на меня с непередаваемой смесью ленивого высокомерия и неприкрытого вызова. Его дружки, усмехаясь, ждали представления. А куда денется этот деревенский мужик? Сейчас начнет юлить, кланяться и показывать свои фокусы, пытаясь угодить скучающим господам.

А у «мужика», то бишь у меня, внутри уже поднялась и закипела холодная, дикая ярость. В моей прошлой жизни, в роду Молниевых, как впрочем и во всех прочих, с самого детства, с момента когда юный аристократ хоть чего-то начинает понимать кроме «агу-агу», ему вбивают в голову: ты не такой как все, ты не простолюдин, ты — Одаренный, ты надежда семьи, опора Империи, ты — соль земли. Веди себя подобающе и не смей ронять родовую честь! Так что, за один лишь подобный тон можно было в буквальном смысле головы лишиться. Все как полагается: вызов на дуэль, секунданты, схватка, хоть по закону это и запрещено… а потом все списывают на несчастный случай на тренировке. Камеры? Да какие камеры, побойтесь Бога! Эти штуки — для простонародья… Так что реакция на неуважительное обращение была практически инстинктивной и очень резкой. На уровне рефлексов.

Единственное, что меня удерживало от желания пустить в дело энергокнуты прямо здесь и сейчас — это очевидное невежество этих болванов. Конечно, откуда им знать, кто я таков? Откуда знать им, что уже через несколько лет сам Государь Император дарует дворянство всем «одаренным», и такие, как я, станут новой знатью. И к этой мысли их, старую, изнеженную аристократию, пора было приучать. Жестко и без сантиментов.

Чтобы немного привести их всех в чувство, я встряхнул энергокнуты, так что они затрещали, разбрасывая искры и вспышки света. Господа побледнели и отшатнулись. Решив, что достаточно привлек их внимание, я убрал бичи и произнес:

— Я вам не ярмарочный скоморох, чтобы потешать скучающих господ дрессировкой собачек.

Мой голос прозвучал спокойно, но в наступившей тишине каждое слово резало, как стекло.

Намек был более чем прозрачен. Лицо Голицына застыло. Его друзья, напротив, взорвались. Первый испуг прошел, прогоняемый парами алкоголя, и к этим гонористым ребятам быстро вернулось самообладание. Слишком быстро, как по мне.

— Да ты в своем ли уме, смерд⁈ — рявкнул один из них, здоровенный рыжий детина в темно-зеленом сюртуке, делая шаг ко мне и замахиваясь тростью. — Ты знаешь, с кем говоришь⁈ На колени, и проси прощения у князя, не то мы тебе на месте все кости переломаем!

Они двинулись было ко мне, но я не шелохнулся, лишь смерил их ледяным взглядом и приготовился мгновенно выставить «пламенный щит».

— Я не произносил имени князя, — все тем же ровным тоном проговорил я. — Но ежели вы согласны, что дрессировка собачек — это занятие для скоморохов, и немедленно применили эту сентенцию к своему приятелю… то сие суть ваше умозаключение, а не мое!

Грозно надвигавшиеся дворянчики в недоумении остановились. Не каждый день услышишь слово «сентенция» от деревенского мужика! Суда по растерянным физиономиям, они не сразу поняли словесную уловку, но почувствовали, что их только что выставили полными дураками.

— Серж, похоже, он только что славно тебя умыл! — раздался скептический голос одного из дворян.

Рыжий побагровел и уже открыл было рот для новой ругани, но Голицын остановил его властным жестом.

Лицо князя, остававшегося в стороне от перепалки, выражало целую гамму чувств. По лицу перекатывались желваки, в темных глазах горел злой огонь. Он понял все, и, судя по всему, принял вызов. Его взгляд вдруг стал тяжелым, давящим, и я ощутил тонкое, почти невесомое, как паутина прикосновение. Чужая воля попыталась проникнуть в нервную систему, нащупать «нити» управления, чтобы заставить мои колени согнуться, чтобы унизить меня, поставить на место.

Да он издевается!

Лицо мое невольно расплылось в усмешке. Несмотря на ничтожность моих теперешних сил, умения замыкать внутри себя энергию, противостоя вот такому воздействию, никто меня не лишал. Эта примитивная, грубая атака была для меня комариным укусом, если не считать, что комар способен проткнуть хотя бы кожу, а умение князя Голицына в моем отношении непригодно даже для этого.

Однако, несмотря на примитивность атаки, я был впечатлен. Магия только-только пришла в этот мир, а молодой аристократ уже начал практиковаться, пусть даже на таком примитивном и, прямо скажем, хулиганском уровне. Не зря Голицыны в будущем станут одними из лучших марионеточников Империи!

Но этому неумехе до вершин еще далеко. Даже атака его потомка в том памятном сражении была в разы искуснее и сильнее.

— Пытаетесь что-то сделать, князь? — лучезарно улыбнулся я. — Не утруждайте себя. Ничего не выйдет. Ваш потолок — собачки.

Голицын бешеным, буквально змеиным взглядом впился в мое лицо. Еще бы: его оружие, его дар, его знак превосходства над чернью — не сработало. Он уставился на меня, как на будущего мертвеца.

— Впрочем, — продолжил я, решая, что пора заканчивать эту комедию, — если ваши благородия и впрямь жаждут острых ощущений, милости прошу. Прогуляйтесь до Ведьминой поляны, она тут, в лесу, недалеко. Уверяю вас, впечатлений и настоящих чудес там хватит надолго. Я, конечно, вам этого не советую… но вы ведь господа серьезные. Вам лучше знать, где искать себе забавы.

Голицын бросил на меня оценивающий взгляд. Умен, зараза! Явно он почувствовал подвох и больше не собирался играть по моим правилам. Оглянувшись по сторонам, он резко обернулся к ближайшему из крестьян, наблюдавшем за этой сценой, и властно бросил:

— Эй, мужик, подойди-ка сюда! Что это ваш лекарь нас пугает? Что за Ведьмина поляна такая у вас, и что за лес? Ну-ка, выкладывай все без утайки!

Крестьянин, старик с окладистой бородой, видя, что барский гнев направлен не в его сторону, и можно поговорить, подошел ближе, снял шапку и с хитрым, похожим на кукиш за спиной, смирением отвечал:

— Лес-то, барин? Лес как лес, да только с недавних пор порченый стал,

Рыжий детина, которого дружки называли «Серж», нетерпеливо фыркнул:

— Ты нам зубы-то не заговаривай, старый! Конкретнее! Какая в нем порча? Черти, что ли, водятся?

Старикан покачал головой, прокряхтел, и в глазах его блеснул лукавый огонек.

— Хуже, ваше благородие, ох, хуже! Твари неведомы там завелись. Их глазом не видать, а оне, ироды, из человека жизнь тянут, аки паук из мухи. Наш-то отец Василий, дай ему Бог здоровья, ходил их изгонять с крестом святым…

— Ну и что⁈ Изгнал⁈ — нетерпеливо спросил хрупкий белокурый дворянчик, теребя манжет изящного кавалерийского мундира.

Старик трагически вздохнул и развел руками.

— Какое там, барин! Сам еле ноги унес! Вернулся весь бледный аки полотно! Ежели б не Михайло наш, так наверное и отдал бы Богу душу прям там, на поляне-то, или и вовсе не вернувси!

Еще один голицынский дружок — полноватый, рыхлый увалень в белом картузе — брезгливо поморщился.

— Брешешь ты все, старый хрыч. Чтоб поп да нечисти испугался? Не бывает такого.

— А я и не брешу! — обиделся старик. — Тут почище было! К нам намедни барин один знатный приезжал, из самой Перми! Господин Верхотуров! — он произнес фамилию с особым, почтительным придыханием. — Так он с Михайлом в тот лес тоже пошел…

Голицын, до того слушавший с ленивым интересом, насторожился.

— Верхотуров? Илья? Адъютант генерал-губернатора? Что с ним сталось?

Старик понизил голос до заговорщического шепота, и все деревенские, затаив дыхание, придвинулась ближе.

— А то и сталось, князь, что вынесли его оттуда без памяти! Упал, как подкошенный! И ежели б не Михайло наш, ежели б не сила его целительная, так и остался бы господин Верхотуров там лежать, на съедение тем тварям невидимым! Вот какой он, лесок-то наш…

Одно лишь упоминание известной дворянской фамилии подействовало на компанию мгновенно. Перспектива разделить судьбу другого аристократа, даже ради развлечения, их не прельщала. Веселое приключение на поверку оказалось смертельно опасной ловушкой.

Спесь с дворянчиков слетела с задорным свистом и, не сговариваясь, они заторопились к своим экипажам. Голицын, уже садясь в коляску, обернулся и бросил на меня долгий, тяжелый, полный холодной ненависти взгляд. Тут все понимали, он проиграл эту дуэль — и словесную, и моральную, и магическую. Князь был публично унижен тем, кого считал простым мужиком.

Такого не прощают. Я по себе знаю.

* * *

Отъезд спесивых дворян повлек за собой довольно странные и неожиданные последствия. Деревня, взбудораженная сначала чередой невероятных событий в лесу, потом — визитом этих хлыщей, облегченно выдохнула, и жизнь вернулась в свое сонное, привычное русло. Но не для меня: моральная победа над Голицыным, как оказалось, имела неожиданный, крайне утомительный и довольно забавный побочный эффект.

В глазах деревенских девиц я окончательно превратился из страшного колдуна в героя какой-то волшебной сказки. Сильный, загадочный, независимый, живущий один в своем новом доме, да еще и способный поставить на место самих господ! Романтический герой, е-мое! И вот, забыв о недавнем страхе, местные дивы открыли на меня сезон охоты.

Первой на штурм пошла некая Дарья. Эта разбитная девка с наглыми глазами и вздернутым носом совсем не была «первой красавицей» на деревне, но сполна компенсировала это редкой настырностью. Уже на следующий день от отъезда «господ» она ввалилась в мою мастерскую, картинно хватаясь за сердце и жалуясь на «огонь унутре, что жгет почище угольев». Просканировав ее и не найдя ничего, кроме отменного здоровья и воспаления хитрости, я молча вручил ей ковш родниковой воды и указал на дверь. Обиженно фыркнув, она ушла… а вот процесс пошел.

Ее провал лишь раззадорил остальных.

— Господин лекарь, а я вот вам пирожков от маменьки принесла, — постучавшись в калитку, крикнула на весь двор Фекла, девица слащавая и себе на уме.

— Благодарю, — принял я подношение.

Самому готовить некогда, да и не смогу я таких пирогов сам испечь. В ответ меня обстреляли томными взглядами, да завалили горой вопросов о моей работе, а как у меня к Аглае отношение, а красивая ли она, а может, мы сходим до опушки, посидим под луной, а…

Еще раз уже более сухо поблагодарив, я выпроводил ее за порог. Затем была целая делегация, «случайно» проходившая мимо моего двора и засыпавшая меня глупыми комплиментами и хихиканьем. Мне пришлось буквально прокладывать себе путь сквозь этот цветник, чтобы просто добраться до колодца. И при этом некоторые среди девиц оказались настолько храбрыми, находясь в толпе, что не постеснялись и грудью прижаться, и даже пытались вроде как случайно и внизу меня прощупать.

Они были повсюду, и от этого назойливого внимания — попыток заглянуть в глаза, коснуться руки, поговорить о какой-то ерунде — я уставал больше, чем от схватки с десятком «червей».

Нда. Ситуация! С тварями в лесу все же проще. У них, по крайней мере, намерения честные — сожрать тебя, и никаких уловок. А здесь… здесь бой без правил, и энергокнутом так вот просто не помашешь! И, с одной стороны, вроде и надо бы мне завести пассию. Но увы — местные девицы меня не прельщали. Еще с прошлых времен привык я к дамам совсем другого уровня, и переломить себя было нелегко.

Но самое «веселое» случилось дальше.

Через пару дней, вечером, когда я был полностью поглощен работой над новой охранной руной, в мастерскую заглянул Игнат, старший сын Кузьмича. Переминаясь с ноги на ногу, неловко тиская в руках шапку и избегая смотреть мне в глаза, он долго ходил вокруг да около, пока, наконец, не произнес:

— Вы это, господин лекарь… поосторожнее будьте! Я тут… слышал, как наши молодые шептались… Матвей, сын кузнеца, да Гришка… злые на вас шибко. Что-де всех девок к себе приворожили. Вроде, хочут наши парни «петуха красного» вам пустить, «покуда спит». Может, и глупости это все, браги перепились да языками мелют… да кто ж их знает. Берегитеся, в общем.

— Спасибо, Игнатка! — от души произнес я. — Вон, держи зажигалку. Дарю!

Проводив парня до ворот, я от души выругался. Вон как оно, оказывается! Нет, я, конечно, замечал косые взгляды местной молодежи, но совершенно не придавал им значения. Потому и не заметил, как тихая война, объявленная мне деревенскими парнями, из стадии мрачных взглядов быстро перешла в нечто более осязаемое. А зря: ведь мои руны все направлены против тварей. Живым противникам ощутимого вреда они не причинят.

Та-ак. Надо срочно чего-то делать. Сжечь меня, конечно, не сожгут, древесина сырая еще, а вот двор подпортят. Если смогут сюда пролезть и поджечь мне даже не дом, а, скажем, сарай — запах гари будет годами выветриваться. А оно мне надо? Нет! Значит, надо срочно добавить к охранным рунам новые средства. Только вот сейчас уже поздно, а я не готов — нужных ингредиентов под рукою нет. А явиться они могут прямо сейчас!

Так что пришлось мне подготовиться к встрече.

Глубокой ночью, когда деревня уснула, я не спал. Погасив свой «световой шар», сидел в непроглядной темноте мастерской, весь превратившись в слух. Тревоги я не чувствовал — скорее, досаду. Но и совсем игнорировать угрозу не стоило. Самоуверенность многих довела до могилы! Деревенская ревность — вещь упрямая и глупая, так что парни эти способны на любую дикость.

И долго ждать подтверждения этой мысли мне не пришлось.

Сначала послышался тихий хруст ветки за забором. Затем две тени, пригибаясь, перемахнули через частокол. Видимо, это и были обещанные Матвей и Гришка. В лунном свете, пробивавшемся сквозь тучи, я заметил в руках одного кресало, у другого — просмоленную паклю. Очень осторожно, таясь и пригибаясь, они подошли к углу сруба, где были сложены сохранившиеся от строительства остатки материала.

Тут они начали высекать огонь, торопливо чиркая кресалом по камню. Раз, другой… Высечь искру не получалось. Парни начали чертыхаться, лупить по кресалу сильнее, чувствуя себя, видимо, в полной безопасности. Как будто, бедолаги, не знали, что в деревне нет секретов.

И в тот миг, когда первая робкая искра упала на паклю и та лениво затлела, тишину ночи расколол тихий, но настойчивый, хрустальный звон. Он раздался над моей дверью, где висел неприметный колокольчик. «Сигнальный амулет» сработал, который я настроил не только от тварей, но и на случай возгорания — все же не в каменном или кирпичном доме живу, пожар и без этих дурней возможен.

Резко распахнув дверь, я шагнул на крыльцо. Поджигатели, застигнутые врасплох, замерли как мыши под взглядом удава. Их лица в свете едва разгоравшейся пакли комично сочетали несочетаемое: дерзость и смертельный, панический страх.

— Стоять, — тихо произнес я, вскидывая руку.

На мгновение они действительно застыли, будто прикованные к месту. Но в деревне уже каждая собака знала: если я поднимаю вверх руку, это не к добру…

— Гришка, тикаем! — хриплым фальцетом пискнул один из них. И оба, опомнившись, бросились бежать сломя голову.

Сначала я было думал пустить нейросигнал, парализующий ноги. Но затем решил, что это ни к чему. Допрашивать их, что ли? Да ну нахрен. Я спать хочу. Пусть улепетывают! Разве что, немного помочь им… для скорости.

С кончиков моих пальцев сорвались два тонких, неярких, но невероятно быстрых росчерка синего огня. Это были сильно ослабленные, настроенные на нелетальный урон «искрокопья».

Первое ударило Матвея в босую пятку. Тот взвыл от неожиданности и боли, в ночном воздухе разлился резкий запах паленой кожи. Второе же «копье» настигло Гришку, который как раз развернулся, чтобы дать деру, и вонзилось ему точно в седалище.

Тот подпрыгнул, заверещал, что твой поросенок:

— Ой, Господи Светы, горю-ю! Горю, православные!

И припустил вдоль по улице еще быстрее. От встречного воздуха его пробитые разрядом порты тут же начали дымиться, а затем вспыхнули веселым, неярким огоньком.

С диким паническим визгом, отчаянно хлопая себя по заду, он несся прочь, оставляя за собой дорожку из дыма, искорок и невыносимого запаха паленой тряпки. Его напарник, прихрамывая и охая, ковылял следом.

Глядя им вслед, я усмехнулся. Жестоко? Возможно. Но, черт побери, действенно.

И все же этот случай показал, насколько уязвима моя оборона. Сигнализация — это прекрасно. Но она лишь предупреждает. А нужна система, которая будет действовать. Ведь в деревне все на виду: и когда я ухожу в лес, все прекрасно это видят. А значит, эти гниды могут вернуться, когда меня не будет. А потом ищи их. Нет, я конечно, найду — но возни будет… Так дело не пойдет.

Утром следующего дня, выйдя из дому, я еще раз внимательно осмотрел следы вторжения. Вчерашние поджигатели были глупыми мальчишками, движимыми ревностью, но их место легко могли занять другие — хладнокровные наемники купца Ерофеева или, что куда хуже, первые разведчики от тех, кто служит Лордам Света. Моя сигнализация, конечно, сработала, но она была лишь звонком, предупреждающим о пожаре. Если меня не будет — она никак не поможет.

В общем, нужна активная защита. Однако смертельные ловушки ставить я не хотел — убивать деревенских дураков не входило в мои планы, да и случайная жертва была бы ни к чему. Нет, надо сделать по-другому: установить защиту, способную устрашить, внушать такой ужас, чтобы пробрало до печенок, и ни у кого больше не возникло и мысли сунуться сюда с дурными намерениями.

И тут я вспомнил о «пугачах».

Это были, для меня, довольно простенькие и почти безобидные создания: энергетические падальщики, питавшиеся не плотью и не жизненной силой, а самой эманацией страха. Никакого физического ущерба они причинить не могли. Все, на что были способны эти призраки — напугать до потери пульса. Для деревенских хватит с головой, да и нынешних наемников отпугнет с гарантией. По своей природе полуматериальные, похожие на клочья черного тумана, они могли принимать самые жуткие, расплывчатые формы, какие только могло породить воображение жертвы, умели имитировать звуки — стоны, скрежет, тихий плач — все, что заставляет леденеть кровь в жилах. Чем сильнее испуг, тем обильнее «пища». До смерти пугающие, но не способные причинить физического урона. Да и убежать от них легко. Идеальные стражи!

Сами «пугачи» были тварями уже более «тяжелыми» в энергетическом плане, чем черви или светлячки. Потому и из-за Грани протиснуться им сложнее. А главное — это кочующие в постоянном поиске жертвы для страха создания. Не удивительно, что я их еще не встречал в лесу. Если такая тварь и пробралась в наш мир, то тут же пошла искать себе жертву для испуга. Животные вполне им подходят как цель. До деревни они еще не добрались, иначе бы я знал. Значит, придется пошататься по лесу в их поиске. Впервые я надеюсь, чтобы в наш мир успели пролезть твари. Дожил.

Ходить по лесу бесцельно — только тратить время понапрасну. Поэтому нужен был поисковой артефакт. В принципе, все для его создания у меня имелось, просто нужды в нем раньше не было.

Без труда вспомнив вызубренный еще со времен учебы в Академии способ создания поискового артефакта, начал прикидывать, как это лучше сделать в моих походно-полевых условиях. Та-ак… Берем лист сосновой коры, на нее наносим руническую вязь, которая будет пускать энергию вовне по типу сканера. Еще одна цепь рун — «расшифровка отклика». Над корой будет появляться стрелочка направления и в зависимости от силы ее мерцания станет понятно, насколько близко находится тварь. Тут же несколько рун отсекают сигнал от слабых тварей, показывая сущностей лишь силы «пугача» или чего-то схожего. А где мы будем брать энергию? Точно — из энергогриба. Прилажу один снизу, да склею смолой, запитаю руны и — вуаля! Простейший датчик обнаружения энергетических тварей и аномалий готов. Можно, кстати, и побольше таких наделать, когда Верхотуров приобретет земли. Не одному же мне в лес ходить? С такими артефактами пусть и «по кромке» леса и простые люди смогут относительно безопасно передвигаться. Только там другие руны вырезать — как раз на червей настроенные, чтобы их стороной обходили.

Все хорошо. Только вот энергогрибы закончились, все до этого защиту потратил. Надо опять идти в лес.

А я не могу идти. Ведь это значит на 2–3 часа оставить дом без присмотра. И вся моя душа восставала против этого.

Мой дом только что пытались поджечь. А он все еще беззащитен. «Сигнальный амулет» предупредит, но не остановит, а руны на заборе лишь отпугивали мелких тварей. Да, я их напугал, они убежали. Но вдруг они вернутся? Вдруг найдется парочка других ревнивцев, не имеющих обыкновения учиться на чужих ошибках? Никогда не стоит недооценивать чужую тупость!

Короче говоря, план был хорош, но чтобы он стал надежен как швейцарские часы, надо мне на время отсутствия нанять живую стражу. Варварство, конечно — применять людей там, где справилась бы магия. Но что поделаешь — трудные времена требуют трудных решений.

Первым делом я направился к дому старосты Федота — логично было просить помощи у человека, который был обязан мне больше всех. Но увы — его просторная изба оказалась пуста. Меня встретила лишь его жена, полная, добродушная женщина. Она хлопотала у печи — видимо, пекла хлеб.

— Здорово, хозяйка. А где мужик твой?

— Да где ж ему быть-то, лекарь, как не на работе! — всплеснула она руками. — Страда началась, батюшка. С утра вся деревня в полях зерно собирают, от мала до велика. Каждая пара рук на счету. И Прохор наш, сокол ясный, с ними пошел! — в ее голосе зазвенели слезы счастливой гордости. — Поначалу мы боялись пускать, да он сам рвется! Совсем окреп, благодаря тебе. Век за тебя Богу молиться будем!

— Ну дай Бог, дай Бог! — прервал я ее излияния. — А где мне человека-то найти?

— Не могу знать. Походи, постучи во дворы, авось кто и попадется!

Поблагодарив ее, я прошелся по деревне. Искать человека наугад мне было не с руки: тут нужен кто-то надежный, кому можно доверять, а не незнамо кто. Впрочем, на пути мне не попадалось не то что надежных, а вообще никого. Картина была везде одна: запертые двери, тишина, лишь собаки лениво брехали из-под ворот. Вся деревня и впрямь трудилась в полях. И можно было бы тогда плюнуть и пойти в лес, но ведь как назло именно в такой момент и могут прийти ревнивцы! Они-то тоже знают, что в деревне никого и их никто за руку не поймает. Последней моей надеждой оставался дом Кузьмича.

Там я застал Аглаю и Илейку. Мальчишка строгал какую-то щепку, а девушка, с раскрасневшимся от жара лицом, хлопотала у печи, готовя, судя по размерам чугунка, обед на целую артель.

— Здоровия желаем, дядя Миша! — приветствовал меня мальчик. Девушка, оглянувшись, покраснела еще больше и быстро поклонилась.

— Взрослых –то никого нет? — без особой надежды спросил я Илейку. Тот яростно замотал головой.

— А я чем не взрослая? — вдруг спросила Аглая, вытирая руки о подол, и с лукавым смешком посмотрела на меня.

— Да ты тоже, смотрю, занята. А у меня дело есть. Надо в лес сходить по делам, да хоромы свои оставить боязно. Кого бы оставить присмотреть за ними часок-другой?

Аглая улыбнулась, в глазах ее плясали веселые искорки.

— А чего ж боишься-то, лекарь? Что девки наши языкастые, прослышав, что ты один, избу твою по щепочке на память растащат, пока хозяина нету?

Я невольно улыбнулся ее дерзости.

— От девок-то, Аглаша, я, может, и сам отобьюсь. А вот от тех бедолаг, у кого от ревности штаны дымятся, сторож бы не помешал.

Девушка так и прыснула, закрываясь рукавом. Смех ее, чистый и звонкий, как лесной ручей, заставил и меня улыбнуться.

— Ладно уж, — сказала она, посерьезнев, но все еще улыбаясь. — Присмотрю я за вашим дворцом. Все равно обед мужикам в поле носить только через час. У матушки отпрошусь, она не осудит. Правда, Илейка?

— И я помогу! — тут же вскочил мальчишка, гордо выпятив грудь. — Мы вдвоем твой дом так охранять будем, что ни одна муха не пролетит!

На том и порешили. Теперь можно было идти в лес со спокойной душой, зная, что моя крепость под надежным присмотром. Конечно, девушка поджигателей не остановит, но хотя бы спугнет. А большего и не надо.

Быстро собравшись, я заспешил к Ведьминой поляне. Мои походы в лес уже превратились в рутину: уверенно ступая по знакомым тропам, я обходил стороной ловушки «клети» и сторонился деревьев, облюбованных «полозами». Моя аура, подобно волчьему запаху для зайцев, заставляла мелкую нечисть расползаться загодя. Кстати, что-то их снова тут расплодилось… Лезут из-за Грани? Да и границы обитания тварей как будто бы снова расширились: возле вот этой березы я их еще ни разу не видел! Да-а… определенно граница тут истончается все сильнее. Как бы до прорыва не дошло! Но для меня сейчас это, как ни странно, в плюс — значит, «пугачи» точно могли пролезть в наш мир!

За какой-то час, почти не прилагая усилий, наловил в короб-ловушку с десяток энергетических пиявок, пополнив силы, затем переключился на энергогрибы. Сбор «топлива» подходил к концу, когда датчик наконец сработал и стрелочка над ним засветилась, указывая далеко в глубь леса. Я тут же прекратил сбор ингредиентов и пошел в указанном направлении. Но уже через несколько десятков метров датчик прекратил свечение. Цель «выпала» из заданного диапазона. Зато я почувствовал ЭТО.

Сама ткань реальности вдруг будто пошла рябью. Мощная, хаотичная пульсация, от которой воздух загудел, как струна, а волоски на руках встали дыбом. Инстинкты, отточенные в сотнях схваток, взревели об опасности, пока невидимой, но уже ощутимой. Не на то сработал мой прибор! Ох не на то…

Оставив ловушку и датчик под кустом, освободив себе руки, я осторожно двинулся на источник аномалии. Он привел меня на небольшую, незнакомую полянку, и то, что я там увидел, заставило меня затаить дыхание. Воздух в центре поляны мерцал, плыл, скручиваясь в медленный, беззвучный водоворот, ионизируя воздух и разбрасывая потоки крохотных разрядов. Казалось, смотришь маленький смерч, наполненный молниями. Это была «воронка» — нестабильная, кровоточащая рана на теле мира, тончайший проход в Грань. Она же — прореха третьего уровня.

И пока я, завороженный и настороженный, наблюдал за этим феноменом, искрение «воронки» усилилось, стало ярче. Из самого ее сердца, притягивая мелкие листья, траву и землю и вбирая в этот круговорот стало протискиваться Нечто.

Глава 12

Нечто пока непонятное со звуком шипения и разбрызгиванием искр выплеснулось из мерцающей воронки и тяжело рухнуло на траву — бесформенный, пульсирующий сгусток сырой энергии. Но таким оно оставалось недолго.

Словно магнит, ядро начало втягивать в себя материю. Сухие листья, корни, комья земли и камни со скрежетом поползли к центру, словно облепляя снаружи энергетический сгусток. Вырванные с треском из земли корявые корни стали костяком чудовищных ног. Дерн и мох наросли на них уродливыми мышцами. Камни впились в них, образовав грубые суставы и смертоносные наросты на кулаках. Передо мной, обретая форму, рождался монстр — трехметровый истукан, слепленный из магии Грани и окружающего леса.

Комковатая, безликая голова медленно повернулась в мою сторону. Черт, да это же первородный голем!

Крайне неприятная штука для неопытных магов. У него энергетическое ядро защищено физической материей — вот этими бревнами, камнями — всем, что он только сможет в себя поглотить. И добраться до него бывает непросто: чтобы добраться до энергоядра, сначала нужно пробиться сквозь этот материальный барьер.

Так, тут надо срочно чего-то решать. Нет, конечно, я знал, как его убить: один-единственный, точный импульс нужной частоты в ядро — и эта груда земли и веток безвредно рассыплется. Просто. Легко. И очень, очень расточительно. Уничтожить его — все равно, что сжечь в печи чемодан денег. Нет, не в моем положении: эту дикую силу я заберу себе!

Тварь шагнула, и земля гулко содрогнулась. Ну что — первым делом надо… рвать отсюда когти! Стоять и ждать его у воронки было бы чистым самоубийством — голем черпал из нее энергию напрямую, оставаясь почти бессмертным. Не раздумывая, я рванул в чащу. За спиной с треском ломались деревья: истукан, выбрав цель, ринулся в погоню.

Отбежав на порядочное расстояние, я вылетел на заросшую вереском прогалину и резко замер. Когда голем с ревом вывалился из-за деревьев, сначала бью его мощным «копьем», прожигая дыру в защите, а затем — серией коротких, но мощных нейроимпульсов, целясь в невидимое ядро. Громадная фигура застыла на полушаге. Паралич. Увы, это ненадолго. У меня были лишь драгоценные секунды, которые не стоило тратить зря.

Выхватив нож, я рухнул на колени и начал лихорадочно чертить на земле сложную вязь рун — «клетку связывания». Нож плясал в моей ладони, вспарывая мягкую почву. Голем за спиной дернулся и взревел — это спадало оцепенение. Тщательно прицелившись, я снова ударил его импульсом. Он замер. Я снова чертил. Руки дрожали, спина взмокла, но рунический узор, сложный, как часовой механизм, был почти готов. Теперь грибы-аккумуляторы по углам… та-ак… и громовым мхом, в качестве проводника силы, просыпать начертанные дорожки рун.

Все готово. Позволив параличу окончательно спасть, я отскочил за пределы ловушки, увернувшись от занесенного надо мной каменного кулака. Голем, ведомый инстинктом, неуклюже шагнул — и наступил точно в центр рунной вязи.

— Замри! — выдохнул я, ударив ладонью по ключевому символу.

Узор на земле взорвался сапфировым светом. Из каждой линии вырвались энергетические путы, змеями впиваясь в голема, приковывая его к месту. Тварь глухо, яростно ревела, пытаясь вырваться, но ловушка уверенно держала его. Не теряя ни мгновения, я подошел к гиганту и положил ладони ему на грудь, ощущая сквозь землю и камни бешеное биение ядра. Взломав примитивную защиту, я впился в самый источник его силы.

Меня будто пронзило молнией. Дикая, хаотичная энергия хлынула в тело, разрывая изнутри. Голем под моими руками рассыпался буквально в прах, а его мощь до капли вливалась в меня, затапливая до краев. Мир исчез в ревущем потоке белого огня.

Когда все кончилось, я стоял на коленях посреди выжженной поляны. Из горла вырвался крик — агония и пьянящий триумф в одном. Жгучая боль расходилась огнем по телу. Шатаясь, я поднялся, сделал несколько шагов, покидая место битвы, и, чтобы не упасть, схватился за ствол молодой березки.

Кора под моей ладонью мгновенно почернела. С шипением повалил дым, и в следующий миг дерево вспыхнуло, как свеча. Отдернув дымящуюся руку, я с удивлением смотрел, как горела березка, на которую только что оперся. Яркое пламя с сухим треском пожирало белый ствол. Это сила голема, переполнившая меня до краев, выплеснулась наружу от простого касания.

Дыхание сбилось. Я заставил себя выровнять его. Вдох. Выдох. Сейчас любая тварь в этом лесу была безопаснее меня, и в первую очередь — для меня самого. Внутренний «сосуд» трещал по швам, и излишки энергии грозили испепелить все, чего я коснусь. Нужны были часы медитации, чтобы утрамбовать эту первобытную мощь. Но медитировать часами посреди Ведьминой поляны — поступок далекий от благоразумия.

Стиснув зубы, я сосредоточился на самоконтроле и аккуратно пошагал среди деревьев. Руки прижаты к телу, чтобы случайно не задеть ветки. Вернувшись к месту, где оставил вещи, я нашел поисковый датчик и короб-ловушку под кустом. Раз уж я здесь — нужно закончить дело. Пока шел, смог немного унять бурю внутри себя, поэтому брал свои вещи уже без прежней опаски. А «пугач» для системы защиты все еще был мне нужен.

Подняв самодельный прибор, я кое-как влил в него микроскопическую каплю энергии. Руна-индикатор вспыхнула мгновенно — не тусклым светом, а ярким, пронзительным сиянием. Стрелка не искала направление. Она замерла, указывая куда-то мне за спину. Цель была не просто рядом. Она уже здесь.

Медленно, без резких движений, я обернулся. Да вот же он, родной!

Между корявыми стволами сосен бесшумно дрейфовал полупрозрачный сгусток тьмы, похожий на каплю чернил в воде. Его очертания текли, будто сотканные из живого дыма. Точно, «Пугач». Не пытаясь изобразить нападение, он просто висел в воздухе, и я почти физически ощущал его холодное, нечеловеческое любопытство.

И все встало на свои места. Да это же он на меня прилетел, на мои эмоции! Конечно! Во время боя я исторгал просто бездну адреналина, а после поглощения Голема моя аура — нестабильная, переполненная эманациями битвы — яростью, болью, триумфом — разбухла до чудовищных размеров. Для твари, что питается сильными эмоциями, я был не просто огоньком свечи, а пылающим маяком. Целым костром, обещавшим бесконечный пир, стоит лишь изменить вектор моих эмоций. Я сам стал идеальной приманкой.

«На ловца и зверь бежит», — криво усмехнулся я.

Что ж, тем проще. Охота отменялась. Достаточно принять доставку.

Любопытно покачиваясь, «пугач» подплыл ближе, явно намереваясь «попробовать на вкус» этот невероятный фонтан эмоций, попутно стремясь подобрать образ, который бы испугал меня. Мне даже не пришлось его выманивать. Сказка!

Когда сгусток приблизился на расстояние вытянутой руки, я выбросил вперед ладонь. Теперь не угробить бы его ненароком… слишком они хлипкие. Поэтому с пальцев моих сорвалась не молния, а невесомая, но прочная сеть из тончайших статических разрядов, с легким треском окутавшая призрачную тварь. Темный сгусток забился, закорчился, но энергетические путы держали крепко, не вредя, но и не выпуская.

Держа «пугача» на невидимом поводке, я подвел его к коробу-ловушке и, открыв крышку, без усилий затолкал трепыхающуюся добычу внутрь. Дело сделано. Есть «топливо», есть «аккумуляторы и — вот он, 'исполнительный механизм» для системы устрашения — «пугач».

Теперь домой. Как можно скорее. И как можно осторожнее.

Взглянув на свои руки, от которых все еще изредка исходило опасное потрескивание, я двинулся в обратный путь. Борясь с головокружением, я ступал по тропе с аккуратностью человека, несущего с собой одновременно и бесценное сокровище, и готовую взорваться бомбу.

Выйдя из леса на залитую солнцем околицу, первым делом увидел две маленькие фигурки, терпеливо ждавшие у ворот моего дома. Аглая и Илейка. Мальчишка, завидев меня, радостно подскочил и бросился было навстречу, но я резко вскинул руку, останавливая его.

— Стой! Не подходи!

Паренек так и замер на полушаге, испуганно глядя на меня. Я прошел мимо них, держа руки на весу, стараясь ничем не задеть даже воздух рядом. Аглая, взглянув мне в глаза, молча отступила, прикрывая собой Илейку. Она видела, что со мной что-то не так. Не спрашивая, как прошло дежурство (а что спрашивать — дом та вон стоит, целехонек) я, не говоря ни слова, скрылся за высоким частоколом, плотно притворив за собой тяжелую калитку.

Первым делом — безопасность. Не дома, а своя собственная. Я рухнул на пол посреди единственной пустой комнаты, скрестив ноги и закрыв глаза. Дикая, необузданная сила Голема бушевала внутри, как шторм в запертом сосуде. Ее нужно было усмирить. Утрамбовать. Сделать своей.

Началась долгая, изнурительная внутренняя битва. Я погрузился в себя, ловя и подчиняя своей воле бунтующие потоки энергии, сплетая их в тугой, упорядоченный узел в солнечном сплетении. Время потеряло свой счет. За окном солнце клонилось к закату. Снаружи казалось, что в доме ничего не происходит, но внутри по бревенчатым стенам время от времени пробегали короткие синие искры — излишки силы, которые я не мог удержать.

К вечеру буря внутри наконец улеглась, сменившись ровной, мощной, гудящей пульсацией. Контроль, ранее шаткий и требующий постоянного напряжения, теперь был восстановлен. Покрытый потом и смертельно уставший, я поднялся и перешел в мастерскую. Пора было ковать железо, пока горячо.

Я зажег «световой шар», и его мягкое сияние залило верстак. План был готов, оставалось лишь воплотить его в жизнь.

Работа началась. Я взял самый широкий и ровный пласт «металлической» коры. Острый нож в моих руках с хрустом срезал тончайшую стружку. Час за часом на поверхности коры проступала сложнейшая руническая вязь, похожая одновременно и на диковинный орнамент, и на печатную плату из будущего. Это был «модулятор» — сердце и мозг моего будущего стража.

Затем я приготовил «источник питания». Взяв прочный глиняный горшок, я доверху набил его мелко нарезанными грибами-аккумуляторами, добавил щепоть катализатора из «громового мха» и залил все это густым, тягучим алхимическим составом. Эта «батарейка» будет медленно, но постоянно питать руническую схему.

Оставался последний, самый тонкий элемент — «программа». Я достал из короба-ловушки захваченного «пугача». Темный сгусток забился, затрепетал. Осторожно, направляя тончайшие энергетические щупы, я проник в его примитивное сознание. Мне не нужна была его сущность. Мне нужна была лишь ее матрица — тот уникальный энергетический код, что отвечал за способность принимать бесформенный, жуткий облик и излучать волны первобытного страха. С ювелирной точностью я обрезал эту «сигнатуру» у твари, вплетая ее в центральный узел рунической схемы. Раздался тихий щелчок, и «пугач», лишенный своей главной особенности, съежился и растворился без следа.

Соединив «модулятор» и «источник питания», я получил готовый артефакт. Снаружи — непримечательный кусок коры, притороченный к глиняному горшку. Внутри — сложнейшая система магической защиты.

Под покровом накрывшей землю ночи я вышел во двор и прочно закрепил своего первого «сторожа» на внутренней стороне забора, рядом с воротами. Для активации нужна была привязка. Сделав на пальце надрез, я коснулся центральной руны. Капля моей крови впиталась в кору, и вся руническая вязь на мгновение вспыхнула холодным синим огнем, а затем снова погасла, слившись с деревом. С виду — ничего не изменилось.

Но так ли это?

Вернувшись в дом, я сосредоточился. Собрав свободную энергию, я создал перед собой призрачный, едва видимый фантом, имитирующий ауру человека со злыми, воровскими намерениями. С увеличившимися силами после поглощения голема это стало возможно. После чего я мысленно направил фантом к воротам.

В тот самый миг, когда он пересек невидимую границу моего двора, артефакт на заборе ожил.

Из него бесшумно, как черный дым, вытек сгусток тьмы. Прямо в воздухе он раздулся, обретая форму кошмара — бесформенная, многорукая тень, выше человеческого роста, с провалами там, где должны были быть глаза. Издав беззвучный, но ощущаемый до дрожи в костях вопль, тень ринулась на мой фантом.

Усмехнувшись, я отозвал приманку. Призрачный страж, потеряв цель, качнулся в воздухе и так же бесшумно втянулся обратно в артефакт.

Тест прошел успешно. Мой первый часовой заступил на пост. И теперь я знал, что этой ночью буду спать спокойно.

* * *

В просторном, отделанном темным деревом кабинете купленного в Кунгуре особнячка князь Дмитрий Иванович Голицын не находил себе места. Унижение, пережитое в захудалой деревушке, жгло почище раскаленного клейма. Мысль о спокойном, полном ледяного презрения взгляде простого мужика заставляла желваки перекатываться под тонкой кожей. Он посмеялся над ними публично, при всех этих людишках! И этого так оставлять было нельзя.

За три дня он собрал все возможные сведения. Узнал и про неудачный набег капитана Зарубина, и про странную протекцию, оказанную этому хаму со стороны адъютанта Верхотурова. Да, репутация у этого типчика та еще. Но ничего и не таких обламывали. Нужны были детали, нужна была… уязвимость.

Первым делом он позвал к себе отца Василия, под предлогом провести покаяние. Священник с удивлением и робостью вошел в роскошный кабинет. Голицын был сама любезность, сразу объяснив, что покаяние — лишь предлог, а поговорить он хочет об ином. Он не допрашивал — он сочувственно расспрашивал, как человек, обеспокоенный вторжением нечистой силы.

И рассказ священника его ошеломил. Поп, все еще бледный и потрясенный от воспоминаний, сбивчиво, но честно поведал о событиях в лесу. О том, как его молитва и крест оказались бессильны против твари. Не умолчал и про то, как эта же тварь и сотни ей подобных атаковали всех, включая самого Михаила.

— Так вы хотите сказать, отче, что нечисть считает его своим врагом? — вкрадчиво уточнил Дмитрий Иванович.

— Не знаю, князь, истинно не знаю, — сокрушенно вздохнул отец Василий. — В нем сила, да. Великая, страшная сила. Но от Бога она или от супостата нашего, я теперь и ума не приложу. На колдуна он не похож — воды святой не боится, крестится истово. А как ударит молнией своей — так будто кара господня с небес сходит… Может, юродивый он, отмеченный перстом Божьим…

Выпроводив окончательно сбитого с толку священника, Голицын помрачнел. План обвинить Молниева в ереси и сговоре с дьяволом, кажется, не пройдет. Главный свидетель со стороны церкви, по сути, давал показания в его пользу. При таком раскладе заходить с этой стороны было глупо.

Тогда он пригласил к себе купца Ерофеева. Тот явился немедленно, полный надежд найти в лице князя могущественного союзника в деле отмщения.

— Рад видеть вас, князь! Этот ирод, этот колдун… — начал было он с порога, но Голицын его остановил.

— Оставьте колдовство, Василий Захарович, — холодно произнес он. — Это путь в никуда. Расскажите мне лучше о деле с самого начала. Без бабьих сказок про бесов. Только факты. И главное — ваш прямой убыток.

Ерофеев, удивленный, но почувствовавший деловую хватку, сменил тон. Он подробно, со знанием дела, рассказал о сорванном контракте, о покалеченных работниках, но главный упор сделал на испорченном имуществе.

— Шпиль молниеуловитель, князь! Медь чистейшая, работа тончайшая, заграничная! Мне он в триста рублей серебром встал! А этот паршивец его в негодность привел! Кто мне теперь убытки эти возместит?

В голове Голицына забрезжила идея. Простая, изящная и жестокая, как удар стилетом. Зачем пытаться убить или упрятать за решетку человека, способного создавать такие удивительные вещицы, какие ему описывали? Нет. Такого человека нужно не уничтожать. Его нужно подчинить. Парень он непростой — это сразу заметно. Но тем важнее пристегнуть его к своей колеснице! Такие таланты должны быть направлены на процветание рода Голицыных, а не на лечение деревенских обормотов и еще не пойми что…

Голицын вспомнил, как в ладонях мужика вдруг зажглись две узловатые, искривленные молнии, и невольно поежился. Да, он силен! Вот бы забрать его силу — спустить в долговую яму, да подождать, когда будет готов рассказать, как он так делает. А если не будет дурак этот Мишка — так и на службу принять.

— Ну что, Василий Захарович, — произнес князь, задумчиво глядя на купца, — так и быть, подсоблю я вашему горю. Обвинения в колдовстве, как мы выяснили, смешны. Но долг… — Голицын сделал паузу. — Долг — это вещь вполне материальная. И очень прочная. Мы заставим его заплатить.

Ерофеев недоуменно смотрел на него.

— Я окажу вам поддержку, — продолжил Голицын, и в его глазах появился холодный блеск. — Вы же подали официальную жалобу о порче имущества? Вот! А я, со своей стороны, подкреплю ее своим словом и влиянием нашего рода. Я напишу в канцелярию губернатора прошение о защите честного промышленника и купца от произвола простолюдина. Мы добьемся, чтобы суд присудил этому Михаилу возместить вам весь ущерб. А триста рублей серебром — сумма, явно для него неподъемная. Он окажется в долговой яме.

Купец от такой перспективы пришел в восторг. Уж сколько времени прошло, как написал он кляузы, а толку — никакого. Не иначе, Верхотуров прикрывает его в Перми. Он уж и не надеялся наказать наглого Мишку Молниева, а тут — эвоно как! Сами Голицыны ему в помощь идут! Князья! Да, такая сила пересилит и Верхотуровых!

— Помоги, батюшка! Век за тебя богу молить буду! — буквально простонал он, умильно складывая руки на груди.

— Есть у вас писарь какой? Пригласите! — холодно бросил Голицын. — Сейчас прямо напишем бумагу, да раздавим этого подлеца!

«И вот когда он будет раздавлен, — подумал про себя князь — когда приставы будут описывать его жалкое имущество, я и предложу ему свою помощь. Оплачу, так и быть, его долг. А взамен… взамен он будет служить мне. Верой и правдой. До конца своих дней». От этих мыслей Голицын испытал приступ мрачного, холодного удовлетворения. Он не просто отомстит. Он получит в свое полное распоряжение личного, ручного «чародея». А это, чувствуется, дело полезное…

Купец кликнул приказчика. Принесли письменные приборы — чернила, бумагу, пресс-папье — все, как полагается в лучших домах.

Приказчик взял чистое перо, обмакнул его в чернильницу и, подвинув к себе лист, приготовился записывать.

— Пиши! — величаво произнес Голицын. — «Ваше Превосходительство, до моего сведения, как представителя здешнего дворянства, дошли вопиющие факты о притеснениях, чинимых в вашем уезде честному и богобоязненному купцу второй гильдии Ерофееву…»

Никому еще не доводилось победить государство. Разину, Пугачеву шею свернули. И этот «колдун» не устоит. Куда ему!

* * *

Дни после схватки с големом прошли в тишине и сосредоточенном труде. В страшной занятости я почти не выходил со двора, полностью посвятив себя двум задачам: калибровке новой, бушующей во мне силы и созданию обещанной системы защиты. К вечеру второго дня, когда первый «Страж» уже был готов и занял свой пост у ворот, я снова сходил в лес. Теперь я работал над вторым, вырезая на пласте металлической коры сложную вязь рун, что требовало ювелирной точности и тончайшего контроля над энергией. Постепенно хаос внутри меня уступал место порядку. Я привыкал к своей новой мощи. Пусть это были совсем еще небольшие силы, в сравнении с тем, что я имел ранее — но пользоваться ими пришлось учиться заново.

И тут тишину разорвал отчаянный, срывающийся мальчишеский крик:

— Лекарь! Дядя Михаил!

Дверь мастерской с грохотом распахнулась, и на порог, задыхаясь, ввалился Илейка. Его лицо было белым от ужаса, глаза — огромными, полными паники.

— Беда! — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Солдаты! Из города… целая прорва! В деревню вошли… идут прямо сюда! Во главе… тот самый… что с попом был… только злющий теперь, страшный!

Я бросил инструмент, вытирая руки, выскочил на крыльцо и увидел то, о чем кричал мальчонка.

По широкой деревенской улице, поднимая густую летнюю пыль, ровным, чеканным шагом двигался настоящий воинский отряд: целая рота, не меньше сотни человек в форме, с ружьями на плече. Примкнутые штыки блестели на солнце. А во главе отряда, сверкая серебром эполет и уверенно восседая на сытом кауром коне, ехал капитан Зарубин. В его осанке так и сквозила уверенность в своей правоте и силе. Видимо, так на него действовала численность отряда.

И какая сволочь их все на меня натравливает? Купчина никак не уймется? Все мало ему…

Рота остановилась на околице, отрезая мой дом от остальной деревни. По команде капитана солдаты начали без суеты, по-деловому, выстраиваться в линию, как будто готовясь к штурму.

Та-ак… Разберемся с этими, и надо будет навестить купца Ерофеева. Мне это надоело.

Глава 13

«На этот раз, клянусь честью, все будет иначе».

Эта мысль барабанила в висках капитана Зарубина в такт мерному шагу его полицейской роты. Он ехал во главе отряда, стараясь, чтобы его спина была прямой, а взгляд — уверенным и строгим. Он был офицером, представителем закона, и трусость ему была не по чину.

И все же, холодок, липкий и неприятный, нет-нет да и пробегал по спине. Он помнил. Помнил тот унизительный день, когда он пришел арестовывать этого Молниева. Помнил ледяное презрение в глазах столичного аристократа, господина адъютанта Верхотурова, чей статус смял его, как бумажный лист. Помнил свой собственный, застарелый испуг, когда он, бормоча извинения, почти бегом ретировался под насмешливыми взглядами деревенских.

Но сегодня все будет по-другому. За его спиной — не пара стражников, а целая рота закаленных бойцов. И, что куда важнее, за ним стояла тень не простого купца, а самого князя Голицына. Князь лично заверил его, что любые действия по задержанию бунтовщика будут прикрыты на самом высоком уровне. Против слова князя даже адъютант Верхотуров — не указчик. Но и боязно встревать в разборки аристократов. Даже капитан полиции в таких играх — пешка, тем более из далекой провинции, как их.

Такие мысли и сомнения одолевали Зарубина, пока они не вышли на околицу. Там, где еще пару недель назад был пустырь, теперь стоял дом. Крепкий, ладный сруб с высоким, острым частоколом вокруг. Не изба — крепость. И все это — для одного человека. В груди засосало от неприятного предчувствия. Это было неправильно. Так не живут простые мужики. Ладно если бы большая семья была, да каждый — ремесленник, али какой умелый человек. Но тут-то для одиночки целые хоромы!

— Окружить! — рявкнул он, чтобы скрыть собственную дрожь. — Никому не входить и не выходить! Я вызываю тебя, Михаил Молниев! Именем закона, сдавайся!

Тот появился на крыльце. Спокойный. Уверенный. Без капли страха. С той же аристократической осанкой, что так выводила Зарубина из себя в позе Верхотурова, да иных аристократов. А тут — мальчишка! Капитан, собрав всю волю в кулак, зачитал требование немедленно сдаться по обвинению в порче купеческого имущества.

В ответ Молниев лишь усмехнулся.

— Я не считаю себя виновным, капитан. И никуда с вами не пойду.

— Это бунт! — от непонимания спокойствия парня взвизгнул Зарубин.

— Нет, — покачал головой Молниев, и усмешка его стала зловещей. — Это предупреждение. А вот при попытке применить силу…

В этот момент из его пустых рук, с тихим, сухим треском, на землю стекли два извивающихся кнута из чистой, ослепительной молнии. Они извивались у его ног, как живые змеи, толщиной в палец, и шипели, озаряя двор призрачным синим светом. Закаленные в боях солдаты, видевшие и не такое, в ужасе отшатнулись. Строй смешался. У самого Зарубина холодный пот потек по спине. Но преклониться перед этим мальчишкой? Простым мужиком? Никогда!

— Не отступать! — яростно заорал Зарубин, выхватывая саблю. — Фузеи к бою! Заряжай! Пли по колдуну!

Преодолевая ужас, солдаты начали неловко открывать свои подсумки, доставать бумажные патроны, готовясь заряжать оружие. И в этот момент колдун действовал.

Один из кнутов в его руке погас. Освободившейся ладонью он небрежно полез в карман штанов и достал щепотку чего-то похожего на сухой мох. Легким движением он бросил этот мох в их сторону.

Взрыв. Не было огня, но была вспышка — слепящая, белая, как тысяча солнц. И грохот. Оглушительный удар, от которого заложило уши, и подогнулись колени. Зарубин на несколько секунд ослеп и оглох, мир превратился в белый шум.

Когда зрение начало возвращаться, первое, что он увидел, был тонкий, едкий дымок, который вился из открытых подсумков его солдат. А затем раздался панический крик одного из них.

Раздалась серия глухих, быстрых хлопков, будто взорвалось несколько десятков шутих разом. Порох в подсумках и бумажных патронах воспламенился.

Из сумок на поясах солдат вырвались короткие, яростные языки пламени. Бумажные гильзы в руках вспыхнули, как факелы, опаляя пальцы и лица. Двор наполнился криками боли и ужаса, запахом жженой кожи, волос и едким, густым пороховым дымом.

Строй окончательно рассыпался. Солдаты, объятые паникой, бросали свои бесполезные фузеи. Кто-то катался по земле, пытаясь сбить огонь с тлеющего мундира, кто-то, безумно визжа, бежал прочь, размахивая обожженными руками. Лошадь под Зарубиным, обезумев от грохота и запаха дыма, встала на дыбы, едва не сбросив седока.

Последний огненный кнут в руке Молниева погас. Тот лениво махнул им рукой, будто отгоняя назойливую мошкару.

— Уходите. Вам меня не взять.

Только далеко за околицей, у самого въезда в деревню, растерянным унтер-офицерам, орудуя кулаками и площадной бранью, удалось наконец собрать и кое-как построить то, что еще недавно было ротой Кунгурского гарнизонного батальона. Картина оказалась удручающей. Люди были живы, но почти половина отряда получила ожоги — кто рук, кто лица. Почти на каждом мундире чернели прожженные дыры от вспыхнувших подсумков. А один молодой солдат, нескладеха из новобранцев, сидел на земле, баюкая свою правую руку, замотанную грязной тряпкой, и тихо выл — он как раз подносил бумажный патрон к стволу фузеи, когда тот вспыхнул, оторвав ему два пальца.

Самым страшным, однако, было другое. Почти все фузеи, ранцы с амуницией, даже один барабан — все осталось там, брошенное в панике у дома колдуна.

— Построиться! Разобраться по полуротам! — отчаянно пытался восстановить порядок Зарубин, его голос срывался от ярости и унижения. — Поручику Сенявину — взять с собой первую полуроту, вернуться и немедленно собрать казенное имущество!

В ответ — гробовое молчание. Солдаты, черные от копоти, со страхом смотрели в сторону проклятого дома. Второй офицер роты, молодой, щеголеватый поручик Сенявин, побледнел и упрямо качнул головой.

— Не пойду, господин капитан. И людей не поведу.

— Что⁈ — Зарубин опешил. — Поручик, это бунт! Я вас под трибунал отдам!

— Отдавайте, — с неожиданной дерзостью огрызнулся Сенявин, указывая рукой с обожженными манжетами в сторону дома колдуна. — Но туда — ни ногой! Это ж черт во плоти, а не человек! Вы видели⁈ Он молнии из ничего сотворил! Из ничего! На всю роту ни крупинки пороха не осталось!!!

Солдаты, услышав, что и офицер их поддерживает, тут же согласно, испуганно загомонили.

— Истинно, ваше благородие, не пойдем!

— Он и тебя, и нас всех погубит, а душу заберет!

— Да его и пуля-то, поди, не возьмет, заговоренный, видать…

Капитан Зарубин в отчаянии обвел взглядом свою разбитую, напуганную, отказавшуюся повиноваться роту. Вернуться в Кунгур без оружия, доложив, что дюжина фузей брошена у избы какого-то мужика — это скандал, конец карьеры, разжалование и позор на всю губернию. Черти бы драли этого Голицына! Подсуропил дельце…

— Что делать будем, Ипполит Григорьевич? — бледными губами прошептал поручик Сенявин, подойдя к нему. — Что докладывать-то?

Но прежде чем Зарубин успел ответить, к ним, сняв шапку, шагнул седоусый, кряжистый фельдфебель — унтер-офицер, которого солдаты за глаза звали Сафонычем. Он был из старых, еще суворовских служак, воевал в компанию 12 года, и страха в его выцветших глазах было поменьше, чем у остальных.

— Господин капитан, ваше благородие, — прохрипел он, — дозвольте слово молвить.

— Говори, Сафонов! — раздраженно бросил Зарубин.

— А что, ежели его… добром попросить? — вкрадчивым тоном спросил унтер. — Он ведь, чую, не злодей лютый. Никого ведь из наших до смерти не ушиб, хоть и мог бы, видать, одним махом всех положить. Пошугал только, как щенят нашкодивших. Может, дозволит он нам наше барахлишко-то казенное подобрать?

Мысль была унизительной до дрожи. Просить разрешения у простолюдина, на арест которого он пришел, идти к нему на поклон? Да ни за что! Зарубин почувствовал, как кровь бросается ему в лицо. Но он видел перепуганные лица солдат, упрямство Сенявина, и понимал — другого пути нет.

Чувствуя, как горит лицо от стыда, он, не глядя на унтера выкрикнул:

— Делайте, что хотите, черт бы его побрал! — и отвернулся, будто предоставив фельдфебелю самому решать, стоит ли идти унижаться перед этим непонятным мужичиной.

Сафоныч все понял. Перекрестившись, он один, без оружия, медленно пошел обратно к дому колдуна. Солдаты следили за ним, затаив дыхание. Пропав из виду на несколько долгих минут, показавшихся капитану вечностью, он вскоре появился вновь, шагая на удивление бодро.

— Ребяты! — крикнул он, подойдя ближе, и на его лице было облегчение. — Колдун дал добро! Сказал, забирайте свое железо, да чтоб духу вашего тут больше не было! Айда, не робей!

— Истинно? Не врешь, Сафоныч?

— Да вот вам крест! — унтер широко перекрестился. — Идемте, я сам с вами пойду! Чего испужались? Он слово дал!

Через полчаса, понуро собрав свои фузеи и ранцы, остатки первой роты кунгурского гарнизона покинули деревню. Они уходили разбитые, униженные, но, по крайней мере, с оружием. Расстроенный капитан, тут же давший зарок ни за что больше не пытаться подойти к этому Молниеву даже на пушечный выстрел, был мрачен. Не зря у него плохое предчувствие было! И не просто так дворяне в этого мужика вцепились, а сами к нему подойти пужаются.

На привале, отозвав Сафоныча в сторонку, капитан вручил ему серебряный рубль, и тут же заставил побожиться, что он никому ничего не расскажет о событиях этого похода.

* * *

Наконец улица перед моим двором опустела. Унтер Сафонов, отдав честь, последним покинул место недавней битвы, уводя навьюченных оружием солдат. Немногие крестьяне, до того прятавшиеся по избам, высыпали на улицу и теперь издали смотрели на меня — кто с благоговейным ужасом, кто с восторгом. Смотрели и шептались. Еще бы. Представление было что надо. Рота солдат, пришедшая брать «колдуна», убралась восвояси с прожженными мундирами. Нечасто такое увидишь!

Оставшись наконец один, я позволил себе прислониться к косяку двери и шумно выдохнуть. Фу-ух, пронесло. Нет, не то, что удалось избежать ареста — в этом я и не сомневался. А от того, что все получилось так, как я задумал.

С кнутами все было несложно. Что кнуты — грубая, эффектная демонстрация для одноклеточных. А вот с порохом пришлось постараться! Надо же было не просто поджечь, а заставить его вспыхнуть постепенно, патрон за патроном. Слишком мало энергии — не сработает. Слишком много — и от бедолаг остались бы только сапоги и пуговицы. А взрывать целую роту государевых людей, пусть и состоящую сплошь из идиотов, было бы верхом глупости. Во-первых, люди они подневольные, зла ко мне не питают. Во-вторых, у меня задача — пролезть во дворянство. А с сотней солдатских душ на совести это как-то… проблемно, скажем так. При этаком раскладе, даже если дворянство мне и дадут — что государю императору до сотни убитых «нижних чинов» — но все равно будут коситься. Да и вообще, убивать — это всегда крайняя мера.

Так что пришлось мне филигранно рассчитать импульс, нащупать тонкой нитью энергии каждую пороховницу, каждую бумажную гильзу в руках полутора сотен трясущихся от страха оболтусов, да еще и с моим-то, после Голема, нестабильным «фонящим» резервом… признаться, я и сам от себя не ожидал такой точности. Можно ставить себе зачет по предмету «тонкие манипуляции», хе-хе. Правда без энергии от голема мне бы и сил не хватило провернуть такой фокус. Так что все к лучшему.

Так, ладно. Победил — и что дальше? Ждать, пока капитан Зарубин, оправившись от шока, напишет в Пермь слезный рапорт о том, как злой колдун обидел его и его доблестных воинов? Ждать, пока князь Голицын, уязвленный в своем аристократическом достоинстве, придумает новую, более изящную пакость? А ведь точно без него не обошлось, иначе бы капитан сюда не полез, побоялся Верхотурова. Нет уж, увольте. Сидеть в обороне — стратегия для проигравших. Пора навестить эту сволочь, купца Ерофеева, и вежливо попросить оставить меня в покое. Выбить из рук моих врагов официальный рычаг давления, и тогда разговор с ними будет идти по-другому.

Только где он сейчас сидит? Вопрос… Ну, делать нечего — надо спросить у людей. Язык, как говорится, до Киева доведет.

Выйдя на улицу, где все еще шушукались, обсуждая результаты невероятного происшествия, местные старики и бабы, я спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А не знаете ли, где есть контора купца Ерофеева?

Мужики заскребли в затылках. Впрочем, раздумья были недолги. Ко мне подскочил бойкий седобородый дедок и, сдернув суконный картуз, зачастил:

— А ты, Миша, что же, сам-то разве не знаишь? Давно ли у Ерофеева работал?

— Ну, вот не знаю, раз спрашиваю! — усмехнувшись старческой дерзости, ответил я. — Ты, отец, чем ехидничать, лучше сказал бы как есть, где Ерофеев сидит. А то недосуг мне подколки выслушивать.

— Дак это, мил человек, по-разнему он бываить! У мене племяш там работаит, Гришка. Говаривал, что боля всего в Кунгуре он рассиживат, и лавка там, и контора евойная. А бывает, наезживат в село Березники, там у его заводик да анбаров пара. Ежели хочешь, кликну его, пусть подскажет, где, значится, он теперя обретается!

Вот это уже было по теме.

— А далеко ли он, Гришка твой?

— Да аккурат на полях, зерно жнет! Отгульные дни у купца взял, чтоб оброк наш выполнить! — пояснил старик.

— Давай его сюда! — тут же потребовал я.

Бойкие ребятишки сразу сбегали на поле, и через полчаса указанный Гришка предстал передо мною. Молодой конопатый парень, робея, пояснил, что Ерофеев сейчас в Кунгуре, и будет там «до самой осени». Заодно рассказал много всяких пустяковых глупостей про самого Ерофева, его родных и семью.

Слушая его вполуха, я размышлял. Ну что же, Кунгур так Кунгур! Осталось найти провожатого. Не то чтобы я боялся заблудиться, но свидетель и помощник, знающий местные нравы, не помешает.

Казалось, выбор был очевиден. Но когда я сказал Гришке ехать со мною, тот буквально позеленел и бухнулся в ноги.

— Не погубите, господин лекарь! Невмочно мне с ваши якшатся: Ерофеев со свету сживет! Уж вы не серчайте! Не невольте меня — отпустите душу грешную на покаяние!

Ну, черт с тобой. Уж до Кунгура я как-нибудь доберусь, а там Ерофеева наверняка знают.

Провожатого, однако, хотелось. Отправляясь в город, я решил взять с собой некоторые поделки — зажигалки там, иных артефактов — да и продуктов с собою взять бы не помешало. Тащить это на себе как-то не хотелось. Опять же — не идти же пешком! Нужна телега, а управлять лошадью я не очень-то умел. Короче, нужен мужик, лошадь и телега.

В поисках всего перечисленного я забрел на двор Кузьмича и застал тут Игната, рубившего дрова. Увидев меня, он выпрямился и посмотрел с немым вопросом в глазах. Ну вот, и далеко ходить не надо.

— Нужно чего, господин лекарь?

— Собирайся, Игнат, — без предисловий сказал я. — В город едем. Помощник мне нужен. Телегу раздобудь и лошадь — у отца возьми или найми у кого. Заплачу, не обижу!

Он ошарашенно захлопал глазами, а затем лишь понятливо кивнул, не став спорить.

— В город можно. Мы вам за Аглаю по гроб жизни обязаны. Сейчас, все подготовлю.

Пока Игнат бегал за лошадью, я, вернувшись домой, отобрал несколько лучших своих изделий. Пару безупречно сработанных «вечных огнив», несколько «целебных пластин» и новенький, только вчера законченный «световой шар». Вполне хватит, чтобы одеться, как купчина какой не из последних, или аристократ.

Через час мы уже ехали в телеге по пыльной дороге, ведущей из деревни в город. Я — с узелком, в котором лежали мои изделия, и с парой караваев свежевыпеченного хлеба. Игнат поторапливал лошадь, озираясь по сторонам, и, кажется, сам был рад выбраться из деревни.

Дорогой я раздумывал, куда мне податься в первую очередь. Похоже, мои противники решили натравить на меня государственный аппарат… Неглупый ход, кстати сказать. Эта безмозглая, неповоротливая машина, при всех ее недостатках, на порядок сильнее любого частного лица. Тяжела на подъем, но если уж она наберет ход, то перемелет любого. Даже меня. Ведь, между нами говоря, несмотря на все мои залихватские магические штучки, против внезапного (именно ВНЕЗАПНОГО) выстрела из огнестрела я в моем сегодняшнем виде, пожалуй, не смогу устоять. Потому то я и поторопился спалить им порох.

Так что новую роту солдат под своими окнами мне бы увидеть совсем не хотелось. А корень зла, причина их появления у моих ворот сейчас одна: официальная жалоба купца Ерофеева. И пока эта бумажка существует, у них всегда будет повод прислать новую роту. А потом еще одну. А значит — что? Значит, нужно не отбиваться от ветвей, а рубить самый корень. Ехать в город и лично объяснить этому предприимчивому господину всю глубину его заблуждений. Надо кровь из носа заставить Ерофеева собственноручно забрать свою жалобу. Способ? Прямое, невербальное убеждение. Добрым словом и револьвером, так сказать.

Путешествие наше продолжалось два дня. На телеге ехать — это не на коне гнать и уж тем более не на машине мчаться. Да и лошадь у нас была не самая выносливая. На утро третьего дня, когда солнце стояло уже высоко, мы вошли в Кунгур, переехав речушку Сыльва по шаткому наплавному мосту. После деревенской тишины город показался мне непривычно шумным. Скрип телег, крики торговцев, ржание лошадей, перезвон церковных колоколов — все это смешивалось в один густой гул. Игнат, шедший рядом, крутил головой во все стороны, с интересом оглядываясь.

— Смотрите, господин лекарь! — осторожно тронул он меня за локоть, показывая на двухэтажный каменный дом. — Вона хоромы-то! Жар-птицу вырезали над окном! Да тут кабы вверх смотреть, так и шапка упадет!

— Держи шапку крепче, — хмыкнул я. — Нам сейчас не на жар-птиц глазеть.

Деловая часть города, где располагались лавки и конторы, нашлась быстро. Нужное нам заведение, «Ерофеев и Сыновья. Механические мастерские», выделялось на общем фоне добротным кирпичным фасадом и дубовыми дверями, у которых, скрестив на груди ручищи, стояли как истуканы, два дюжих мужика в казакинах. Охрана. Прелестно.

— Стой здесь, Игнат, и не высовывайся, — бросил я, направляясь прямо к входу.

— Куда прешь, оборванец⁈ — рыкнул один из них, шагнув мне наперерез. — Тут тебе не кабак! Господин Ерофеев пьяных мужиков не принимает!

Я остановился. Оценивающе посмотрел на него, затем на второго. Два куска мяса с минимальными признаками интеллекта. Можно было, конечно, их просто раскидать, но шуметь раньше времени не хотелось. Попробуем иначе.

Не говоря ни слова, я просто сделал шаг вперед. Прямо на них.

На мгновение их тупые, бычьи лица застыли в недоумении. А в следующее — они тупо смотрели друг на друга, пытаясь понять — дверь в контору действительно захлопнулась, или им показалось. В этот раз я не использовал грубую силу, лишь аккуратно коснулся тончайшей нитью Силы их зрительных центров, на долю секунды стерев себя из их восприятия. Для них все выглядело так: они моргнули, и я исчез. Для Игната, наблюдавшего снаружи с открытым ртом, это, должно быть, выглядело очень чудно, как два мужика переглядываются и не замечают, как мимо них проходит парень, которого они только что пытались остановить.

Без стука, одним толчком ноги, я распахнул дверь в кабинет Ерофеева. Купец, сидевший за массивным дубовым столом, как паук в центре паутины, оторвался от бумаг. Увидев меня, он опешил, не веря своим глазам. Затем его пухлое бородатое лицо начало наливаться багровой краской.

— Ты кто такой⁈ Какого черта⁈ Как ты прошел⁈ Стра…

Договорить я ему не дал, щелкнув пальцами. Дверь за моей спиной с оглушительным стуком захлопнулась, и тяжелый засов сам собой с грохотом опустился на место. Ничего сложного, ведь металл в ней вполне поддавался магнитному полю, если создать его нужной силы. В то же мгновение тяжелые ставни на окнах тоже захлопнулись, погрузив кабинет в густой, пыльный полумрак, который едва разгоняла одинокая свеча на столе.

— Стражу звать бесполезно, Василий Захарович, — мой голос в наступившей тишине прозвучал неожиданно громко. — У них сейчас, скажем так, небольшой перерыв на самосозерцание. Да и зачем хай подымать? Я же к вам не ругаться пришел, а с деловым предложением. Запросто, по-соседски. Думаю, догадались, кто я?

Он вскочил, опрокинув чернильницу. Рука его метнулась к ящику стола, где, очевидно, лежал пистолет.

— Не советую, — все так же спокойно проговорил я. Взяв со стола медное пресс-папье, я сжал его в руке. Металл тихо, жалобно заскрипел и начал плавиться, стекая на пол шипящими каплями.

Ерофеев замер, его взгляд был прикован к расплавленной лужице на полу. Лицо его из багрового стало мертвенно-бледным.

— Ну хватит бузить! Что ты так побледнел, ей богу! Я еще раз говорю — пришел не ругаться, — ядовито-ласково продолжил я, подходя к его столу. — А предостеречь. Я ведь, Василий Захарович, человек интересующийся. Знаю про вас всякое. Где дом ваш стоит. Что жена ваша, Анна Петровна, пироги с капустой любит. Что сынок ваш, Павлуша, давеча лошадку новую просил, — говорил я, а сам мысленно радовался словоохотливости Гришки, что на этого купца работает. — Семья у вас хорошая, крепкая. Не хотелось бы, чтобы на них напала какая-нибудь нехорошая хворь. Ну, знаете, такая, от которой ни лекари, ни знахари, ни даже святой отец с крестом не спасают. А я ведь в этих делах, как вы слышали, понимаю. Могу и навести, и снять.

Он смотрел на меня, и чистый, животный ужас начал расплываться в его глазах. Купчина вдруг начал мелко креститься, тяжело дыша, будто загнанный кабан, а по его лоснящемуся лбу покатились крупные капли пота.

— Что… что тебе… надобно? — пролепетал он.

— Да сущая безделица, — усмехнулся я. — Помнишь, ты на днях бумагу одну написал? Жалобу на меня, грешного. Вижу, помнишь. Вредная это бумага, суетная. Только хорошим людям, вроде капитана Зарубина, хлопот доставляет. Так вот. Мы сейчас с тобою, Василий Захарович, поднимемся, возьмем ножки в ручки и вместе прогуляемся до полицейского управления. Где вы лично, при свидетелях, эту самую бумагу и заберете. Как ошибочно написанную, по недоразумению. Идет?

Он молчал, лишь судорожно сглатывал.

— Я не расслышал? — я чуть повысил голос и небрежно коснулся пальцем края его дубового стола. Сухая древесина столешницы в месте моего касания затрещала и начала чернеть, обугливаясь.

— И-идет… — выдавил из себя купец.

— Вот и славно, — хлопнул я в ладоши, и ставни на окнах с грохотом распахнулись, впуская в кабинет солнечный свет. — Собирайтесь, Василий Захарович. Нас ждут великие дела!

И, едва дав ему накинуть кафтан, вывел его на улицу.

Ерофеевские мордовороты с изумлением уставились на хозяина, затем — на меня. И, что мне понравилось — купчина даже не пискнул. Не было вот этого «хватай его, ребята!» Усвоил урок. Всего лишь с пятого раза. Умница, что сказать!

Кунгур — город небольшой, и вскоре я в сопровождении бледного, потного Ерофеева переступал порог Присутственных мест. Игнат, которому было велено ждать снаружи, проводил нас испуганным, но полным непонятной мне гордости взглядом.

Душный, казенный воздух полицейского управления ударил в нос — смесью дешевых чернил, сургуча, немытых тел и всеобщей безнадежности. За высоким деревянным барьером скрипели перьями скучающие писари. Пройдя мимо них, мы зашли в дверь с табличкой «капитанъ Зарубин». Знакомый мне мужчина сидел за столом, сгорбившись над рапортом. Увидев меня, а за мной — своего главного жалобщика, послушной овечкой бредущего следом, он с вытянутым лицом буквально застыл с пером в руке.

Представление началось. Ерофеев, под моим тяжелым, молчаливым взглядом подошел к барьеру.

— Я… это… — проблеял он, обращаясь к писарю, который сидел тут же слева от капитана, — насчет жалобы моей… на Михаила, значится, Молниева…

— Что «насчет жалобы»? — лениво переспросил тот, не отрываясь от бумаг.

— Отозвать желаю! — выпалил купец. — Вышло… э-э-э… недоразумение. Погорячился я. Претензий к данному человеку не имею. Совсем.

Писарь поднял удивленные глаза. Зарубин медленно встал, бледнея — очевидно, от мысли, что весь его позорный поход против меня был проделан совершенно напрасно. А я стоял и наслаждался: есть, есть все же своя прелесть в работе с государственной машиной, когда знаешь, за какой рычаг дернуть и на какую кнопку нажать!

Когда формальности были улажены, и перечеркнутая кляуза легла в архив, я догнал Ерофеева уже на выходе.

— Минуточку, Василий Захарович, — ласково проговорил я. — Как-то нехорошо вышло. Столько людей из-за вас пострадало: солдаты обожглись, капитан вон чуть от расстройства не помер. Нужно бы загладить моральный ущерб.

Он в ужасе посмотрел на меня, ожидая нового витка издевательств. Я вынул из мешка пару своих «целебных пластин».

— Вот. Вещица полезная. Ожоги снимает, раны затягивает. Купите у меня. Не для себя — для пострадавших солдат. Проявите, так сказать, заботу о людях государевых. Недорого. Пятьдесят рублей серебром за штуку. Ну, не жмитесь, как девка на выданье!

Его глаза полезли на лоб от такой наглости. Но спорить он не посмел. Скрипя зубами, он достал туго набитый лопатник, отсчитал четыреста бумажных рублей — эквивалент ста серебряных — забрал артефакты и, не прощаясь, почти бегом скрылся в толпе, очевидно, решив, что нервы, ну… и жизнь, что уж тут — сильно, прям бесконечно дороже денег.

— Ну вот, — сказал я подошедшему Игнату, засовывая купюры в карман, — теперь можно и прилично одеться. Пошли.

Мануфактурная лавка, куда мы направились, оказалась лучшей в городе. На полках темного дерева лоснились тяжелые отрезы английского сукна, переливался узорчатый шелк, белели кипы тончайшего голландского полотна. Едва мы переступили порог, к нам подскочил прилизанный приказчик.

— Вам чего, мужичье? — процедил он сквозь зубы. — Здесь господа одеваются! Пошли вон, нечего полы топтать!

Вот так-так. Опять мой внешний вид во вред мне играет. Не зря, значит, я решил приодеться получше. Только как сейчас поступить, чтобы и товар получить, и проблем себе новых не создать? Мне врагов и без этого мелкого приказчика хватает, а ведь и за ним хозяин стоит. Ну ладно, пойду как обычно — напролом.

Глава 14

Мануфактурная лавка мне, прямо скажем, понравилась. Огромные штабеля самых разных тканей громоздились к потолку, невольно вызывая опасения на предмет устойчивости: казалось, вот-вот, и они рухнут на голову покупателя. И пахла она именно так, как и положено: добротный, густой аромат дорогой английской шерсти, воска для натирания полов и едва уловимая нотка пыли на туго скатанных рулонах шелка. И всю эту благородную атмосферу портил лишь человек: прилизанный, тощий приказчик с лицом хорька и бегающими глазками, источающий в мою сторону яд холопского высокомерия.

— Я еще раз повторяю, здесь товар для господ, — процедил он, брезгливо кривя тонкие губы. — А для вашего брата сиволапого лавки на задворках имеются. Попроще и подешевле, все как вы, лапотные, любите!

Ну, а я, значит, стою, молчу. Разглядываю его, как диковинное насекомое. Забавно, ей-богу. В моем времени таких особей тоже хватало, только одеты они были в синтетику и люрекс, а не в сюртуки из дешёвого сукна. Мелькнула мысль: коротким импульсом перемкнуть ему нервный узел, вон там, за прядью сальных волос, чтобы застыл минут на десять. Но нет — второго приказчика тут не наблюдается, а этот — ну вот как он меня обслужит, если будет десять минут стоять манекеном и пускать слюни на свой драгоценный товар? Во-от. А мне терять время ни к чему, опять же, Игнат снаружи ждет… В общем, надо бы привести его в чувство побыстрее, и без нейроимпульсов.

— Мне нужно лучшее, что у вас есть, — ровным тоном повторяю я. — Тёмно-синее сукно. Английское.

Он аж задохнулся от такой наглости.

— Да ты… ты хоть ведаешь, сколько оно стоит⁈ — взвизгнул приказчик. — Тебе на такое год спину гнуть! Пошёл вон, покуда я охрану не кликнул!

Я уж было хотел пояснить, где видел его охрану, но тут, прерывая это занимательное представление, колокольчик над дверью нежно звякнул, и в лавку, шурша юбками, вплыла молодая дама. И, нельзя не признать, была она хороша. Лет двадцати пяти, не больше. Высокая, по местным меркам — стройная, в элегантном платье глубокого изумрудного цвета, выгодно оттенявшем её светлую кожу и копну уложенных в сложную причёску тёмно-каштановых волос. Движения плавные, уверенные. И — никакой провинциальной скованности — умеет подать себя!

Холуй за прилавком мгновенно переменился в лице, сгибаясь в подобострастном поклоне, а его физиономия расплылась в угодливой улыбке.

— Сударыня Анфиса Спиридоновна! Какая радость! А я, право, считал часы с вашего последнего к нам визита. Прошу, проходите! Извольте видеть: самого лучшего атласу завезли, китайского, из новой партии!

Она небрежно, как надоедливой мухе кивнула ему, окидывая лавку цепким, оценивающим взглядом. Взгляд этот скользнул по мне — сперва с легким недоумением, словно увидела в привычном месте выбивающуюся из ряда вон картину. Но потом он задержался на долю секунды дольше положенного. Вижу, как изящно изогнулась её бровь. Ну, в целом, понятно: что-то в уравнении не сходится. Мужик в крестьянской одежде не должен стоять с такой осанкой и так спокойно взирать на пресмыкающегося приказчика. Да что там — мужик деревенский вообще в эту лавку не должен заходить! Нестыковка.

— Благодарю, любезный, я сперва осмотрюсь, — мелодичным голосом ответила она, начиная медленно прохаживаться вдоль полок.

Приказчик, получив вежливый отказ, с удвоенной злостью развернулся ко мне.

— Ну? Ты ещё здесь?

— А где же мне быть, «любезный»? Вы покамест мне еще ничего не продали!

В голове у приказчика явно не срасталось мое поведение с внешним видом, но отступать, особенно при даме, он не хотел. И выдал последний, на его взгляд, аргумент, способный унизить меня, и наконец-то избавиться от надоедливого посетителя.

— Да ты не уймешься? Ну вот, смотри! Три рубля серебром за аршин! — выпалил он, назвав, очевидно, самую безумную цену, какая только пришла ему в голову. — Доволен? А теперь убирайся!

Краем глаза вижу, как Анфиса Спиридоновна замерла у дальнего прилавка, якобы разглядывая кружева, но вся превратившись в слух. Нда… Так и тянет пропустить через этого хмыря ток в сотню-другую вольт, чтобы привести в чувство. Но — не при даме же! Заорет же, как резанный, еще и штанишки замочит… Ладно, размажем его по-другому. Некогда баловаться — мне еще швею-мотористку искать, или как тут они называются.

Не говоря ни слова, запускаю руку за пазуху и достаю толстую, увесистую пачку ассигнаций — деньги купца Ерофеева. Выдергиваю из пачки несколько и с глухим шлепком бросаю на прилавок.

— Мне нужно на полный костюм. Сюртук, жилет, панталоны. На подкладку — вон тот кремовый шелк, как бишь его — Café au lait?

— Ivoire! — машинально пробормотал приказчик, как баран пялясь на ассигнации. Его отвисшая челюсть, кажется, вот-вот ударится о прилавок, глаза, только что метавшие молнии, превратились в два остекленевших кругляша. Он смотрел то на деньги, то на меня, и в его крошечном мозгу, очевидно, с треском рушилась картина мира.

— Вот-вот, «ивуар». Посчитайте, сколько потребуется, — говорю совершенно спокойно, глядя хорьку прямо в глаза. — Сдачи, если управитесь быстро, не надо.

Приказчик, отойдя от столбняка, принялся отмерять и кромсать ножницами ткани. Чувствую на себе пристальный взгляд дамы. Обернувшись, встречаюсь с ней глазами. Несмотря на мой крайне затрапезный вид, в ее глазах нет и тени презрения — лишь чистое, неподдельное, почти хищное любопытство. Гм. Представлю, что она там себе уже навоображала, какие вопросы бродят в этой красивой головке. Принц инкогнито? Ссыльный аристократ, проигравший состояние? Или просто заигравшийся богач? Гадай, милая, гадай.

Пока приказчик, очнувшись от ступора и теперь уже лебезя и заикаясь, суетливо отмерял мне лучшую ткань, она подошла ближе. Шлейф её духов — нечто тонкое, цветочное, французское — на мгновение перебил запах шерсти.

— Анфиса Спиридоновна, — представилась она, слегка склонив голову. В её голосе не было ни капли жеманства — лишь ровная, вежливая интонация. — Прошу простить, что стала невольной свидетельницей этой… сцены.

Гм. А я ее заинтересовал. Обычно наши прабабушки сами с мужчинами не знакомились. Не в этом времени!

— Михаил, — коротко отвечаю я. — Вам решительно не за что извиняться.

— Очень приятно, Михаил. Позвольте дать вам непрошеный совет, — она улыбнулась уголками губ. — Такому превосходному сукну требуется рука настоящего мастера. Увы, в нашем городе хороших портных почти не осталось. Но я знаю одного. Старик Данилович — истинный мастер, портной для тончайшей работы. Если желаете, могу вас к нему сопроводить.

Ага. Вот и удочка закинута. И ведь как изящно! Не праздное любопытство, а вежливая услуга. Умна.

— Буду вам весьма признателен, сударыня, — с лёгким поклоном принимаю её предложение.

Интересно, к чему приведёт это знакомство. Но одно я знаю точно: в поношенной крестьянской рубахе мне ходить осталось недолго.

Приказчик наконец справился с тканью и выдал мне два свертка. Я вежливо открыл перед мадам дверь, пропуская, как положено, вперед.

Улица немедленно оглушила разноголосым гомоном. Удивительно, каким шумным может быть небольшой, в общем-то, город! Грохот колес по брусчатке, зычные выкрики лоточников, густой навозный дух и столбы пыли — после сумрачной тишины мануфактурной лавки этот мир обрушился на нас всей своей какофонической мощью. Анфиса Спиридоновна ступала рядом, сохраняя невозмутимое достоинство, будто её шелковое платье было непроницаемой броней против городской суеты.

А затем её взгляд наткнулся на Игната.

Он топтался там, где и было велено — у неказистой телеги, запряжённой косматой, перепачканной грязью лошадёнкой. Парень, завидев меня в обществе такой дамы, смешался, поспешно сорвал с головы шапку и застыл, не зная, как себя вести. Кляча лениво махнула хвостом, сгоняя мух.

— Какая чудесная погода для прогулки, не находите, Михаил? — совершенно безмятежным голосом проворковала Анфиса. — Кстати, отсюда до мастерской Захара Даниловича рукой подать, а идти в приятной компании — одно удовольствие!

Эвоно как.

Махнув рукой в нужную сторону, она неторопливо пошла по тротуару, позволяя мне идти рядом, но при этом так, что нельзя было принять меня за слугу. Тонкое умение. И надо же — идет с парнем в крестьянской, не первой свежести, рубахе, и ничего — разговаривает, смеется, кланяется знакомым… Спросила меня что-то по-французски, я отвечал — в Академии мы учили и его, и еще три языка.

Неспешно шагая, мы свернули в тихие, извилистые улочки. Шум торговых рядов остался позади, уступив место мирному перестуку молотков из кузни и аромату свежего хлеба.

— Ваша речь безупречна, сударыня, — заметил я. — Такая чистота произношения — редкость для здешних краёв.

Это был идеальный повод. Она улыбнулась с оттенком лёгкой, глубоко спрятанной грусти.

— О, своим французским я всецело обязана покойному супругу. Он был человек старой закалки и купец большого ума. Полагал, что жена должна радовать не только глаз, но и слух.

— Мудрый был человек, — кивнул я, оценивая, насколько она искренна.

— Скорее, прагматичный, — поправила она, и в её глазах мелькнула искорка настоящей, неприкрытой иронии. — Наш брак был делом решённым, когда я ещё играла в куклы. Его капиталы — в обмен на мою молодость и возможность получить образование, которое было не по карману моим родителям. Он был мне скорее благодетелем и наставником, нежели супругом. Добрый, почтенный старик.

Она произнесла это так просто, без капли жалости к себе, что нельзя было не проникнуться к ней уважением. Не стала корчить из себя жертву обстоятельств.

— Детей мы завести не успели, — добавила она, будто речь шла о деловой сделке, которую не удалось завершить. — Так и осталась одна, хозяйкой его дома и небольшой ренты с государственных облигаций. Даю уроки французского купеческим дочкам — больше чтобы не скучать, чем для барыша.

Вдруг она остановилась и посмотрела на меня прямо.

— Но довольно обо мне. Человек, что так ценит уединение, оторвавшись от общества, и обладает… средствами, чтобы его обеспечить, должно быть, пережил немало разочарований в шумном свете? Уж не горькая ли любовь заставила вас бежать из столицы?

Ага, то есть теперь настало её время задавать вопросы. Ну что же, версия о несчастном влюблённом принце-изгнаннике была чудо как хороша.

— Скажем так, — ответил я, глядя ей прямо в глаза, — я нахожусь в затянувшемся отпуске по весьма непростым семейным обстоятельствам.

Мы как раз подошли к дому с облупившейся штукатуркой. Над дубовой дверью висела скромная, вырезанная из дерева вывеска: «Портной Захаръ Даниловичъ».

Анфиса дернула за шнурок входного звонка и пристально посмотрела на меня, силясь прочесть в лице нечто большее, чем этот лаконичный ответ. В её умных глазах любопытство яростно боролось с осторожностью, причем последняя отчаянно проигрывала. Кажется, эта прогулка оказалась куда интереснее, чем она предполагала.

Дверь отворил сам мастер. Седой, сухой старик в очках на кончике носа, со всклокоченными бровями и цепким, пронзительным взглядом. Его жилет и рукава рубахи были припорошены белой меловой пылью, а пальцы, державшие массивные ножницы, казались вырезанными из корня старого дуба — узловатые, но полные скрытой силы. Он сдержанно кивнул Анфисе, ну а на меня посмотрел так, будто я был комком грязи, который она неосторожно принесла на подошве своей туфельки.

— Захар Данилович, доброго дня, — проговорила моя спутница. — Прошу простить за вторжение. Я привела к вам господина, который, уверена, по достоинству оценит ваше искусство.

Старик хмыкнул, переводя взгляд на принесённый мною свёрток.

— Искусство, сударыня, требует достойного материала и достойной же оплаты, а не только оценки!

Мы прошли в мастерскую, и я ответил старику.

— Об этом не беспокойтесь! — произнес я, разворачивая сукно и кладя его на широкий раскройный стол.

Портной молча подошёл, отложил ножницы. Его чуткие пальцы прошлись по ткани. Он потёр её, потянул, поднёс к свету из окна. Скепсис на его лице растаял, сменяясь глубоким профессиональным интересом.

— Сукно доброе, — наконец изрёк он, скорее для себя, чем для нас. — Плотное. Работать можно. Что изволите?

— Полный костюм.

— Извольте! Но сперва снимем мерку!

— Рубаху скинуть?

— Непременно, — буркнул он, доставая из ящика мерную ленту. — Чай, не сквозь зипун мне вас мерить.

Стянув через голову свою пропахшую дымом и лесом посконную рубаху, бросаю её на стул. Оставшись нагим по пояс, прохожу на середину небольшой мастерской.

На несколько секунд повисает плотная тишина. Портной замер с лентой в руке, его взгляд профессионально, без эмоций, скользнул по моей спине, плечам, груди. Анфиса, стоявшая у окна и делавшая вид, что разглядывает пыльную герань на подоконнике, тоже замолчала. Краем глаза вижу, как она медленно поворачивает голову. Её взгляд, уже без всякой светской игры, открыто, с неподдельным женским любопытством скользит по моему торсу, задерживаясь на свежих, но уже заживших шрамах. Слава регенерации, а то бы до сих пор в повязках ходил. Губы её слегка приоткрыты. Кажется, «принц-изгнанник» в её воображении только что обрёл весьма убедительные физические черты. Забавно. Оказывается в этом времени, боевые отметины производят на дам куда большее впечатление, нежели кошелёк с деньгами. Полезное наблюдение.

— Стать у вас, сударь… не крестьянская, — наконец крякнул Захар Данилович, приступая к работе. Лента холодной змейкой обвила мою грудь. — И не купеческая. Жира ни унции. Мышца сухая, рабочая. На какой же это работе, сударь, так натруждаются, позвольте полюбопытствовать? Не в поле, чай, и не за конторкой.

— На свежем воздухе, в основном, — туманно отвечаю я.

Пока он, бормоча себе под нос цифры, снимал мерки, я изложил свои требования подробнее.

— Сюртук строгого покроя, однобортный. Без лишних украшений, но чтобы движений не стеснял. Жилет простой, под цвет. И панталоны, чтобы для верховой езды годились, с кожаной леей.

— Заказ ясен, — кивнул портной, закончив. — Работа тонкая, спешки не любит. Две недели. И двадцать пять рублей серебром.

Анфиса удивлённо вскинула брови. Цена была немалой даже для здешних мест.

Спокойно достаю из кармана деньги. Отсчитываю сто бумажных рублей и кладу на стол. Затем, еще четверную сверху.

— Мне нужно через неделю. Это возможно?

Старик ошеломлённо уставился на ассигнации, потом перевёл взгляд на меня. В его глазах промелькнуло уважение — не к деньгам, а к подходу. Он ценил не щедрость, а понимание того, что время мастера — тоже товар.

— Будет сделано, сударь, — твёрдо сказал он, убирая деньги.

Мы вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые, золотистые тона.

— Благодарю вас за помощь, Анфиса Спиридоновна, — проговорил я. — Без вас я бы не попал к уважаемому мастеру, даже если бы нашел его.

— Пустяки, — отмахнулась она. — Я рада быть полезной.

— Боюсь, мне пора возвращаться в своё… имение, — говорю я, наслаждаясь двусмысленностью фразы. — Дела не ждут. Как мне будет удобнее узнать о готовности заказа?

Она улыбнулась, словно только этого вопроса и ждала.

— Оставьте это мне. Я сама пришлю вам весточку с посыльным. Или же, когда вновь будете в городе, просто спросите у любого извозчика, где стоит дом вдовы Комаровской. Вам всякий укажет.

Ну вот, и фамилия теперь известна, и точный адрес. Lа mission a’ccomplie! Определенно, стоит снова встретиться с этой дамой в свой новый приезд. А костюм я и без похода к Анфисе заберу. Негоже, чтобы она меня снова в крестьянском рубище видела.

Мы вежливо распрощались, и она плавной походкой направилась в сторону центра, богатых господских кварталов. Ну а я остаюсь один посреди улицы. Ну что ж, первый этап пройден. Костюм штука важная — для имиджа, для коммерции, для всего. И, пожалуй, не буду я пока продавать свои товары. Деньги, в общем-то, есть. После всех покупок остается еще двести сорок рублей ассигнациями — стоимость целого крестьянского подворья. Вот будет костюм — продам зажигалки. Заявлюсь в нем к потенциальным покупателям — а это, кстати, не бедные люди, бедным такого не надо — и представлю товар чин-чинарем. Это будет серьезно, А пытаться продавать артефакты или даже вести переговоры в крестьянской робе — всё равно, что торговать алмазами из грязного мешка: потеряешь половину цены и всё уважение. Вряд ли мне еще раз так повезет, как с этой Анфисой, на ходу придумавшей, как я считаю, себе принца инкогнито! С «мужеским полом» такое не прокатит — тут сначала нужно создать образ, и только потом этот образ будет работать на тебя.

Поскольку сидеть в городе неделю без дела мне совершенно не улыбалось, я скомандовал Игнату возвращаться. Дорогой мы заехали на рынок, я купил себе всяких мелочей — соли, лаврового листа, перца, мыла, недорогих тканей на занавески и скатерти, тарелок, ложек, горшков, точильный камень, топор и заступ, а еще изюму для деревенской ребятни и табаку в подарок старосте и Кузьмичу. Долго раздумывал, не прикупить ли мне ружье или самострел. В итоге решил пока оставить эту затею. Не факт что мне продадут — не в крестьянской рубахе точно, а время потеряю.

Еще два дня мы возвращались в деревню Поддубки. За поездку я выдал Игнату 20 рублей ассигнациями и отпустил восвояси. Когда скрип телеги затих, растворившись в вечернем воздухе, я остался один посреди собственного двора. На поля ложилась росистая вечерняя дымка, а вокруг стояла нарушаемая только стрекотом кузнечиков и лаем деревенских пустобрехов тишина. Дом, пахнущий смолой и свежим деревом, стоял неколебимо; тихо мерцали руны на частоколе, «стражи» у ворот дремали в своих глиняных горшках. Ну хорошо — видимо, деревенские идиоты наконец успокоились.

Удобно все-таки, когда на тебя работают люди. Вон, скажем, тот же самый Игнат — возил меня туда-сюда, ухаживал за лошадьми, а я просто на сене валялся. Или та же Аглая: таскает мне еду три раза в день, и вилки не надо мыть. Не завести ли мне постоянного слугу? Его и делами разными можно было бы загрузить, сбросив с себя мелочные бытовые заботы, и, как-никак, дополнительная охрана! Правда, трудно представить себе, чтобы здесь, в деревне, нашелся кто-то готовый идти в услужение. Ну, вернее, зимой-то пара свободных рук всегда найдется, а вот летом — увы. Всем некогда, все что-то пашут и жнут. Так что человека взять попросту негде. Хотя… Кажется есть один вариант!

Глава 15

Есть же тут у меня один должничок, хе-хе. Тот самый «страшный мужик», которого я спас от клещевика. Надо бы его проведать — и проверить результаты моего лечения, и потолковать заодно. Что-то мне подсказывает, что человек этот — отщепенец, ни кола ни двора. Иначе не стал бы он в разгар страды бродить по лесу. Так что, если он подходит для найма — можно попробовать его «завербовать». Ну или пусть идет себе дальше своею дорогою — а то, чего доброго, староста Федот скоро начнёт выставлять мне счёт за пансион.

За поездку я выдал Игнату 20 рублей ассигнациями и отпустил восвояси. А мне надо было идти к Федоту. Солнце уже зашло, день клонился к закату, и, по прежним моим понятиям, для визитов было уже поздновато. Но здесь все по-другому: крестьяне весь день в поле, и если хочешь застать хозяина — иди поздно вечером.

Решил идти прямо сейчас, но тьма за окном становилась все гуще, а до уличного освещения еще добрых сто лет ждать. Хорошо, что я что-то в этом понимаю! Подойдя к большому глиняному сосуду на верстаке, я снял с него крышку. Внутри, на подушке из специально обработанного мха, покоился тусклый, сероватый шар размером с пол кулака — гриб-аккумулятор, пронизанный рунами-стабилизаторами.

Кладу на него ладонь, вливая крошечную, с булавочную головку, искру Силы. Шар отозвался: сперва робко, потом всё увереннее он начал светиться изнутри. Мягкое, ровное, белёсое сияние, не дающее ни тени, ни дыма, залило мастерскую. Это свечение было живым — не мёртвое пламя свечи, а спокойное дыхание укрощённой энергии. Красота. Жаль, патента на это чудо оформить не получится: не смогу я, как положено, описать «физическую суть изобретения»!

Освещая дорогу перед собой световым шаром, заодно собравшим дорогой комаров и ночных мотыльков со всей округи, я отправился в гости.

Изба старосты встретила меня запахом постных щей и дыма. Федот, завидев меня на пороге, согнулся в три погибели.

— Лекарь! Вернулси, знасится… А мы уж заждались! — прохрипел он, диковато косясь на лежащий в моей ладони шар.

— Жив твой постоялец? — спрашиваю, проходя в сени.

— Жив, жив. Живее не бывает, — вздохнул староста. — Здоров, как бык, кашу за двоих уминает. Только… чудной какой-то. Сидит в углу, молчит, от людей шарахается. Мы уж и не знаем, что с ним делать. Забери его, Христа ради, он ведь твой теперь. Ты его из лап нечистого вырвал, тебе им и владеть.

«Твой теперь». Забавная логика. Вытащил клеща из собаки — становишься её хозяином. Впрочем, что-то правильное в этом есть.

— Я что-то должен тебе за содержание?

Федот поначалу даже не понял вопрос.

— Да что ты, что ты! — испуганно замахал он руками, как только до него дошло. — Ды хто я таков есть, чтобы с тебя деньги брать?

— Ну это ты брось! — строго возразил я. — За всякую работу должна быть оплата. Ладно, где он там?

Захожу в избу. За столом — семья старосты, жена собирает остатки ужина. А в дальнем, тёмном углу, на лавке сидел спасенный мною мужичина. Заметив меня, он съёжился так, будто я вошёл с раскалённой кочергой наперевес, и попытался буквально вжаться в бревенчатую стену. Вид у него был, как у побитого пса, ожидающего очередного пинка.

— Оставьте нас, — бросаю я Федоту.

Семейство старосты испарилось из избы с проворством тараканов. Присаживаюсь на стул напротив. Молчу. Просто смотрю на него. Минуту, другую. Вижу, как по его лбу катится пот, как он начинает мелко дрожать. Отличный психологический прием. Тишина и пристальный взгляд вычищают из головы лишние мысли лучше любых пиявок.

— Оправился, я гляжу, — наконец нарушил я молчание.

— Д-да, ваше… господин лекарь… — пролепетал он, не поднимая глаз. — Спасибо вам… вовек не забуду…

— Забудешь, — отрезаю я. — Ты кто таков есть-то?

— Семеном меня кличут! — охотно откликнулся тот.

— Я не про то спрашиваю. Ты чем занимаешься-то? — мягко спросил я, но мужик дернулся так, будто я ему в печень врезал. Руки его начали мелко дрожать.

— Ваше…ство! Не погубите! — как в лихорадке стуча зубами, вымолвил он. — Сирота я! Не своею волею, вот вам истинный крест!

Да что с ним такое?

— Чего «не своею волею?» Что ты плетешь? Толком ответь на вопрос! — произнес я, стараясь не пугать его еще сильнее, но это не помогло: в полуобморочном состоянии Семен буквально сполз с лавки на колени.

— Не погубите! — буквально вхлипывал он. — Не виноват я пред вашей милостью!

Тут до меня дошло.

— А, да ты значит служишь купцу Ерофееву⁈ Ладно, ладно, не надо передо мною ползать! Я, как бы, тоже на него работал.

— А вы что же, не помните меня, Михаил Иванович? — заискивающим тоном спросил Степан.

Гхм. А мы, выходит, знакомы. Давно меня никто по отчеству не звал. Особенно в этом времени. Расту в глазах местного населения!

— Что-то ты, Сёма, слишком любопытный. Заруби-ка себе на носу: не всё тебе положено знать. Ладно, оставим этот пустой разговор: что было, то прошло. Ты мне лучше вот что скажи: ты что делать-то дальше намерен? К хозяину своему, Ерофееву, вернёшься? Он, поди, заждался верного слугу.

При упоминании купца Семён аж позеленел.

— Ни за что! — выдохнул он. — Это ж он меня… в лес тот послал… на верную смерть!

— М-да, незадача. Ну, тогда домой, к родне. Матушка, поди, с пирогами заждалась.

Он поднял на меня затравленный взгляд, и в нём была такая беспросветная тоска, что даже мне стало немного не по себе.

— Нет у меня родни, Михаил Иванович. Сирота я. Прибился сюда на заработки, на завод Ерофеева. Да токмо работа у станка не по мне оказалась. А силушка есть, вот хозяин и приметил. В охрану свою взял. Велел язык за зубами держать да кулаками махать, коли прикажет. А теперь… теперь всё. Идти мне некуда. К Ерофееву — ни ногой, пусть хоть режут меня. В батраки к людям пробовал наняться — шарахаются: вдруг ты, говорят, не до конца излеченный, и завтра снова людей убивать пойдешь? Ну и вот, не знаю теперь как и быть. Разве что на Волгу в бурлаки податься, аль в работные люди на Урал, уголь жечь.

Хм, а он ведь «безначальный». Не ведает куда теперь притулиться. Какой удобный расклад! Прямо подарок судьбы.

— Ладно — добродушно произнес я. — Давай-ка первым делом проверим твои стати. Все у тебя нормально? Руки работают, ноги целы?

Семен тут же бросился мелко креститься.

— Милостью божьей да твоим, Михаил Иванович, лечением, все благополучно. Слаб еще, и при ходьбе маленько пошатывает, а в остальном — все, как прежде.

— Ну-ка встань, посмотрю тебя!

Наскоро обшарив его нервную систему разведывательными нейроимпульсами, заметил что, действительно, страшные ожоги, вызванные жестким изгнанием клещевика, уже почти зажили. Ну что же, пожалуй, подойдет он мне как слуга. Надо брать! Только надо обязательно обеспечить его лояльность. А то, как знать — решит снова вернуться к Ерофееву, а мне — ножик в бок. Нет, если брать слугу — надо его к себе крепко накрепко привязать.

К счастью, с невежественным в магических делах человеком, уже имевшим неудовольствие близко познакомиться с клещевиком, проделать это несложно.

— Значит так, Семён, — говорю я, подаваясь вперёд. — Проведём инвентаризацию твоих активов. Родни нет. Работы нет. Друзей, судя по всему, не нажил, да и денег, надо полагать, тоже… Зато есть страх. Ты боишься Ерофеева, страшно боишься этого леса, но больше всего, — делаю паузу, — ты боишься меня. Правильно?

Он судорожно кивнул, не в силах вымолвить и слова.

— Прекрасно. А теперь, Сёма, слушай моё предложение. Жизнью ты мне обязан — это факт. Я тебя, можно сказать, с того света вернул. Но есть нюанс. Я могу с такой же лёгкостью тебя и обратно… того. Понимаешь?

Он снова кивнул, ещё быстрее.

— Так вот. У тебя два пути. Первый — выйти за эту дверь и сдохнуть от голода под забором. Второй путь — служить мне. Я не купец, попусту кулаками махать не велю и в проклятые места без соответствующей защиты не посылаю. Но и спуску не дам. Работа несложная: будешь помогать по хозяйству, носить за мной снаряжение, охранять дом. За это — крыша над головой, миска каши и защита. Такая, что самому Ерофееву не приснится. Кстати, как тебе с «клещевиком» внутри? Понравилось? А он может, если что, обратно вернутся. Не хочешь такого?

Шутка оказалась жестокой, но действенной. Его лицо исказилось от ужаса при одном воспоминании об одержимости.

— Н-нет! Не надо! Я на всё согласен! На всё! — он вновь сполз с лавки и рухнул на колени, пытаясь поймать мою руку.

Я недовольно отстранился.

— Надо тебе, Сёма, поближе ко мне держаться. Твари те к тебе дорогу прознали, и теперь в покое не оставят. Будут караулить, чтобы снова наваждение на тебя навести, телом овладеть да погубить. И душу саму погубят, навечно к себе утащат! Так что ты смекай, мотай на ус: только я тебя смогу спасти!

Говорю это и вижу: Семен уж глаза закатил, того гляди, в обморок упадет.

— Батюшка Михал Иваныч, спаси! Христом Богом молю! — застонал он, с размаху грохнув лбом о гулкий дощатый пол. Так, похоже хорош его запугивать. А то половицу Федоту сломает.

— Встань. Мне твои коленопреклонения не нужны. Смотри, какой расклад: тварь та, что тебя захватила, может вернуться. Но ежели ты при мне будешь, я тебя завсегда спасу. Амулет тебе сделаем, будешь под его защитой. Ну а мне от тебя нужна работа. Бери свои пожитки. Хотя, какие у тебя пожитки… Самострел только? Вот его и бери. Пошли — у меня дел невпроворот. Будешь первым человеком в моём Ордене. Кормить буду от пуза, должность тебе назначу— «старший подаватель инструментов». Звучит? Ну вот, пойдем.

Он, ничего не поняв про «орден», но уловив главное, торопливо вскочил, готовый следовать за мной хоть на край света. Кажется, кадровый вопрос на ближайшее время решён.

Вернулись мы уже в полной темноте, разгоняемой светом Шара. Семен сначала с ужасом таращился на самостоятельно светящийся кусок то ли камня, то ли дерева в моей ладони, но затем, вроде, привык.

Когда мы подошли к моим воротам, я почувствовал как заворочался в своем горшке воротный Страж. Я их настраивал на «злые мысли», то есть — агрессию, но источаемый Семой страх не мог оставить стража равнодушным.

«Сиди, Каспер, спокойно!» — мысленно приказал я, и тот послушно затихарился.

Молодец. Боится. Уважает.

— Заходи, Сёма! — радушно пригласил я, распахивая дверь. — Вот смотри, какие у меня хоромы.

Пятистенок мой состоял из двух неравных половин, имеющих единые сени. В бОльшей половине жил я. Меньшую часть думал было использовать под зельеварню, но решил все оставить как есть. Пока здесь складировались закупленные в городе товары.

— Вот тут, Сёма, я тебя и поселю! Вон там, в углу, постели себе.

Будущий слуга, диковато оглянувшись, и не заметив ничего страшного — ни высушенных голов, ни маринованных лягушек, немного успокоился.

— Самострел твой давай мне. Незачем ему тут валятся, а я его уберу пока подальше. Вот, ложись, только уж извини — я тебя запру.

Семен непонимающе уставился на меня.

— Дак, Михаил Иванович, как ты меня запрешь-то? Двери же нетути!

В его голосе было столько недоумения, что я не мог не улыбнуться. Внутренних дверей в избе действительно не было — только входная. Но это не значит, что я не могу его запереть!

— За это не беспокойся. Надо — запру, и дверь не нужна! — мягко произнес я и, приблизив световой шар, начертил на притолоке нужную руну. Мгновение, другое… и дверной проем перегородил голубоватый, искрящийся полог. Силовая мембрана.

Семен ойкнул, отскочив в дальний угол.

— Не бойся, это только для твоей безопасности! — успокаивающим тоном произнес я. Но почему-то показалось что мужик мне не очень поверил.

«Конечно, а для чего еще? Понесет тебя ночью куда-нибудь, а я спросонья не разберусь и спалю тебя „копьем“. И все, прощай, Семен Батькович. Я тебя спас, я и угробил… А оно нам надо? Ты потеряешь жизнь, я потеряю слугу, да еще и запах паленого мяса дня три придется выветривать… Да ну нафиг! Утром выпущу» — окончательно решил я и отправился спать.

На следующий день поутру Семён, мой новообретённый слуга, уже почти освоился и получил первое задание: со всем усердием и грацией медведя он гонял веником стружку и пыль по мастерской. Я ожидал, когда он приберется, чтобы заняться своими делами. К следующей поездке в Кунгур стоило подготовить побольше разнообразных магических поделок.

Семен быстро осваивался. Занимаясь простым понятным делом. Он настолько осмелел, что начал даже насвистывать какую-то песенку.

— Стружку-то куда девать? На растопку?

— Ты что собрался топить? Разве видел у меня печь или очаг?

Семен озадаченно почесал в затылке.

— Чудно у тебя, Михаил Иваныч, все устроено! Ни лучины, ни горшков, ни печи… Ты как себе еду-то готовишь? — удивленно проговорил он.

— Чего ее готовить? Сама придет! Вот, кстати, и она!

Во двор, тихо скрипнув калиткой, вошла Аглая. В одной руке у неё дымился глиняный горшок, в другой был кувшин с молоком. Несмело войдя в мастерскую, она диковато покосилась на Семена, затем, стараясь не мешать моей работе, поставила свой нехитрый завтрак на угол верстака.

— Вот, Михаил… матушка послала.

— Спасибо, Аглаша. Ты меня спасаешь от голодной смерти. Я тут, кстати, кое-каких специй в городе купил. Семен, принеси-ка небольшой полотняный мешочек, что налево от входа.

Работник побежал выполнять поручение, а Аглая вдруг густо покраснела и замялась, переступая с ноги на ногу. Вижу, хочет что-то сказать, но не решается.

— Что-то случилось? — спросил я, ласково улыбнувшись, чтобы придать ей смелости.

— Да так… — она потупила взор. — Новости у нас в деревне… Девки наши… они сызнова на вас глаз положили, как вы вернулись.

— Опять? — усмехаюсь я. — А разве они его убирали? Что-то не замечал… Я думал, это у них состояние хроническое, вроде насморка по осени.

— Слухи по деревне, — продолжала она, не поднимая глаз и теребя край цветастого платка. — Игнат-то наш воротился, так вся деревня теперь только и гудит, словно растревоженный улей. Растрепал всем, как вы в город ездили.

Ну вот, здрасте-пожалуйста. Никуда на деревне не спрятаться от пытливых внимательных глаз…

— И что же так взбудоражило их умы?

— Дак всё, — выдохнула она, и слова полились торопливым ручейком. — И что деньжищи у вас несметные, золотом платите, не торгуясь. И что барыня городская, нарядная, как жар-птица, на вас глаз положила… и вы с ней под руку по улицам гуляли. Вот девки наши и… разволновались.

Черт. Вот не догадался я запретить Игнату болтать языком! А все оттого, что всю предыдущую жизнь свою я прожил в городе, и с психологией деревенских жителей совершенно не знаком.

Аглая, наконец подняла на меня взгляд, и в ее серых, чистых глазах отразился весь мир этой деревни: наивное любопытство, тревога, робкая надежда и горькое, веками впитанное смирение.

— Они ж, девки-то наши, всё понимают, — заговорила она тихим, срывающимся голосом, и в нем зазвенели слезы. — Что вы — человек пришлый, не ровня нашим. Видный, сильный. И ласки женской, чай, тоже хочется… — она закусила губу, набираясь духу для последнего, самого страшного шага. — Я бы и сама… да только… В жены-то… вы меня не возьмете ведь? А без венчания нельзя. Грех это. Позор на всю семью.

На несколько мгновений между нами воцарилась тишина. Что нужно этой смущенной девушке? Она таким своеобразным образом предлагает себя в любовницы? Или же, со всей своей отчаянной искренностью, просила определенности, чтобы знать, как ей дальше жить в этом мире, где все вдруг перевернулось.

— Нет, Аглаша. Не возьму, — мягко, но предельно честно ответил я. — Ведь я пока — перекати-поле. Сегодня здесь, а завтра, глядишь, ветер подует в другую сторону. И женится пока не собираюсь.

Она тяжко, почти неслышно вздохнула, и плечи ее поникли, словно с них сняли непосильную ношу. Но в печальном взгляде ее блеснуло и странное облегчение — по крайней мере, я не стал лгать, не стал играть с ней.

— Я так и думала, — прошептала она, — И многие наши девки тоже разумеют. Повздыхают да отстанут. Да только… — она на миг замялась, — найдутся и такие, кто не прочь и без венчания к вам в услужение пойти. Ульянка вот, дочь кузнеца… да и другие есть. Они греха не боятся, на что хошь пойдут, лишь бы свое получить. Уж вы с ними поосторожнее будьте. Они бы уж к вам через забор сигали, да токмо боятся. Вся деревня шепчется, что у вас во дворе нечистый живет. Страшный, черный, из тени соткан… и глаза у него, говорят, как угли горят. Так что ходят теперь все мимо вашего дома, крестятся.

Разговор наш прервало возвращение слуги.

— Этот, что ли, господин лекарь? — хмуро спросил Семен, подавая мне легкий сверток с лаврушкой и перцем.

— Да, оно. Держи, Аглаша.

Бедная девочка схватила специи и убежала.

Предсказание Аглаи скоро сбылось. Не прошло и получаса, как с улицы донёсся пронзительный девичий визг, а затем раздался негромкий робкий девичий голосок:

— Господин лекарь! Хозяин!

На пороге мастерской, картинно припадая на одну ногу, стояла девушка. Это и была Ульяна, дочь кузнеца. Высокая, статная, с густой черной косой и смелыми, пронзительными глазами, в которых ума и решимости было больше, чем у всех деревенских парней вместе взятых.

— С чем пришла, красавица? — спросил я, уже, впрочем, понимая, что это именно то, о чем предупреждала Аглая.

Глава 16

— Господин лекарь, беда! — пропела она с трагическими нотками в голосе. — Ногу подвернула, да так, что ступить мочи нет! Помогите, Христа ради! Хотела зайти, да очень уж чудищ-то ваших опасаюся! Уж такие страхолюдины — жуть! Пройти страшно!

Ага. Значит, «пугач» уже успел себя зарекомендовать. Прекрасно. Правда и мысли у нее видно дурные были, раз увидела его. Ну, или очень уж боялась — на сильный страх страж тоже срабатывает.

— Они добрых людей не трогают. Только тех, кто с дурными мыслями лезет, — отвечаю я, решив проверить реакцию девушки. Та насторожилась, но и только. — Так что вам бояться нечего. Можешь заходить спокойно.

Она сделала еще один шаг, преувеличенно морщась от боли. Ну-ну. Посмотрим, хорошая ли из тебя актриса, Ульяна.

— Проходи, садись, — кивнул я на простую скамью. — Где болит?

Она опустилась на скамью, осторожно, будто боясь рассыпаться, и указала на лодыжку. Я присел на корточки. Синяк действительно был — небольшой, лиловатый, но какой-то… искусственный. Словно его не получили при падении, а старательно натерли свеклой или долго мяли пальцами. Беглое сканирование подтвердило — ни растяжения, ни вывиха. Лишь легкое повреждение капилляров.

— Да, вижу, — сказал я, выпрямляясь. — Дело поправимое. Только вот, Ульяна, лечение нынче не бесплатное. Строительство дома закончилось, а мои силы и травы из воздуха не берутся. Чем платить будешь?

Она подняла на меня свои темные, как омуты, глаза и с мастерством столичной кокетки потупила взор.

— Денег у меня нет, господин лекарь. Но я… я сделаю все, что прикажете.

Ах, вот как. Прямолинейно. Даже слишком.

Я усмехнулся про себя. Что ж, на прямолинейность я отвечу тем же.

— Хорошо, Ульяна. Мне как раз нужна помощь. Цена за лечение твоего синяка — пучок громового мха. Знаешь такой? Растет в самом сердце Ведьминой поляны, на старом расколотом дубе. Принесешь мне его к закату — и лодыжка твоя будет как новая.

Я сразу решил назвать неподъемную, относительно, цену — чтобы в зародыше подавить желание у девушки и других подобных «Ульян» ходить ко мне по надуманных поводам и не отвлекать от работы. И не прогадал! Ее лицо разочарованно вытянулось.

— Да как же я пойду-то? И нога болит, спасу нет, и лес-то проклятый, Сами же говорили, не ходить туда!

— Ну, нога твоя не так уж плоха. Опухоли нет, один синяк только. Дойдешь, не развалишься!

Секунду она смотрела на меня, и в глазах ее боролись злость и отчаяние. А затем сделала то, чего я не ожидал. Застонав, она с глухим стуком рухнула на колени на дощатый пол.

— Простите, господин лека-арь… — голос ее сорвался, но она взяла себя в руки. — Обмануть хотела, правда ваша. Здорова я. Только сразу не гоните, дайте слово молвить!

Она подняла голову, и теперь в ее взгляде вместо кокетства горело отчаяние и упрямая, звериная воля к жизни.

— Возьмите меня к себе! Служанкой, работницей, кем угодно! Я все умею: и готовить, и стирать, и в доме порядок держать не хуже Аглаи буду. По дому ведь женская рука нужна! Я сильная, работящая! Не пожалеете!

Не нужны были способности телепата, чтобы понять — она искренна.

— Все видят, что вы не простой мужик, — продолжала она с горячностью. — И что не задержитесь вы в нашей дыре. А я… я не хочу здесь сгнить! Замуж за пьяницу, дети, скотина, да спину гнуть до самой смерти! Я в люди вырваться хочу! Пусть даже служанкой при господине… только бы не здесь!

Она замолчала, тяжело дыша. В мастерской повисла тишина, нарушаемая лишь жужжанием мухи под потолком. Ндааа… Хитрая девка, и бесстыжая. Но если оставить за скобками всю двусмысленность ситуации, то надо признать: она решительна, смела и готова поставить на кон все ради шанса на другую жизнь. И, черт побери, я уважал ее за это.

— Ладно, встань, Ульяна, — сказал я наконец, и голос мой прозвучал мягче, чем я предполагал. — Я подумаю. А теперь иди.

Она медленно поднялась с колен, бросила на меня долгий, полный надежды и страха взгляд и, не сказав больше ни слова, вышла.

А я остался стоять посреди мастерской, размышляя. Предупреждение Аглаи обрело плоть и кровь. И это подбросило мне новую, неожиданную, но, возможно, очень полезную идею. Может, действительно мне завести служанку? Не то чтобы у меня тут много дел, но все равно — тут прибрать, там постирать, здесь подмести… Конечно, есть Семен, но на него у меня складывались уже совсем иные планы. Принеси-подай, подмети, убери — это все ерунда. Мне нужен доставщик магических ингредиентов из леса, вот что! Вот к этому –то мы сейчас и приступим!

И, только закончив завтракать, я приказал:

— Собирайся, Семён. В лес идём.

Веник выпал из рук слуги. Совершенно белый, он обернулся ко мне.

— В… в лес? — срывающимся голосом пролепетал он. — Не надо, Михаил Иванович! Помилуйте! Не гоните туда! Там… там же…

Задыхаясь от ужаса, он с глухим стуком упал на колени, простирая ко мне дрожащие руки.

— Всё что угодно прикажите! Двор перекопаю, воды на год вперёд натаскаю! Только не в лес! Там смерть!

Да что такое? Сговорились они сегодня, что ли, на коленях передо мною ползать?

Чувствуя подступающий гнев, хотел было наорать на него, но вовремя взял себя в руки. В сущности, не за что на него сердиться. Его в том лесу клещевик захватил — конечно, он боится туда возвращаться! К тому же руганью тут не поможешь. Его паника — вещь иррациональная, но реальная, и просто приказать ему не бояться — все равно что велеть воде не течь вниз. Значит, его страх нужно не ломать, а правильно направить.

— Боишься леса, Семён? — спокойно спрашиваю я. — А меня ты не боишься?

Он вздрагивает, будто от удара, и вжимает голову в плечи. Молчит. Ответ и так очевиден.

— Там, в лесу, — продолжаю я, чеканя каждое слово, — твари, которые могут тебя убить. Это правда. Но рядом со мной ты будешь в безопасности. Ты же мой слуга — я тебя не оставлю! Сделаю так, что ты будешь защищён. Сейчас смастерим амулет, который отвадит от тебя эту нечисть. Но имей в виду: если ты ослушаешься моего приказа, или задумаешь против меня недоброе — никакой амулет тебе не поможет. И тварь, что сидела в тебе, вернётся. Я лично прослежу за этим. Выбирай, какой страх сильнее.

Он смотрит на меня, и в глазах его плещется отчаяние. Он в ловушке, и выход из нее только один — полное подчинение моей воле.

Видя, что урок усвоен, смягчаю тон.

— Встань. Принеси-ка мне новый нож, да наточи поострее.

Быстрее ветра Сема исполняет порученное. Беру со стола небольшой, гладкий брусок измененной липы. Металлизированные прожилки в ней тончайшие, лучше всего подойдут под нужный амулет. Нож в моей руке движется быстро и точно, срезая тонкую стружку. На поверхности бруска проступает сложный узор, который я подстраиваю под структуру дерева — руна подобия. Закончив, я делаю на большом пальце короткий надрез и выдавливаю на центральный узел вязи каплю крови. Она мгновенно впитывается, и руна на мгновение вспыхивает тусклым синим светом.

Этот амулет теперь несет частицу моей ауры. Не самые сильные монстры, примерно уровня клещевика и ниже, будут избегать встречи с его носителем, как если бы видели в нем меня. Но защитит он не от всего: тот же полоз, как и клеть, при удобном случае все равно атакует. Но зачем пугать его раньше времени?

Протягиваю ему готовый амулет на простом кожаном шнурке.

— Надень. Пока он на тебе, ни один «клещевик» не сможет овладеть твоим телом. А еще он будет предупреждать об опасности, если рядом окажется нечисть. Но знай, Семён. В амулет вплетена часть моей воли. Он защищает того, кто мне верен. Замыслишь зло против меня, предашь или просто сбежишь — и он в тот же миг обратится в простую щепку. А твари из леса очень быстро найдут беззащитную душу, — приукрасил я свойства амулета. — Ты меня понял?

— Понял, батюшка… Михаил Иванович… — шепчет он, с благоговением принимая амулет и вешая на шею. — Вовек не забуду…

— Хорошо. Но этого мало. Защита — это одно. А тебе нужно и оружие. Давай сюда свой самострел и стрелы.

Беру из его колчана три арбалетных болта с тяжёлыми гранёными наконечниками. Наконечники их тускло поблескивают в утреннем свете. Прикоснувшись к стали пальцем, я вливаю в каждый по крошечной искре Силы, вычерчивая на металле невидимые, но от этого не менее действенные руны поиска и поражения.

— Эти стрелы теперь сами найдут цель, — объясняю я, возвращая ему боеприпасы. — Даже если ты не будешь видеть тварь, просто стреляй в ту сторону, где почувствуешь опасность. Стрела сама найдет, в кого впиться.

Семён с трепетом принимает болты, словно это не просто куски железа, а святые мощи. Он бережно уложил их в колчан, отдельно от остальных. Страх в его глазах никуда не делся, но теперь в нём появилась новое выражение — я подарил ему надежду одолеть неведомого врага. У него появилось оружие! Ничего, добудет пару первых монстров — и страх уйдет окончательно.

— Ну что, — кивнул я ему — пойдем. Пора! Только держись у меня за спиной, и будь аккуратен. Ни за что не хватайся, слушай меня. И вернешься живой!

Вскоре я уже ступал по едва заметной тропинке, ведущей на Ведьмину поляну, а за моей спиной, стараясь ступать след в след, шагал Семён. Он все еще вздрагивал от каждого хруста ветки и подозрительно косился на кривые, покрытые наростами стволы деревьев, но панического ужаса в его глазах уже не было. Амулет на груди и три «зачарованных» болта в колчане за спиной придавали ему толику уверенности. Он был напуган, но послушен. Он доверял мне.

— Запомни, Семён, — говорил я, не оборачиваясь, — этот лес живет по своим законам. Здесь нужно смотреть не только глазами, но и нутром. Слушай тишину.

Мы как раз вошли в зону, где смолкли птицы. Давящая, неестественная пустота окутала нас. Семён невольно пригнул голову, будто ожидая удара.

— Это первый знак, — продолжал я методично, как на уроке. — Тишина — значит, близко место Силы. Мелкая живность его боится. Идем дальше. Смотри под ноги.

Я подвел его к небольшому участку, где мох имел неестественный, ядовито-зеленый оттенок.

— Видишь цвет? Не такой, как везде. Яркий, будто нарисованный. Под этим мхом прячется «Клеть». Наступишь — и ноги онемеют, а тварь из тебя жизнь высосет, и костей не найдешь. Обходи такие места за десять шагов.

Семён сглотнул, испуганно глядя на красивую, смертоносную траву.

Мы подошли к ручью, на берегу которого я в прошлый раз заметил гнездо «червей». Сейчас я чувствовал их присутствие — слабое, скользкое копошение под слоем прелых листьев. Семён, разумеется, ничего не видел.

— Здесь, — сказал я, останавливаясь. — Они здесь.

— Где, Михаил Иванович? — прошептал он, опасливо оглядываясь.

— Посмотри на амулет.

Он опустил взгляд на свою грудь. Деревянная плашка, до этого теплая от его тела, теперь слабо, но отчетливо мерцала холодным, голубоватым светом. Семён ахнул. Это было первое, осязаемое доказательство. Магия работала.

— Они тебя чуют, а амулет чует их, — пояснил я. — Заряжай самострел!

Я указал на старую корягу, лежавшую в нескольких шагах от нас. По моим ощущениям, самая крупная тварь пряталась как раз за ней.

— Целься туда. За ту корягу. Не пытайся высмотреть. Просто доверься стреле. Стреляй.

Руки его дрожали, когда он снимал с плеча самострел. Он долго целился в пустоту, его лицо было напряженным. Было видно, как он борется с собственным разумом, который кричал ему, что это бессмысленно. Наконец, он зажмурился и нажал на спуск.

Тетива сухо щелкнула, болт со свистом сорвался с места, устремляясь прямо к коряге. Но на полпути, там, где не было ничего, кроме воздуха, он вдруг неестественно дернулся, вильнул в сторону, словно наткнулся на невидимую стену, после чего прозвучал щелчок, как от сработавшего пьезоэлемента.

Червь рассыпался искорками, а воздух над местом попадания наполнился небольшим белым дымом. Ветерок через мгновение принес слабый запах озона, а на землю шлепнулся «зачарованный» болт.

Семён смотрел на это, оцепенев. Его рот был приоткрыт, глаза — круглыми от изумления и ужаса. Он выстрелил в пустоту. И попал!

Он медленно повернулся ко мне. В его взгляде больше не было простого страха. В нем был благоговейный трепет. Он увидел чудо. Он прикоснулся к миру, который до этого существовал лишь в страшных сказках. И в этом мире я был его единственным проводником и защитником.

— Понял теперь, Семён? — спросил я спокойно. — Они тут повсюду. Я научу тебя видеть их. Сейчас подстрели еще одного — воон у того дуба — и можно начать сбор нужных нам предметов.

* * *

Мы вернулись из леса уже под вечер. Семён, молчаливый и потрясенный, тащил на себе тяжелый мешок с корой и грибами. Он больше не вздрагивал от каждого шороха. После пережитого в лесу деревенские страхи казались ему детскими играми. Я же нес короб-ловушку, приятно отяжелевший от пойманных «червей». Не то чтобы мне нужна была Сила — ее было достаточно со времен победы над Големом, и большего я бы пока не смог вместить — но зато они пойдут на подпитку амулетов. Сегодняшняя «охота» обеспечила мастерскую энергией на несколько дней вперед.

У ворот нас уже ждала Аглая. Она принесла ужин в большом глиняном горшке, укутанном тряпицей, чтобы не остыл. Но что-то в ней было не так. Она не улыбнулась, как обычно, увидев нас. Стояла, опустив плечи, и старательно прятала взгляд, отворачиваясь, будто разглядывая что-то на заборе.

— Что-то случилось? — спросил я, снимая с плеча короб.

— Ничего, — слишком быстро ответила она, не поворачиваясь. — Ужин вот… Остынет.

Я обошел ее, заглядывая в лицо, и тут же увидел: На ее щеке, у самого виска, алела свежая, злая царапина, какую оставляют ногтями в женской драке. А одна прядь ее густой русой косы была как будто вырвана, неаккуратно топорщась.

Семён, заметив это, мрачно засопел и с грохотом опустил мешок на землю.

— Что, небось Дарька с товарками? — мрачно спросил он у девушки. — Видел, как они тебя у колодца донимали!

Та ничего не ответила, лишь потупила взор.

Подойдя, я властно взял девушку за подбородок, рассматривая повреждения. Ага, вот и рукав со свежей заплаткой, и губа припухла. Ну, все ясно.

— Аглая, посмотри на меня. Рассказывай, что случилось!

Она медленно подняла голову. В ее глазах стояли слезы, которые она изо всех сил старалась сдержать.

— Они… — начала она, и голос ее дрогнул. — Сказали… будто я вас себе забрала, никому не даю… Что еду ношу, обхаживаю… А они, мол, тоже хотят… Схватили за косу… Я вырвалась и убежала.

Она говорила об этом буднично, без жалоб, словно рассказывала о плохой погоде. Как о чем-то неизбежном, чему нельзя противостоять. И это ее смирение, это молчаливое принятие унижения взбесило меня куда больше, чем если бы она рыдала и требовала мести.

Внутри меня закипел тихий, ледяной гнев. Я отбивался от солдат, сражался с тварями из другого мира, строил планы, как изменить ход истории. И в это же самое время здесь, в этой грязной деревне, кучка злобных, завистливых баб посмела поднять руку на одного из немногих людей, кто был мне верен.

А все из-за меня. Мое нежелание ввязываться в их мелочные дрязги — вот к чему это привело. Пострадал невинный и преданный мне человек.

Я посмотрел на униженное, заплаканное лицо Аглаи. Вспомнил отчаянную решимость Ульяны. И в голове моей с абсолютной ясностью сложилось решение. Простое. Прагматичное. И единственно верное.

Хватит. Время полумер и выжидания прошло. Пора было навести в этом курятнике порядок. Жестко и окончательно.

— Семён, — сказал я, и мой голос прозвучал так, что он вытянулся в струнку. — Возьми горшок. Отнеси в дом. Аглая, иди за мной.

Я повернулся и решительно зашагал прочь со своего двора, прямо в центр деревни. Они не понимали, что я задумал, но молча последовали за мной. Моя прогулка не осталась незамеченной. Из окон, из-за заборов за мной следили десятки любопытных глаз. Ну что ж, сейчас будет еще одно «представление» для селян. И кое-кому оно сильно не понравится.

Глава 17

Выйдя на залитую вечерним солнцем деревенскую площадь — вытоптанный пятачок у колодца, служивший обычным местом схода «мира», я огляделся. Со всех сторон я чувствовал на себе взгляды поселян, устремленные через полуприкрытые ставни и шели в воротах — безмолвные, трепещущие от страха, молчаливые, как тени. Не зря боитесь, не зря.

— Сход! — крикнул я, и голос мой, усиленный легким эхом Силы, разнесся по всей деревне, ударившись о стены изб и заборы. — Всем мужикам и бабам — быть здесь! Прямо сейчас! Дело есть!

Из домов, с огородов, из сеней начали высыпать люди. Сперва робко, поодиночке, затем — целыми семьями. Они шли, перешептываясь, с любопытством и страхом глядя на меня. За последнюю неделю я стал для них чем-то вроде грозы или засухи — стихийным явлением, от которого не знаешь, чего ждать: спасительного дождя или испепеляющей молнии.

Когда вокруг собралась плотная, гудящая толпа, я дождался, пока стихнет гул, и обвел их медленным взглядом. Нашел тех, кого искал. Вон, в задних рядах, стоит Аглая с матерью, старается не встречаться со мной глазами. А вот, поближе, сбившись в стайку, стоят ее враги — зачинщица Дарья, с наглыми глазами, старательно прячущими страх. И ее товарки, хихикающие и переглядывающиеся, но уже чувствующие, что дело пахнет недобрым.

— Я собрал вас не для долгой речи, — начал я спокойно, и в наступившей тишине каждое слово падало безжалостно и веско, как нож гильотины. — Скажу одно: в этой деревне теперь есть мой закон. И он прост.

Я сделал паузу, давая им вдуматься в услышанное.

— Все, кто работает на меня и помогает мне, находятся под моей защитой. Их честь — моя честь. Любой, кто посмеет поднять на них руку, да хоть слово сказать, не то что причинить вред — будет иметь дело лично со мной.

Мой взгляд впился прямо в Дарью. Она попыталась хорохориться, презрительно скривив губы, но я видел, как страх в ее глазах проступал, как морозный узор на замерзшем стекле.

— А теперь, — я медленно поднял руку, — для тех, кто плохо понял, я покажу наглядно.

Между моими ладонями, потрескивая и шипя, из ничего начал сгущаться свет. Воздух вокруг наполнился резким, грозовым запахом озона. За секунду из крошечной искорки вырос ослепительно-белый, пульсирующий шар размером с человеческую голову. Шаровая молния. В моем времени ее почти не использовали в бою — слишком нестабильная, непредсказуемая, а главное — медленная вещь. Иногда при попадании она просто слегка подпаливает цель, уйдя в землю, а в иной раз способна испепелить жертву до костей. Но для устрашения деревенских жителей, особенно не далеких умом, лучшего инструмента не найти.

Толпа ахнула и отхлынула назад, образуя вокруг меня широкий круг.

Легким движением я отпустил шар. Зависнув в воздухе на уровне человеческого роста, он начал свой медленный, беззвучный, смертоносный танец. Проплывая на уровне человеческого лица, переливаясь неземным голубым светом, слегка потрескивая, он очень плавно кружил вокруг поселян, и они в паническом ужасе расступались, закрывали головы руками, боясь даже дышать. В абсолютной тишине был слышен лишь его тихий, змеиный шелест и электрическое потрескивание.

Шар, повинуясь моей безмолвной воле, целенаправленно двинулся к стайке девушек-зачинщиц. Приблизившись, он замер прямо перед лицом Дарьи.

Теперь ее смелость испарилась без следа, глуповатое курносое лицо исказилось от животного ужаса. Издав тонкий, сдавленный взвизг, она мешком рухнула на землю, закрыв лицо руками. Остальные, вереща и плача, бросились врассыпную.

Только теперь я разрешил молнии разрядиться. С резким, оглушительным хлопком, от которого у всех заложило уши, она исчезла. В воздухе остался лишь горьковатый запах грозы.

— Это было первое, — сказал я в мертвой тишине, — и последнее предупреждение. Потом вот такой шарик влетит кому-нибудь в дом. А теперь — разойдись.

Люди, размашисто крестясь и не смея поднять на меня глаз, торопливо толкаясь, начали расходиться. Толпа таяла, как снег на весеннем солнце. Когда на площади остались лишь самые любопытные, я властным окриком остановил Ульяну. Она как раз собиралась юркнуть за спины подруг, но мой голос пригвоздил ее к месту. Девка замерла, испуганно глядя на меня. Вся ее былая дерзость улетучилась, и сейчас передо мной стояла просто напуганная деревенская баба.

— Раз так хочешь служить, — сказал я ей, подойдя вплотную, — будь по-твоему. Ты, я смотрю, девица решительная. Мне это нравится больше, чем глупая затаенная злоба этих куриц, твоих подруг. Приходи завтра утром. Работа для тебя найдется. И принеси с собой свою лучшую иглу. Надо будет кое-что сшить.

Все еще бледная от пережитого ужаса, она ошарашенно смотрела на меня, не веря своим ушам. Но в глубине темных глаз, сперва робко, а затем все увереннее, начал загораться огонек надежды а затем и триумфа. До нее стало доходить, что ее рискованная, безумная ставка сработала. Не став дожидаться ответа, я развернулся и ушел, оставив ее в сгущающихся сумерках, ошеломленную и, судя по вспыхнувшему в глазах огню, безмерно счастливую.

Затем я направился к избе Кузьмича.

Дверь мне открыл сам хозяин, вытирая руки о порты. Несмотря на наши добрые отношения, после моей демонстрации силы даже он выглядел испуганным.

— Кузьмич, — обратился я к нему без предисловий. — Работник нужен. За плату хорошую.

— Что делать-то надобно, Михаил? — спросил он, с уважением кланяясь.

— Колодец на моем дворе выкопать. Семён один не управится, — сам знаешь, дело не быстрое, да и в одиночку такое не делается.

— Так Игната моего возьми! Парень он дюжий, землекоп знатный. Небось доубираем жнивье без него! С оплатой, Михаил Иванович, я чаю, не обидишь?

— Об этом не беспокойся, — кивнул я.

Вернувшись к себе на двор, я прикрыл глаза и выпустил тончайшую нить Силы — щуп, что, проникнув сквозь слой земли, глины и камня, прощупал пространство под ногами. Экспресс-исследование показало, что водоносный слой находится примерно в пяти саженях под землей. И самое лучшее место — холодный, ровный поток, живая, пульсирующая вена подземного ручья — оказалось в углу двора. Идеально!

Не успел я закончить поиск воды, как молчаливый и настороженный Игнат уже вошел на мой двор. Там я подвел его и уже ожидавшего распоряжений Семёна к понравившемуся мне дальнему, заросшему бурьяном углу у самого забора.

— Завтра с утра задача ваша — копать здесь. Копать до тех пор, пока не доберетесь до воды. Инструмент в сарае.

Они недоуменно переглянулись, глядя на, казалось бы, ничем не примечательное место.

— Нам нужна своя вода. Чистая, — пояснил я их очевидную цель.

— Дак, колодец же есть на деревне? — удивился Семен, но, увидев мой строгий взгляд, без возражений поплелся к мастерской — искать инструмент. Вряд ли найдет, так что надо будет ему денег дать, чтобы у сельчан купил.

Конечно, дойти до колодца — не велика трудность. Но, кроме воды прямо у дома, у меня была еще одна скрытая мысль, которой я не видел смысла делиться с работягами.

Все равно не поймут.

* * *

На следующее утро, едва рассвело, а у моих ворот уже стояла Ульяна. Собранная, решительная, будто, собиралась доказать, что вчерашнее ее желание не было сиюминутным порывом.

Я открыл ей калитку.

— Рано ты. Заходи. Иголку взяла?

— Приказали приходить утром, вот я и пришла, — ответила она без тени подобострастия, показывая заколотую у ворота грубую железную иглу.

Войдя в избу, Ульяна первым делом огляделась по сторонам. Ее взгляд, привыкший к заставленным лавками и сундуками, полным людей крестьянским избам, сперва скользнул по пустым стенам, по чистому дощатому полу. И тут она застыла, уставившись в дальний угол.

— Михаил Иванович… господин лекарь, — проговорила она, озадаченно оглядываясь. — А печь-то где? Как же вы… зимовать-то думаете? И чем же мне прикажете заниматься? Я-то думала, у печки буду хлопотать, стряпню готовить…

Я усмехнулся. Для нее, выросшей в мире, где печь была сердцем любого дома — источником тепла, пищи и самой жизни, моя изба была не просто странной. Она была неправильной, нежилой.

— Не волнуйся, Ульяна, — успокоил я ее. — С голоду не умрем, и в холоде сидеть не будем. У меня тут все устроено по-другому. И работа для тебя найдется немедленно. Семён!

Слуга мой, уже закончивший прибираться во дворе и ждавший Игната чтобы начать выкапывать колодец, вошел в избу.

— Снимай-ка рубаху! — приказал я.

Семён, уже ничему не удивляясь, молча повиновался. Я расстелил на столе грубую посконную рубаху Семёна и, взяв кусочек угля, быстрыми, точными движениями начал наносить на ткань сложный, симметричный узор из переплетающихся линий и знаков. Рисунок походил одновременно на диковинную паутину и на морозный узор на стекле.

— Вот, Ульяна, твое первое задание. Ты должна вышить этот узор. В точности по линиям. Стежок к стежку. И главное, — я поднял палец, — узор не должен прерываться. Поняла? Это важно.

— А нитки-то где взять? — удивилась она, рассматривая странный рисунок. Без долгих слов я протянул ей пучок высохшей «измененной травы».

— Отбей, выдели волокна, и спряди.

Она кивнула. В ее темных глазах загорелся азартный огонек. Сообразительная девица быстро поняла, что ее задание — нифига не простое рукоделие. Это, по сути, первое посвящение в тайны моего ремесла.

Пока Семен копал, а Ульяна пряла, я взялся за амулет. Для него я выбрал гладкий, полупрозрачный речной голыш, пролежавший в воде, возможно, сотни лет. Зажав его в ладони, я ногтем, по кроме которого струился ток, начал выплавлять несколько рун по типу тех, что использовал для поиска пугача. Линии должны были быть идеальными, глубина — выверенной до сотой доли дюйма. Разлитая в лесу энергия, проходя через артефакт, должна была менять свой цвет в зависимости от силы излучения и ее частоты. Когда я закончил, то на мгновение отпустил собственную ауру.

Кристалл в моей руке нагрелся, затем начал тускло светиться изнутри. Свет разгорался все ярче, пульсировал в такт биению моего сердца, а затем резко схлопнулся, когда я свернул ауру обратно, оставшись внутри камня крохотной, горящей искрой.

Я протянул получившийся амулет Семёну.

— Вдень в выемку — видишь где она? — шнурок и носи. Не снимая. Теперь, когда он будет светиться, это значит что рядом тварь или опасное место. Зеленый цвет — безобидный светлячок, желтый — червь или клещевик, тут зависит от силы свечения, а красный… Увидишь, что амулет начал краснеть, разворачивайся и уходи оттуда как можно скорее. Когда ты пойдешь в лес, ловить для меня тварей, эта вещь тебе ой как пригодиться!

Семён с благоговением взял камень и с усердием кивнул. Ульяна смотрела на все это широко раскрытыми глазами, в которых плескался страх, смешанный с восторгом.

К концу дня Ульяна закончила отбивать и прясть. Получился небольшой моток зеленовато-серых ниток — немного, но на рубаху хватит. Пока она, закусив губу от усердия, выводила иглой первые стежки, я приготовил «источники питания». Из глиняного горшка, где я держал запас лесных трофеев, я извлек несколько грибов-аккумуляторов. Теперь стоит дождаться, пока девушка закончит, и внести последний штрих в ее работу.

Ульяна работала на удивление быстро и ловко. Пришла Аглая, принесла ужин на двух человек. Ревниво посмотрела на мою новую работницу, но не осмелилась ничего сказать. Наступили сумерки, я снял заслонку с глиняного горшка, который был подвешен под потолок, «включив» освещение. Попутно добавил энергии в почти разрядившийся гриб-аккумулятор. Поначалу девушка диковато косилась на этот диковинный дающий ровный свет, источник освещения, который падал сверху, но затем привыкла. Спустя два часа вся грудь и спина рубахи были покрыты безупречной, выпуклой вышивкой.

— Готово, — шепотом доложила она, с опаской глядя на грибы в моих руках.

— Молодец. Теперь смотри внимательно.

Коротким импульсом я «выкурил» двух светлячков из грибов и подцепил их, после чего аккуратно вплел живые огоньки в два центральных узла узора на груди и на спине рубахи. Затем положил ладонь на вышивку.

Небольшое вливание моей энергии для активации всего узора, который потом будут поддерживать в активном состоянии светляки прошло быстро.

Ульяна и Семён ахнули. Весь вышитый узор на мгновение вспыхнул ярким изумрудным светом, нити засветились, как живые, а затем свечение медленно впиталось в грубую ткань, оставив после себя лишь едва заметный зеленоватый отлив.

— Готово, — сказал я, протягивая рубаху Семёну. — Теперь это не просто одежда. Это легкая броня, силовой кокон. Мелкие твари вроде «червей» или даже ослабленный «клещевик» теперь твое тело не пробьют. Теперь идите спать. Ты, Ульяна, иди домой.

* * *

Едва забрезжил рассвет, я поднял Семёна. Вчерашние приготовления были не просто так, пора было проверить мою задумку.

— Пора, Сёма, идти тебе на охоту. Поначалу вглубь поляны не лезь, походи по краю. Увидишь «воронку» — марево с искрами — беги без оглядки: неизвестно, что оттуда вывалится. Все понял?

Я протянул ему плотно набитый заплечный мешок с едой и водой и пустой короб-ловушку. Он молча принял снаряжение. Вчерашнее посвящение не прошло даром — страх в его глазах уступил место мрачной, сосредоточенной решимости.

— Твоя задача, — говорил я, пока он проверял тетиву самострела, — собрать десять пластов металлической коры с черных дубов и пять грибов-аккумуляторов. Ни больше ни меньше. Ручей у оврага помнишь? Все найдешь там. И еще раз: никуда вглубь не лезь! Почувствуешь опасность амулетом или увидишь тварь — стреляй без раздумий. Если попадется одиночный червь — используй ловушку. Достаточно на секунду открыть крышку рядом с ним, она его и затянет. Главное — возвращайся до заката. Вопросы есть?

— Никак нет, Михаил Иванович, — твердо ответил он.

— Тогда иди.

Он кивнул, перебросил самострел за спину и, не оглядываясь, шагнул за ворота. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в утреннем тумане, стелившемся от леса. Рискую ли я? Безусловно. Но без риска нет роста. Если он не научится действовать самостоятельно, то так и останется вечным придатком, обузой. Эта вылазка была его экзаменом. И моим тоже — на умение доверять.

Когда шаги Семёна затихли, я повернулся к дому. Пора было превращать эту деревянную коробку из временного убежища в настоящую базу.

Ульяна уже хлопотала вовсю. Двор был чисто выметен, в ведрах у крыльца плескалась свежая колодезная вода. Она работала молча, с какой-то злой, сосредоточенной энергией, доказывая — себе, мне, всему миру, — что не зря получила это место.

Я заперся в мастерской. Начался долгий, кропотливый инженерный труд. Первым делом — отопление. Печь — это громоздко, грязно и неэффективно. Можно все сделать намного проще. Я взял заготовленные широкие пласты металлической коры, оставшиеся от прошлых походов. На внутренней, невидимой стороне каждого из них я вырезал сложнейшую вязь рун теплоотдачи, соединив их в единую цепь. Затем аккуратно закрепил эти панели на стенах главной комнаты, под окнами, и мастерской.

К полудню вся система отопления была продумана. Панели ждали своего часа. Но чтобы соединить их в единую, живую сеть, нужна была кровь этой сети — проводник. Медь. Довольно много толстой медной проволоки, причем — изолированной.

Мысли лихорадочно заработали. Где в этой глуши взять проволоку, да еще и в нужном количестве? Идеально — изолированную, но о таком здесь, ясное дело, и не слыхивали. Так, а у кого я видел проволоку? И тут память услужливо подбросила воспоминание — тусклый, позеленевший от времени моток, который Кузьмич приносил мне для самой первой ловушки. Точно, Кузьмич! Может, он знает, где взять еще?

Не теряя времени, я отправился к его избе. Кузьмич, завидев меня, оторвался от починки тележного колеса.

— Проволока мне нужна, хозяин, — сказал я прямо. — Такая, как ты мне давал. И побольше. Где взять можно?

Он почесал в бороде, прикидывая.

— Такая-то… у нас не водится. Это ж хозяйская, ерофеевская. Они ее в шпилях громоотводных пользуют да молнии свои ловят. Разве что… — он хитро прищурился, — работные люди его, бывает, остатки да обрезки приторговывают по-тихому. Вон, в соседнем селе, в Медянке, у них как раз склад, да бригада сидит. Может, у них и сыщется.

Вернувшись, я тут же приказал сыну Кузьмича:

— Игнат! Пока Семена нет, тебе все равно делать нечего. Бери у отца телегу, вот тебе деньги. Поезжай в Медянку. Найди ерофеевских. Купи у них всю проволоку, какую продадут. Если спросят, скажешь — на хозяйственные нужды. Не жалей денег, но и не переплачивай.

Игнат, обрадованный смене тяжелой работы на поездку, споро вытер руки о порты, и через четверть часа скрип его телеги уже затихал вдали.

Пока Игната не было, я вернулся к своим делам, проверяя работу рун на отопительных панелях. Ближе к полудню со стороны леса показалась одинокая фигура. Семён. Он шел не так, как утром — не крадучись, а ровным, уверенным шагом. Страх сменился гордостью за выполненное поручение.

Он молча вошел во двор и поставил передо мной короб-ловушку и набитый до отказа мешок.

— Исполнено, Михаил Иванович.

Я открыл короб. Внутри бились, пойманные в энергетическую сеть, три упитанных «червя». В мешке лежали ровные пласты коры и грибы — в точности как я и заказывал.

— Все инструкции выполнял в точности, — доложил он, и я заметил, как распрямились его плечи. — Амулет дважды светился красным, я те места обошел. Одного гада невидимого, как вы учили, стрелой подбил. Шипел, видать, больно ему было.

— Молодец, Семён, — кивнул я. — Хорошая работа. Отдыхай.

Он коротко кивнул и, сияя от скупой похвалы, отправился к колодцу — смывать с себя дорожную пыль и усталость. Ну что же, будем считать что экзамен был сдан.

Ближе к вечеру возвратился Игнат, довольный и гордый. На дне телеги, сверкая в закатном солнце, лежало несколько тяжелых, тугих мотков новенькой медной проволоки.

— Почитай, даром отдали, — хвастался он, выгружая добычу. — Сказали, им этого добра не жалко, лишь бы хозяин не углядел.

— Хорошо. теперь надо ее изолировать. Оберните льняной куделью, обмажьте смолой.

Когда проволока была готова, я, как паук, начал плести по дому свою сеть. Провода шли под полом, по балкам под потолком, сходясь в одной точке — в самом дальнем и защищенном углу мастерской. Там, на специально сколоченной полке, я установил сердце моей энергосистемы — большой глиняный горшок, доверху набитый мелко нарезанными грибами-аккумуляторами, залитыми специальным электролитом из сока «громового мха». Это был мой центральный аккумулятор. Моя личная электростанция.

К полудню вся система была готова. Приложив ладони к главному аккумулятору, я влил в него мощный поток Силы. Горшок загудел, руны на отопительных панелях по всему дому на мгновение вспыхнули теплым, оранжевым светом, а затем погасли. Я приложил руку к коре. От нее исходило ровное, мягкое тепло, как от хорошо протопленной печи.

Раз уж в доме теперь было тепло и светло, а на кухне появилась хозяйка, я за полчаса смастерил и для нее артефакт. Плоский камень-жаровня, испещренный рунами нагрева и подключенный к общей сети, стал первой в этом мире электрической плитой. Управление сделал сенсорным — достаточно было провести в определенном месте пальцем, как происходило замыкание цепи и плита нагревалась. Если проведешь в обратную сторону, то цепь размыкается и ток перестает на нее подаваться.

Оглядев результаты своего труда — теплые стены, ровный свет «ламп», гудящий аккумулятор — я почувствовал глубокое удовлетворение. Я строил свой мир.

Пора было снова ехать в город. Костюм наверняка уже ждал.

— Игнат! — крикнул я, выйдя из дома. Тот выпрямил спину, откидывая землю, которую только что зачерпнул лопатой и посмотрел на меня. — Телегу готовь, снова в город едем.

* * *

В просторном, отделанном темным деревом кабинете арендованного в Кунгуре особняка князь Дмитрий Иванович Голицын не находил себе места. Когда ему доложили о позорном фиаско роты капитана Зарубина, он лишь презрительно хмыкнул. Растяпы. Ну ничего доверить нельзя! Толку от этих вояк — просто никакого! Однако своей наглостью мужик развязывал руки князю — теперь можно было официально заявить об открытом бунте, после чего этого Молниев не рота солдат придет арестовывать, да еще из уездного городка, а более серьезные силы. Люди с опытом, обложат, как лисицу, строптивца. Подсказать только им надо, чтобы не лезли на рожон, а именно устроили осаду. Без еды и воды долго никто не продержится!

Но затем пришла весть, которая вывела его из себя окончательно.

— Как «забрал жалобу»? — холодно переспросил он, глядя на дрожащего капитана. — Ерофеев отозвал официальное прошение?

— Так точно, ваше сиятельство… — пролепетал Зарубин. — Лично явился, сказал — недоразумение вышло.

Голицын отпустил капитана и в ярости ударил кулаком по столу. Весь план рассыпался буквально на глазах. Без официальной жалобы поход капитана был уже не актом проявления закона, а его личной инициативой. Сам же капитан и будет помалкивать о своем позоре, чтобы нагоняй не получить. Его тонкая, изящная интрига, которая должна была загнать колдуна в долговую яму и сделать его ручным, разбилась о трусость какого-то мещанина.

— Позвать ко мне купца Ерофеева. Немедленно, — прошипел Голицын служке.

Василий Захарович явился через полчаса, потный и испуганный. Он вошел в кабинет, кланяясь, и замер у порога, не смея поднять глаз.

— Я слушаю вас, Василий Захарович, — ледяным тоном произнес князь. — Я желаю услышать, по какой причине вы решили простить своему обидчику долг в триста рублей и саботировать мои усилия по наведению порядка.

— Ваше сиятельство… князь-батюшка… не гневайтесь! — забормотал купец. — Страшно! Он же… он же не человек! Солдаты сказывали, он всю роту их одним махом обезоружил, порох в сумках поджег, нечисть, а не человек! Ежели я снова на него жалобу подам, он ведь придет… и семью мою изведет, и меня самого…

— Довольно, — оборвал его Голицын. — Мне надоели ваши бабьи страхи. Вы сейчас же сядете и напишете новое прошение. Более подробное и более жесткое.

— Не могу, ваше сиятельство! — взмолился купец, и в его голосе прозвучали нотки подлинного отчаяния. — Помилуйте! Он же меня убьет! Он приходил уже!

Голицын медленно поднялся. Его лицо было спокойно, но в темных глазах горел холодный, злой огонь. Он сделал шаг к купцу.

— Вы, кажется, не поняли, Василий Захарович, — произнес он тихо, почти ласково. — Вы боитесь не того человека.

Ерофеев ничего не успел понять. Он лишь почувствовал, как тонкая, ледяная нить чужой воли проникла в его сознание, обволакивая нервы, отбирая контроль над собственным телом. Он хотел отступить, но ноги будто вросли в пол.

С ужасом, который был страшнее всего виденного при встрече с Молниевым, он смотрел, как его собственная правая рука, тяжелая и непослушная, медленно поднимается. Он боролся с ней, мысленно кричал, но рука жила своей жизнью. Она замерла на уровне его лица, а затем, с резким, унизительным звуком, наотмашь ударила его по щеке.

Шлеп!

Удар был несильным, но пощечина в пустом кабинете прозвучала оглушительно. Ерофеев застыл, не веря. Его щека горела.

— Теперь, — все так же тихо сказал князь, — вы напишете прошение?

Купец молчал, парализованный ужасом. Голицын кивком указал на массивную бронзовую чернильницу на столе.

— Кажется, вы плохо меня расслышали.

И кошмар повторился. Рука Ерофеева, дрожа и сопротивляясь, потянулась к столу. Пальцы сомкнулись на холодном металле. Медленно, как в страшном сне, он поднял чернильницу. Он видел свое отражение в ее полированной поверхности: искаженное ужасом лицо, вытаращенные глаза… Рука наклонилась, и густые, черные чернила густой, холодной струей потекли ему на голову, на седеющие волосы, пачкая лоб, заливая бороду.

Он стоял, обтекая, униженный, раздавленный, сломленный. Вся его гордость, вся его хватка и спесь утонули в этой липкой, вонючей жиже.

— Так что? — улыбнулся князь, наблюдая, как чернила капают с лица на кафтан купца из дорогой материи. — Изволишь-таки написать, или выльешь сперва себе на голову содержимое ночного горшка?

Купец в ужасе уставился на него. Ощущение, как чужая воля берет под контроль его тело, было… чудовищно!

— Я… напишу… — прохрипел он.

— Вот и славно, — на губах князя промелькнула тень улыбки. — Жду бумагу к вечеру. Можете быть свободны.

Как только дверь вышел за дверь, ноги Василия Захаровича подкосились. Дрожь колотила все его тело. Но это была уже не дрожь страха. Это была дрожь бешеной, бессильной ярости. Унижение выжгло из его души все, оставив лишь одно — черную, обугленную ненависть.

Они оба. Оба! Один — колдун-простолюдин. Второй — князь-изверг. Два демона, два чудовища в человеческом обличье, которые играли им, как куклой.

Пулей вернувшись в домой, он подбежал к умывальнику и начал лихорадочно смывать с лица чернила.

— Твари… оба — твари… — шипел он, глядя на свое отражение. — Ужо найду я на вас обоих управу! Ерофеев — это вам не ванька какой! Взяли моду — купца известного по щекам хлестать!

И, не теряя больше ни секунды, он бросился в жилые покои. Быстро, лихорадочно он начал сгребать в дорожный саквояж самое ценное: деньги, бумаги, шкатулку жены с драгоценностями. Через десять минут, черный от высохших чернил и ярости, он выбежал на задний двор, приказал запрягать лучшую выездную лошадь и, не прощаясь, не оставив никаких распоряжений, вылетел из города, уносясь прочь в столбе пыли. Он бежал — но бежал за силой, способной сокрушить их обоих.

Глава 18

Стояли последние жаркие дни, но ветер задувал уже холодный, напоминая о скором приходе осени. Предуральские леса еще не оделись в багряные и золотые одежды, зато листья уже начинали опадать, а дневное солнце не успевало прогнать ночную прохладу. Прекрасная погода для путешествия… если не идет дождь. На второй день пути небесные хляби разверзлись, хлынул мощный и долгий предосенний ливень. Мы непременно промокли бы насквозь, но я установил защитный купол — облегченное подобие «Пламенного щита». Подглядел в свое время у магии «огневиков» — когда молния на определенной частоте начинает выделять тепло. Игнат поначалу пугался, читал молитвы, крестился, просил не поджечь телегу… а потом привык. Но вообще, это происшествие натолкнуло меня на мысль купить какой-нибудь зонт или макинтош. Не ходить же по Кунгуру с огненной сеткой над головой!

Когда на второй день пути покрытая лужами дорога привела нас к городской заставе Кунгура, Игнат остался с телегой на постоялом дворе, а я первым делом поспешил к портному.

Примерка была недолгой. Тяжелое темно-синее сукно безупречно село на плечи. Жилет из плотного шелка не стеснял движений. Прекрасные панталоны с кожаными вставками, скроенные для верховой езды, оказались на удивление удобны. Облачаясь в новую одежду, я физически ощущал, как сбрасываю старую кожу. Взглянув в помутневшее зеркало в углу мастерской, я увидел совсем другого человека.

Купив у сапожника по соседству пару высоких, из отличной кожи, сапог, я вернулся на постоялый двор. Игнат, увидев меня, открыл было рот, чтобы что-то сказать, да так и застыл, хлопая глазами. Преображение было полным. Вчерашний «лекарь», странный мужик из глухого леса, исчез. Перед ним стоял господин. Аристократ по сути, если не по крови.

Сразу от портного я заглянул по пути к цирюльнику, избавившему меня от отросшей в дороге щетины и соорудившему прическу «À la Titus». Умелыми движениями щипцов и гребня он уложил их в продуманном, художественном беспорядке, создав объем и зачесав пряди назад и вбок. Несколько тяжелых темных завитков, будто случайно, падали на высокий лоб, придавая лицу вид не праздного денди, а человека, погруженного в глубокие мысли. Узкие, аккуратно подстриженные бакенбарды завершали образ, подчеркивая решительную линию челюсти. Удовлетворенно оглядев себя в зеркале, я поспешил к Анфисе Спиридоновне.

Дом вдовы Комаровской мне указал первый же извозчик. Оставив Игната управляться с лошадью, я пошел к ней один.

Служанка, открывшая дверь, смерила меня оценивающим взглядом и, не задавая лишних вопросов, почтительно поклонилась.

— Как доложить о вас, сударь?

— Доложите — Михаил Иванович Молниев. Госпожа Комаровская должна меня помнить.

Буквально через минуту Анфиса сама вышла в прихожую. Завидев меня, она на мгновение замерла с полуоткрытым ртом. Ее легкий полупоклон застыл на полпути, а на лице отразилась целая гамма чувств: удивление, затем — мгновенное узнавание и что-то еще — новое, теплое, чего я не видел прежде.

— Михаил Иванович… — выдохнула она, и в этих двух словах была целая гамма непередаваемых эмоций. — Прошу вас, проходите. Я, признаться, не ждала вас так скоро.

Мы сидели в ее уютной, залитой мягким светом гостиной. Фарфоровая чашка в моей руке больше не казалась чужеродным предметом.

— В прошлый ваш визит вы говорили о том, что создаете удивительные вещи. И мне пришла в голову мысль о потенциальных покупателях для вас, — начала она, едва заметно волнуясь. — Самая видная фигура в городе сейчас, конечно, князь Голицын. Приехал из столицы по делам своего рода — говорят, ищет земли под строительство нового завода. Денег не считает, на все диковинки падок. Знакомство с ним открыло бы вам многие двери.

Я поставил чашку на блюдце. В тишине резко прозвучал стук фарфора о фарфор.

— Благодарю вас, Анфиса Спиридоновна. Но с этим господином я уже имею неудовольствие быть знаком, и определенно могу сказать — мне не по пути.

Она удивленно вскинула брови. Такой быстрый и категоричный отказ ее явно озадачил.

— Но почему? Род Голицыных известен издавна. Мне он показался весьма воспитанным молодым человеком, блестящим аристократом…

— Возможно, вы не видели его иначе чем в светских салонах. Я — видел, и с подобными господами дел не имею, — мой ответ был жестче, чем я рассчитывал.

Склонив голову набок, она смотрела на меня в упор, пытаясь понять. В ее взгляде не было обиды, лишь острый, как игла, интерес.

— У вас с ним были… недопонимания?

Я усмехнулся.

— Скажем так, у нас разные взгляды на то, что достойно, а что нет. Но дело не во мне. Я скажу вам одну вещь, и прошу поверить мне на слово, — тут я подался вперед, глядя ей прямо в глаза. — Он опасен. Опасен тем, что у него внутри. Там — пустота, обернутая в блестящую оболочку. Пустота и гниль. Держитесь от него подальше.

Не отводя взгляда, она слушала меня, и, не умом, а женской интуицией, кажется, понимала, что я хотел сказать. Загадочное предостережение от человека, полного тайн, подействовало на нее сильнее, чем любые разумные доводы.

Медленно, очень медленно она кивнула.

— Хорошо, Михаил Иванович. Я вам верю.

Она молчала несколько секунд, обдумывая мои слова. Легкая морщинка пролегла между ее изящными бровями. Отвергнув Голицына, я поставил перед ней непростую задачу, но она не сдавалась.

— Что ж, — произнесла, наконец, Анфиса Спиридоновна, и в ее голосе уже звучали деловые нотки, — если не князь, то остается только один путь. Прямой и самый надежный!

— Я слушаю!

— Вам нужен глава уездного дворянского собрания, Степан Андреевич Вяземский, — она сделала глоток чая. — Он очень авторитетен среди местного благородного сословия, его слово здесь — закон. Если он признает ваши… таланты, все остальные последуют его примеру. Его одобрение — это ключ ко всем гостиным и конторам Кунгура.

— Звучит разумно. Но к сожалению есть проблема, — я откинулся в кресле. — Для господина Вяземского я — никто. Простолюдин, хоть и в дорогом сюртуке. С какой стати ему принимать меня, а тем более слушать? Я мог бы продемонстрировать ему свои изделия, и даже более того, но… но для этого нужно хотя бы переступить порог его дома!

Анфиса задумчиво постучала кончиками пальцев по подлокотнику. Слова о «простолюдине» слегка покоробили ее. Похоже, надуманная сама себе сказка о «принце» пошла трещиной. Но при этом отказываться от помощи мне она не собиралась.

— Вы правы. Явиться к нему с торговым предложением, будто вы приказчик… это провал. Это унизит и вас, и меня, как вашу рекомендательницу. Значит, предлог должен быть иным. Не коммерческим.

Она встала и подошла к окну, глядя на тихую улочку.

— Мы не можем представить вас как равного по рождению, — рассуждала она вслух, — но вполне возможно презентовать как человека уникального, чья ценность не в гербе, а в редкостном даре.

Она резко обернулась, и ее глаза сверкнули.

— Лекарь! Вы ведь и правда лекарь, чья слава уже расползлась по всему уезду!

Она подошла к маленькому письменному столику из красного дерева.

— Степан Андреевич — человек прагматичный, — быстро говорила Анфиса, доставая письменные принадлежности, и от возбуждения на щеках ее проступил легкий румянец. — Здоровье — это единственная ценность, которую признают все сословия. А еще… он меня хорошо знает. Я несколько лет преподавала французский его младшей дочери. Он всегда был ко мне благосклонен. Я напишу ему записку. Сейчас.

Ее перо стремительно заскользило по листу дорогой французской бумаги. Я подошел и встал у нее за спиной, читая ровные, изящные строки. Она просила его о короткой частной встрече, не откладывая, этим же вечером. Просила принять ее не одну, а со спутником — «весьма примечательным человеком, искусным лекарем, чьи таланты, как мне кажется, могут быть весьма полезны его превосходительству».

— Отлично, — сказал я, когда она поставила последнюю точку. — Просто, достойно и без лишних подробностей.

Она запечатала письмо и, дернув шнурок звонка, отдала его вошедшей служанке.

— Отнести к дому господина Вяземского. Немедленно. Жди ответа.

Следующие два часа прошли в напряженном, но странно уютном ожидании. Мы говорили о пустяках: о погоде, о книгах, которые она читала. Но за этой светской болтовней скрывалось растущее напряжение — азарт совместного предприятия. Анфисе импонировало, что она может помочь загадочному незнакомцу, да еще красивому собой и не обделенному манерами. В ее глазах мы стали партнерами. Я не собирался развенчивать это впечатление, ведь сейчас мы и есть партнеры. Как сложится в будущем — покажет лишь время.

Когда служанка вернулась, протягивая Анфисе ответное письмо на серебряном подносе, я заметил, как дрогнули ее пальцы, ломая печать.

Она пробежала глазами по строчкам, и ее лицо озарила торжествующая улыбка.

— Он согласен. Ждет нас через час. У себя дома.

Дом главы дворянского собрания стоял чуть на отшибе, на главной улице, ведущей из города. Это было не аристократическое гнездо, а скорее твердыня — крепкий, двухэтажный каменный особняк, обнесенный чугунной оградой. Все в нем говорило о незыблемом, основательном богатстве, добытом не дворцовыми интригами, а потом и хваткой хозяина здешних заводов и лесов.

Нас встретил дворецкий, старик с благообразным лицом римского сенатора и, пока он принимал наши плащи, по дому разнесся его ровный, зычный голос:

— Доложить Степану Андреевичу! Госпожа Комаровская со своим кавалером прибыли!

Гмм. «Кавалером». Слово повисло в гулком, прохладном приемном зале. Анфиса на мгновение замерла, и я увидел, как легкий румянец тронул ее щеки. Мы обменялись быстрым, почти незаметным взглядом — смесь смущения, иронии и чего-то еще, невысказанного. Похоже, в глазах всего мира мы уже были парой.

Сам господин Вяземский ждал нас в своем кабинете. Степан Андреевич оказался таким, как я и представлял: кряжистый, седоголовый, с широкими рабочими руками и пронзительным, хозяйским взглядом, который, казалось, видел тебя насквозь и мгновенно определял твою цену. И кабинет был ему под стать — тяжелая дубовая мебель, запах дорогого табака, на стенах портреты предков и карта уезда, исчерченная какими-то пометками.

— Рад видеть вас, Анфиса Спиридоновна, — пробасил он, приподнимаясь из-за массивного стола. — Наслышан, наслышан я о чудесах, что творятся в нашей глуши. Говорят, объявился лекарь, что мертвых на ноги ставит. Так вот он каков…

Он посмотрел на меня. В его тяжелом, испытующем взгляде не было ни капли аристократического высокомерия — скорее это был взгляд промышленника, оценивающего новый, непонятный, но потенциально очень полезный механизм.

Анфиса с изяществом, достойным столичного салона, сделала необходимые представления. Опустившись обратно в свое огромное кожаное кресло, Вяземский поморщился и осторожно подвинул ногу, обутую в просторный сафьяновый сапог. Жест был мимолетным, но для меня был очень показателен!

Легкий импульс, разведывательный щуп — и передо мной, как на анатомической карте, развернулась картина его болезни. Застарелая, мучительная подагра. Узлы кристаллов мочевой кислоты, впившиеся в сустав большого пальца, словно осколки стекла. Хроническое, изнуряющее воспаление, очень характерное для высших слоев общества в этом времени.

— Прошу простить стариковскую немочь, — проворчал он. — Погода меняется, кости ломит — не сесть, не встать.

Ну-с, пожалуй, пора показать ему парочку фокусов, хе-хе.

— Ваша беда — не в костях, Степан Андреевич, — спокойно произнес я. — И не в погоде.

Он удивленно поднял на меня густые, седые брови. Анфиса затаила дыхание.

— Это поражение суставов, вызванное некоторой неумеренностью в пище. Но его можно усмирить.

Я вынул из внутреннего кармана сюртука лечебную пластину из двух слоев темной «металлической» коры, соединенных медной проволокой. Небольшая настройка — и аппарат готов воздействовать на пораженные ткани.

— Вот посмотрите — это не снадобья или заговоры, а вполне рациональный инструмент. Вы позволите?

Вяземский мгновение колебался, изучая меня. Затем он благосклонно кивнул, а в его глазах блеснул огонек — знакомый мне азарт прагматика, готового на рискованный эксперимент.

Опустившись перед ним на одно колено, я осторожно приложил холодную пластину к его воспаленному, горячему суставу и запитал разрядившийся артефакт энергией. От пластины пошло слабое, едва ощутимое поле, которое начало гасить воспаление на клеточном уровне, успокаивая взбунтовавшиеся нервы.

Скептическое выражение на лице Вяземского медленно, очень медленно начало таять. Он прислушивался к своим ощущениям. Нахмурился. Снова прислушался. А затем его грубое, обветренное лицо дрогнуло. Он с неподдельным, почти детским изумлением посмотрел на свою ногу, потом на меня.

— Проходит… — выдохнул он. — Черт возьми, проходит! Острая-то боль… ушла!

Он осторожно пошевелил пальцами. Гримаса боли не исказила его черт.

Облегчение. Чистое, незамутненное, долгожданное облегчение. В эту минуту я завоевал его доверие полностью.

— Покупаю! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. — И еще пять таких же, если у вас они еще есть! Сколько должен?

Поскольку вопрос ценообразования определялся только мной, сдерживаться я не стал, объявляя сумму в четыре раза выше, чем некогда называл купцу Ерофееву. Расчет был прост — уникальная вещь должна и стоит высоко, иначе цениться не будет. Ведь не беднякам продаю, а высшему сосоловию.

— Двести рублей серебром!

Мой расчет оправдался, Вяземский и ухом не повел.

— Это значит, на круг тыща двести? Хорошо, сударь, воля ваша. А что еще у вас есть?

Когда вопрос цены был улажен, разговор потек в совершенно ином русле.

— Так, так… — бормотал он, прикидывая что-то в уме. — С подагрой-то понятно. А ежели другие хвори имеются? У меня тут приятель, Аристарх Петрович Запольский, уже третий год ишиасом-с мучается. Здоровенный был мужик, а теперь ходит вперекосяк. Немец-доктор из Перми к нему ездил, пиявками лечил — как мертвому припарка. Сдюжишь такую хворь?

— Вероятнее всего, — спокойно ответил я. — Принцип тот же, только прикладывать нужно вдоль позвоночника.

— Вот! — глаза Вяземского загорелись. — Это дело! Завтра же пошлю к нему весточку. А еще…

Он на мгновение замолчал, а я продемонстрировал ему «вечное огниво». Этот простой артефакт произвел на него не меньшее впечатление, чем лечебная пластина. Он тут же оценил его пользу не как игрушки, а как незаменимой вещи для своих людей на лесных делянках и удаленных рудниках.

— Такую штуку, Михайло, у тебя с руками оторвут! — гудел он, щелкая язычком белого пламени. — Всем заводчикам нашим надобно! Управляющим, приказчикам, егерям… Бесценная вещь! Ты готовь побольше, а уж я слово замолвлю, куда следует. Сведем тебя с людьми нужными.

Он поднялся, уже не морщась от боли, и прошелся по кабинету, широкий, кряжистый, полный энергии и новых планов.

— В общем, так, — подытожил он, останавливаясь передо мной. — Ты, я вижу, человек серьезный, не шарлатан. Так что ежели какие затруднения будут в нашем уезде — с властями ли, с купцами ли — обращайся напрямую. Помогу, чем смогу. Такие мастера, как ты, на дороге не валяются.

— Благодарю за доверие, Степан Андреевич, — сказал я. — И раз уж речь зашла о затруднениях… Мне бы конь добрый понадобился, чтобы не на телеге трястись.

Вяземский хлопнул себя по ляжке.

— Вот! Как знал! Тут сосед мой, помещик Алабин, как раз продает жеребца. Дивной стати и лучших в уезде кровей! Скажешь, от меня. Не обманет и цены не загнет.

Мы расставались почти друзьями. На прощание он крепко пожал мне руку своей широкой, как лопата, ладонью.

Мы вышли из его дома в сгустившиеся сумерки. Улица была залита мягким светом газовых фонарей. Эйфория от первого крупного успеха пьянила сильнее любого вина. Говорить не просто на равных с дворянином, да еще главой собрания, а к тому же заключить договор и заручиться его поддержкой — дорогого стоит.

— Кажется, — сказала Анфиса, и в ее голосе звенели смешинки, — сегодня у нас есть повод для небольшого торжества.

Мы вернулись в ее дом победителями, пьяными от успеха. Воздух в тихой гостиной, казалось, все еще искрился от пережитого напряжения и азарта совместного достижения.

Анфиса, скинув шаль, упорхнула и вернулась с запотевшей бутылкой французского вина и двумя тонкими, высокими бокалами. Любопытство в ее глазах стремительно уступало место чему-то куда более глубокому и тревожному. Она смотрела на загадочного мужчину, стремительно ворвавшемуся в ее жизнь. Она прикоснулась к тайне и одновременно к делам дворян.

— За успех нашего… предприятия, — провозгласила она, и ее глаза смеялись. Ей было очень лестно, что она поучаствовала в обычной по сути сделке, но крайне высокого уровня.

Прохладное, терпкое вино сняло остатки напряжения. Мы сидели в уютных креслах у изразцовой голландской печки, в которой догорали поленья, и говорили. Вернее, говорила в основном она. А я слушал, впервые за долгое время позволяя себе просто быть, а не сражаться, не просчитывать, не защищаться.

Ночь опустилась на город, укутав его тишиной. Лишь редкий стук копыт запоздалого экипажа нарушал покой. В полумраке, освещенном лишь парой свечей на столе, ее лицо казалось особенно прекрасным, а голос — низким и обволакивающим.

— Поздно уже, Михаил, — сказала она, и в ее внезапно ставшем чуть хрипловатом голосе не чувствовалось ни капли жеманства. — Дорога в ваши края долгая и, говорят, небезопасная. Да и не по статусу теперь вам, после такого приема, возвращаться в деревню на крестьянской телеге среди ночи.

Она встала и подошла к окну, глядя на темную, спящую улицу.

— Останьтесь. Проведите этот вечер со мной!

И я остался.

Позже, в прохладе ее спальни, в тишине, нарушаемой лишь биением наших сердец и стонами страсти, мы долго демонстрировали друг другу, на что способны изголодавшиеся по близости мужчина и женщина. Не было больше загадочного лекаря и светской дамы — лишь мужчина и женщина, желающие друг друга. Вдова оказалась любовницей и опытной, и пылкой: покорно принимая мои ласки, она с радостью и страстью отдавалась любой моей фантазии. Ну, что тут сказать по результатам… За прошедшие 200 лет женщины не очень-то изменились!

Утром я проснулся от мягкого перезвона колоколов где-то в городе и от настойчивого солнечного луча, пробившегося сквозь щель в тяжелых бархатных шторах. В воздухе, густом и теплом, висел тонкий аромат ее духов и остывающего воска свечей. Я был один.

Приподнявшись на локте, я оглядел комнату. Это был мир, сотканный из вкуса и тишины: резная спинка кровати из темного ореха, акварели в тонких рамах на стенах, серебряная щетка для волос, забытая на туалетном столике. Все здесь дышало ее присутствием.

Дверь тихо скрипнула, и вошла Анфиса. Уже одетая, в простом домашнем платье цвета утреннего неба, которое шло ей куда больше вчерашних шелков. В руках она держала большой поднос, на котором белел фарфор и серебро.

Она старалась не встречаться со мной взглядом. Движения ее были плавными, но в них сквозила легкая, почти неуловимая скованность, на щеках играл слабый румянец.

— Я подумала… вам следует подкрепиться перед дорогой, — тихо произнесла она, ставя поднос на небольшой столик у окна.

На белоснежной салфетке стоял дымящийся кофейник, кувшинчик с густыми сливками, тарелка с теплыми, пахнущими ванилью булочками, розетка с янтарным абрикосовым вареньем и сливочное масло — простой, но изысканный завтрак. Давненько я такого не видел в своей деревне!

— Спасибо, — сказал я, и голос мой прозвучал в утренней тишине неожиданно хрипло.

Она подняла на меня быстрый, почти испуганный взгляд, и, встретившись с моей теплой улыбкой, наконец позволила себе улыбнуться в ответ. Напряжение спало.

Мы завтракали в почти полном молчании, которое было красноречивее любых слов. Вкус горького, крепкого кофе, сладость теплой сдобы, тихий стук серебряной ложечки о фарфор. За окном просыпался город, доносился далекий перестук копыт и крики разносчиков, но здесь, в этой комнате, время, казалось, замерло. Это была неловкость двух душ, которые на одну короткую ночь посмели забыть о правилах мира и теперь не знали, как к ним вернуться.

Впрочем, опыт прежней жизни научил меня, как преодолеть неловкость после секса. Нужен… следующий секс! И вот уже мои руки обвивают Анфисину талию… И вот уже летит на пол шелковый капор… и вот уже в такт нашим движениям позвякивает крышечкой фарфоровый кофейник. В общем, к помещику Алабину я выехал сильно позже, чем рассчитывал.

Имение Алабина оказалось добротной, но несколько запущенной усадьбой — не царством коммерции, а берлогой страстного, до фанатизма, охотника. Огромная псарня на полсотни собак заливающихся яростным лаем, а воздух густо пах сеном, кожей, псиной и той особой, ни с чем не сравнимой силой породистого животного.

Не успел я выпрыгнуть из телеги, как из дома, будто выкатившись из него бочонком, появился и сам хозяин: плотный коротыш в съехавшем на затылок картузе, из-под которого выбивались вихры сальных волос. Красные, лоснящиеся, словно натертые салом поросячьи щеки горели на солнце, а маленькие, живые глазки смотрели на мир с неуемной, бурной энергией.

— Кого там черти несут⁈ — гаркнул он. — Ты кто таков будешь, мил человек?

— Не ругайтесь, сударь, я к вам от Вяземского! — поторопился я представиться.

Услышав фамилию Вяземского, господин Алабин мгновенно сменил гнев на милость.

— От Вяземского⁈ Эх-ма, душа-человек! Степан Андреич! Так что ж ты на пороге стоишь? Айда в дом, айда ко мне!

Он по-медвежьи неуклюже, но с поразительной быстротой подскочил ко мне и хлопнул по плечу, да так крепко, что чуть не сбил с ног.

— Так это ты к нему вчера заходил? Слыхал, слыхал я про тебя, лекарь! — гудел он, таща меня за рукав ко двору. — Говорят, чудеса творишь! Вот бы мне поясницу мою окаянную… чтоб ей пусто было! Из-за нее, проклятой, все и продаю! От сердца отрываю, веришь ли!

Он картинно охнул, прогибаясь в спине.

— Коня значит, хочешь? Пойдем! Я тебе не коня покажу — я тебе зверя покажу! Огонь!

Мы вошли в просторную конюшню, и он с гордостью распахнул дверь денника.

Жеребец, действительно, был хорош. Вороной, как крыло грача, жеребец, с диким огнем в чуть раскосых умных глазах. Под тонкой, атласной шкурой перекатывались тугие, литые мускулы. Он стоял неподвижно, как изваяние, но в каждом его очертании чувствовалась сжатая пружина колоссальной мощи.

— Гляди! — ревел Алабин, любовно хлопая коня по лоснящемуся крупу. — Буран! Не конь, а дьявол! Молния! Ветер в гриве, буря в копытах! Под ним земля горит! Ух, любил я с ним охоту! Нипочем бы не продал, да вишь, здравие мое подводит. И псарню распродаю!

Я молча подошел к жеребцу. Тот прянул ушами, раздул бархатные ноздри, вдыхая мой запах, но не сдвинулся с места. Аккуратно прощупав его нейроимпульсами, не обнаружил слабых мест.

— Беру, — сказал я коротко.

— Э-э, нет, постой! — засуетился Алабин, видя, что сделка может закончиться слишком быстро. — Какой же Буран без стаи? Ты собак моих видал? Пойдем, пойдем, я тебе собачек покажу!

И он, не дожидаясь ответа, потащил меня на псарню, где спустил с привязи двух высоких, тонконогих борзых, белых, как первый снег.

— Глянь! Летят, а не бегут! Мысль, а не собака! Они зверя прямо из воздуха хватают! Бери вместе с конем, а? По-божески отдам! И ружье у меня есть, английское, штуцерной работы… и рог охотничий…

— Мне нужен только конь, — твердо сказал я, прерывая этот поток восторгов.

Алабин на миг сдулся, как проколотый пузырь, но тут же нашел новый предмет для торга.

— Ну, конь так конь, — пробормотал он. — А как же ты его без седла заберешь? Вон, погляди!

Он указал на богатое охотничье седло, висевшее на стене.

— Не седло, а трон! — с весомой убежденностью заявил он. — Кожа — воловья, в три слоя! Серебро — не дутое, чистое, литое! Мастер из Тулы делал, по особому заказу! На этом седле хоть в бой, хоть на царский смотр! Оно коня переживет, и тебя, и внуков твоих! И сбрую всю к нему отдам. Все вместе, как есть!

Я осмотрел седло. Работа была действительно безупречной. Прочно, надежно, на века.

Сделка была заключена быстро. Алабин заломил цену, но после упоминания больной поясницы и намека на неминуемое «облегчение», охотно уступил. В итоге сговорились на триста двадцать рублей ассигнациями и сеанс лечения — это примерно 80 рублей серебром. Очень солидная сумма, но в действительности конь со сбруей и седлом стоил, пожалуй, сильно дороже. Почти все оставшиеся у меня ассигнации перекочевали в пухлую ладонь Алабина. Но я не жалел. С конем я приобрел свободу, скорость и статус.

Когда я вернулся к дому Анфисы, верхом на новом коне, она ждала меня на крыльце. Она смотрела, как я легко спрыгнул на землю, как вороной жеребец пританцовывал на месте, нетерпеливо перебирая тонкими ногами.

В ее глазах я не увидел ни сожаления о прошедшей ночи, ни ожидания обещаний. Лишь тихое, теплое восхищение.

— Кажется, — сказала она, и в ее голосе прозвучала легкая грусть, — теперь вы готовы ехать.

— Пора, — кивнул я. — Но я вернусь.

Это не было обещанием. Это было утверждением.

Вновь вскочив в седло, я тронул поводья. Буран, выгнув шею, плавно перешел на рысь. Я не оглядывался, но чувствовал ее взгляд, провожавший меня, пока стук копыт не затих за поворотом. Игната я отправил домой своим ходом еще раньше, прямо от имения Алабина.

Путь домой лежал через весь город. Я ехал не спеша, с прямой спиной, чувствуя под собой упругую мощь коня. Я был не просто мужиком в господском платье. Я был всадником.

Навстречу мне ехала крестьянская телега, и возница почтительно посторонился, давая дорогу, и при этом глядя на меня со смесью страха, зависти и уважения. Пора выходит на новый уровень!

* * *

Пермский генерал-губернатор, его превосходительство Алексей Петрович Волков, человек умный, усталый и давно познавший тщету человеческих амбиций, разбирал очередную кипу донесений.

— Что там еще? — лениво спросил он своего адъютанта.

— Пустяки, ваше превосходительство, — Верхотуров подал ему лист гербовой бумаги. — Купец второй гильдии Ерофеев из Кунгура жалуется на некоего простолюдина, что якобы опутал злыми чарами вашего покорного слугу.

Губернатор пробежал глазами по витиеватым строчкам, полным раболепных заверений и плохо скрытой злобы.

— Поручик, — он поднял на адъютанта тяжелый, проницательный взгляд. — Я ценю вашу преданность и острый ум. Но что, черт возьми, за истории доходят до меня из этого вашего Кунгурского уезда? Что за мужик смог «затмить вам разум» до такой степени, что о вашем здравии печется этот торгаш?

Илья Васильевич не смутился. Он ждал такого вопроса.

— Место там, ваше превосходительство, необычное. Я бы даже сказал — уникальное, — спокойно ответил он. — И люди там появляются под стать месту. Я позволил себе на свои средства приобрести там небольшой участок леса. Для опытов.

— Опытов? — в голосе губернатора прозвучал интерес. — Какого рода?

Вместо ответа Верхотуров сделал короткий, едва заметный жест рукой. На массивном письменном столе, в шаге от локтя губернатора, лежало тяжелое металлическое перо для бумаг. Оно дрогнуло. Медленно, противоестественно, нарушая все законы физики, оно проехало по полированному дереву пару дюймов и замерло.

Губернатор отшатнулся в кресле. Его усталость как рукой сняло.

— Что… это было? — выдохнул он.

— Это, ваше превосходительство, результат посещения того самого леса, — ровным голосом пояснил Верхотуров. — Там, в земле, таится сила. Дар. Но он слеп и дик. А тот простолюдин, Михаил, о котором пишет купец… он единственный, кто понимает природу этой силы. Он проводник. Наставник.

Губы губернатора скривились в сложной усмешке — смесь азарта, жадности и страха.

— Такой… дар… — медленно произнес он, глядя на перо. — Его можно приобрести?

— Не всякому он дается, — осторожно ответил Верхотуров. — Мне повезло. Десяткам других, что живут там — нет. Процесс непредсказуем. И смертельно опасен без проводника.

Губернатор откинулся на спинку кресла, барабаня пальцами по столу. Мысли его работали стремительно. Новая, неконтролируемая сила на его территории — это угроза. Но сила, взятая под контроль — это невиданная власть.

— Хорошо, Верхотуров. Я даю вам добро. Займитесь этим… феноменом. Лично. Но я хочу знать все. И держать руку на пульсе, — он помолчал и криво усмехнулся. — А в знак моей благосклонности, привезите мне оттуда… каких-нибудь диковинок. Вроде той, что вы мне уже дарили.

Он щелкнул «вечным огнивом». Язычок оранжевого пламени весело вспыхнул в полумраке кабинета.

— Будет исполнено, ваше превосходительство.

Верхотуров уже собирался откланяться, когда дверь кабинета приоткрылась и в щель просунулась бледная физиономия писаря.

— Ваше превосходительство… там… купец Ерофеев. Просится по делу чрезвычайной важности! Говорит, от этого зависит безопасность всей губернии!

Губернатор, заинтригованный до предела, махнул рукой.

— Пустить.

Дверь распахнулась, и в кабинет, шатаясь, ввалился Василий Захарович. Он был страшен. Сюртук его был смят и забрызган дорожной грязью, лицо осунулось, глаза лихорадочно блестели. Но самое жуткое было в его волосах и бороде. Они были испещрены черно-фиолетовыми разводами, словно он окунул голову в чан с чернилами.

Не обращая внимания на адъютанта, он рухнул на колени перед губернаторским столом.

— Ваше превосходительство! Спасите! Погибаем! — завыл он. — Демоны в Кунгуре! Демоны во плоти!

Верхотуров и губернатор переглянулись.

— Спокойно, купец. Говорите по порядку, — властно произнес Волков.

И Ерофеев заговорил. Сбивчиво, захлебываясь от ярости и ужаса, он вывалил все. Про колдуна-простолюдина, что швыряется молниями. И про князя-изверга Голицына, что подчиняет себе чужое тело, заставляя хлестать себя по щекам и… выливать на голову чернила.

— Оба! Оба чудовища! Один бьет снаружи, другой грызет изнутри! Нет от них спасения!

Когда он договорил, в кабинете повисла тяжелая тишина. Губернатор медленно повернул голову к своему адъютанту. Его взгляд был холоден, как сталь. Он увидел, как Верхотуров, получивший свой «дар», тоже мог оказаться чудовищем.

— Илья Васильевич, — произнес он медленно, чеканя каждое слово. — Как на такие… вести… отреагировала наша святая церковь?

Прежде чем Верхотуров успел ответить, снова заговорил купец.

— Я у Владыки был, ваше превосходительство! У самого! — в его голосе зазвучали нотки мстительного торжества. — Он внял мольбам моим! Собрал комиссию из святых отцов! Сегодня же отправляются в Кунгур, скверну изгонять!

Губернатор резко встал.

— Адъютант!

— Слушаю, ваше превосходительство!

— Вы немедленно отправляетесь в Кунгур. Немедленно. Присоединитесь к этой церковной комиссии. В качестве наблюдателя от светской власти. Ваша задача — взять ситуацию под полный контроль. И доложить мне обо всем. Лично. Исполнять!

В глазах Ильи Васильевича на мгновение мелькнул смешливый огонек. Присоединиться к охотникам на ведьм, чтобы защитить главного «ведьмака». Какая ирония. И какая блестящая возможность.

— С удовольствием, Ваше превосходительство!

Глава 19

В деревню я возвращался верхом на Буране, преодолев на это раз путь всего за один день. Сотня верст в седле далась мне тяжеловато, но крепкое молодое тело предка справилось с этой задачей. Игнат со своей телегой, загруженной кое-каким купленным по случаю на городском рынке скарбом, остался далеко позади.

У дома я оказался, когда солнце уже лениво валилось за горизонт, окрашивая небо в неуместно оптимистичные оранжево-багряные цвета. Семен, завидев меня, выскочил за ворота.

— Михаил Иванович, с возвращеньицем! А я слышу, скачет кто-то, да и испужался — неровен час, вновь или полицмейстер, или драгуны по вашу душу… А это вы своею персоною, оказывается! А конь-то, конь! Зверюга какая!

— Держи, — кинул я ему повод, — веди зверюгу на двор, да сгоняй прикупи у кого-нибудь овса. Потом почистишь скребком: это тебе не деревенская скотина, за ним уход нужен.

Семен, не робея, повел коня в поводу через ворота. Пугачи беспокойно заворочались в своей глиняной «берлоге», но уяснив с моего мысленного приказа, что конь «мой» и пугать его не следует, успокоились и снова погрузились в дрему.

Зайдя в дом, я развалился на кровати, стараясь немного унять гул в уставших мышцах. Семен, сходив за овсом, вернулся, наполнил для Бурана торбу. Глядя на него, я с удовлетворением отметил, что мужик, похоже, осваивается с новой для него ролью. По крайней мере, в глазах уже не было паники болонки, угодившей в челюсти ротвейлера. Теперь там читалась гордость солдата, умудрившегося вернуться из разведки, не намочив портки. Прогресс налицо!

— Михаил Иванович, — начал он без предисловий, — докладываю. Пока вас не было, ходил еще несколько раз в лес, всё по списку собрал. И… — он замялся, видимо, сомневаясь, получит он за это медаль или наряд вне очереди, — осмелился я зайти поглубже. Туда, где когда-то, ну, подцепил я ту тварину в душу…

— Серьезно? Да ты смельчак, как я посмотрю! И какую же диковину ты там узрел, Колумб ты мой доморощенный? — спросил я, потягиваясь и наслаждаясь после дневной скачки мягкостью матраса из сена.

— Марево! — выдохнул он с интонацией человека, узревшего как минимум второе пришествие. — Всё как вы и сказывали! Воздух… он там дрожит и плывет, будто над раскаленной печью! И холод оттуда, аж до самых костей… И тишина… будто все птицы враз решили, что им тут больше не петь.

Он замолчал, погрузившись в воспоминания, и по его спине пробежала нервная дрожь. Понимаю, Сёма, понимаю и даже сочувствую. Память о том, как твое тело бегало по лесу под управлением невидимого паука, из памяти ластиком не сотрешь.

А у меня внутри все упало. Марево стало видно невооруженным, абсолютно не магическим глазом. Прекрасно. Скоро можно будет билеты продавать на это представление.

«Семен далеко не ходил, скорее всего был возле Ведьминой поляны. Прореха второго уровня апгрейднулась до воронки третьего, — пронеслась в голове мысль. — Проклятье. Пока я тут играл в деревенского благодетеля, моя маленькая проблема выросла до размеров хорошего геморроя. Время играет против меня».

В памяти тут же всплыла схема обычной магической эскалации. Простая мелочь вроде «червей» — это как тараканы, они лезут в любую щель. Твари посолиднее, типа приснопамятного Голема, — это уже серьезные гости: им нужна хотя бы приоткрытая форточка-«воронка». Но если этих форточек станет слишком много… они вынесут всю стену к чертям, устроив «Прорыв» — прореху четвертого уровня. А это уже для них просто широко раскрытые ворота с надписью «Добро пожаловать» и красной ковровой дорожкой. И с каждым новым уровнем разрыва опасность тварей, что попадают в наш мир, будет лишь повышаться. В теории прореха может вырасти до десятого уровня, и тогда высшим, разумным ублюдкам вроде этих самых Лордов не понадобится даже хитроумный бур до центра планеты. К чему все эти сложности, если можно просто войти в парадную, которая для них любезно распахнется, можно сказать, сама собой?

Я посмотрел на стену леса. Ёжики, белочки, рогатые бэмби, тишина, покой, благодать… и тикающая где-то за Ведьминой поляной бомба. Прэлестно, просто прэлестно.

— Молодец, Семён, — сказал я почти спокойным голосом, раздумывая, отчего не привез из города чего-нибудь крепкого: принесенная им новость вызвала у меня непреодолимое желание напиться. — Отличная работа. Считай, медаль за храбрость ты заслужил. Теперь отдыхай. Завтра с утра нас ждет генеральная уборка с элементами магического геноцида.

Он кивнул и ушел в свою каморку. А я вышел постоять во дворе, глядя на первые нахальные звезды. И думал о том, что тихая деревенская жизнь с постепенным набором сил, кажется, откладывается на неопределенный срок.

Рассвет едва успел облить верхушки сосен своей фирменной розовой акварелью, а я уже был на ногах, заряженный мрачной решимостью покончить с главными тварями в лесу, чтобы снизить магический фон. На этот раз пойду без группы поддержки. Профессиональная дезинсекция требует тишины, сосредоточенности и отсутствия под ногами путающихся, перепуганных слуг.

Первым в моем санитарном списке значился «полоз» в иве у ручья. Подходить к нему вплотную было лень да и бессмысленно. Я остановился в двадцати шагах, прикрыл глаза и, нащупав тонкой нитью Силы ствол дерева, послал в него короткий, резкий импульс. Простой обман. Вибрация, в точности имитирующая шмыгание мелкого грызуна, пробежавшего по коре.

Дерево ответило мгновенно. Из ствола, словно выпущенная из пращи черная слизь, выметнулась призрачная тень-змея, слепо и яростно бросаясь на несуществующую добычу.

— Выходи, выходи, червяк-переросток, — пробормотал я. — Папочка пришел.

В моей руке уже извивался, потрескивая, упругий энергокнут. Тварь, не найдя цели, растерянно замерла в воздухе, и тут же получила хлесткий, оглушительный удар. Она зашипела, закорчилась, и я, не давая ей опомниться, ударил снова. Пущенная по кнуту выверенная сила тока испепелила тварь. Минус один!

Следующий пункт — «клеть», приютившаяся в нескольких десятках шагов от полоза. Милая лужайка-людоед, заботливо удобрявшая себя зазевавшимися путниками. Уничтожать ее грубой силой неперспективно: прорастет вновь. Тут нужен другой подход…

Активировав энергозрение, я увидел то, что было скрыто от простых глаз: от плоского тела твари, распластавшегося под землей, тянулись сотни тончайших, пульсирующих нитей. Она, как гигантский паук, подключилась к корневой системе деревьев с наростами грибов-аккумуляторов, создав свою собственную энергосеть. Паразит, живущий на паразитах. Какая прелестная метафора всей этой экосистемы. И вот это вот ждет всю Землю, если они прорвутся и смогут покорить все формы жизни… Лепота!

Присев на корточки, я приложил ладонь к земле. Мне не нужно было рвать эти нити. Достаточно было просто… взломать систему. Нащупав главный питающий канал, я мягко, можно сказать что нежно, изменил полярность.

Эффект превзошел все ожидания. Представьте, что вы пьете воду из шланга, и вдруг направление потока изменилось, высасывая из вас все соки, и оторваться от него не получается. Клеть буквально взвыла волной чистого, концентрированного страдания, ударившего мне по вискам. Трава на ней начала чернеть и сворачиваться, как от огня. Тварь под землей корчилась, пытаясь отключиться от источника, который из живительного родника превратился в иссушающую доменную печь. Через минуту все было кончено. От хищной полянки осталось лишь черное, дымящееся пятно, пахнущее сожженной травой. Самое важное — вместе с самой тварью сдохли и ее отростки. Так я прошелся по всему лесу, уничтожая расплодившихся монстров, попутно выжигая «червей», если попадались на моем пути.

Расправившись с основными угрозами, я двинулся дальше. Карта местности в моей голове стремительно обрастала пометками. Вот воронка-переросток у ведьминой поляны, гудит, как трансформатор. Вот вторая, на западе, откуда выполз мой знакомец Голем — потише, пожиже, но… тоже, черт побери, в рабочем состоянии. Увы, этим дело не ограничивалось: легкие вибрации Силы подсказывали, что в этой дьявольской геометрии должен быть третий угол. И я нашел его на юге, в заросшей буреломом низине. Третья воронка, идентичная второй.

Север, Запад, Юг.

«Так, так, так, — подумал я, останавливаясь. — Это уже не просто хаотичные прорывы. Это похоже на чью-то очень методичную работу. Этакие аккуратные дырки в мироздании, проделанные гигантским компостером». Мой опыт, вся моя академическая подготовка кричали, что у такой структуры должна быть завершенность. Четвертая точка.

Я посмотрел на поисковый артефакт, на подобии того с каким искал пугача, и двинулся на восток… и очень скоро нашел подтверждение своим мыслям. Воронки здесь пока не было, но место было уже отмечено. Трава, подернутая инеем посреди летней жары, давящая тишина, слабое, едва заметное дрожание воздуха.

Плохо дело. Плохо.

Классическая картина, как из учебника «Теория управления аномалиями» за второй курс. Четыре точки силы, затем — четыре воронки, равно — один Прорыв. То есть, когда последняя, четвертая аномалия наберет мощь и станет полноценной «воронкой», они, скорее всего, соединятся. И тогда от сюда попрут в лес и по окрестностям твари силы Голема и даже чуть повыше. Некоторые даже примитивными мозгами не обделены. Люди против них будут бессильны, а я чисто физически не смогу оперативно всех отлавливать.

Нужно было что-то делать. И делать быстро.

Мысли мои стремительно носились в голове, как белки в колесе. Что-делать-что-делать-что-делать… Вообще говоря, я прекрасно знал, что тут надо сделать. Магическая практика уже в конце этого века нашла ответ на этот вопрос. Надо устроить тут управляющие башни. Дело в том, что просто заткнуть эти дыры — все равно, что пытаться ладонью заткнуть дыру в плотине ГЭС. Энергия, как и вода, просто найдет новый выход. Да и зачем лишать самого себя источника будущего могущества? Никто такой глупостью в будущем заниматься не будет. Это все равно, что закопать шахту с золотой жилой, потому что она может обрушиться. Нет, воронки нельзя было уничтожать. Раз уж они стали тут стабильно появляться — значит, вылезут вновь, как их не закрывай. Зато их можно было обуздать, взять под контроль.

В памяти всплыли древние, но от того не ставшие устаревшими чертежи из институтского курса «Теоретической артефакторики и управления аномалиями». Помнится, лекции читал старый, сварливый профессор фон Клюге, которого мы за глаза звали «Затычкой». Несмотря на занудство, старикан все же вбил в наши ленивые студенческие головы немало полезного. В частности, от него-то я и узнал про башни-стабилизаторы. Или, как он их поэтично называл, «дирижеры резонанса».

Башня не подавляла прореху, а гармонизировала ее. Она работала как гигантский трансформатор, превращая хаотичные, разрушительные выбросы сырой магии из-за Грани в стабильный, контролируемый энергетический фонтан. По сути, превращала ядерный реактор в состоянии неконтролируемого распада в обычную электростанцию, где рабочим телом была не вода и не пар, а неуемная энергия рвущихся в наш мир тварей. Практично, просто и полезно для народного хозяйства. Только вот нифига не дешево.

Для постройки одной такой башни нужен был главный материал-проводник. Медь. Много меди. Очень, сука, много, сука, меди!

Не отходя от кассы, мысленно попробовал прикинуть масштаб трат. «Итак, на постройку башни, — считал мой внутренний прораб, — мне понадобится… каркас. Обычно это медный двутавр. Ну, у нас пусть будет дерево — хрен с ним, лет на тридцать хватит, и ладно. Потом переделаем. Обшивка — толстый медный лист. Пять на пятнадцать метров, и так — четыре раза. Заземляющий контур — пруток. Внутренняя обвязка, заклепки… сотни, нет, тысячи пудов меди. И все это нужно привезти, раскроить, согнуть, состыковать…». Тут мой внутренний прораб поперхнулся, схватился за сердце и вызвал бухгалтера. Бухгалтер, прикинув стоимость металла и работ, ушел в себя и тихо удавился.

Да, это был не тот объем, который можно было украдкой купить у пьяных ерофеевских рабочих. Это была работа для целого металлургического завода. И десятков, если не сотен, рабочих.

А альтернатива — прорыв, и сотни хлынувших в этот мир тварей. А я тут один, структуры Ордена нет, вызвать на помощь некого. Мило.

Выход, как всегда, был только один. Безобразный, унизительный, но единственно возможный. Мне нужен был «инвестор». Спонсор. Меценат. Спаситель, черт возьми. Человек, у которого был свой завод, свои люди и, что самое главное, свои, глубоко личные причины не желать, чтобы его земли превратились в выжженную, кишащую монстрами пустыню. И который не покрутит пальцем у виска, когда я расскажу, что именно и как надо сделать…

И кто же это может быть, а, Миша? Пока кандидат один — Степан Андреевич Вяземский! От Верхотурова-то ни слуху, ни духу. Иначе было бы гораздо проще. Вот уж кому ничего объяснять почти не нужно, и деньги у него наверняка имеются, как и нужные рабочие руки.

Я тяжело вздохнул. Опять ехать в город, объяснять, демонстрировать, доказывать… И на этот раз просить не просто о покровительстве, а о промышленных поставках, которые потянули бы на годовой бюджет купца средней руки. Но хуже всего другое. Чтобы убедить его, мне, видно, придется притащить этого кряжистого господина сюда, в этот самый лес, да показать ему дрожащее марево над воронкой и на пальцах объяснить, что эта милая штуковина скоро может испарить и его заводы, и его коровники, и его самого вместе с недолеченной подагрой. И все — с пониманием, что плана «Б» не завезли!

Ну, значит — пора седлать Бурана. Снова!

Вернувшись в деревню, я первым делом приказал Ульяне выстирать мою новую одежду, что успела запылиться, пока ехал из Кунгура сюда. Ярость и тревога уступили место ледяной усталости. Бросаться в город сломя голову прямо сейчас, на ночь глядя, было верхом глупости. Мне нужно было отдохнуть, собраться с мыслями и подготовиться к, вероятно, самым сложным переговорам в моей новой жизни.

Пока Ульяна забрала одежду, а затем молча и расторопно накрывала на стол мой поздний ужин, я отдал распоряжения.

— Семён, — обратился я к нему. — Я уезжаю в город, возможно, на несколько дней. Ты остаешься за старшего. Твоя задача — охрана. Днем сидишь в мастерской, точишь стрелы, чистишь оружие. Ночью — никаких геройств, запираешься в доме. Если кто полезет — есть «Стражи». Понял?

— Так точно, Михаил Иванович.

— Ульяна, — я повернулся к девушке, которая замерла с чугунком в руках. — На тебе — хозяйство. Еда для Семёна. Порядок во дворе. И главное — никого постороннего на территорию не пускать. Никаких любопытных девок, никаких плачущих старух. Двор — это крепость. Вы вдвоем — ее гарнизон.

Они молча кивнули. Я видел в их глазах не просто страх, а понимание серьезности момента. Моя тревога передалась и им.

Ночь прошла в тяжелой, липкой полудреме. Я прокручивал в голове десятки вариантов разговора с Вяземским, каждый из которых казался неубедительным. Рассвет я встретил уже в седле. В переметных сумах — торба овса для Бурана, краюха хлеба и фляга с водой для меня.

Я гнал коня безжалостно, и к полудню уже был на полпути к городу. Навстречу, лениво поскрипывая, тащилась знакомая крестьянская телега. Игнат. Он только-только возвращался в деревню после нашей совместной поездки, черепашьим шагом преодолевая то расстояние, которое я на Буране покрыл за несколько часов.

Увидев меня, несущегося навстречу, словно гонец с вестью о войне, он ошарашенно замер, а затем испуганно натянул вожжи.

— Михаил… господин лекарь⁈ — пробормотал он с округлившимися глазами. — Вы… как же так? Вы ж только вчера должны были в деревню приехать… а теперь — обратно? Что стряслось-то?

Он смотрел на меня, и в его простодушном взгляде читалось полное недоумение. Мир в его глазах явно давал трещину: господа не мечутся по дорогам туда-сюда без видимой причины, словно угорелые.

Я придержал Бурана. Объяснять ему что-то было бессмысленно и опасно.

— Планы изменились, Игнат, — коротко бросил я. — У меня для тебя есть один совет. Ускорься, забери своих родных и поезжайте в город. Побудьте там пару дней.

— Так зачем же? — не понял он.

— В деревне скоро будет неспокойно. Очень неспокойно. Но я не настаиваю, у тебя своя голова на плечах есть. А мне пора.

Я хлестнул поводьями, не тратя больше ни секунды. Теперь я спешил еще и потому, что знал — времени, чтобы предупредить Анфису, у меня, скорее всего, уже не будет. Я должен был действовать в одиночку.

* * *

Пять часов спустя я ворвался в Кунгур, подняв за собой шлейф пыли и куриного пуха. Буран горячился под седлом и все еще рвался вперед, но я сдержал его у заставы. Минуя дом Анфисы, чьи окна смотрели на меня с немым укором, я погнал коня прямо к городскому дому Вяземского.

Дюжий швейцар у ворот попытался было меня остановить, но, заглянув мне в лицо и не заметив ничего располагающего к пререканиям, молча отворил калитку.

— Доложить Степану Андреевичу! Срочно! — рявкнул я дворецкому, едва не сбив его с ног в холле.

Вяземскому, очевидно, доложили о моем состоянии, потому что принял он меня сразу. Он сидел в своем кабинете, спокойный, как скала, но в его глазах я увидел вопрос. Он понял — я приехал не торговать зажигалками. Но минимальный политес, конечно, надо было соблюсти.

— Добрый вечер, Степан Андреевич! Как подагра? — уняв дыхание от бешеной скачки, спросил я.

— Благодарю, много лучше. Почти не чувствую уже болей. А ты чего такой встрепанный вдруг явился?

— У меня беда, Степан Андреевич! Вернее, у нас у всех большая беда… И только вы можете помочь.

— Говори, — коротко бросил он, указав на стул.

— Лес, в котором я нахожу материалы для создания целебных пластин и «вечных» зажигалок — в нем проблемы. Он не только источник диковинок и неведомой силы, но и — кровоточащая рана на теле мира. И она растет.

— Ты снова о своих… колдовских штучках? — в его голове прозвучала нотка раздражения. — Ближе к делу, Михаил.

— Ближе некуда, — я подался вперед. — Представьте, что под вашим лучшим заводом обнаружили подземное болото, выделяющее ядовитый газ. Сперва от него просто болит голова. Но давление под землей нарастает. Вчера газ пробил четыре небольших скважины, и из них уже сочится отрава, убивая или извращая все живое. И это, Степан Андреевич — вторая стадия.

Вяземский молчал, но пальцы его, барабанящие по столу, замерли.

— А теперь представьте, что будет, когда давление достигнет критической отметки, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза. — Все четыре скважины соединятся в одну огромную дыру. И из-под земли ударит фонтан чистого яда. Это то, что я называю «Прорывом». Он отравит окрестности, сотрет с лица земли вашу деревню, ваше поместье, ваши заводы, этот славный город… и всех жителей. Все пойдет прахом!

— Ты… преувеличиваешь, — произнес он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Лишь самую малость, — откинулся я на спинку стула. — Все это будет, просто растянется по времени. У вас под боком находится крайне нестабильный источник энергии. Мы имеем четыре точки утечки, и риск каскадного взрыва растет с каждым днем. Критическая масса почти достигнута. И если это рванет, винить уже будет некого. Особенно если вы сам окажетесь одним из тех, кто превратится в прах. Я понятно объясняю?

Он слушал молча, не перебивая, его широкое, бывалое лицо каменело с каждой моей фразой. В его глазах не было страха. В них был холодный, трезвый расчет. Он взвешивал риски.

— И чтобы избежать этого, — закончил я, — мне нужна медь. Много меди. Столько, сколько могут дать заводы вашего уезда.

Он долго молчал, барабаня по столу своими широкими, узловатыми пальцами. Я видел, как в его голове крутятся шестерни, просчитывая затраты, логистику, возможную прибыль и колоссальные убытки в случае провала.

— Слушай, Михаил Иванович, — наконец произнес он. — Я тебе конечно верю, но… очень уж странные истории ты рассказываешь. Я должен увидеть это сам. Убедится, что-то, о чем ты говоришь… это не просто слухи.

Бинго! То, чего я и хотел добиться. Понятно, что без проверки он мне ничего не даст, но я уверен, когда он побывает в лесу, то все его сомнения развеются.

И в этот самый момент в дверь кабинета вежливо, но настойчиво постучали.

— Степан Андреевич, прошу простить, — проговорил дворецкий с порога. — К вам прибыли. Комиссия из Перми. От епархии, с наблюдателем от господина губернатора.

Прежде чем Вяземский успел ответить, в кабинет, не дожидаясь приглашения, вошли они. Двое — в длинных черных рясах, с постными, высушенными верой лицами. И третий — молодой офицер, в идеально сидящем мундире.

Оп-па. Да это Верхотуров!

Илья Васильевич остановился на пороге. Его взгляд скользнул по мне, и в уголке губ мелькнула едва заметная ехидная усмешка.

— Господа, нам видно не придется ехать за сто верст. Господин Молниев — вот он!

И поручик, явно наслаждаясь моментом, встал чуть в стороне, уступая сцену главным актерам — в просторных рясах.

Старший из священников, высокий, тощий, с глубоко запавшими глазами, вперил в меня буравящий взгляд.

— Михаил, по прозвищу Молниев? — произнес он ледяным, бесцветным голосом, будто забивал гвозди в крышку гроба. — По распоряжению Владыки, вы призваны дать ответы на некоторые весьма серьезные вопросы. Прошу следовать за нами.

Та-ак. Вот и высшие церковные чины пришли по мою душу. Ну что ж, как тут говорят, семь бед — один ответ.… В конечном итоге — так и так оно к этому шло!

Глава 20

Встреча в кабинете Вяземского, начинавшаяся как мой добровольный визит, с появлением этой пермской «комиссии» быстро приобрела черты судилища.

Кроме двух уже виденных мною священников, был и третий, поменьше рангом. И теперь три разнокалиберных попа — один тощий, высокий старикан с седой бородой, другой — чернобородый здоровяк с грубым ноздреватым носом и красными как свекла щеками, и третий — довольно молодой священник в фиолетовой расе — уселись на расставленные вдоль стены стулья и разложили какие-то бумаги. Молодой спросил у Вяземского чернил и приготовился записывать — он выполнял роль секретаря.

— Вы утверждаете, — начал глава комиссии, старик с лицом высохшего пергамента и глазами, которые, казалось, лично видели, как горел Содом, — что мы все должны немедленно отправиться в эту вашу… обитель, дабы все увидеть своими глазами?

Он сделал паузу, и его тонкие губы скривились в усмешке.

— Простите мою ученую дотошность, но я читал в старых книгах, — он сделал ударение на слове «книгах», обращаясь к Верхотурову как к человеку, который, в отличие от меня, хотя бы умеет читать, — колдуны всех мастей всегда стремятся заманить праведников на свою проклятую землю. В свои «места силы». Вы не пытаетесь проделать с нами этакое безобразие, а, Михаил?

Ну нормально! Нифига себе дилемма! Скажу «да» — я чернокнижник. Скажу «нет» — я лжец. Прелестно.

Нет, господа церковники. Таким дешевым трюком меня не возьмешь.

— Прежде всего, — усмехнувшись, произнес я, — хотелось бы узнать ваши имена! А то как-то неловко обращаться к вам «господин в рясе»!

— Отец Исидор, блюститель канцелярии епископа Пермского Пантелеймона! — пожевав губами, произнес тот. — Так вы изволите ответить по существу?

— Очень приятно. Моё имя вам известно. А по существу — вы абсолютно правы, святой отец. В старых книгах много мудрости. И будь я настоящим бесом или колдуном, то не смог бы сделать так…

Я вытянул вперед руку ладонью вверх. В ее центре, с тихим треском, родилась искра. За секунду она вытянулась в тонкую, ленивую плеть чистого электрического пламени. Энергокнут извивался у меня в руке, потрескивая и озаряя лица присутствующих мертвенно-синим, призрачным светом. Отец Исидор, побледнев, отступил; купец Ерофеев, тоже каким-то образом оказавшийся здесь и просочившийся в выделенную под разговор комнату, начал мелко и часто креститься, будто отгонял со лба муху. Священник-секретарь, посмотрев на меня, на бич из голубого огня в моей руке, вдруг начал быстро что-то записывать, видимо описывая происходящее.

— Как видите, — произнес я спокойно, — мой дар вполне мобилен и не привязан к геолокации. Готов к выезду в любую точку вашей губернии. Скажу более: при необходимости я могу сжечь вас всех на месте, и никакой сложности мне это не составит. А в лес я вас зову не для того, чтобы пугать фокусами, это и здесь можно сделать, а потому, что там назревает проблема, которая очень скоро может сделать ваши споры о тонкостях экзорцизма совершенно неактуальными. По причине отсутствия выживших экзорцистов.

С легким щелчком энергокнут исчез.

Все, не исключая и Вяземского, стояли как громом пораженные. Секретарь усердно скрипел пером. Первым очнулся Верхотуров — ему все эти демонстрации были не в новинку.

— Господа, — его голос прозвучал как удар хлыста, — вынужден вмешаться. Как наблюдатель от губернатора и, — он сделал эффектную паузу, — как новый счастливый собственник этого самого «проблемного» лесного участка, я официально заявляю о наличии там некоей непонятной активности. Проще говоря, это мой лес, там творится чертовщина, и я требую немедленной инспекции. Здесь мы при всем желании ни в чем не сможем разобраться.

Новость о том, что у проклятого леса теперь есть хозяин с эполетами, произвела эффект. Глава комиссии выглядел так, будто проглотил осу. Последний гвоздь вбил Вяземский:

— Я также настаиваю на выездной проверке, — пробасил он. — Как глава уездного дворянства, я не могу игнорировать этакую грозную опасность. Мы должны ехать!

— Не верьте ему! Он чудовище! — взвизгнул Ерофеев, понимая, что его звездный час превращается в провал. — Он и этот князь Голицын, они оба…

— Достаточно, — оборвал его глава комиссии, бледный от злости. — Князь, насколько я знаю, сейчас в Кунгуре. Поручик, прошу вас пригласить сюда князя! А вы, — он вперил в меня свой буравящий взгляд, — докажите, что в вас нет скверны.

Его помощник поднес мне стакан с водой, над которой что-то прошептал. Ну, началось.

— Осени себя знамением. И испей.

Что ж, шоу так шоу. Я поднялся. Медленно, широко, с выражением мученика, восходящего на костер, перекрестился. Затем взял стакан и, глядя прямо в глаза старому инквизитору, выпил воду до дна.

Холодная, чистая вода. Отчего бы не выпить? Жаль, не вино…

— Теперь, — сказал я, ставя пустой стакан на стол, — когда мы убедились, что я не растворяюсь в святой воде, как кусок сахара, мы можем, наконец, заняться делом?

* * *

Князь Голицын нервно мерил шагами свой кабинет. Бархатный халат цвета запекшейся крови распахивался, обнажая тонкую батистовую рубашку. Сейчас этот молодой красивый аристократ был похож на красивого, породистого зверя, запертого в клетке. Ярость — холодная, аристократическая, оттого еще более опасная — душила его.

Проигрыш. Позорный, безоговорочный проигрыш. Мало того, что этот мужлан унизил его публично. Теперь еще и вся губернская машина, которую он с таким трудом запустил, дала задний ход из-за трусости какого-то тупого жирного торгаша. План лопнул, как мыльный пузырь.

А тут еще и почта, чтоб ей гореть в аду. Он снова перечитал письмо от отца, пришедшее с утренним дилижансом. Строчки, выведенные аккуратным каллиграфическим почерком, хлестали почище розги.

«…ты вновь опозорил имя рода, Дмитрий. До меня доходят слухи, что ты окончательно потерял всякий стыд. На этот раз ты имел глупость связаться с какой-то девкой из купеческой челяди, да так неловко, что ее папаша теперь требует с меня неустойку. Твои кредиторы в столице обивают мой порог, каждый день толпятся в приемной. Сообщаю тебе, что путь в свет для тебя заказан еще на год как минимум. Вместо того, чтобы прожигать жизнь, займись делом. Найди в этой дыре выгодное предприятие, докажи, что ты способен не только плодить долги, но и приносить роду пользу. Иначе, клянусь Богом, я лишу тебя содержания».

— Выгодное предприятие… — прошипел князь, комкая письмо.

Он остановился у окна, глядя на суетливую городскую жизнь. Как все хреново обернулось! Послал же бог такого жадного родителя — вон, у молодого Завадовского долгов на четверть миллиона серебром, и ничего, а ему приходится отдуваться из-за каких-то семидесяти тысяч ассигнациями! И с девкой этой неудачно вышло. Попался же такой скандальный папаша! Ну обратил на твою дочку внимание князь — так радуйся, халдей хренов! Так нет, начинает бегать кругом, жалобы писать, судом грозиться… Баран безрогий!

Отойдя от окна, князь схватил початую бутылку ямайского рома и, поймав губами горлышко, лихо опрокинул ее вверх дом. Огненная жидкость обожгла горло. Черт. Последняя бутылка. Коньяка тоже нет. Кальвадос закончился третьего дня. Скоро придется переходить на водку! Что за дыра этот Кунгур… Хорошо, хоть табак хороший прислали из Скурати. А то вообще — хоть вешайся.

— Данила, набей трубку! — выкрикнул князь в сторону лестницы.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — гулко отозвался слуга.

Еще раз глотнув из бутылки, князь подхватил со стола полувыжатый лимон и с силой сжал его, выдавливая в горло остатки сока. Вот бы устроить тут винокурню! Делать и кальвадос, и ром, и бренди… Другого «выгодного предприятия» князь себе представить не мог. А надо что-то придумать: Дмитрий не был главным наследником, и не мог рассчитывать ни на богатое наследство, ни на блестящую партию. Деньги тянутся к деньгам — никто не захочет выдать свою дочь за небогатого, пусть даже и аристократа. Так и придется жениться на какой-нибудь толстозадой купеческой дочке. Тьфу!

Слуга притащил набитую табаком пенковую трубку. Упав в глубокое кресло, князь закинул ноги на стол, чиркнул «вечным огнивом», недавно подаренным ему господином Вяземским. Всего день у него эта штука, а уже стала незаменимой. Хорошие штуки этот наглец делает, Михаил из Поддубков…

И вдруг мысль, острая и ясная, пронзила его. «Артефакты! Эти „вечные огнива“, „лечебные пластины“, что делал этот выскочка. Удивительные, гениальные вещицы. Дак вот же оно — то самое „предприятие“. Если заполучить секрет их создания… это сулит не просто деньги! Это влияние, власть, известность! А ну как преподнести этакую пластинку канцлеру Мордвинову, или министру Нессельроде! У первого — подагра, у второго — геморрой… Да они золотом осыпят за такое счастье! Только вот не согласится сотрудничать этот гад. Хотя…»

Глаза князя хищно прищурились.

«Хотя — смотря как подойти к делу. Раз официальные методы не работают, значит, пора переходить к неофициальным. Правила — для плебса. Для аристократа есть только цель».

Он дернул шнурок звонка. Вошедшему управляющему — сухому, незаметному человеку с непростым прошлым, научившим его не задавать лишних вопросов — он отдал короткий приказ.

— Аркадий Степаныч. Найди-ка ты мне надежных людей!

— Какого рода, ваше сиятельство?

— Не пьянь. Не болтунов. Отставных солдат, зверобоев, варнаков — кого угодно. Людей, способных провернуть тихое, грязное дело, не наследив. Заплачу я им щедро.

Управляющий молча кивнул, всем своим видом показывая, что он уловил суть.

— Объект — тот самый колдун из деревни Поддубки. Михаил Молниев. Его нужно будет взять живым. Прямо к нему не лезть — он опасен. Надо его опоить чем-нибудь снотворным, связать и доставить сюда, в подвал. Дальше я сам.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

Не успела дверь за управляющим закрыться, как в нее снова постучали. На этот раз — лакей, бледный и перепуганный.

— Ваше сия-ательство… там… посыльный… от церковной комиссии. Велено вам немедля явиться в дом господина Вяземского для дачи показаний! Какого-то Молниева расследуют, чудотворца из Поддубков.

Голицын замер. Комиссия? Показания? Молниев? И так быстро?

На его тонких губах появилась кривая, хищная усмешка.

— Что ж, — произнес он вслух, поправляя ворот халата. — Кажется, у меня появился конкурент на голову этого хама. Тем лучше.

— Передай господину Вяземскому — я будут через четверть часа! — крикнул он лакею. — И помоги мне одеться!

* * *

Появление князя Голицына в кабинете Вяземского было подобно сквозняку, от которого разом потускнели свечи. Он вошел не как обвиняемый, а как хозяин, случайно заглянувший на сборище своих нерадивых арендаторов. Ленивый кивок главе комиссии, презрительный взгляд, скользнувший по купцу, и полное, абсолютное игнорирование меня, словно я был предметом мебели.

— Господа, — произнес он с оттенком скучающего недоумения. — Надеюсь, причина моего вызова столь же серьезна, как и выражение на ваших лицах. Я оставил важные дела.

Его «проверка на веру» превратилась в изящный спектакль. Он с ленивой грацией осенил себя крестным знамением, будто отгоняя назойливую муху, а на требование испить святой воды отреагировал с легким удивлением: «Разумеется. Хотя, признаться, предпочитаю в это время дня что-нибудь покрепче».

Затем началась очная ставка. В комнату вновь ввели купца.

Ерофеев, завидев князя, съежился, а затем, подбадриваемый суровым взглядом главного экзорциста, сразу сорвался на визг. Он тыкал дрожащим, все еще перепачканным чернилами пальцем то в меня, то в Голицына.

— Они оба! Оба демоны, ваше преподобие! — вопил он. — Этот, — палец уставился на меня, — молниями швыряется, солдат государевых жжет! А этот! Этот! — палец переместился на князя. — Этот — бес во плоти! Он в разум лезет, в самую душу! Руками твоими водит, куклу из христианской души делает!

Он задыхался, на его губах выступила пена. Картина была, прямо скажем, жалкая.

Голицын слушал его с выражением брезгливого любопытства, с каким энтомолог разглядывает особо отвратительное насекомое. Когда купец, захлебнувшись словами, замолчал, князь даже не удостоил его взглядом. Он повернулся к главе комиссии и Верхотурову, как к единственным представителям своего вида в этой комнате.

— Господа, — его голос был холоден и спокоен. — Я не привык оправдываться перед лавочниками, которые, очевидно, чего-то перепились до чертиков в глазах и несут околесицу. Мне глубоко безразлично, что именно примерещилось этому… человеку. Но он посмел публично опорочить мою дворянскую честь.

Он сделал паузу, и в наступившей тишине его слова прозвучали, как лязг стали.

— Будь он дворянином, наш разговор продолжился бы завтра на рассвете, у барьера. И закончился бы он, уверяю вас, весьма плачевно для его здоровья. Но поскольку до него мне пачкать руки не пристало, я ограничусь иском в суд за клевету. И, поверьте, я раздену его до нитки.

Ледяное спокойствие князя, его аристократическая спесь и абсолютная уверенность в своей правоте возымели неожиданный эффект. В глазах членов комиссии — таких же дворян, хоть и менее родовитых, — промелькнуло не осуждение, а понимание. Уважение. Он защищал не себя. Он защищал касту. Их общие привилегии.

Глава комиссии растерянно крякнул. Все его тщательно выстроенное расследование рассыпалось, как карточный домик. Вместо допроса о колдовстве он стал свидетелем светского скандала.

Я же смотрел на это представление с тихим, циничным восторгом. Обезьяны ссорятся. Прекрасно. Больше хаоса. Больше путаницы. Все это было мне только на руку.

Я решил, что с меня хватит этого театра. Пора было возвращать заблудших актеров к основному сюжету.

— Господа, — мой голос прервал неловкое молчание, — пока вы тут меряетесь длиной ваших родословных и дуэльных пистолетов, настоящая проблема никуда не делась. Она прямо сейчас растет и готовится сожрать нас всех — и праведников, и грешников, и даже тех, кто еще не определился. Угроза в лесу не будет ждать, пока вы закончите свои светские разборки.

Мои слова подействовали, как ушат холодной воды. Вяземский благодарно кивнул, а Верхотуров еле заметно усмехнулся. Я вернул разговор в конструктивное русло.

Владыка Исидор, уставший и окончательно сбитый с толку, потер свой высокий, морщинистый лоб. Он был умным человеком, и он понял, что истину здесь, в этом клубке из страха, спеси и лжи, ему не найти. Нужно было менять метод. Нужно было увидеть все своими глазами.

— Довольно, — произнес он, и голос его вновь обрел властность. — Князь, — обратился он к Голицыну, и в его голосе прозвучали нотки почтительного извинения. — Прошу простить за беспокойство. Вы можете быть свободны. Ваши показания были исчерпывающими.

Голицын с легкой, снисходительной улыбкой кивнул.

— Не стоит извинений, отче, — произнес он. — Рад был оказать содействие правосудию и защитить честь своего имени. Если моя помощь еще потребуется — дайте знать. Хотя, смею надеяться, с этим фарсом вы и сами управитесь.

Он обвел кабинет холодным, оценивающим взглядом, который на долю секунды задержался на мне. И что-то мне этот взгляд ни разу не понравился. Это был взгляд владельца, который осматривает строптивую, но ценную борзую, решая, как туже затянуть на ее шее ошейник. Затем он с легким поклоном удалился, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение полной, незыблемой безнаказанности.

Затем глава комиссии повернулся к остальным.

— Решено. Мы немедленно выезжаем на место. Господин Верхотуров, как представитель власти, и вы, Михаил, как наш… проводник, поедете с нами. Степан Андреевич, ваше присутствие как главы уездного дворянства также совершенно необходимо!

Пока отдавали распоряжения, я смотрел на старого священника. На его лице была печать глубокой, мучительной задумчивости. Он больше не видел во мне простого колдуна. Теперь он видел проблему. Головоломку, у которой не было простого ответа. Что ж, скоро, отче, часть ответов на невысказанные вопросы вы получите.

* * *

«Господи, что же творится-то… — думал блюститель Исидор, теребя свой наперсный крест. — Там, в Костроме, этот пророк, этот отец Иоанн… речи сладкие, мед из уст течет, чудеса творит, а за словами его — хула на святую церковь, гордыня и смута, что ведет прямиком к расколу. Волк в овечьей шкуре. А здесь? Здесь — мужик, которого все кому не лень поливают грязью. Молчит, не проповедует. Крестится истово. По его же словам и тем слухам, что мы собрали, нечисть, что господ до дрожи пугает, бьет без жалости. И его же хотят сжечь. Не есть ли это испытание, ниспосланное нам? Где истинный слуга, а где искуситель? Кого Ты избрал своим орудием, Господи? Красноречивого лжеца или этого… мрачного, опасного, но, кажется, единственного, кто здесь хоть что-то делает? Вразуми меня, ибо я слеп…»

Он тяжело вздохнул и поднял на молодого парня, мужика, выглядящего и держащего себя как истинный дворянин, свой выцветший, усталый взгляд. В нем больше не было враждебности. Лишь немой вопрос. И тяжесть ответственности.

Глава 21

Наш выезд из Кунгура походил скорее не на следственную экспедицию, а на торжественную похоронную процессию, направлявшуюся хоронить здравый смысл. Впереди, в добротной, но строгой карете, ехали отцы-инквизиторы, сверкая серебром окладов. Следом, в своем легком, щегольском экипаже — Верхотуров и примкнувший к нему, как единственному представителю своего вида, граф Шувалов — в качестве представителя светских властей. Как я понял, именно его взяли в комиссию от лица государства и дворян, а Верхотурова «навязал» уже сам пермский губернатор «в нагрузку». Замыкал кавалькаду тяжелый, как танк, дорожный тарантас Вяземского. Я же ехал верхом на Буране, держась чуть сбоку от головной кареты.

Деревня встретила нас гробовым молчанием. Крестьяне, завидев невиданное доселе скопление господского транспорта, попрятались по избам, наблюдая за происходящим сквозь щели в заборах и мутные стекла окон. Вся наша кавалькада — заляпанные дорожной грязью пыльные кареты, холеные лошади, важные господа в рясах и в мундирах — выглядела в декорациях покосившихся изб и навозных куч неуместно, как слон в посудной лавке.

Размещение прошло быстро и по-деловому. Отец Исидор, как и подобает главе, без лишних церемоний реквизировал избу старосты под свой «штаб». Верхотуров с Шуваловым, недолго думая, приняли приглашение Вяземского, который, в свою очередь, занял половину дома у зажиточного мельника. Атмосфера сгущалась. Все понимали, что представление только начинается.

Едва отдав распоряжения Семёну и Ульяне насчет ужина для меня и корма для Бурана, я перехватил у крыльца Вяземского.

— Степан Андреевич, — обратился я к нему. — Дела не ждут. Я должен немедленно осмотреть лес. Я бы хотел, чтобы вы поехали со мной.

Он удивленно поднял на меня свои густые брови.

— Прямо сейчас? Не дав даже пыль с сапог стряхнуть?

— Угроза не стряхивает с себя пыль, прежде чем ударить, — отрезал я. — Она растет, пока мы тут рассаживаемся по гостевым комнатам. Вы хотели увидеть все своими глазами. Вот вам лучший шанс.

Он мгновение смотрел на меня, будто оценивая.

— Черт с тобой, лекарь. Твоя правда. Поехали.

Верхотуров, услышав наш разговор, тут же присоединился, сверкая глазами в предвкушении. К нашему триумвирату неожиданно примкнул и второй священник — краснощекий, кряжистый бородач отец Серафим.

— Дозвольте составить вам компанию, — пробасил он. — Обязан я своими глазами узреть то место, о коем столько споров. Да и приглядеть, чтобы лукавый вас там не искусил.

— Лукавый вряд ли осмелится показаться в вашем присутствии, отче, — съязвил я. — Но если желаете прогуляться — милости прошу. Только держитесь поближе и не пытайтесь изгонять местную флору и фауну крестным знамением. Не поможет.

Мы ехали по лесу вчетвером. Тишина, густая и вязкая, обрушилась на нас сразу, едва мы углубились в чащу. Отец Серафим то и дело бросал на меня косые взгляды и, кажется, готовился к идеологической атаке.

— Писание учит нас, Михаил, — начал он издалека, — «берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные». Сила, что не от Бога, всегда ведет к гордыне и падению.

— Мудрые слова, отче, — кивнул я, не сбавляя шага. — Но то же Писание учит и другому: «по плодам их — узнаете их». Предлагаю вам судить обо мне по делам, а не по чужим домыслам. Пока что мои «плоды» — это исцеленные крестьяне и разогнанная солдатня, пришедшая за мной по навету. Вполне себе богоугодные деяния, если вдуматься.

Священник нахмурился, не найдя, что возразить на эту циничную логику.

Когда мы вышли к краю аномальной зоны, даже прагматизм Вяземского дал трещину. Он замер, глядя на дрожащее, искаженное марево над ближайшей воронкой, и его широкое, хозяйское лицо стало серьезным. Отец Серафим начал истово креститься.

— Чистка помогла, — констатировал я, окинув лес профессиональным взглядом. — Фон стабилен. Твари сидят по норам, новые не лезут. Пока что.

В будущем такие вот «санитарные дни» были рутиной для любого рода, владевшего подобной аномалией. Я же, будучи в прошлой жизни «оружием прорыва», а не «лесником», проворонил первую стадию роста, просто потому что не знал, как быстро эти дыры в реальности способны расширяться без надлежащего ухода.

Пока священник бормотал молитвы, я решил продемонстрировать Верхотурову и Вяземскому нечто более впечатляющее, чем простые молнии.

— Господа, — обратился я к ним. — Вы люди образованные. Понимаете в физике и механике. Оцените вот это.

Я подобрал с земли четыре плоских камня. Достав моток проволоки, я быстро собрал две примитивных конструкции, добавив к каждой по куску от грибов-аккумуляторов. Собрав всю схему, я придирчиво ее осмотрел и, не найдя изъянов, отдал один ищ получившихся артефактов Верхотурову.

— Илья Васильевич, — я протянул ему объединенные проволокой два камня с выгравированными рунами. — Возьмите. Степан Андреевич, вы будете свидетелем. Отче — на вас проверка, есть ли в этих камнях дьявольская сила или нет, поможете?

Священник недоверчиво кивнул.

Я отошел на сотню шагов, сжал в руке вторую конструкцию и, почувствовав легкое покалывание, что означало активацию артефакта, поднес ее к губам.

— Раз-раз. Меня слышно? Это Михаил. Если вы меня слышите — сожмите камни и скажите в них что-нибудь.

Долгую минуту стояла тишина, и я даже уже стал сомневаться, что у меня все получилось, когда в руке снова отдало покалыванием, и над камнем образовалась воздушная мембрана, после чего раздался хриплый голос Верхотурова.

— Мы тебя слышим, Михаил.

Удовлетворенно кивнув, я вернулся и застал потрясающую картину. Верхотуров стоял с бледным лицом, глядя на камень в своей руке так, будто тот превратился в живую змею. Вяземский смотрел то на Илью, то на меня, и в его глазах читался холодный расчет и зарождающийся восторг. Отец Серафим крестил все вокруг с усердием дровосека.

— Что… это… было? — выдохнул Верхотуров.

— Примитивный передатчик. Рация. Представьте, что такая штука будет у каждого вашего офицера. Или у каждого управляющего на заводах. Приказы, которые исполняются мгновенно.

Илья молчал. Вяземский же не стал.

— Такую штуку, — пророкотал он, — если наладить производство… это же золотое дно!

— Именно, — кивнул я. — И это лишь малая часть того, что можно создать, имея доступ к ресурсам этого леса. И голову на плечах, разумеется.

Мы возвращались в деревню в полном молчании.

Отец Серафим больше не цитировал Евангелие. Кажется, у него появились куда более серьезные вопросы к своему мирозданию. Верхотуров же был погружен в свои мысли. Я видел, как в его голове рождаются планы — грандиозные, имперского масштаба.

Что ж, кажется, семя было брошено в благодатную почву. Теперь нужно было лишь дождаться всходов. И разобраться с комиссией от церковников. Мелочи жизни.

* * *

Отец Исидор был методичен, как паук, плетущий свою сеть. Первым делом он превратил просторную горницу старосты в кабинет дознания, вызывая жителей по одному, в то время как второй священник, отец Тихон, молча скрипел пером, занося показания в толстую книгу.

Крестьяне заходили по одному, срывали шапки, низко кланялись. Иные норовили поцеловать духовному лицу руку. Мир для этих людей был прост, как огородная грядка: вот Бог, вот Дьявол, вот земля, которая кормит, и господа, которые дерут три шкуры. Явление Михаила раскололо этот мир. Показания были противоречивы до абсурда. Для одних он был «благодетель, истинный святой», для других — «колдун страшный, от взгляда которого молоко киснет». Третьи, не зная, к какому берегу прибиться, лишь бормотали: «Сила в нем, батюшка. А чья — то нам, темным, неведомо».

К полудню Исидор, устав от этого хора суеверий, вызвал главных свидетелей. Первым вошел староста, Федот Пантелеич. Он вошел, сняв шапку, перекрестился на икону и замер у порога, горбатый старик, в чьих глазах боролись благодарность и смертельный страх перед судом церковным.

— Рассказывай, раб Божий, — бесцветным голосом начал Исидор. — О сыне своем. Без прикрас.

— Да что ж тут сказывать, батюшка, — начал Федот, и руки его, лежавшие на коленях, мелко дрожали. — Прохор мой… три года лежал, что бревно. Ноги отнялись после падения. Лекаря, знахарки… все руками разводили. А этот… Михаил… пришел…

— Молился ли он? — прервал его Исидор.

— Н-нет… не молился.

— Иконы ли целовал? Воду ли святую использовал?

— Да нет же, отче. Он… — Федот сглотнул, вспоминая. — Он знаки на спине у Прохора кровью своей начертал. И как приложил руки… сын мой закричал. Не по-людски, а так, будто душа его из тела рвалась! А в избе запахло, как в грозу… гарью небесной. А потом… потом сын мой ногой пошевелил. А нонче уж и по двору ходит, хоть и недолго, часто ему отдыхать надобно.

Исидор молча слушал, его тонкие пальцы теребили крест. Чудо было налицо. Но методы… Кровь, знаки, крики… Слишком много сомнительных деталей.

Следующим был плотник Кузьмич, отец Аглаи. Он держался иначе — не заискивал, а смотрел прямо, исподлобья. Упрямый, основательный мужик.

— Ты, говорят, видел, как он солдат государевых разогнал?

— Видел, — коротко кивнул Кузьмич.

— Огнем, сказывают, их жег? Демонским?

— Огнем, да не простым, — ответил Кузьмич. — Будто молния с рук его сошла. Вспышка — да грохот, будто из пушки. И у солдат порох в сумках сам собой загорелся. Никого он не убил, отче. Лишь напугал да штаны им подпалил.

— А еще, говорят, был человек одержимый, которого он одолел?

При этом воспоминании лицо Кузьмича помрачнело.

— Был. Не человек уж то был, а будто мертвец ходячий. Глаза пустые, стеклянные. На людей кидался. А Михаил наш… он один супротив него вышел. Бились они… а потом упал тот одержимый. И из него… — Кузьмич понизил голос до хриплого шепота, — будто тень вышла. Черная, копошащаяся. Мерзость. А Михаил ее хлыстом своим огненным — раз, другой! И сгинула она. Он с нечистью не знается. Он ее бьет.

Он замолчал, упрямо сжав губы. Исидор отпустил его и надолго задумался. Он был профессионалом — методичным, въедливым следователем, для которого человеческая душа была открытой книгой, исписанной грехами. Он методично опрашивал жителей, одного за другим, отсеивая бабьи сплетни от фактов, сравнивая показания, ища противоречия.

И в этот раз картина не складывалась.

Свидетели, не сговариваясь, рисовали образ не слуги Дьявола, а воина, что сражается с нечистью его же оружием. Но разве может быть такое без благословения Божьего? А благословения-то и не было. Ни молитв, ни обрядов.

Картина, которая вырисовывалась, была странной и пугающей. Да, сила была. Огромная, нечеловеческая. Солдат разогнал? Разогнал. Парализованного на ноги поставил? Поставил. Срамных девок молнией припугнул? Припугнул. Но во всем этом не было зла ради зла. Была странная, пугающая, но вполне себе понятная логика. Он не губил, а лечил. Не разрушал, а защищал. Он вел себя не как слуга дьявола, а как… суровый, но справедливый барин.

Исидор, закрыв глаза, старческой сухой ладонью потер морщинистый лоб. В голове у него была каша. Чтобы распутать этот узел, нужно было увидеть главное — источник, гнездо этой непонятной силы. И допросить слуг.

— Отец Тихон, — обратился он к своему помощнику. — Собирайтесь. Пойдем, осмотрим дом этого… чудотворца. Посмотрим, каким иконам он на самом деле молится.

Карта этого странного расследования была неполна. И самая важная ее часть находилась там, за высоким частоколом на краю деревни.

Слух о том, что святые отцы направляются к дому лекаря-колдуна, разнесся по деревне мгновенно. Когда Исидор и Тихон вышли из избы старосты, их уже ждала толпа. Любопытство, липкое, как смола, гнало этих людей вперед. Они жаждали зрелища, развязки. Они хотели увидеть, как святость столкнется с грехом, и надеялись, что святость победит. Громко. С огнем и криками.

Среди любопытных, протискиваясь вперед с наглыми, предвкушающими ухмылками, шли и они. Матвей — сын кузнеца и Гришка, его приятель. В их глазах не было ни страха, ни благоговения. Лишь злорадное, мстительное торжество. Их час настал. Сейчас этот выскочка, этот «господин лекарь», что подпалил им штаны и переманил всех девок, получит по заслугам. Их не волновала святость или ересь. Их волновала месть, освященная присутствием самой Церкви.

Семён и Ульяна, как им и было велено, ждали на крыльце. Молчаливые, как изваяния, они были готовы впустить комиссию, но преградить путь толпе.

Исидор, полный важности и своей праведной миссии, шагнул к калитке. И в этот самый момент из задних рядов, подогревая толпу, раздались выкрики:

— А ну, покажи своих чертей, колдун!

— Сейчас тебя, ирода, святой водой окропят! Посмотрим, как зашипишь!

Волна чистой, концентрированной, злорадной ненависти, исходящая от Матвея, Гришки и еще нескольких их дружков, ударила по невидимому периметру двора.

И «Стражи» ответили.

Они были настроены не на святость или грех, а на простую, как удар топора, эмоцию — агрессию, направленную на хозяина. Разумеется, все сработало безупречно…

Из досок забора, из самого воздуха рядом с воротами, бесшумно, как черный дым, вытекли две клубящиеся, бесформенные тени. Они не выли, не скрежетали когтями. Они просто явились. Два сгустка абсолютного, первобытного кошмара, сотканные из живой тьмы и чужого страха. Их очертания текли и менялись, на миг обретая форму скрюченных, многоруких фигур, чтобы тут же снова расплыться.

Эффект был ошеломительным. У всей толпы разом вырвался крик — единый, слитный вой стада, увидевшего волка. Люди, топча друг друга, в панике бросились врассыпную. Женщины визжали, дети плакали. Матвей, зачинщик, рухнул на землю, загребая руками пыль, пытаясь отползти.

Молодой отец Тихон в ужасе попятился, его рука судорожно сжимала крест. Исидор застыл на месте. Его бледное, аскетичное лицо превратилось в маску холодной, праведной ярости. Он увидел то, что ожидал увидеть. Неопровержимое, материальное доказательство.

Демоны. Демоны, которые служат этому человеку.

* * *

Когда мы вернулись из леса, нас встретила мертвая тишина и взгляд отца Исидора. Взгляд, в котором я был уже осужден, приговорен и мысленно сожжен на костре.

Исидор встретил меня у ворот, и взгляд его был тверже и холоднее стали.

— Демоны, — произнес он тихо, будто боясь осквернить воздух этим словом. — Демоны стерегут твой порог, Михаил. Какие еще нужны доказательства твоего сговора с нечистым?

Я устало вздохнул. Объяснять что-то этому фанатику было все равно, что читать лекцию по баллистике стаду баранов. Но попытаться стоило. Хотя бы ради приличия.

— Отче, — сказал я, — то, что вы видели — не демоны, а сторожа. Механизм, если вам так будет понятнее. Который, кстати, сработал безупречно. Он отреагировал не на вашу святость, а на злобу и ненависть, что принесли с собой некоторые из вашей… паствы.

— Ересь! — отрезал он. — Ты пытаешься облечь черную магию в слова науки! Я требую, чтобы ты немедленно предстал перед нашим судом!

Я посмотрел на Верхотурова. Тот чуть заметно кивнул, давая понять, что пока подержит ситуацию под контролем. Рядом с ним стоял граф Шувалов, наблюдая за сценой с холодным, аналитическим любопытством.

— Я готов к любому суду, — ответил я. — И к любой проверке. Хотите снова поить меня святой водой? Пожалуйста. Я даже могу ей умыться, если это вас успокоит.

Исидор на мгновение растерялся от такой наглости.

— Проверки бесполезны, когда доказательства налицо!

— А что, если я докажу, что эти «демоны», как вы их называете, находятся под моим полным контролем? — я пошел в атаку. — Что я подчинил их себе силой, данной мне отнюдь не Дьяволом, чтобы они служили не злу, а защите?

И, не дожидаясь его ответа, я провел эксперимент. Попросил одного из младших священников подойти к воротам с молитвой. Тот, дрожа и крестясь, сделал несколько шагов. «Страж» молчал.

— А теперь, — я обернулся к толпе, где в задних рядах все еще жались перепуганные Матвей и Гришка. — Матвей! А ну-ка, подойди. И вспомни, как сильно ты желал мне «добра» раньше. Подумай об этом хорошенько.

Парень позеленел, но под суровым взглядом Вяземского не посмел ослушаться. Он сделал робкий шаг вперед, и его лицо исказилось от злобы и страха.

В тот же миг тень на заборе шевельнулась. Бесшумно, плавно, она вытекла из досок, раздуваясь в бесформенное, кошмарное облако. Матвей взвизгнул и отпрыгнул назад. Тень так же плавно втянулась обратно.

— Как видите, — сказал я в наступившей тишине. — Механизм реагирует на угрозу. И только на нее. На людскую злобу и желание причинить вред. Если вы опрашивали людей, то знаете, что Матвей уже пытался сжечь мой дом. Вот от таких «Матвеев» и нужны сторожа. А теперь, отцы святые, прошу в мой дом. Я покажу вам, что прячется за этим забором.

Колеблясь, но подталкиваемые любопытством и властным взглядом Шувалова, они вошли во двор. «Стражи» молчали. Я распахнул дверь в свою мастерскую.

Для них это был прыжок в другой мир. В мир, где не было ни печи, ни лучины. Вместо этого в стенах тускло светились оранжевым теплые панели. Под потолком висела паутина медных проводов, сходившихся к большому глиняному горшку в углу, который тихо, утробно гудел. На верстаке лежали диковинные инструменты, а на кухонном столе — плоский, черный камень-жаровня, от которого исходил ровный жар от недавнего использования.

Священники замерли, растерянно оглядываясь. Их мир, простой и понятный, рушился на глазах.

— Это… что? — прошептал отец Серафим, указывая на отопительную панель.

— Обузданное тепло, — ответил я.

— А это? — спросил уже Шувалов, указывая на проводку. Гм, а этот господин-то непрост, ой как непрост! Знает, куда и на что посмотреть! Его интересовала не теология. Его интересовала технология.

— Обузданная молния, — сказал я. — Прирученная сила, которая служит человеку. Как и те «демоны» за забором. Все дело лишь в умении управлять.

Исидор молчал. Он ходил по дому, касаясь пальцами теплых стен, глядя на ровный свет «ламп», и на его лице была печать глубокой, мучительной работы мысли. Он пытался вместить увиденное в свою картину мира, но она трещала по швам.

Шувалов же задавал вопросы. Короткие, точные, можно сказать — профессиональные. «Какой радиус действия у стражей?», «Источник питания автономен?», «Возможно ли воспроизводство этих… панелей… в промышленных масштабах?». Он видел не колдовство. Он видел потенциал. И опасность.

Когда импровизированная экскурсия по дому чудес закончилась, отец Исидор, окончательно сбитый с толку и, кажется, даже несколько подавленный, принял единственно верное для него решение.

— Случай ваш… сложен и неоднозначен, — произнес он, тщательно подбирая слова. — Мы не нашли в вас и ваших делах явной ереси или признаков служения злу. Но и благословить такое мы не вправе. Я доложу обо всем в Синод. Пусть решает он.

С этими словами он и его помощники, вежливо откланявшись, удалились, оставив за собой шлейф растерянности и запаха ладана. Деревня, а вместе с ней и весь уезд, на время были оставлены в покое.

Во дворе остались лишь мы четверо: я, Верхотуров, Вяземский и молчаливый, наблюдательный граф Шувалов.

Глава 22

Когда скрип колес кареты «инквизиторов» затих вдали, а разочарованные деревенские — кто несостоявшимся аутодафе «колдуна», кто — отсутствием спецэффектов, обычно сопровождающих визиты ко мне такого рода, неохотно расползлись по своим избам, граф Шувалов вдруг подошел ко мне. Господин этот до сих пор держался в тени: не задавал вопросов по моему происхождению или провокационного типа, не вызывал свидетелей, и даже никак не обозначал свою позицию по моему делу: только ходил молчаливо за попами и за всем наблюдал. Человек невнимательный мог бы принять его за «статиста», ничего не решающего мелкого чиновника, совершенно незаинтересованного в расследовании и лишь «отбывающего номер». Но я сразу заметил — в этом человеке чувствовалась порода. Не аристократическая спесь Голицына, а спокойная, уверенная в себе сила государственника. Его штатский сюртук сидел на нем так же ладно, как на Верхотурове — мундир, а холодные серые глаза смотрели в меня в упор, словно советовали даже не пытаться что-то скрыть.

— Коллежский советник, граф Шувалов, — представился он.

Я кивнул, принимая его ранг к сведению.

— Михаил Молниев, — ответил я просто.

— Молниев, значит — повторил он. — Думаю, теперь мы можем поговорить без свидетелей и театральных представлений. Я здесь не по поручению Синода. Я представляю особый, не афишируемый комитет при дворе Его Императорского Величества. Наша задача — изучение дел, связанных с людьми, внезапно обретшими… необычные способности.

Он говорил ровным, почти безразличным голосом, будто зачитывал рапорт.

— Такие случаи, — продолжил он, — стали появляться по всей Империи. И что любопытно — по всей Европе тоже. Первые донесения пришли из Франции и Англии, как раз после того, как там начали массово устанавливать эти новомодные молниеуловители господина Франклина. Не находите это занимательным совпадением?

Гм. Не нахожу, честно говоря. Потому что это не совпадение. В моем времени во всем этом разобрались досконально, установив связь между началом использования человечеством электричества и появлением этих тварей. Казалось бы — ну почему именно сейчас? Ведь молнии били в эту землю миллиарды лет, но Грань оставалась неприступной. Почему именно XIX век, век пара и железа, стал веком прорыва?

А ответ был прост и дьявольски ироничен. Виной всему был прогресс.

В моем будущем «Теорию резонансного пробоя» изучали на первом курсе Академии. Суть ее была проста. Грань между мирами — это не стена, а мембрана-диэлектрик. Она упруга. Одиночный, хаотичный удар природной молнии — это как шлепок ладонью по воде. Громко, эффектно, но поверхность лишь на миг прогибается и тут же восстанавливается. Удары были случайны во времени и пространстве, и Грань успевала «зажить».

А потом пришел господин Франклин — тот самый, со ста долларов — со своим гениальным изобретением. Сначала «громоотвод», мать его. А затем и его логическое продолжение — молниеуловитель, чтобы получить «бесплатное» «небесное» электричество. Человечество, в своем стремлении обогащения и дармовой энергии, само расставило по всей планете тысячи «точек притяжения». Тысячи стальных игл, которые говорили молниям: «Бить сюда».

И «шлепки по воде» прекратились — начались целенаправленные, методичные удары шилом в одни и те же места. Один удар ослаблял Грань. Следующий удар в ту же точку во время новой грозы, а часто — и на протяжении одной и той же, бил уже по ослабленному месту. Эффект «энергетического молота». А сама система «острие-проводник-земля» работала как идеальный резонатор, превращая «грязный», широкополосный разряд молнии в сфокусированный, когерентный импульс. В точную, острую иглу, бьющую по самой резонансной частоте Грани.

Так вполне полезное изобретение, призванное защитить от «огня небесного» и поставить его себе на службу, стало отмычкой, которая впустила в наш мир «огонь инфернальный». Ирония судьбы, которую оценили бы, пожалуй, только демоны.

Но рассказывать все это Шувалову было бы, мягко говоря, преждевременно. Поэтому я промолчал, но он и не ждал ответа.

— Таких как вы и, если слухи верны, то и как князь Голицын, — продолжил он, — в настоящее время уже выявлено немало. И в Европе, и в нашей Империи, и даже за океаном. Только все они — не чета вам, Михаил. Тот же князь Голицын использует свой дар, как ребенок — новую игрушку: для салонных фокусов и мелких пакостей. Другие одаренные, которых мы уже обнаружили в столице, либо напуганы до смерти, либо не понимают, что с ними происходит — слепые котята, тычущиеся в темноту. Вы же, Михаил… — он сделал паузу, и его острый взгляд в упор уставился на меня. — Вы — другое дело! Едва только я вас увидел, как сразу понял: вы не просто имеете силу, вы ее понимаете. Нечасто можно встретить, как человек действует с методичностью инженера. Вы анализируете угрозу, создаете системы защиты, изобретаете артефакты, принципа действия которых я пока не могу понять, а ведь способен тягаться по знаниям с лучшими умами Академии Наук. Именно это делает вас бесценным для Империи. И чрезвычайно опасным, если вы окажетесь не на нашей стороне.

Ух ты, как интересно все оборачивается!

— И чего же Империя хочет от простого лекаря? — спросил я, поддерживая игру.

— Империя хочет порядка, — отрезал он. — А я хочу знаний. Поэтому — предлагаю вам сотрудничество. Вы станете неофициальным экспертом нашего комитета. Ваша задача — предоставлять нам всю информацию о природе этих явлений. О тварях, о лесе, о принципах работы ваших изделий. Взамен — полное покровительство государства. Ни один Ерофеев, ни один Голицын, ни тем более Зарубин, больше не посмеют вас и пальцем тронуть. Любые ресурсы, которые потребуются для ваших… исследований, будут вам предоставлены.

Слушал я его, а внутри все ликовало. Этот аристократ протягивал мне ключ от всех дверей. Это именно тот шанс, которого я… Да нет, ничего такого я не ждал. Не сейчас уж точно. Мой план, который я растягивал на несколько лет, неожиданно резко сократился. Только вот есть одно «но»…

— Я не могу покинуть это место, — твердым тоном сказал я.

Шувалов кивнул, словно ожидал этого ответа.

— Я понимаю. Похоже, эта ваша аномальная зона — бесценная лаборатория. Не зря вы уговорили Верхотурова выкупить этот лес! Мы и не будем вас отсюда вырывать. Напротив, мы поможем вам ее обезопасить и изучить. Но взамен я хочу получить от вас исчерпывающий отчет. Методичку. Классификацию всех тварей, которых вы здесь встретили, с описанием их повадок и способов противодействия. Чертежи и объяснение принципов работы этих… башен, о которых вы говорили Вяземскому.

Нда. Надо признать — он знал, чего хотел, и понимал, насколько на меня можно давить, а в чем лучше не перегибать. Но главное — это было выгодно и мне самому. Прореха здесь — далеко не единственная в Империи, я уверен в этом. Да Шувалов сам своими словами о новых одаренных это подтверждает! И уж лучше я дам знания о том, как взять их под контроль, спасая множество жизней и ослабляя параллельно влияние Лордов Света на наш мир. Чем меньше прорех, чем ниже их уровень — тем меньше сил у их сторонников здесь, у нас.

— Идет, — согласился я. — Я подготовлю для вас все бумаги. Но учтите, граф, это займет время. И потребует некоторых средств.

— Время и средства — это то, что у Империи есть всегда, — с холодной усмешкой ответил он.

— В таком случае, предоставьте мне письменный прибор и бумагу, и я напишу все, что знаю! — пообещал я.

— Непременно!

Он вышел, и вернулся минут через десять в сопровождении денщика. Солдат осторожно опустил на мой стол походный письменный прибор — с полдюжины перьев, чернильницу, пресс-папье и пачку бумаги.

— Что-то еще? — спросил заглянувший следом Шувалов.

— Оставьте свой адрес в Петербурге, по которому можно поддерживать связь. И еще — буду рад, если мои усилия не останутся незамеченными. Согласитесь — методичка, написанная «дворянином» гораздо лучше звучит, чем она же написанная простым «лекарем».

Да, я решил получить дворянство гораздо раньше, чем выйдет официальный указ. К тому же мой пример может поспособствовать ускорению его принятия. Да и будем честны — слишком я привык быть дворянином, и меняться не хочу. Так приведем так сказать юридическую сторону вопроса к фактической.

— Пишите просто «Дом Шуваловых в Петербурге, на Английской набережной». На почте разберутся! И насчет последнего… Я передам ваши слова Императору.

Он уже собирался уходить, но на мгновение остановился в дверях.

— Кстати, о других «одаренных»… — произнес он как бы между прочим. — В Костромской губернии объявился один… священник. Отец Иоанн. Тоже, говорят, чудеса творит, больных исцеляет. Но главное — утверждает, что ему даровано Знание. Очень в чем-то вы похожи. Вам это имя ни о чем не говорит?

Его слова ударили меня под дых, как внезапный удар кулаком. Иоанн. Уже. Здесь. Так близко. Ледяное щупальце паники от того, что могу опоздать, на миг коснулось моего сердца. Я с трудом заставил себя сохранить невозмутимое выражение лица.

— Не приходилось слышать, — ровным голосом солгал я. — Но если вы говорите, что он исцеляет, возможно, его дар имеет ту же природу, что и мой. Но нужна проверка.

Шувалов на мгновение задумался, цепким взглядом изучая мое лицо. Он, конечно, не поверил в мое полное неведение, но оценил тактичность ответа.

— Возможно, — медленно произнес он, будто пробуя мысль на вкус. — А возможно, и нет. Я видел его. Его… методы больше похожи на чудо, а ваши — на работу ученого или врача. Комитет был бы весьма заинтересован в вашем экспертном заключении. Чудеса — вещь обоюдоострая. Они могут даровать благодать, а могут быть и наживкой, за которой скрывается крючок. Никто не поймет природу его силы лучше вас, Михаил.

Он выдержал паузу, и его следующее предложение прозвучало уже не как приказ, а как приглашение к совместной операции.

— Я в ближайшее время планирую снова отправиться в Костромскую губернию, чтобы, так сказать, сравнить ваши методы. Неофициально. Может, в прошлый раз я что-то упустил. Я был бы весьма признателен, если бы вы составили мне компанию.

Он предлагал мне не просто поездку. Он предлагал место в первом ряду на представлении главного врага. Шанс оценить противника, изучить его методы. Соблазн был велик. Но мой внутренний стратег мгновенно подавил тактический порыв. Не факт, что на первой же встрече я смогу уничтожить врага на корню. А для этого нужно не просто убить отца Иоанна — нужно донести до всех окружающих, что источник его силы — зло во плоти. И вот это будет в разы сложнее. Поэтому…

— Ваше предложение лестно, граф, — ответил я ровно. — И я принимаю его. Но с одним условием.

— Я слушаю.

— Прежде чем смотреть на чудотворца за тридевять земель, я должен обезопасить свой собственный курятник от лис, которые уже лезут через забор. Я не сдвинусь с места, пока не возьму под полный контроль аномальную зону здесь. Пока не будут возведены защитные башни, о которых я говорил. Сначала — безопасность этого уезда, укрепление тыла. И только потом — мы сможем посетить костромские леса. Дайте мне закончить здесь, и я буду в вашем полном распоряжении.

Шувалов слушал, и в его глазах появилось уважение. Он увидел во мне не авантюриста, жаждущего приключений, а ответственного хозяина, который сперва латает крышу в своем доме, и лишь потом идет в гости.

— Это разумно, — кивнул он. — Более чем. Договорились. Сначала — ваши башни. А затем — этот самый «чудотворец». А вы, Михаил, — он позволил себе слабую, почти незаметную улыбку, — готовьте ваш трактат. Он, чувствую, скоро очень понадобится.

* * *

Шувалов ушел, а я, прислонившись к дверному косяку, устало прикрыл глаза. Где-то там, за сотни верст отсюда, другой человек, облеченный силой, тоже строил свой мир. И наши миры неотвратимо двигались навстречу друг другу. Пока я тут ковыряюсь с костюмами, избами, прорехами и прочими мелочами, он собирал армию душ. Успею или я перехватить его? Не проигрываю ли я ему в темпах укрепления сил? Кто знает…

Тогда, в известном мне мире, в «будущем», мы слишком поздно поняли его истинную природу. Для нас такие, как Иоанн, долгое время были лишь религиозными фанатиками, очередными (пусть и очень успешными) раскольниками. А сам прародитель этого движения — лишь сильным одаренным, но не более того. Никто не знал, как все обстоит на самом деле, пока один из наших, «агент под прикрытием» в его «Церкви Сияющего Света», не стал свидетелем обряда «вознесения». Изначально он искал информацию о том, как у разных людей появляется похожий дар. Передается он одним одаренным, или есть какой-то артефакт. Но то, что он увидел, изменило в корне наше мнение о «светлой церкви».

Старый, больной адепт умирал в кругу единомышленников. Сектанты, конечно, обещали ему вечную жизнь в объятиях Света. И агент увидел, как душа старика, его энергетическая суть оказалась буквально втянута, засосана в воронку чужеродной, холодной энергии, сигнатура которой до жути напоминала ту, что мы фиксировали у самых опасных тварей. И тогда все встало на свои места. Его «чудеса», его «исцеления»… Это была не его сила. Это была плата. Аванс, который выдавали ему его хозяева, Лорды Света, за каждую новую душу, приведенную на заклание.

Когда в Ордене осознали это, было уже поздно. Церковь Света пустила глубокие корни во власти, в народе, в армии. Уничтожить ее означало начать гражданскую войну.

Но здесь… здесь и сейчас… у меня был шанс. Вырвать этот ядовитый сорняк с корнем, пока он не успел дать метастазы. Показать всем — и Шувалову, и Верхотурову, и даже, может быть, самому Императору — кто скрывается за личиной святого пророка.

Но первым делом стоило укрепить тылы — ну, то есть, решить вопрос с Прорехой. И я отправился к Вяземскому. Во время нашего разговора он успел покинуть нас, уйдя «по-аглийски».

Когда я вошел в дом мельника, Вяземский, явно все еще не до конца пришедший в себя после калейдоскопа событий этого дня, сидел в горнице. Перед ним стояла бутылка английского портера. Когда я зашел, он посмотрел на меня по-новому — с почтительным любопытством. Я перестал быть для него просто полезным лекарем-колдуном. Теперь я был человеком, с которым считаются графы и высокие чины из имперской канцелярии.

— Степан Андреевич, — обратился я к нему. — Разговор с графом многое прояснил. Мои… исследования… получили государственную поддержку. Теперь это не моя личная прихоть, а дело государственной важности. И ваша помощь в этом деле будет неоценимой.

Он тяжело кивнул, понимая, что ставки выросли.

— Итак, — я начал излагать свой план, — для начала работ по контролю над аномальной зоной мне нужны башни-стабилизаторы. Четыре штуки. Я подготовлю детальные чертежи, но, чтобы вы понимали масштаб…

Вяземский слушал, подавшись вперед всем своим грузным телом. Его руки неподвижно лежали на дубовой столешнице, но под седыми, густыми бровями явно шел напряженный мыслительный процесс. Чувствовалось, как его хозяйский ум, привыкший мыслить аршинами, пудами и человеко-днями, мгновенно отсеивал всю шелуху, добираясь до сути. Не задавая лишних вопросов, он высчитывал, во сколько они ему обойдутся.

Для наглядности я разложил перед ним на столе наспех набросанные на куске холста чертежи.

— Вот, Степан Андреевич, глядите, — я ткнул пальцем в эскиз каркаса. — Основа. Здесь надобен брус, но не простой, а двутавровый. Медный. Пудов эдак шестьдесят на каждую из четырех башен. Это, почитай, двести сорок пудов только на остов.

Его губы беззвучно шевельнулись. Я видел, как он в уме переводит пуды в рубли. Выражение его лица не менялось, но атмосфера в кабинете становилась все тяжелее.

— Далее — обшивка, — продолжал я, переходя к другому чертежу. — Сплошным медным листом. Толстым, в пол-линии. Чтобы ни одна тварь не просочилась. А это еще… — я сделал вид, что считаю, — на круг добрых полтысячи пудов.

Вяземский медленно, с едва слышным скрипом, откинулся на лавке.

— Теперь проводники. Полоса, пруток, для внутреннего контура. Здесь медь надобна чистейшая, без примесей. Еще пудов пятьдесят. И это, я вам доложу, не считая всякой мелочи — клепок, болтов, шин соединительных. И на все это, — я сделал паузу, — нужны люди. Не просто мужики с топорами, люди нужны с пониманием — медники, литейщики, кузнецы. Десятков пять, не меньше.

Я закончил и посмотрел на него. Он долго молчал, глядя на мои примитивные чертежи, но видя за ними не каракули, а вереницы подвод с рудой, дымящие печи своих заводов, скрипящие перья приказчиков, выводящих в ведомостях большие и страшные суммы со множеством нулей на конце.

Наконец, он медленно, тяжело, как будто сдвигая с плеч неподъемный груз, покачал головой.

— Михаил… — голос его был хриплым, сдавленным. — Ты, верно, не разумеешь. То, о чем ты просишь… это не просто «возьми да поставь». Этакие махины… — он запнулся, ища слово, — это чистое разорение! Чтобы исполнить такое, я должен половину заводских мощностей своих с казенных заказов снять. Производство перенаправить, мастеров с других дел сорвать! У меня казенные заказы на пушечные стволы, а тут нам на этот твой прожект полгода работать, не меньше!

— Я знаю, — ответил я тихо. — Знаю, Степан Андреевич. Но взгляните на это с другой стороны. Вы человек дела. Мыслите статьями прихода и расхода. Так вот, посчитайте, что всех нас ждет в противном случае.

Я подался вперед, глядя ему прямо в глаза.

— Представьте, что в один не самый прекрасный день все ваши заводы, вся руда, все приказчики и вся ваша прибыль, до последней копейки, просто… испарятся. Вместе с вами. Это и будет тот самый расход, после которого вести приходные книги будет уже некому. Так какой вариант вам кажется более разорительным? В конце концов, вы не обязаны платить за все из собственного кармана. Объясните ситуацию Дворянскому собранию, объявите подписку на сбор денег. Да и с казны попросите, раз они пообещали содействие. И поторопитесь! Я скоро уеду по очень важным делам, и вы тут останетесь с Прорехой один на один!

Вяземский мрачно кивнул.

— Хорошо, я все понимаю. Завтра с утра я уезжаю в Кунгур. Сделаю все, что в моих силах!

На том и расстались. Вернувшись к себе, я подошел к полке и достал принесенные Шуваловым листы бумаги. Обмакнув перо в чернильницу, на мгновение задумался. А затем на первом листе вывел название:

«Бестиарий предуральских аномальных зон. Классификация и методы противодействия. Для служебного пользования».

«Тварь 1-го класса. Энергетический паразит. Безусловно безопасный. Наименование: 'Светлячок»…

«Тварь 2-го класса. Энергетический паразит. Безусловно опасный. Наименование: 'Червь»…

«Тварь 3-го класса. Хищник-засадник. Условно опасный. Наименование: 'Полоз»…

«Тварь 3-го класса. Эмоциональный паразит. Условно безопасный. Наименование: 'Пугач»…

Часы текли незаметно. Солнце клонилось к закату. Ульяна уже привычно зажгла свет, и его ровное, белесое сияние залило помещение. Снаружи доносился глухой стук — Семён чинил лопату, у которой переломился черенок. В этом мирном, почти семейном укладе было что-то глубоко правильное.

Работы было чертовски много.

И, впервые за долгое время в этом проклятом прошлом, я чувствовал себя на своем месте.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Страж Ордена

Content

Страж Ордена

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene