Страж Ордена 2

Глава 1

Ночь прошла без сна. Ровный, мягкий электрический свет заливал мастерскую, где над столом, скрипя пером, страница за страницей заполнялись убористым почерком. Работа над «Бестиарием» захватила меня целиком. Это была не просто отчетность, а попытка упорядочить хаос, загнать кошмары этого мира в строгие рамки классификации. На бумаге оживали схемы «клетей», расчеты шансов прорыва при появлении «воронок», химические формулы противоядий. Бумагу мне принес Семен, сбегав за ней к Вяземскому, да и у Верхотурова нашлось несколько листов.

Последняя точка была поставлена аккурат, когда первые петухи возвестили рассвет. Тщательно промокнув чернила, я еще раз окинул взглядом плоды трудов своих. Все хорошо, только вот трактат сей выполнен, увы, в единственном экземпляре. На резервное копирование у меня, не хватит ни бумаги, ни времени. А отправлять такой труд по местной почте — все равно, что бросать бутылку с запиской в океан. Может, дойдет, а может и нет… А главное — наверняка у Шувалова после прочтения возникнут вопросы! Если он неправильно что-то поймет, это может оказаться фатальным для него, да и для меня — кого обвинять в предоставлении неправильных сведений? Как жаль, что он уже уехал! Личный контакт в таких делах стоил дороже любых бумаг. Но граф уже, несомненно, был на полпути в Пермь.

С этой мыслью я вышел во двор и кликнул Семёна.

— Сбегай за Игнатом. Скажи, дело срочное. Надо отвезти пакет в Кунгур, в канцелярию.

Семён побежал на двор Кузьмича. Пяти минут не прошло, как во двор, почесывая затылок, вошел Игнат.

— Звали, Михаил Иванович?

— Да. Надо бы тебе смотаться в Кунгур, отвезти пакет графу Шувалову.

Услышав это, Игнат сделал круглые глаза.

— Ежели надо только пакет господину графу доставить, так зря спешите.

— То есть?

— А так, — он махнул рукой в сторону деревни. — Не изволили они еще уехать. У старосты ночевали. А сейчас, гляди-ка, к вам пожаловали.

И действительно, по деревенской улице, поднимая утреннюю пыль, бок о бок ехали два всадника — Шувалов на сером рысаке и Верхотуров на вороном жеребце. Илья издали махнул мне рукой, и оба они направились прямо ко мне.

На душе отлегло. Судьба снова сделала мне подарок.

— Чертовски рад вас видеть, граф! — искренне воскликнул я. — Будьте добры, уделите мне несколько минут. Наедине. Работа, о которой мы говорили, закончена. И мне есть что к ней добавить!

Шувалов сделал понимающее лицо.

— Илья Васильевич, — повернулся он к Верхотурову, — прошу, прогуляйтесь пока.

Верхотуров, сгорая от любопытства, но не смея ослушаться, с неохотой отъехал в сторону.

Я пригласил графа в мою мастерскую, где протянул ему свой ночной труд.

Шувалов принял толстую пачку бумаги с серьезностью человека, принимающего ключ от арсенала. Его пальцы неспешно листали страницы, испещренные чертежами и сделанными убористым почерком записями. На лице графа поминутно отражались то удивление, то глубокая, аналитическая сосредоточенность.

— Впечатляюще, Михаил, — наконец произнес он, закрывая «Бестиарий». — Подробно. Даже, я бы сказал, слишком подробно! Вам известна их, хм, «анатомия»…

Его пронзительный взгляд остановился на мне.

— Неужели вы встречали и препарировали всех этих созданий? Даже облакообразную «Перину»? Даже чудовищного «Голиафа»? Как же вы их всех одолели?

Ну что же… Этот вопрос был неизбежен. Но рассказывать ему правду я не собирался.

— Мне не хотелось бы вникать в подробности, граф. Пока нет. Но поверьте — все это не плод досужего разума. Вы сами их встретите, и не раз. Однако, должен вас предостеречь: некоторые твари могут отличаться от моего описания.

— Что вы имеете в виду? — удивился Шувалов.

— Видите ли, граф, эти существа умеют приспосабливаться к обстоятельствам. Это называется «эволюционировать». Наш мир не совсем благоприятен для них, и им приходится меняться. Тот же «полоз», описанный здесь, примитивная тварь-засадник. Через некоторое время его потомки превратятся в многоголовых «гидр», способных в одиночку истребить гарнизон. Описаны они такими, какими будут, и такими, какими могут быть уже сейчас, если из-за Грани прорвется более зрелая особь. Другими словами, моя работа — не только каталог, но и прогноз.

Граф бросил на меня острый, многозначительный взгляд, однако никак мое высказывание не прокомментировал.

— Представлю ваш труд на рассмотрение Комитета, — сказал он, убирая тетрадь в дорожный саквояж. — И буду ходатайствовать о вашем официальном включении в его состав. Империи нужны такие умы!

Это был не просто комплимент, а предложение, от которого зависело все. Но слишком хорошо было известно, что такое «официальное включение» для человека без титула. Стать ручным «ученым мужиком» при генералах, диковинкой для заседаний.

— Благодарю за доверие, ваше сиятельство, — осторожно подбирая слова, произнес я. — Служить Империи своими скромными познаниями — честь для меня. Но позвольте задать вопрос сугубо практического толка. Мой дар, как вы верно заметили, не в том, чтобы видеть духов, а в том, чтобы понимать систему. Анализировать, структурировать, строить. А также — уничтожать. Чтобы принести максимальную пользу, мне нужно получить в вашем учреждении соответствующий статус. Как вы полагаете, какую должность в вашем Комитете мог бы занять человек с такими… специфическими компетенциями, как у меня?

Шувалов понимающе улыбнулся. Он уловил намек.

— Понимаю вас, Михаил. Вы не хотите быть безымянной шестеренкой в нашей машине.

Он на мгновение задумался.

— Председателем нашего Комитета является его императорское высочество, Великий князь Николай Павлович. Человек военный, резкий, но ценящий деловую хватку больше, чем витиеватые доклады. Ваша кандидатура будет представлена ему лично. Я прочу вас на пост главы полевого исследовательского отдела. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Конечно, вы не дворянин, но со столь высоким назначением это быстро будет исправлено. Однако помните — я не всесилен. Решать будет Великий князь самолично.

Он протянул мне руку.

— Полагаю, мне нужно срочно доставить это в Петербург. А вы пока — готовьте чертежи ваших башен. Империя ждет.

С этими словами Шувалов покинул меня, зато на двор явился Верхотуров.

— Смотрю, вы одарили графа изрядной кипой бумаг! Давайте же и я покажу вам одну!

С этими словами он протянул мне лист гербовой бумаги, оказавшейся купчей на «Ведьмин лес».

— Как видите, Михаил, я исполняю обещания. Теперь, полагаю, ваша очередь исполнить свое. Помниться, вы обещали меня кое-чему научить. Я тоже хочу метать молнии и поджигать порох в подсумках солдат!

Услышав такое, я не мог скрыть улыбки.

— Это у вас не получится. Наши силы разные. Но я могу научить вас использовать ваши умения. И не спешите, Илья Васильевич. Прежде чем начинать бегать, нужно научиться ходить, а то не ровен час, шею себе сломите. Ваш дар сейчас — дикий, необузданный жеребец. Попытаетесь оседлать его с наскока — он вас убьет.

Он нетерпеливо махнул рукой.

— Я готов к риску. К тому же уже кое-что могу, — не без гордости заявил он.

— А я не готов хоронить вас, — категорично ответил я. — Так что начнем с малого. С теории! Пройдемте со мной!

И мы направились в мастерскую.

— Прежде чем командовать армией, — объяснял я ему на пути, — хороший офицер изучает каждого своего солдата. Мы займемся тем же: вы научитесь не приказывать металлу, а чувствовать его. Слышать. Понимать. Уверен, сейчас у вас уходит чересчур много сил на простейшие, даже игрушечные, манипуляции с металлом.

Он последовал за мной. В мастерской я, не говоря ни слова, принялся за работу. Взял две небольших пластины обмедненной коры дерева, оставшихся от каких-то прошлых экспериментов. Закрепил их на деревянной доске на расстоянии ладони друг от друга. Затем извлек из глиняного горшка небольшой, тускло светящийся гриб-аккумулятор и с помощью проволоки соединил его с пластинами. Поучилась уродливая, но вполне функциональная конструкция.

— Извольте, — я указал на свое творение. — Ваш первый тренажер.

Верхотуров с недоумением посмотрел на примитивный прибор.

— Что это? Пыточное устройство?

— Почти, — хмыкнул я. — Это, скажем так, букварь. Положите ладони на пластины.

Поручик недоверчиво посмотрел на приспособление, но подчинился. Прохладный металл коры коснулся его кожи. Я замкнул цепь. Между пластинами, под его ладонями, с тихим гудением побежал слабый электрический ток.

— Что вы чувствуете?

— Ничего, — после паузы ответил он. — Легкое тепло. И… покалывание.

— Это чувствует ваша кожа. Ваши нервы. Это рефлексы плоти. А теперь забудьте о них. Забудьте о себе. Представьте, что ваши руки — продолжение этих пластин. Вы — часть цепи. Сейчас по этой цепи течет река — река чистой энергии. Услышьте ее. Почувствуйте ее течение не кожей, а… нутром.

Он закрыл глаза. Я видел, как напряглось его лицо, как под кожей на висках забилась жилка. Он пытался. Яростно, отчаянно, как привык всего добиваться в жизни — силой воли.

— Пустота, — произнес он сквозь зубы. — Я не…

— Прекратите пытаться! — оборвал я его. — То, о чем я вам говорю — самая естественная вещь на свете. Не нужно никаких усилий, чтобы ее ощутить. Ведь вы же не пытаетесь дышать, вы просто дышите. Вы не пытаетесь отдать приказ, вы его отдаете. Так и здесь. Не ломитесь в закрытую дверь. Станьте ключом, который ее открывает. Перестаньте быть человеком, который трогает металлическую пластину. Станьте сами этой пластиной, по которой течет ток.

Он замолчал. Его дыхание стало глубже, ровнее, ушло напряжение. Наконец-то он перестал бороться со своими ощущениями и начал вслушиваться в них.

Минута, другая. Я уж было подумал, что ничего не выйдет, но Верхотуров вдруг резко, судорожно вздохнул.

— Есть… — прошептал он, не открывая глаз. Его голос дрожал от потрясения. — Боже… я…

— Опишите ваши чувства! — тихо приказал я.

— Это похоже на покалывание… — прошептал он. — И гул. Живой. Будто я слышу, как жужжит пчелиный рой. И я вижу… не глазами, а будто б самой душою… структуру! Металл… он не сплошной. Он — как ткань, как тончайшая паутина. И по этой паутине бегут, переливаются мириады искорок… Я чувствую их путь. Это… это новый орган чувств!

Верхотуров был бледен, на лбу выступила испарина, но лицо его светилось от восторга. Он распахнул глаза, осматриваясь вокруг так, будто бы видел все это впервые. В каком-то смысле так оно и было: лишь теперь Илья мог осознавать, что скрывается за привычным фасадом привычного ему мира.

— Поздравляю, Илья Васильевич, — усмехнулся я, размыкая цепь. — То, что вы сейчас ощутили, это азбука. Основа основ.

Он отнял руки от пластин, глядя на них, как на чудо.

— Ну надо же… — прошептал он. — Только теперь мне открывается истинная природа вещей!

— Вот! Это оно. И это лишь начало! Теперь держите это ощущение, сроднитесь с ним. Это будет вашим домашним заданием.

Обернувшись, я взял с верстака медный пятак, и протянул его Илье Васильевичу.

— Возьмите. Носите его с собой. И в свободную минуту пытайтесь вновь услышать этот самый гул. Привыкайте к нему. Пусть он станет таким же естественным, как биение вашего собственного сердца!

Он взял монету, повертел ее в ладони.

— Долго мне надо будет выполнять «домашнее задание»?

— Полагаю, не менее недели.

— И вы в эту неделю не покажете мне ничего нового?

— Именно так!

— В таком случае вынужден вас покинуть. Мне нужно возвращаться в Пермь, — сказал он, поднимаясь. — Надобно доложить губернатору результаты поездки, да еще объяснить, почему церковники вернулись ни с чем. Это нужно сделать лично. Но я обязательно вернусь. И, надеюсь, следующий урок будет более содержателен!

— О, за это не беспокойтесь — у вас впереди очень, ОЧЕНЬ много разных открытий. За время вашего отсутствия я подготовлю для вас кое-что: письменное методическое пособие по основам магии металла. Чтобы, когда вернетесь, мы не тратили время на азбуку.

Он благодарно сжал мою руку.

— А пока, Илья Васильевич, — на прощание, у самых ворот, я решил дать ему еще один совет, — несколько слов для разговора с его превосходительством. Не пугайте его всякими монстрами. Говорите о «нестабильных природных ресурсах», требующих государственного контроля. Губернаторы обожают слово «контроль».

Верхотуров усмехнулся, оценив цинизм моей фразы.

— Понимаю. Представить чудовищную катастрофу просто как новую статью казенных расходов!

— Именно. Тем более, насчет расходов — это истинная правда.

Он вскочил в седло и пустил коня в галоп. Я же вернулся в мастерскую. На душе было странное, тяжелое чувство. Ответственность. В этот момент создавался первый в этом мире союзный маг-стихийник. В фундамент будущего Ордена закладывался первый камень. И этот камень должен был быть безупречно огранен.

Когда последние отголоски цокота копыт стихли, деревня снова погрузилась в свою сонную дрему. Важные господа уехали, представление закончилось. Для меня же начиналась самая тяжелая часть работы — рутина. Вяземский, Верхотуров, Шувалов — все они занимались большим, важным, бумажным делом. Мне же предстояло делать то, чего не мог никто из них — готовить плацдарм.

Весь остаток дня был посвящен чертежам в запертой мастерской. Хорошо хоть перед отъездом Степан Андреевич оставил целую кипу бумаг. Изначально, как я понял, это церковники привезли для документирования допросов с изрядным запасом. Да и сам Вяземский прихватил, тут уж не знаю для чего. Но меня их запасы здорово выручили.

На широких листах плотной бумаги выводились схемы будущих башен. Углы наклона, сечение балок, схема рунических контуров — все должно было быть безупречно.

Поскольку предыдущая ночь выдалась бессонной, я решил лечь пораньше. Деревня утонула в густой, бархатной темноте. Даже неугомонные деревенские псы, обычно брехавшие на каждую тень, и те смолкли, словно сама ночь приказала им молчать. Из-за стены донесся могучий, умиротворенный храп Семёна — солдат спит, служба идет. Ульяна же, закончив свои дела, еще засветло ушла в отчий дом.

Пробуждение пришло не от звука, а от ощущения. От тончайшей вибрации, прошедшей по дому. Резкий, короткий всплеск чистого, животного ужаса где-то совсем рядом. Магическим мироощущением я ощутил, что сработали «Стражи».

Босые ноги бесшумно коснулись холодного пола. Чертыхаясь, я выглянул в окно. Луна едва пробивалась сквозь облака. Двор был пуст. Но воздух у самых ворот, казалось, все еще подрагивал. В этот момент дверь тихо скрипнула. На пороге появился сонный Семен:

— Что за шум?..

— Спи, Семён. Это Стражи. Кто-то опять к нам залезть пытался.

— Вот же дурачье, — Семён сплюнул в сердцах. — Никак не отвадишь от чужого добра. А «стражи» — то дело знают! Уж даже я, вроде бы: знаю, что это пугало ваше, хозяйское, и вреда не причинит, а все одно — сердце в пятки уходит, как оно у ворот шевельнется!

Я вернулся в кровать, но заснуть больше не смог. И кого опять ко мне несет? Уж вроде бы все тут знают: ко мне соваться не следует. А вот ведь — все равно лезут! И какой черт мог ко мне затесаться? Снова парни? Вряд ли… Чую, дело тут посерьезнее: или ерофеевские снова шалят, или, что еще хуже, это люди Голицына. Вот последнее — совсем было бы скверно. Аристократ, унизившийся до того, чтобы подослать ночных убийц, готов на все…

И еще одна мысль не давала покоя: убегающий в панике человек мог свернуть не в деревню, а в лес. И в темноте наткнуться на «Клеть», или подцепить «червя». А утром по деревне поползет новый слух — что колдун не просто пугает, а и убивает.

Нет, завтра с утра придется идти по следам. Проверить, что там и как. И вообще, все эти ночные визиты становятся утомительными. Кажется, мне уже пора принять решительные меры!

* * *

Кабак «Разгуляй» на окраине Кунгура был местом, где заканчивались мечты, и начиналась горькая правда. Здесь, в густом чаду дешевого табака и сивухи, за липким от пролитого пива столом, сидел Василий Захарович Ерофеев. Находился он здесь по самой прямой своей надобности. Он пил. Пил методично, угрюмо, не пьянея, а лишь погружаясь все глубже в вязкую, черную трясину воспоминаний о своем унижении.

Он подчистую проиграл. Все попытки сокрушить этого выскочку, Молниева, разбились в прах. Закон отступил, церковь запуталась, солдаты разбежались. А он, купец второй гильдии, единственный в губернии освоивший установку молниеприемных шпилей, был публично унижен сперва колдуном, а затем и князем.

Воспоминание о холодных, липких струйках чернил, стекающих по бороде, заставила его добела сжать кулаки. И если этот хрен Молниев сидит себе в своей деревеньке и особенно не высовывается, то князь — князь это другое дело. Голицын — этот изверг в шелках… он не отстанет. Найдет и заставит снова унижаться. А потом раздавит, как клопа. Бежать некуда. От воли князя в этой стране не скроешься.

Он уже почти дошел до отчаяния, когда до слуха донесся обрывок разговора. За соседним столом сидели двое приказчиков с вяземских заводов.

— … говорю тебе, Федотыч, Степан Андреич наш совсем умом тронулся! — говорил один. — Всю медь, что на казенный заказ шла, велел на сторону отписать!

— Куда это — на сторону?

— А черт его знает! Для колдуна, что в Поддубках сидит. Будто бы он там башни какие-то строить собрался, невиданные! И меди на них надобно… прорва!

Ерофеев замер с кружкой в руке. Медь. Башни… Прорва! А ведь у него есть маленький медеплавильный заводик в дальней деревушке, откуда медь идет для его собственных нужд. Дедовское наследство.

Если этому колдуну и его покровителям нужна медь… если ее нужно так много… они скупят ее всю, по любой цене. Им будет все равно, у кого покупать. Он не мог победить их силой, не мог возместить своих потерь, но зато он сможет теперь озолотиться! А большие деньги — это тоже сила. Сила, способная защитить даже от воли князя.

Эта мысль, циничная и простая, как медный пятак, подействовала лучше любого вина. Почувствовав, как уверенность возвращается е нему, купец, бросив на стол несколько монет, уже не шатаясь, твердой поступью вышел из кабака. Мрак в его душе не рассеялся, но теперь в нем ожила надежда.

Вернувшись в контору, он тут же вызвал приказчика.

— Кондрат, ты мой завод в Медянке помнишь? Ну так вот, слушай приказ, — сухо сказал Ерофеев. — Поезжай немедленно в Медянку. Производство на нем требуется развернуть во всю ширь. Людей нанять, руды закупить, хоть втридорога. И сразу же начинайте плавку. Мне нужно много меди. Всю, какую сможете выплавить.

Кондрат Данилыч, старейший из управляющих Ерофеева, несказанно удивленный таким внезапным распоряжением, уже собрался уходить, когда тяжелая дубовая дверь с грохотом распахнулась. На пороге, элегантный и смертоносный, как занесенный для удара стилет, стоял князь Голицын.

— А вы как раз о делах беседуете, Василий Захарович? — глумливо промурлыкал он. — Кажется, я немного не вовремя. Или… как раз вовремя?

Глава 2

Утро встретило меня пением петухов и… загадкой ночного визита. Ночная тревога не давала покоя: надо было срочно разобраться в произошедшем. Едва рассвело, как я уже был на ногах, играя за воротами своего дома в следопыта. Долго искать не пришлось — прямо у ворот я увидел примятую траву и сломанную ветку на кусте бузины — четкие следы панического бегства.

Отпечатки добротных кожаных сапог явно принадлежали кому-то из города. Человек, судя по всему, бежал сломя голову, не разбирая дороги, ломая подлесок, и углубился в лес метров на пятьсот. А затем… затем рисунок следов изменился. Панический бег сменился тяжелым, но уже осмысленным шагом. Незнакомец, очевидно, пришел в себя, понял, что погони нет, и начал выбираться из чащи, но уже «крюком», в стороне от моего дома.

Я шел по его следу, но смотрел не только под ноги, сканируя лес. Мое присутствие действовало на местную фауну, как запах овчарки на мышей. Мелкие «черви», которые снова стали заполнять пространство после моей чистки, расползались от моего приближения, как круги по воде. Лес вокруг меня мгновенно становился почти стерильным.

Я миновал знакомую иву, где раньше в засаде дремал «полоз», прошел мимо черной лужайки, некогда занятой «клетью». А следом наткнулся на точно такую же, но уже с новой тварью. Прорехи продолжали «поставлять» нам обитателей своего мира, и пока не будут созданы башни вокруг них, процесс будет неконтролируемым. Он и после продолжится, но уже под чутким руководством человека. Пока шел, пришла мысль, что надо отправить Семена за сбором измененной травы, а Ульяне поручить спрясть из нее нательные рубахи, как для моего слуги. Защита рабочим, которые будут устанавливать башни, определенно понадобится.

Ночной гость чудом — или по какому-то дьявольскому везению — разминулся со всеми крупными ловушками. «Повезло же тебе, сукин сын», подумал я, направляясь дальше по следу. И тут мое внимание привлекло движение. У корней старой сосны сидел заяц. Обычный, серый, длинноухий, и… какой-то бесстрашный. Он не убегал: просто сидел и смотрел на меня, и глаза его светились ровным, мягким, фосфорическим светом, будто внутри черепа горели два крохотных фонарика.

«Лучик», с холодным, академическим интересом отметил я. Память подбросила обрывки лекций по ксенобиологии: редкий симбиот, почти вымерший в мое время. Он селился в мозгу носителя, питаясь излишками его биоэлектричества, а взамен даровал тому примитивное энергозрение — способность видеть потоки силы, ауры, других тварей. Вот и заяц очевидно пытается понять, что такое он видит, потому и не бежит. Для развитого мага такой симбиот — бесполезный костыль. Но для «слепого» от рождения одаренного — бесценный дар. Правда за него, как и за все хорошее, приходилось платить. Если носитель не имел собственного источника, «Лучик» медленно, год за годом, высасывал из него жизненные соки.

Осторожно, стараясь не шуметь, я шагнул к зайцу. Увы, но тот очнулся, глаза его испуганно моргнули, свечение погасло, и ушастый, увидев перед собой привычную угрозу вместо непонятного сверкающего «нечто», сорвался с места. Двинувшись дальше, я наткнулся на еще одного представителя местной фауны. Белка на ветке с неестественной, «кукольной» резкостью грызла орех. Ее движения были дергаными, механическими. «Клещевик». Мелкий, но от того не менее мерзкий кукловод. Походя уничтожил его, чтобы тот не сменил «тело» на более опасное.

Наконец, я дошел до места, где следы ночного гостя поворачивали к тракту. Осмотр земли не дал ничего. Никаких признаков борьбы, никаких энергетических остатков. Он ушел. Ушел на своих двоих, целый и невредимый, не считая, вероятно, смертельного испуга. Максимум — мог «червя» подцепить, но даже если так — то не крупного, да и в этой зоне тот не смог бы быстро выпить его жизнь.

Я повернул обратно к дому. «Пугачи» сработали, но этого было мало. Они лишь отпугивали. Что, если в следующий раз придут не трусливые воришки, а люди, которым приказано не бояться? Люди Голицына. Нужно было что-то более… убедительное. Что-то, что не просто пугает, а останавливает. Жестко и окончательно. Мысли о новой системе защиты роились в голове, но были отодвинуты на второй план более масштабной тревогой. На кону стояла судьба уезда. И эта судьба сейчас зависела от стопки исписанных мной бумаг.

В раздумьях я вернулся в дом. Ульяна молча поставила передо мной дымящуюся миску. Запах свежесваренной каши на мгновение вытеснил из головы тревожные мысли. Я ел быстро, почти машинально.

Так, и что же у нас вырисовывается? Похоже, дело — дрянь. «Пугачи» сработали, да, но… Но это была защита от дураков, лишь на первое время. Ночной гость может оказаться профессионалом. Отойдет от испуга и придумает что-то более опасное для меня. Или придет другой человек, которого можно будет назвать профессионалом. Если кому и по плечу нанять такого — это князь Голицын. Напугать их будет сложнее. Значит, нужна была не сигнализация, а настоящая, мощная защита. Этакая стена с зубами! Нечто, что не просто отпугнет, а нейтрализует угрозу. Конечно, я такого не хотел, опасаясь случайных жертв, но… но слишком уж многое стояло сейчас на кону. Однако первым делом надо было завершить чертежи башен. Отложить их отправку означало проиграть время, а время было самым ценным ресурсом.

В раздумьях я прошел в мастерскую. Сев за стол, я еще раз проверил расчеты. Линии, цифры, рунические формулы. Все было точно. За этими схемами как будто вставало будущее: заводы Вяземского, отливающие медные балки; десятки мастеровых, сбивающих каркасы; и четыре гигантских шпиля, вонзающихся в небо над проклятым лесом, укрощающих хаос и превращающих смертельную угрозу в неиссякаемый источник энергии.

Аккуратно свернув чертежи в тугой свиток, я перевязал его бечевкой и запечатал воском, приложив вместо печати свой палец.

— Семён! — крикнул я. — Сбегай за Игнатом. Пусть немедленно готовит телегу. Поедет в Кунгур.

Пока Семён бегал, я подготовил короткое, деловое сопроводительное письмо для Вяземского. Когда Игнат явился во двор, я протянул ему свиток, несколько ассигнаций и строгим тоном произнес:

— Слушай внимательно. Это — важнее твоей жизни. Отвезешь в Кунгур, в дом господина Вяземского. Отдашь лично ему в руки. Скажешь, что это срочно и касается «медного дела». И будешь ждать ответа, даже если ждать придется до второго пришествия. Не медли ни секунды. Понял?

— Понял, Михаил Иванович, — серьезно кивнул он, пряча свиток за пазуху. Буквально через четверть часа я увидел, как он выехал в Кунгур.

Когда топот копыт затих вдали, я почувствовал облегчение. Башни — стратегическая задача — запущены в работу. Теперь можно было со спокойной душой заняться забором.

Семёна я отправил в лес за травами, а Ульяна получила выходной — я отправил ее домой, чтобы не путалась под ногами и не задавала лишних вопросов. Сегодня мастерская принадлежала только мне.

Перво-наперво я накидал примерную схему. «Пугачи» были хороши для острастки, но мне нужна была система активной, жесткой нейтрализации. Что-то, что не убивает, но гарантированно выводит из строя любого, кто перелезет через забор со злым умыслом. Идея была изящной в своей простоте. Я решил создать то, что в моем мире назвали бы нелетальным электрошоковым периметром. Мысленно я тут же окрестил его «Жало».

Материалы, к счастью, были под рукой — не зря я то и дело гонял Семена в лес! Сперва я подготовил «боеприпасы». Взяв несколько плоских деревянных плашек, я два часа вырезал на них рунические «матрицы». Каждая такая матрица была способна в момент активации мгновенно сформировать из окружающей энергии плотный, острый сгусток в виде иглы.

Затем — «система доставки». Эти матрицы я аккуратно встроил в нескольких ключевых точках частокола — у ворот, по углам, в самых темных и уязвимых местах. После этого я, как паук, сплел новую сеть. Тонкая медная проволока соединила все матрицы в единую цепь, связав их не только между собой, но и с артефактами-«стражами». Теперь «пугачи» были не просто сигнализацией, но и системой наведения.

Штука эта была одноразовой — после срабатывания руны на матрицах выгорали. Но эффект должен был быть ошеломительным.

К вечеру, когда солнце уже окрасило небо в багровые тона, работа была закончена. Оставался последний, самый важный этап — тестирование.

Я встал посреди двора, закрыл глаза и сосредоточился. Собрав свободную энергию, я создал перед собой призрачный, едва видимый фантом, сгусток, которому я придал ауру человека, полного злобы и воровских намерений. Мысленным приказом я направил его к воротам.

В тот самый миг, когда фантом пересек невидимую границу, двор ожил.

«Каспер», мой привратный страж, бесшумно вытек из досок забора, превращаясь в клубящийся сгусток тьмы. Но он не успел даже издать свой беззвучный ментальный вопль. Его появление стало триггером.

С сухим, резким треском, похожим на щелчок пастушьего кнута, сработала система «Жало». Из скрытого в заборе гнезда вырвался не один, а целый рой светящихся, пронзительно-синих игл из чистой энергии. Они прошили воздух и, как осы, вонзились в фантом, поразив тот током.Призрачная фигура дернулась в беззвучной, уродливой конвульсии, замерцала, как догорающая свеча, и рассыпалась мириадами гаснущих искр. Если бы вместо фантома был человек, то прошивший его разряд парализовал бы противника, пригвоздив того к месту. Ни напасть, ни сбежать уже не получится.

Тишина.

Я стоял посреди двора, тяжело дыша. На губах играла мрачная, удовлетворенная усмешка.

Тест прошел успешно. Теперь мой дом был не просто под охраной. Теперь он был защищен. Пусть лезут. Их ждет очень неприятный сюрприз.

* * *

Когда князь ворвался в кабинет, Ерофеев невольно вскочил, опрокинув счеты. От визита Голицына он не ждал ничего хорошего. Кондрат Данилыч испуганно переводил взгляд с хозяина на князя.

— Вон, — бросил Голицын, даже не удостоив того взглядом.

Приказчик в ужасе уставился на купца, будто вопрошая взглядом: «Что делать то мне, Захарыч?»

— Я сказал, вон, — повторил князь, и в его голосе прозвучал такой пронзительный холод, что Кондрат Данилыч, мелко перекрестившись, пулей вылетел из кабинета, плотно притворив за собой дверь.

Голицын медленно, с грацией хищника, прошелся по кабинету. Осмотрел полки с гроссбухами, провел пальцем в белой перчатке по резной спинке кресла. Ерофеев следил за ним, и его только что обретенная надежда усыхала, как лужа на солнцепеке.

Наконец, князь остановился перед столом.

— Чем могу служить вашему сиятельству? — выдавил из себя Ерофеев, пытаясь, чтобы голос его звучал ровно.

Голицын усмехнулся.

— «Служить»? Какое прекрасное, какое… холопское слово, Василий Захарович. Мне нравится. Но вы, кажется, немного перепутали последовательность. Сначала вы мне изрядно нагадили, а теперь спрашиваете, чем служить.

Он оперся кончиками пальцев о стол и подался вперед.

— Или ты, душа моя, не догадываешься, о чем речь? Позволь, я освежу твою короткую купеческую память. Ты, рыдая и стеная, пожаловался мне на некоего колдуна. Я, проникшись сочувствием к бедам российского купечества, оказал тебе высочайшее покровительство. Впрягся за тебя, холуя. Поставил на кон свое имя. А что же ты, мерзавец, сделал?

Он выпрямился, и его голос из глумливого вдруг стал ледяным.

— Ты отозвал свою жалобу, выставив меня, князя Голицына, перед всей губернской администрацией, перед адъютантом самого губернатора, полным, законченным идиотом. Клоуном, который впрягся за трусливого лавочника, поджавшего хвост. А я, Василий Захарович, очень, очень не люблю выглядеть на эдакий манер перед уважаемыми людьми!

Ерофеев похолодел. Почему-то он понял, что в этот раз он легко не отделается.

— Ваше сиятельство… я… я испугался! Он же… он же нечисть! Он меня бы со свету сжил!

— О, не сомневайся, — прошипел Голицын. — Со свету тебя теперь сживут в любом случае. Вопрос лишь в том, кто именно, и насколько мучительно это будет. Видишь ли, за такие вещи принято платить. За оскорбление чести. Знаешь что такое честь? Нет? Так вот, если б она у тебя была, лежал бы ты уже в могиле. Но, поскольку ты, к твоему счастью, не дворянин и вызвать тебя к барьеру я не могу, придется заплатить иначе. По-вашему. По-купечески.

Он обошел стол и встал за спиной Ерофеева, положив руки в перчатках ему на плечи. Купец почувствовал, как его прошиб холодный пот.

— Вы ведь деловой человек, Василий Захарович. Вы понимаете, что такое «откупные». Так вот. Считайте, что вы откупаетесь. От огласки. От позора. И, возможно, даже от случайного падения с лестницы.

Голицын вернулся к столу, взял чистый лист бумаги и положил перед купцом.

— Я думаю, все ваше имущество — заводы, мастерские, этот славный дом — будет вполне справедливой ценой за восстановление моего душевного равновесия. Пишите. Я продиктую.

— Нет! — вырвалось у купца. — Нет, никогда! Деды, прадеды наживали! Да нешто я…

Пока он говорил, его руки сами подняли чернильницу в попытке опрокинуть ее, не дать этому чудовищу повторить тот позор и страх, что в прошлый раз.

— А ну-ка стой! — спохватился Голицын, и рука Василия Захаровича сама, будто чужая, поставила чернильницу на место. Купец второй гильдии и еще вчера — гроза Кунгурского уезда, сидел за своим столом, и с его седеющей бороды на персидский ковер мерно капал пот, а с недавно чистого сюртука — капли чернил, часть которых все же успела выплеснуться из емкости.

— Это ты что же задумал, сволочь? — с усмешкой спросил его князь. — Чернила все выплеснуть, чтобы не писать ничего? Не выйдет. Та-ак, достаем бумагу…. Что тут у нас? А, вот, гербовая, как положено. Пишем: «Я, купец второй гильдии Ерофеев Василий Захарович, будучи в твердом уме и памяти, настоящим объявляю, что все мое имущество…»

И Ерофеев начал старательно выводить пером диктуемые князем строки. Лицо его посинело от натуги, зубы прокусили губу, но никакими силами он не мог заставить себя не писать…

И лишь в самом конце, когда Голицын приказал ему расписаться, рука купца дрогнула. Видимо, Голицыну пришлось ослабить свой натиск, чтобы подпись получилась вполне «ерофеевской». Но в результате вышли какие-то каракули и клякса.

— Ну что же вы, Василий Захарович, — промурлыкал Голицын, обходя его кругом, как ценитель осматривает свежекупленную, норовистую лошадь. — Руки-то дрожат. Подпись совсем неразборчивая вышла. Нехорошо. В таком важном документе…

Он взял со стола дарственную, на которой Ерофеев только что, под диктовку, передал князю все свое движимое и недвижимое имущество — заводы, мастерские, дом и даже жену с детьми, если бы князь того пожелал. Все — в качестве «добровольного и чистосердечного возмещения за нанесенное чести его сиятельства тяжкое оскорбление».

— Перепишите, — ласково сказал князь.

И рука купца, против его воли, снова потянулась к перу.

Когда вторая, безупречная с точки зрения каллиграфии, бумага была подписана, Голицын наконец сменил гнев на милость.

— Вот, другое дело, — кивнул он. — Вижу, вы человек понятливый. Искренне раскаялись. А за раскаяние у нас положено… прощение.

Он вынул из жилетного кармана тугой кошель и с презрительным звоном бросил его на пол у ног купца.

— Вот. На дорогу. И чтобы духу вашего в этом городе больше не было. Поезжайте куда-нибудь… в Сибирь, например. Говорят, там сейчас нужны предприимчивые люди.

Затем он подошел к окну и махнул в форточку батистовым платком. Вошедшим лакеям — двум угрюмым детинам с лицами, будто вытесанными топором — он бросил короткий приказ:

— Помогите господину купцу добраться до экипажа. Проводите его за город. И проследите, чтобы… в дороге с ним не случилось никакой беды. Чтобы он благополучно добрался… до Царствия Небесного, — последние слова князь произнес гораздо тише, чтобы купец их не разобрал.

Наемники понимающе ухмыльнулись.

— Не сумлевайтесь, ваше сиятельство! Все в лучшем виде устроим! — произнес один из них и, зажав между собой поникшего купца, дуболомы потащили его прочь из дому.

Глава 3

Ночь, последовавшая за установкой «Жала», стала первой по-настоящему тихой и спокойной ночью с момента моего прибытия в этот мир. Наконец-то я находился под защитой! Впервые за долгое время я спал глубоко, без сновидений, и даже привычный богатырский храп Семёна за стеной не мог пробиться сквозь пелену усталости.

Утро я встретил с ясным умом и четким планом действий. Первым делом надо было подготовить плацдарм для строительства башен. Возведение этих здоровенных сооружений потребует десятков рабочих, а пускать неподготовленных людей в самое сердце аномальной зоны было равносильно отправке стада овец на волчью псарню.

Отправив Ульяну за ее привычную работу — прясть нити из «измененной травы» и кроить новые защитные рубахи, я взял Семёна и повел его в лес.

— Сегодня, Сема, ты у меня будешь не просто охранником, а ассистентом, — объявил я, вручая ему пустой мешок и лопату. — Работа у нас нелегкая, хлопотная, но богоугодная. Будем изгонять бесов… инженерными методами, хе-хе!

Он ничего не понял, но послушно кивнул.

Весь день мы мотались по лесу. Я обходил все четыре известные мне прорехи, а также прокладывал широкий, безопасный коридор на подходах к ним. Задача была проста, но объемна — создать на обширном расстоянии «спящую» систему защиты: такую, что можно будет активировать мгновенно, когда сюда прибудут люди Вяземского.

Технология, в сущности, была элементарной: я выбирал подходящие деревья по периметру опасной зоны или вкапывал в землю большие плоские камни, которые Семён таскал от ручья. На каждой такой точке я острым ножом вырезал вязь рун — «знак отторжения», простейший амулет, создающий поле, неприятное для мелких энергетических тварей. Затем я тщательно замазывал вырезанные символы глиной, оставляя в центре каждой руны небольшое, аккуратное гнездо для активатора.

— Вот, смотри, — объяснял я Семёну, который наблюдал за процессом с интересом и опаской. — Эта штука пока спит. Мертвая. Но стоит положить в это гнездо гриб-аккумулятор и дать искру — она проснется. И ни один «червь», ни одна мелкая гадость через этот барьер уже не пролезет!

Пока я занимался тонкой работой, требующей концентрации, я отправлял Семёна по уже зачищенным, безопасным тропам. Условно безопасным, на короткое время, пока не наползут новые твари. Его задача была проста, как мычание: собирать те самые грибы-аккумуляторы и вылавливать «светлячков», необходимых для энергоподпитки будущей защиты для рабочих. Он справлялся. Амулет на его груди, защитная рубаха и «зачарованные» болты в колчане превратили его из перепуганной жертвы в осторожного, но уверенного в себе следопыта.

К вечеру работа была закончена. Десятки «спящих» амулетов опоясывали опасные зоны, создавая будущий периметр безопасности. Мешок Семёна оказался туго набит грибами-аккумуляторами, а в коробе-ловушке копошился целый рой пойманных «светлячков».

Мы возвращались домой, усталые, перепачканные глиной, но довольные. Я сделал все, что мог, чтобы подготовить почву. Теперь оставалось дождаться, когда Вяземский пришлет семена — медь, людей и ресурсы.

Возвращаясь, я не без гордости смотрел на Семёна, шагавшего рядом. Он уже не был тем забитым, дрожащим существом, которого я вытащил из-под власти «клещевика». Он, надо отдать ему должное, быстро прогрессировал, становясь вполне полноценной частью моей команды. Надежным, исполнительным и, что немаловажно, беспрекословно верящим в каждое мое слово. И это было, пожалуй, не менее важным достижением, чем все подготовленные за день ловушки.

Последующие три дня, пользуясь временным затишьем, мы пахали, как савраски. Буря в Кунгуре улеглась, комиссия растворилась в пермских кабинетах, а враги, кажется, затаились, зализывая раны. Эта тишина была обманчивой, я знал что все может измениться в любой момент, но… но она давала мне драгоценное время!

На какое-то время жизнь в доме вошла в четкий, почти фабричный ритм. Утром, после добротного завтрака, наши пути расходились. Поутру я уходил в лес на методичный сбор «гербария». Искал редкие травы, чьи свойства изменились под влиянием Грани, срезал пласты коры с аномальных деревьев, откалывал куски кристаллического песчаника. Каждый поход был исследовательской экспедицией, пополнявшей мою лабораторию и мои знания о местной, мутировавшей природе.

В это же время Семён, вооруженный до зубов своими амулетами и самострелом, отправлялся по уже безопасным, зачищенным мной утром тропам с более прозаической задачей — заготовка грибов-аккумуляторов и отлов «светлячков». На несколько дней он превратился в идеального фуражира, без лишних вопросов делающего свою работу.

Ульяна же становилась хозяйкой дома. С утра она садилась за прялку, превращая пучки «измененной травы» в тонкую, прочную, едва искрящуюся нить. Затем ее быстрая игла начинала свой танец, выводя на грубой холстине защитные руны с точностью, которой позавидовал бы иной картограф. Она освоилась, перестала вздрагивать от каждого моего слова и теперь работала с уверенностью опытной, знающей свое дело мастерицы. Моя магическая «плитка» больше не вызывала у нее суеверного ужаса, и к обеду дом наполнялся запахом весьма вкусной, хоть и без изысков, еды.

Вечерами мы собирались в мастерской. Это были наши «производственные совещания». Я, при электрическом свете, брал готовую, расшитую Ульяной рубаху и аккуратно, как ювелир, вплетал в центральные узлы узора пойманных Семёном «светлячков». Затем — короткий импульс Силы, вспышка изумрудного света, и очередной предмет защитной экипировки отправлялся на полку. За три дня мы создали больше десятка защитных рубах для работников. Подготовленный периметр — это хорошо, но никто не застрахован от случайностей. А рубахи как раз и были этой самой страховкой. Если работник захочет отойти «в кустики», уйдя на мгновение из безопасной зоны, или не вовремя разрядится один из амулетов, вот на такие случаи и нужны рубахи.

Дом обживался. На окнах появились простые занавески. Семён, в свободное время, сколотил из оставшихся досок грубый, но прочный стол и пару лавок себе в комнату, да во дворе посидеть. Ульяна где-то раздобыла глиняных горшков, и теперь в них росла какая-то зелень. Это переставало быть просто крепостью. Это становилось домом.

На исходе третьего дня, глядя на эту мирную, почти идиллическую картину — Ульяна штопает рубаху, Семён чистит оружие, а в углу мерно гудит главный аккумулятор, я позволил себе на мгновение расслабиться. Тишина. Покой. Никто не лезет через забор, никто не пытается поджечь или нашпиговать стрелами. Почти… нормальная жизнь.

«Странно. Слишком тихо, — подумал я, и по спине вдруг пробежал холодок. — Слишком спокойно. Голицын — не тот человек, который прощает унижение. Ерофеев — не тот, кто забывает убытки. Эта тишина… она неестественна. Как в лесу, перед появлением хищника».

Я поднялся и подошел к окну, глядя на темную, молчаливую стену леса. Затишье кончалось. Я чувствовал это нутром. Что-то должно случиться…

* * *

Князь Голицын сидел в полумраке своего кабинета, вертя в пальцах бокал с темно-рубиновым вином. Он слушал. На ковре перед ним, съежившись, стоял один из наемников — тот самый, которого он посылал недавно на вылазку. Звали его Мартын Рафаилович Скобленщиков, бывший унтер-офицер, спасенный князем из скверной истории с казенными деньгами. Второй ждал снаружи — нервы его сдали окончательно.

— … и вот, как только я занес ногу над забором, ваше сиятельство… оно и появилось, — бормотал наемник. Голос его дрожал. — Не зверь, не человек… Тень! Черная, безглазая, будто из самого ночного ужаса соткана! Как подлетела она, значит, ко мне, да как глянет пустыми глазищами… клянусь вам, кровь в жилах стынет! Я… я бежал, не помня себя.

Голицын сделал глоток. Его лицо было непроницаемо, хоть внутри полыхала натуральная огненная буря.

— Ты трус, — наконец, спокойно сказал он.

— Да какое там, ваше сиятельство! — взмолился бывший унтер. — Я на Кавказе под пулями ходил, горцев резал — и то так страшно не было! Против ножа — нож, против пули — пуля. А против этого — что⁈ С голыми руками не пойдешь!

Он замолчал, а затем, набравшись отчаянной смелости, протянул вперед руку.

— И вот еще… оно, видать, прокляло меня. Вот, извольте видеть!

Мартын Рафаилович протянул руку. На тыльной стороне его ладони, там, где кожа была грубой и обветренной, алело уродливое красное пятно. Оно было небольшим, но выглядело воспаленным и нездоровым.

Голицын поставил бокал и подошел ближе. Он наклонился, рассматривая пятно с холодным, отстраненным любопытством ученого, изучающего странный грибок. Будучи магом, пусть и неопытным, он почувствовал это — слабое, почти неощутимое, но чужеродное энергетическое «копошение» под кожей наемника. Дурная кровь? Зараза?

— С тех пор появилась эта штука, и начал я, ваше сиятельство, сильно слабеть! — печально произнес Мартын Рафаилович,

— Глупости, — с брезгливой усмешкой произнес князь. — В лесу веткой оцарапался, вот и раздражение. Вытри сопли!

Он отошел к столу, давая понять, что инцидент исчерпан. Нда… Однако, этот Молниев — та еще каналья! Устроил себе охрану из каких-то духов, ни церкви не боится, ни светской власти! Да, лобовая атака на логово колдуна — дело гиблое. Нужна другая тактика. Тактика шакала, а не льва.

— Выше нос, Мартын! Раз уж ты боишься его призраков, — сказал князь, и голос его стал вкрадчивым, — я тебе, так и быть, дам добрую защиту. Сильнейший амулет, заговоренный столичными мастерами. Он сделает тебя невидимым для любой нечисти.

Наемник с надеждой поднял голову. Голицын мысленно усмехнулся. Никакого амулета у него, конечно же, не было — он даже не знал, от чего нужен амулет! Но какое это имеет значение? «Пусть верит, дурак. Страх — плохой советчик, а ложная храбрость заставит его лезть в самое пекло. А если сдохнет — невелика потеря. Найду другого. Таких, как этот унтер, в базарный день пучок за пятачок дают».

— Но задача твоя будет иной, — продолжил князь. — Вы больше не полезете через забор. Вы подойдете под покровом ночи и забросаете его дом вот этим.

Он кивнул на несколько пузатых бутылей с горючей смесью, уже заготовленных управляющим.

— Мне не нужен его труп. Мне нужен он сам — живой, обожженный, выскочивший из огня в чем мать родила. Когда он появится в дверях, твоя задача — всадить ему в ногу арбалетный болт. Не вздумай убивать его насмерть! Надо просто свалить его с ног. А дальше — моя работа.

Он посмотрел на наемника, и в его глазах блеснул холодный огонь.

— Я решил, что подчинять его сразу — слишком просто. Скучно! Этакий занятный субъект заслуживает особого отношения! Сперва я немного поиграю: сожгу его дом, запугаю его слуг так, что они разбегутся, визжа от ужаса. Я превращу его жизнь в ад, уничтожу все, что он построил. А вот когда он будет сломлен, когда он будет готов ползти на коленях и целовать мои сапоги, вот тогда я и предложу ему свой ультиматум. Или он становится моей ручной собачкой, или сгорает дотла вместе со своим проклятым лесом.

Он улыбнулся. Ему нравился этот план. Расправа над непокорным купцом, который, как ему доложили, «пропал без вести» по дороге из города, пришлась ему по вкусу. Теперь очередь была за колдуном.

* * *

Верхотуров влетел в Пермь, как вихрь. Оставив загнанного коня на постоялом дворе, он, даже не заехав в свою городскую квартиру, чтобы сменить мундир, отправился прямиком в дом губернатора.

Генерал-губернатор Волков принял его немедленно. Отчет адъютанта он слушал, откинувшись в кресле и сложив руки на груди. Рассказ об увиденном в лесу, о «рации», о странном поведении церковной комиссии — все это губернатор молча принимал к сведению, и лишь очень наблюдательный, хорошо знающий губернатора человек мог бы заметить, сколь сильно заинтересовал его рассказ адъютанта.

— Итак, — подытожил он, когда Верхотуров закончил, — мы имеем дело не с простым «колдуном», морочащим головы крестьянам, а с изобретателем и даже, можно сказать, визионером! Этот человек нашел ключ к новой, невиданной силе и пытается превратить ее в особого рода искусство. Это открывает воистину безграничные возможности. Чертовски интересно, но и чертовски опасно.

Он поднялся и прошелся по кабинету.

— Ваша просьба, Илья Васильевич, обоснована. Действуйте. Возвращайтесь в Кунгур. Наблюдайте за этим… проектом по строительству башен. Ваша задача — быть моими глазами и ушами. И обеспечить этому Михаилу всю необходимую поддержку. Но, — он поднял палец, — помните. Я вам разрешил «исследовать», а не устраивать в уезде революцию. Держите все под контролем. И обо всем докладывайте мне!

Верхотуров, довольный, уже собирался откланяться, получив на руки все необходимые бумаги и полномочия. Он почти вышел за дверь, когда его догнал голос секретаря:

— Ваше сиятельство, господин адъютант! Задержитесь на минуту!

В приемной его ждал человек, которого он меньше всего ожидал здесь увидеть. Секретарь пермского Владыки, сухой, как щепка, монах с лицом, на котором застыло выражение вечной скорби.

— Его сиятельство, — вкрадчиво начал монах, обращаясь к Верхотурову. — Владыка, будучи премного обеспокоен известиями из Кунгурского уезда и неоднозначным донесением отца Исидора, счел необходимым усилить духовное наблюдение за столь… необычными работами.

Верхотуров напрягся. Он почувствовал, куда ветер дует.

— Владыка просил, чтобы отец Иннокентий, — монах кивнул на стоявшего рядом с ним молчаливого, плотного священника средних лет, — сопровождал вас в вашей миссии. Для духовного окормления и наблюдения за строгим соблюдением святых канонов.

Отец Иннокентий коротко поклонился. У него было простое, мужицкое лицо, но глаза… Глаза были умными, цепкими и абсолютно непроницаемыми. Это был не служака-Исидор и не сомневающийся Серафим. Это был профессионал. Церковный следователь.

Верхотуров мысленно выругался. Ему навязывали шпиона. Официального, благословленного, от которого нельзя было ни избавиться, ни отказаться. Скрипнув зубами так, что заходили желваки, он изобразил на лице вежливую улыбку.

— Разумеется, — произнес он. — Компания святого отца в таком богоугодном деле, как обеспечение безопасности губернии, будет нам только в помощь.

Он поклонился отцу Иннокентию, и их взгляды встретились. Это был безмолвный поединок двух разведчиков из враждебных лагерей, которым волею судеб предстояло ехать в одной карете. Поездка в Кунгур обещала быть крайне занимательной.

Когда дверь за адъютантом закрылась, губернатор Волков еще долго стоял у окна, глядя на залитую солнцем площадь. Его мысли были далеко отсюда — в туманном Петербурге, в блестящих кабинетах Парижа и Лондона.

То, что происходило в его захолустном Кунгурском уезде, не было уникальным. Это было лишь эхо, отдаленный раскат той грозы, что уже вовсю собиралась над Европой. Донесения от послов и агентов, которые он читал ночами, рисовали тревожную картину. Во Франции «одаренные» уже формировали свои салоны, влияя на политику. В Пруссии военные создавали секретные отряды из людей, способных двигать металл. По всей Германии возникали «философские общества» по изучению «эфирной энергии». А из Англии приходили и вовсе пугающие слухи о зонах «прорывов» в промышленных районах, которые приходилось оцеплять войсками.

Мир менялся. Старый порядок, основанный на крови и титулах, трещал по швам, уступая место новому — порядку, основанному на неведомой, пугающей Силе.

Недавний разговор с графом Шуваловым, прибывшим из столицы, лишь подтвердил его опасения. Граф, человек с ледяным умом и глазами, видевшими все, говорил прямо: Государь Император одновременно воодушевлен и смущен. Он, как человек своего века, понимает, что грядут великие, тектонические перемены. Россия не может остаться в стороне. Она должна либо возглавить этот новый мир, либо быть им раздавленной.

И теперь эта «геопатогенная зона», эта кровоточащая рана на теле его губернии, внезапно из проблемы превращалась в… шанс. Колоссальный, головокружительный шанс.

Волков подошел к карте. Вот она, эта точка. Заштатная деревня Поддубки. Место, которое могло стать либо его могилой, либо трамплином. Если этот колдун, этот… инженер… как его там? Михаил? Да, если этот Михаил прав, если его безумный кунштюк с башнями удастся… Это будет грандиозно!

Губернатор закрыл глаза. Он представил себе это. Россия, первая в мире, получает не просто технологию, а укрощенную аномалию. Стабильный, неиссякаемый источник артефактов, новых, невиданных возможностей. Это будет прорыв, который оставит позади всю хваленую науку Европы. И он будет совершен здесь — в его Пермской губернии.

И тогда Государь непременно обратит на него свой взор. Не на столичных интриганов, паркетных шаркунов и прожектеров, а на него — человека, сумевшего оседлать хаос.

От этих мыслей у старого, циничного карьериста перехватило дыхание. Да, риск был чудовищен, но и ставка была высока как никогда.

Решившись, он дернул за шнурок колокольчика. Заглянувший в кабинет дежурный офицер поразился виду губернатора: он, будто враз помолодев, как тигр в клетке мерил шагами свой огромный кабинет.

— Писаря ко мне! — строгим тоном приказал Волков. — Будем готовить депешу в столицу!

Глава 4

Вечером, когда мы уже собирались ужинать, во двор, понукая уставшую лошадь, ввалился Игнат.

— Исполнено, Михаил Иванович! — доложил он с порога, протягивая мне запечатанный сургучом ответ от Вяземского. — Все, как есть, исполнено. Пакет отдал лично в руки. Степан Андреевич велел кланяться и сказать, что все понял. Не позднее чем через неделю пришлет своего главного инженера, чтобы тот на месте все осмотрел!

— Молодец, Игнат, — кивнул я, выдавая ему за труды пять рублей. — Ступай, завтра, может быть, вновь в Кунгур поедешь.

Еще один день прошел в привычном ритме: Ульяна шила, Семён точил наконечники болтов, я колдовал над чертежами.

Эта мирная рутина начинала меня убаюкивать. И зря!

Ночь опустилась на деревню, тихая и безмятежная. Слишком безмятежная. Я лежал на своей лежанке, но сон не шел. Что-то висело в воздухе. Не угроза, нет. Просто мне было не по себе.

И тут тишину разорвал сухой гулкий треск. Черт, что там такое?

Я сорвался с лежанки, на ходу натягивая штаны. Из-за стены уже доносилась сонная возня Семёна, а в окне вдруг появились отсветы пламени. Выскочив на крыльцо, я увидел, что моя мастерская горела. Неяркое чадное пламя уже лизало дерево. Кто-то швырнул через забор бутыль с горючей смесью!

— Воды! — рявкнул я Семёну, который выбежал следом с самострелом наперевес.

Но я знал — это было лишь начало.

Вторая бутыль сверкнула в свете пламени. Вылетев из-за забора, она по крутой дуге упала на крышу нашего дома. В тот самый миг, когда мое внимание было приковано к огню, сработало «Жало».

Сначала бесшумно проявился «Каспер» — темный, клубящийся сгусток у забора, среагировавший на волну ненависти, исходившую от поджигателей. А следом, с сухим, резким треском, из скрытой в заборе матрицы вырвался рой сияющих синих игл. Они прошили ночную тьму и вонзились во что-то невидимое.

Раздались два коротких, сдавленных вскрика. Энергокнут сам собою выскочил из моей ладони, и ночь на миг озарилась яркой синей вспышкой. Распахнув ворота, я увидел как две тени, прятавшиеся у забора, дернулись в уродливой, пляшущей конвульсии и мешками рухнули на землю. Почему «Каспер» не среагировал сразу понятно — издалека первый раз кинули, а вот для того, чтобы попасть в дом, им пришлось уже ближе подойти.

Я оглянулся на разгорающееся пламя. Семён уже тащил ведра, заливая огонь. Там все под контролем, и я подскочил к парализованным телам. Двое. В темной, неброской одежде, с арбалетами в руках. Наемники.

Один из них был в сознании, глаза его были широко открыты от ужаса и боли. Он не мог пошевелиться, лишь смотрел на меня. За пазухой его темнела еще одна, неиспользованная бутылка с зажигательной смесью.

— Никуда не уходи! — погрозил я ему пальцем и бросился помогать Семену.

Через несколько минут пожар был потушен. Помогло, что дерево свежее, еще напитанное влагой, и наш колодец. Наконец пламя исчезло, оставив лишь едкий вонючий дым и я, покинув Семена, вернулся к нападавшим.

Когда я возвратился, один из них еще был без сознания, а другой уже поднял голову и, опираясь на локоть, пытался привстать.

— Кто послал? — спросил я, присаживаясь перед ним на корточки.

Он молчал, лишь скалился в бессильной ярости.

— Не хочешь говорить? — я усмехнулся. — Жаль. Придется немного… пощекотать.

Мои пальцы коснулись его виска. Легкий, почти невесомый нейроимпульс, направленный точно в нервный узел. Это была боль, от которой нельзя было ни защититься, ни привыкнуть. Наемник взвыл — диким, сдавленным, нечеловеческим воплем.

— Повторяю вопрос, — сказал я ласково. — Кто. Тебя. Послал?

— Князь… — выдохнул он, и по его щеке скатилась слеза. — Князь Голицын…

Мне хватило и этого.

Связав этих горе-диверсантов веревкой, как два мешка с картошкой, я без лишних церемоний закинул их на телегу Игната, которая так и стояла во дворе.

— Семён! — крикнул я, седлая Бурана. — Зови Игната, вы со мной поедете. Ульяна — остаешься за старшую. Запрись и до моего возвращения никого не впускай.

— Куда же вы на ночь глядя, Михаил Иванович? — испуганно прошептала она.

— В Кунгур, — бросил я, вскакивая в седло. — У меня там срочная доставка. Буду предъявлять господину Вяземскому вещественные доказательства того, что кое-кто мешает реализации проекта государственной важности.

Я посмотрел на связанных наемников, которые жалобно стонали в телеге.

— Кажется, — добавил я, — наш тихий разговор с князем Голицыным все-таки состоится. Но уже на моих условиях.

Мы мчались по пустому тракту — я впереди на Буране, а за мной, скрипя и подпрыгивая на ухабах, тащилась телега с моим неприятным грузом, понукаемая Игнатом. Семён сидел рядом с ним, сжимая в руках заряженный самострел и зорко оглядываясь по сторонам.

Всю ночь, утро и день мы провели в пути. В Кунгур мы ворвались уже под вечер, грохотом копыт и колес нарушив сонную тишину уездного города. Я не стал деликатничать. Подъехав к дому Вяземского, я спешился и забарабанил в массивные ворота кулаком так, что гулкое эхо разнеслось по всей улице.

Через минуту перепуганный дворецкий открыл калитку.

— Мне нужен твой хозяин, — приказал я. — Скажи, приехал Михаил Молниев. По делу чрезвычайной государственной важности.

Вяземский принял меня в своем кабинете. Он был в домашнем халате, наброшенном поверх рубашки, насупленный и хмурый, но в его глазах уже горел острый, цепкий интерес.

— Что стряслось, Михаил? — пробасил он, наливая себе стакан воды. — Судя по твоему лицу… случилось что-то серьезное.

— Более чем, — ответил я. — Произошел акт саботажа! На мой дом было совершено нападение. Пытались поджечь.

Он поперхнулся водой.

— Кто⁈

— Люди князя Голицына, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Двоих я поймал. Они сейчас у вас во дворе, в телеге, связанные. Можете лично их допросить.

Вяземский подошел к окну, отодвинул тяжелую штору. Увидел телегу, две связанные фигуры, охраняемые Игнатом. Он тяжело вздохнул и вернулся к столу.

— Верю, верю. Доказательства веские, — признал он. — Но это слово наемников против слова князя. Он скажет, что они его оговорили.

— Конечно, — кивнул я. — Поэтому я здесь. Степан Андреевич, я предупреждал вас, что Голицын опасен. Помните слова купца Ерофеева? Что князь способен «в разум лезть, руками водить»? Я тогда сам чуял в нем эту силу, но не видел ее в действии, а потому не мог прямо обвинить его, не рискуя быть названным клеветником. Теперь же у нас есть повод для серьезного разговора с ним.

Вяземский мрачно потер лоб.

— Да, слова купца… надо бы его самого сюда. Чтобы подтвердил. Его свидетельство против князя будет весомым.

— Попробуйте его найти. Только, боюсь, с этим будут проблемы, — сказал я.

Вяземский дернул шнурок звонка. Вошедшему дворецкому он отдал короткий приказ:

— Послать немедленно к дому купца Ерофеева. Узнать, где он. Доставить сюда.

Ожидание было недолгим. Через полчаса посыльный вернулся, бледный и растерянный.

— Беда, Степан Андреевич, — доложил он. — Дом пуст. Соседи говорят, Василий Захарович еще третьего дня, после визита к князю, в спешке ускакал из города. Один, без семьи, без вещей. А сегодня утром… — он сглотнул, — сегодня утром в его контору явились люди от князя Голицына с дарственной. Все имущество купца — дом, заводы, лавки — отныне принадлежит его сиятельству. Говорят, мол, добровольно подарено.

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Идея о том, что сквалыга-купец добровольно отпишет кому-то имущество, была столь смехотворной, что предлагать эту версию было просто верхом неприкрытого цинизма.

Вяземский медленно поднялся. Я видел, как в его глазах разгорается холодная, расчетливая ярость. Это было уже не просто нападение на какого-то колдуна. Это был прямой вызов — ему, Вяземскому, хозяину этого уезда. Столичный щенок на его земле, на его глазах, творил полный беспредел — отжимал собственность, засылал поджигателей, саботировал проект государственной важности.

— Хорошо, — произнес он глухо, и я понял, что Голицын доигрался. — Разбуди начальника полиции. И возьми с собой пяток самых крепких стражников. Мы едем к князю. Наносить визит вежливости.

Он посмотрел на меня.

— А ты, Михаил, поедешь с нами. Кажется, твоя… специфическая чувствительность… может нам сегодня очень пригодиться.

* * *

Особняк, который снимал Голицын, казалось, одним только видом внушал мысль о респектабельности его обладателя. Но на нас это не подействовало. Вяземский, чья ярость превратила его из кряжистого промышленника в разъяренного медведя, не стал дожидаться, пока лакей откроет дверь. Он просто кивнул своим гайдукам, и старый дуб с жалобным треском вылетел из петель. Мы ворвались внутрь, в тишину и полумрак, сопровождаемые лязгом оружия пятерых стражников.

Князя мы застали в его кабинете. Он сидел в глубоком вольтеровском кресле, в халате из темно-зеленого шелка, с бокалом вина в руке. В камине тлели угли. На его тонком, породистом лице не отразилось ни удивления, ни страха. Лишь ленивое, брезгливое раздражение, как у аристократа, чей уединенный вечер с книгой прервала ворвавшаяся в дом пьяная чернь.

— Степан Андреевич, — протянул он, изящно отставив бокал. Его голос был спокоен, но в нем звенела сталь. — Вы, кажется, забыли о приличиях. Врываться в дом дворянина вот так вот, без доклада… это дурной тон. Даже для Урала.

— К черту тон, князь! — прорычал Вяземский, тяжело ступая по персидскому ковру. Его лицо было багровым от гнева. — Ваши игры закончились! Ваши люди, — он ткнул пальцем в мою сторону, — пытались сжечь дом этого человека, саботируя тем самым дело государственной важности! Это пахнет изменой! И мы еще поговорим насчет захвата собственности купца Ерофеева!

Голицын медленно поднялся. Он был выше ростом, чем казался — худой, жилистый, как хищник. Холодный и острый, как осколок льда, взгляд уперся в лицо Вяземского.

— Мои люди? — он усмехнулся. — У вас есть доказательства, кроме бреда пойманных на дороге бродяг? А что до купца… Ерофеев добровольно передал мне свое имущество в качестве компенсации за нанесенное им оскорбление. Бумаги в полном порядке. Он волен уезжать, куда ему заблагорассудится.

— Мы найдем купца! — рявкнул Вяземский. — Мы допросим его семью, его приказчиков!

— Ищите, — пожал плечами князь.

Он был спокоен. Слишком спокоен. Он знал, что прямых улик против него нет.

Но я видел, как в его темных глазах плещется холодная ярость хищника, ждавшего момента для прыжка. И я решил предоставить ему этот момент. Нужно было, чтобы зверь показал свои клыки. Здесь и сейчас!

— Вы очень уверены в себе, князь, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Но вы кое-чего не учли.

Голицын медленно повернул голову в мою сторону. В его взгляде промелькнуло удивление: «чернь» посмела заговорить!

— Ерофеев, может, и исчез, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза. — Но его страх — нет. Я умею читать такие вещи. И я прекрасно «прочитал» тот ужас, что вы оставили в его душе, когда заставили подписать эти бумаги. Это почти материальный след. Как клеймо. И любой одаренный, обладающий хоть каплей чувствительности, сможет его увидеть.

Конечно же, я нагло, беззастенчиво лгал. Никакой «остаточный страх» я читать не мог. Но он-то этого не знал. Для него, «еще не столь искушенного» в мире магии, мои слова звучали как вполне реальная угроза: я недвусмысленно намекал, что существуют свидетельства, которые нельзя сжечь или спрятать.

— А теперь представьте, князь, — я позволил себе легкую, издевательскую усмешку, — что я опишу этот «след» в деталях в своем докладе для Комитета графа Шувалова. Уверен, его экспертам будет очень интересно изучить столь… необычный феномен давления на свидетеля.

Это был удар ниже пояса. Я не просто обвинял его. Я угрожал ему, апеллируя к новой, неведомой ему силе — к другим «одаренным», к тайной государственной структуре. Я показывал, что он больше не единственный хищник в этом лесу.

И он сорвался.

Выражение скучающего превосходства на его лице сменилось маской слепой, неукротимой ненависти. Он перешел в атаку.

Я почувствовал это раньше, чем увидел: тончайшую, почти невидимую нить чужой воли, метнувшуюся в мою сторону, как бросок паука. Я инстинктивно выставил ментальный щит, и нить, наткнувшись на него, бессильно отпрянула, будто коснулась раскаленного металла.

«Не выйдет, щенок», — мысленно усмехнулся я.

Но я был не единственной его целью.

Взгляд Голицына, холодный и пустой, всецело погруженный куда-то в себя, скользнул на Вяземского. И в тот же миг старый промышленник замер. Его багровое лицо побледнело, глаза остекленели, став пустыми и безжизненными, как у фарфоровой куклы. Рука его, толстая, мозолистая, неестественно, дергано потянулась к стене, где на ковре висела коллекция старинного оружия.

Я на секунду заколебался, не веря в такую наглость. «Вот ублюдок, — пронеслась в голове мысль. — Он не просто хочет убить меня. Он хочет, чтобы Вяземский убил меня, или же я, защищаясь, убил Вяземского. Хитро. Но предсказуемо».

Пальцы Вяземского-марионетки сомкнулись на рукояти тяжелой кавалерийской сабли. С лязгом, который резанул по нервам, он вырвал ее из ножен. Тело старого заводчика, неуклюжее, но полное скрытой мощи, развернулось ко мне.

— Убей его! — выкрикнул Голицын, указывая на меня. Его голос звенел от торжества.

Гайдуки Вяземского в ужасе отшатнулись, не понимая, что происходит. Их начальник, их покровитель, только что ставший марионеткой, с пустыми глазами и лицом, искаженным гримасой, которую он не контролировал, занес саблю для удара.

У меня не было времени. Атаковать Вяземского — значило исполнить план князя. Оставалось одно.

Бить по кукловоду.

Я проигнорировал свист тяжелого клинка, несущегося на меня. Шагнув в сторону, так что сабля со звоном ударила по полу, я выбросил руку вперед, целясь не в марионетку, а в того, кто дергал за нити. Короткий, злой, концентрированный удар чистой Силы сорвался с моих пальцев. Не молния, не кнут — именно сгусток воли, невидимый таран, направленный в его сознание.

Голицын вскрикнул — не от боли, а от неожиданности и шока, будто ему дали хлесткую пощечину по разуму. Его концентрация распалась, как разбитое стекло.

В тот же миг Вяземский замер с занесенной для нового удара саблей. Он моргнул, раз, другой. Пустота в его глазах сменилась сперва недоумением, а затем — яростью понимания. Он посмотрел на саблю в своей руке, потом на Голицына, и лицо его почернело от пережитого унижения.

— Взять его! — взревел он, и голос его был страшен. — Взять изменника!

Стражники, наконец очнувшись, бросились к князю. Но тот был уже готов. Один щелчок пальцами — и двое стражников, бежавших впереди, вдруг застыли, как вкопанные, а затем, развернувшись с тупым недоумением на лицах, выставили вперед свои ружья со штыками, преграждая дорогу остальным.

Пока в дверях кабинета шла нелепая свалка — стражники пытались обойти своих же товарищей-марионеток, которые, двигаясь с неуклюжей грацией сломанных игрушек, загораживали собой князя — Голицын, не теряя ни секунды, бросился к высокому венецианскому окну, выходившему в темный, заросший сад. С треском высадив раму плечом, он легко, как кошка, выпрыгнул в густые заросли вишни.

Когда стража, наконец, прорвалась и подбежала к разбитому окну, в саду было уже пусто. Лишь доносился удаляющийся треск ломаемых веток и чей-то далекий, испуганный вскрик.

Князь ушел. Вяземский стоял у разбитого окна, тяжело дыша, и смотрел в темный сад, куда только что ускользнул князь. Сабля все еще была в его руке. Он посмотрел на нее, и лицо его скривилось от отвращения. С лязгом он бросил клинок на пол.

— Мерзавец… — прохрипел он. — Каков мерзавец! Чтобы так… в душу лезть…

Он повернулся ко мне. Ярость в его глазах сменилась трезвым, холодным расчетом. Он только что на своей шкуре испытал, с чем мы имеем дело.

— Его нужно взять, Михаил, — сказал он твердо. — Любой ценой. Но как? Эта его способность… он же вертит людьми, как хочет! Пошлю за ним стражу — он их друг против друга натравит.

Он был прав. Против «марионеточника» такого уровня обычные солдаты были бесполезны. Они были для него не врагами, а оружием. Но, к счастью, князь не был сильным магом, и это давало нам шанс.

— У любой силы есть слабость, Степан Андреевич, — сказал я, подходя к нему. — Его дар требует абсолютной, ювелирной концентрации. Он должен, как паук, держать в напряжении каждую ниточку. Если эту концентрацию сбить… паутина рвется.

— И как же ее сбить? Молитвой?

— Молитва, конечно, не помешает, — усмехнулся я. — Но лучше всего — электричеством!

Подойдя к одному из стражников, все еще растерянно хлопавшему глазами, я взял у него из рук короткую, тяжелую дубинку с медным навершием. Это были те самые «электрические жезлы» производства фабрики Ерофеева, которые я видел у городской стражи. Какая ирония!

— Эти штуки у вас уже есть на вооружении, — сказал я, взвешивая дубинку в руке. — Вы просто не знали, как их правильно применять. Один короткий, но сильный разряд тока — и вся его тонкая ментальная конструкция летит к чертям. Он теряет контроль.

— Но он успеет перехватить того, кто подойдет к нему с этой дубинкой!

— Одного — успеет, — согласился я. — Двоих, тоже, но уже с трудом — сами видели. Но не троих, атакующих одновременно с разных сторон. Его разум, как и любой другой, не может сосредоточиться на трех целях сразу. Пока он будет пытаться остановить одного, двое других должны бить. Безжалостно. Не давая ему ни секунды на передышку.

И я изложил им азы тактики боя против «марионеточника», простые и очевидные для любого курсанта моей Академии. Для них же все это оказалось откровением.

Затем мы с Вяземским на скорую руку разработали план. По всему городу были разосланы патрули с четким приказом: князя Голицына брать живым, но при малейшем сопротивлении применять «жезлы».

Нашли его под утро. Он прятался в заброшенном каретном сарае на окраине города. Я присутствовал при захвате, держась чуть в стороне, как наблюдатель, но готовый прийти на помощь, если что-то пойдет не так.

Трое стражников ворвались в сарай. Голицын, загнанный в угол, попытался использовать свою силу. Я видел, как один из стражников замер на полушаге, его рука неестественно дернулась к пистолету на поясе. Но двое других, как их и учили, не колебались. Они бросились вперед, и два коротких, сухих треска вспороли утреннюю тишину.

Синие искры вспыхнули на шелковом халате князя. Его тело выгнулось дугой, глаза закатились. Он рухнул на грязную солому, дергаясь в конвульсиях. Контроль над первым стражником мгновенно пропал, и тот, моргнув, с ужасом уставился на пистолет в своей руке.

Дело было сделано.

Когда князя, связанного и все еще слабого после разряда, выводили из сарая, наши взгляды встретились. В его глазах больше не было аристократического высокомерия — лишь чистая, концентрированная, бессильная ненависть. Конечно, он сразу понял, кто именно был автором этого простого, но эффективного плана.

— Еще встретимся, мерзавец! — прошипел он, в бешенстве глядя на меня.

— Жду не дождусь, князь — с усмешкой произнес я.

Голицына, как простого разбойника, бросили в камеру в городском остроге, выставив у двери тройной караул. Солдатам строго приказали следить друг за другом: если князь сможет установить ментальный контроль над одним из них, двое других должны будут привести его в чувство. Вяземский, убедившись, что угроза нейтрализована, отправил срочную депешу в Пермь, губернатору. Судьба князя теперь решалась не здесь. Его ждал долгий путь в Петербург, в казематы Тайной канцелярии. А я… я мог наконец вернуться к своим делам.

Когда я вернулся в деревню, усталый, но довольный, оказалось — меня ждал сюрприз. Возле моего дома, напротив ворот, стояла незнакомая бричка, а у крыльца прохаживались двое.

Один был пожилой, сухой, как осенний лист, старик с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых дорог. Он был одет в добротный, но старомодный сюртук, а в его руках была толстая папка с чертежами. Рядом с ним, почтительно, но без подобострастия, держался молодой человек лет тридцати, крепко сбитый, с цепким, умным взглядом и руками, привыкшими не только к перу, но и к молоту.

Увидев меня, спешивающегося с Бурана, старший из них шагнул вперед и, сняв картуз, с достоинством поклонился.

— Михаил, надо полагать? — голос его был скрипучим, но твердым. — А мы к вам от Степана Андреевича. Инженеры мы!

Он сделал паузу, давая мне осознать их статус.

— Я — Ефим Алексеевич Черепанов. А это — сын мой, Мирон. Степан Андреевич велел нам прибыть в ваше полное распоряжение. Сказал, дело у вас государственной важности и невиданной доселе конструкции.

Я молча пожал протянутую мне сухую, но на удивление крепкую руку. Так вот они какие. Черепановы. Будущие создатели первого русского паровоза, гении-самоучки, чьи имена гремели в моем мире. А здесь — пока еще просто лучшие инженеры на заводах Вяземского. Судьба определено продолжала подбрасывать мне подарки!

— Рад знакомству, — кивнул я. — Дело действительно невиданное. Прошу в мастерскую.

Черепанов приехал с моими собственными чертежами. Я расстелил их на широком верстаке, а отец и сын склонились над ними. Я ожидал вопросов, удивления, скепсиса. Но вместо этого увидел лишь глубочайшую, профессиональную сосредоточенность. Их пальцы, один — сухой и старческий, другой — сильный и молодой, скользили по линиям, они переглядывались, обмениваясь короткими, понятными лишь им двоим репликами.

— Двутавр… медный… — бормотал старик. — Эх-ма, какая силища-то держать будет…

— А здесь, тятенька, глядите, — подхватывал сын, указывая на схему рунической обвязки. — Спираль… будто обмотка на магните. Для концентрации, видать.

Они не понимали магии. Но они, как никто другой в этом мире, понимали логику металла, законы механики и потоки силы — пусть пока только электрической. Они видели в моих чертежах не колдовство, а гениальную инженерную мысль.

— Это… осуществимо, — наконец произнес старший Черепанов, поднимая на меня свои выцветшие, но острые, как сверло, глаза. — Сложно. Дорого. Потребует всех наших мощностей. Но… осуществимо. Только один вопрос, сударь. Что это такое? Для чего такая конструкция?

Я посмотрел на них, на этих двух самородков, гениев своего времени. И понял, что им можно доверять.

— Это, Ефим Алексеевич, — сказал я, — клетка. Клетка для грозы из другого мира. Вроде тех же громовых шпилей. Только мы не будем с ней бороться. Мы ее приручим!

Они переглянулись, и в их глазах я увидел азартный, голодный блеск творцов, которым только что предложили построить нечто, выходящее за пределы воображения.

Ну и отлично. Война интриг и тайн закончилась, начиналось время большого строительства.

Глава 5

Минуло полгода. Шесть месяцев, за которые мир вокруг меня изменился до неузнаваемости. Осень сгорела в багряных кострах, и на землю легла зима — настоящая, уральская, с безжалостными морозами и вьюгами, воющими по ночам, как голодные волки. Под непрерывный визг пил, звон молотов и скрип промерзших полозьев наша тихая, сонная деревенька превратилась в шумный, бурлящий рабочий поселок. Избы почернели от дыма сотен печурок, сугробы вдоль улиц были истоптаны сотнями ног, а в морозном воздухе постоянно висел бодрый, металлический стук — признак большой стройки.

Кутаясь в тяжелый овчинный тулуп, я стоял на вершине пронизываемой ледяным ветром дозорной вышки. Внизу, на фоне ослепительно-белого снега, чернели четыре гигантских, уродливых и в то же время прекрасных скелета башен-стабилизаторов. Их медные покрытые инеем каркасы, издали похожие на ребра доисторических чудовищ, тускло поблескивали в слабом зимнем солнце. Десятки людей в тулупах и валенках — мужиков, нанятых Вяземским, и бывших работников Ерофеева, пришедших ко мне в поисках заработка — копошились у подножия башен, как муравьи в растревоженном муравейнике. Их дыхание белыми облачками пара поднималось в стылый воздух. Вчера привезли медный лист, и рабочие начали обшивать каркасы. Это — финальная стадия устройства защитных башен. Скоро работа будет закончена. Наконец-то!

За эти полгода я почти не спал. Дни проходили в управлении стройкой, в бесконечных разъездах между делянками, где трещали под топорами промерзшие сосны, и кузницами, где день и ночь гудели горны. А ночи… ночи я часто проводил в лесу. Аномальная зона зимой стала еще страшнее. Из воронок то и дело вываливались новые твари, привлеченные теплом и кипучей деятельностью людей. Еще дважды мне пришлось сразиться с големами, но теперь они были не из валежника и веток, а из промерзшей до каменной прочности земли и корней. Я встречал их с радостью, как охотник, посылающий псов на медведя, и каждая победа, каждая поглощенная капля чужой, дикой силы делала меня еще могущественнее. Мой внутренний резервуар, когда-то жалкая, тлеющая искорка, теперь разросся, превратившись в ровно гудящее, яростное пламя, согревающее меня изнутри лучше любого тулупа.

Но главным моим достижением был… Верхотуров!

Адъютант генерал-губернатора прошел большой путь. В нем не осталось и следа от того растерянного, напуганного аристократа, которого я вытаскивал из летнего леса. За эти шесть месяцев он преобразился. Его природный дар, помноженный на железную волю и мое наставничество, закалился в морозах и трудах, как лучшая дамасская сталь. Он часто посещал стройку, от имени губернатора надзирая за работами, и мы пользовались случаем, чтобы еще и еще раз провести тренировку.

Наши тренировки были жесткими. Раз в неделю мы уходили в зимний, спящий лес, ловили в «резонансный накопитель» какую-нибудь тварь посильнее. Затем, в жарко натопленной избе, я подключал Илью к этому артефакту. Это был мучительный ритуал. Я пропускал через него дозированный поток чужой энергии, насильственно расширяя его внутренний «источник», как кузнец раздувает мехами огонь в горне. Он кричал, его тело билось в конвульсиях, но он терпел. Каждая такая «прокачка» делала его сильнее.

Он уже мог не просто двигать предметы. Он научился летать, поднимая себя в воздух на небольшой металлической пластине под ногами. Неуклюже, невысоко, но это был полет над сугробами, от которого у случайных свидетелей-крестьян волосы вставали дыбом. Мы стали не просто союзниками. Мы стали мастером и учеником. Почти друзьями, спаянными общим делом и общей, смертельно опасной тайной.

Спустившись, я подошел к нему. Илья Васильевич как раз наблюдал за тем, как рабочие крепили первые листы меди на каркасы.

— Попробуй еще раз, — сказал я, и мои слова на морозе как будто превращались в облачко пара.

Обернувшись, он кивнул и закрыл глаза. На расчищенном от снега пятаке внизу лежала огромная, покрытая изморозью медная балка, которую не могли поднять и пятеро рабочих. Именно она и была предметом последних упражнений. Илья вытянул руку. Балка дрогнула. Медленно, с натужным, стонущим скрипом, от которого, казалось, трещал сам морозный воздух, она начала подниматься. Иней посыпался с нее, сверкая на солнце. Дюйм, другой, фут… Она зависла в воздухе, вибрируя и гудя, удерживаемая одной лишь его волей.

— Выше, — скомандовал я.

Пот выступил у него на лбу, мгновенно замерзая крошечными кристалликами. Балка поднялась еще на ярд.

— А теперь… — я показал ему кусок льда, — держи ее, и одновременно раскроши в пыль вот это.

— Как? — прохрипел Верхотуров.

— Металла рядом мало что ли? — усмехнулся я. — Да той же балкой!

И с этими словами подбросил сосульку в воздух.

Он стиснул зубы. Ледышка в воздухе описала дугу и целой шлепнулась на землю, а медная балка, дернувшись в первое мгновение полета сосульки, с оглушительным грохотом, подняв тучу снежной пыли, рухнула вниз.

— Проклятье! — выругался Илья, открывая глаза. Его дыхание вырывалось изо рта рваными клубами.

— Уже лучше, — констатировал я. — Ты можешь удерживать большой вес или манипулировать малым. Но разделять внимание пока не научился. Твой источник еще слишком мал.

— Наверно я никогда не достигну твоих высот! — с горечью произнес Илья.

— Не забывай, мы с тобой маги разного класса. Рано или поздно в управлении металлами ты станешь намного искуснее меня! Ладно, на сегодня хватит, — сказал я, глядя, как внизу рабочие, ежась от холода, начинают расходиться по своим баракам. — Стройка почти завершена. Скоро можно будет запускать башни.

— И тогда — в Петербург? — спросил он, вытирая иней со лба.

— И тогда — в Петербург, — подтвердил я, глядя на заходящее зимнее солнце.

* * *

Стройка была завершена в последних числах февраля, когда зима, измотав все свои силы в яростных буранах, начала неохотно отступать. В один из ясных, морозных дней, когда воздух был прозрачен до звона, я, стоя на центральной вышке, отдал последний приказ. Четыре гигантские, полностью обшитые медью башни, стали разом разбирать. Предстояло перенести их на будущее «место службы», и уже там собрать все воедино. Летняя подготовка не прошла даром, и все прошло без накладок и жертв. В итоге, когда все было готово, четыре похожие на языческие идолы башни разом загудели. Низкий, вибрирующий гул прокатился по лесу, заставив снег срываться с сосновых лап. Прорехи были взяты под контроль. Мой первый большой проект в этом мире был завершен.

Теперь нужно было передавать дела. Оставлять такой сложный объект без присмотра было нельзя.

За полгода я отобрал из сотен нанятых Вяземским и прибившихся ко мне ерофеевских работников пятерых самых толковых, смелых и преданных. Первыми, разумеется, были Семён и Игнат. Они стали моими бригадирами, правой и левой рукой. Остальные трое — бывшие заводские мастеровые, люди с руками и головой, которых я постепенно, шаг за шагом, посвящал в тайны этого леса.

Они стали моей «Лесной стражей». Я научил их распознавать следы тварей, показал безопасные тропы, выдал им защитные рубахи и «зачарованные» болты. Они были глазами и ушами этого места. Но им не хватало главного — искры. Они могли обслуживать башни и собирать ресурсы, но не могли активировать артефакты.

Судьба, однако, и здесь подкинула мне подарок.

Это случилось месяцем ранее. Молодой рабочий по имени Антон, самый смелый и любопытный из всех, вопреки моим строжайшим приказам, сунулся в лес — поглазеть на то место, куда будут ставить башни. Его атаковал «полоз», выскочивший из ближайшей ивы. Но вместо того, чтобы умереть, Антон, дико закричав, инстинктивно выбросил вперед руку. С его пальцев сорвался короткий, неуклюжий, но самый настоящий разряд молнии, который испепелил тварь.

Когда я подбежал, он лежал на снегу без сознания. Осмотрев его, я понял — в нем пробудился дар! Причем дар весьма полезный — Антон оказался классическим «молниевиком». Не такой универсальный, как я, не способный копировать чужие геномы. Но его собственный дар был чистым и сильным. Он мог генерировать разряды. Он мог активировать руны. Он был тем ключом, которого мне не хватало.

И вот теперь я стоял перед ними — будущими работниками и сторожами этого леса. Они смотрели на меня с уважением и ожиданием.

— Стройка закончена, — сказал я. — Я уезжаю. Но работа здесь только начинается. Вы остаетесь.

Я передал Игнату толстую тетрадь с инструкциями по обслуживанию башен. Семёну — карту безопасных зон для сбора материалов. А затем подошел к Антону.

— Ты, Антон, — сказал я, — теперь не просто рабочий. Ты — мастер.

И вручил ему небольшой, гладкий камень, испещренный рунами. Мой личный «ключ активации», настроенный на его энергетическую сигнатуру.

— С этого дня ты отвечаешь за всю магию здесь. Я оставляю вам трафареты. Вы сможете сами делать заготовки для зажигалок, светильников, защитных рубах. Но только ты сможешь вдыхать в них жизнь. Я научил тебя основам. Ты можешь создавать кнут, можешь дать искру. Этого достаточно. Учись, тренируйся. Развивай свой дар.

Он с благоговением принял артефакт. На его лице была смесь страха и гордости. Из простого мужика он за один день превратился в хранителя тайны, в единственного колдуна на всю округу.

— Вы — стражи этого места, — сказал я, обводя их всех взглядом. — Ваша задача — следить за башнями, собирать то, что дает этот лес, и выполнять заказы, которые будут приходить из города. Вы — мои люди. И я вернусь.

Они молча кивнули, впечатленные оказанным доверием. Ведь я оставлял за спиной не просто стройку, а первую действующую ячейку моего будущего Ордена: вполне автономную, обеспеченную и возглавляемую человеком с Даром.

Теперь можно было отправляться в столицу.

Мы отъезжали, когда первые лучи солнца окрасили заснеженные верхушки сосен в холодное, розоватое золото. У ворот меня ждали Семён и Ульяна.

Семёну я оставлял свою крепость. Он, как старший над «Лесной стражей», теперь отвечал за все — за исправность башен, за безопасность рабочих, за мой дом. Он стоял, вытянувшись в струнку, и в его взгляде была тяжесть принятой на себя ответственности. Он больше не был просто слугой — теперь это управляющий, наместник крайне важного объекта. Верхотуров, как владелец леса, взялся оплачивать его содержание.

Ульяна же стояла с небольшим дорожным сундучком в руках: она ехала со мной.

Когда я принимал ее на службу, она сказала, что хочет «вырваться в люди». Я ничего ей не обещал. Но молчаливо принял на себя это обязательство. Оставить ее здесь, в деревне, где она навсегда осталась бы «служанкой колдуна», было бы предательством. Она сделала свою ставку, и она выиграла.

— Готова? — спросил я, кивнув на ее сундучок.

— Готова, Михаил Иванович, — ответила она, и хотя голос ее дрожал от волнения, в темных глазах горела стальная решимость.

Путь в Петербург был долгим, как сама русская зима. Граф Шувалов, как человек дела, выделил мне «для обеспечения безопасности и соответствующего статуса» карету и пару жандармов в качестве эскорта. Это было смешно — меня, способного испепелить роту, охраняли два усатых истукана. Но я понимал — это были не охранники. Это были конвоиры и наблюдатели. Я был уже не свободным магом, а ценным государственным активом. Ульяна, закутанная в тулуп, сидела напротив, глядя в замерзшее окно на проносящийся мимо мир.

Мы летели по бесконечному зимнику. Мир за окном превратился в монотонную, черно-белую гравюру: заснеженные поля, темные силуэты деревень, редкие постоялые дворы, окутанные дымом. Скрип полозьев, фырканье лошадей, редкие окрики ямщика — эти звуки стали саундтреком нашего путешествия.

По ночам, останавливаясь в промерзших, пахнущих кислыми щами и дегтем комнатах для проезжающих, я не спал. Я лежал под тяжелым тулупом и смотрел в низкий, почерневший от копоти потолок. Мысли, которым не было места в суете стройки, теперь нахлынули с неумолимой силой. Было время подвести итоги.

Год назад я был никем. Оборванцем в чужом теле, с жалкой искрой силы.

Теперь я ехал в столицу. В кармане у меня была подорожная на имя «горного инженера Молниева». Со мной ехала моя первая служанка, моя маленькая свита. Меня ждала встреча с Великим князем. Я был уже не просто выжившим нищебродом, не-ет! Теперь мой статус был много серьезнее.

Но чем ближе карета несла меня к центру Империи, тем острее я чувствовал масштаб грядущей войны. Здесь я сражался с «червями» и «полозами». В столице меня ждали интриги, политика, борьба за умы и ресурсы. Моим противником будет уже не слепая тварь, а хитрый, умный, облеченный властью человек, за спиной которого стоят силы, куда более могущественные. Отец Иоанн…

Иногда, когда за окном выла пурга, завывая в печной трубе голосами мертвецов, мне становилось почти страшно. Я был один. Один против целого мира, который еще даже не подозревал, на краю какой пропасти стоит.

* * *

Путь до Петербурга занял остаток зимы и половину весны. Зима умирала долго и неохотно. Она цеплялась за землю последними злыми заморозками, огрызалась колючими метелями, но весна неумолимо брала свое. К тому времени, как мы подъезжали к окрестностям Петербурга, тракт превратился в грязное, хлюпающее месиво. Снег, ставший серым и ноздреватым, таял, превращая дорогу в предательскую ловушку.

Худшими были «зажоры» — коварные, скрытые под слоем подтаявшего снега озера талой воды.

В один из таких зажоров мы и влетели на полном ходу.

Раздался треск, карета резко клюнула носом, и ледяная, грязная вода хлынула внутрь, мгновенно промочив до нитки и меня, и Ульяну, и сидевшего на облучке ямщика. Лошади испуганно заржали, увязнув по брюхо в ледяной каше. Пока мы с жандармами вытаскивали упирающихся коней и ставили карету обратно на твердую землю, пронизывающий, сырой ветер сделал свое дело.

Ямщик, пожилой, кряжистый мужик, стучал зубами так, что, казалось, они вот-вот выкрошатся. Ульяна, закутавшись в мокрый тулуп, дрожала всем телом, ее лицо стало мертвенно-бледным.

— Еще час такой езды — и сляжете оба с горячкой, — проворчал я, глядя на их синие губы. Воспаление легких в этом веке означало почти верную смерть.

— Д-до станции бы, барин… там обсохнем… — просипел ямщик.

— До станции можно и не доехать, — отрезал я.

Порывшись в своем дорожном саквояже, я извлек две конструкции — плоские пластины из «металлической» коры, соединенные проволокой. Это были те же «целебные пластины», но с немного измененной рунической вязью. Я вложил в каждую по крошечному, едва тлеющему кусочку гриба-аккумулятора и, приложив палец, дал короткую искру.

— Вот, — я протянул по одной Ульяне и ямщику. — Засуньте под одежду, на грудь. И не бойтесь, не обожжете.

Они с недоверием взяли странные, едва теплые на ощупь предметы. Ямщик, поколебавшись, сунул «грелку» за пазуху. Ульяна последовала его примеру.

Через минуту стук зубов у ямщика прекратился. Еще через пару минут бледность на щеках Ульяны сменилась робким румянцем. Ровное, мягкое тепло растекалось по их замерзшим телам, разгоняя холод.

— Ч-чудо, барин… истинный крест… — пробормотал ямщик, глядя на меня с суеверным ужасом и восторгом.

Ульяна молчала, но в ее взгляде, который она бросила на меня, было столько благодарности, что она стоила тысячи слов.

— Не чудо, а физика, — буркнул я. — Поехали. Кто бы мог подумать, что столичная жизнь начнется с водных процедур!

Мы тронулись дальше, оставив позади ледяную ловушку. Впереди, в серой дымке, уже виднелись шпили и купола имперской столицы.

* * *

Пока на Урале, в треске морозов и скрипе снега, возводились медные башни, за тысячи верст оттуда, на заснеженных просторах Вологодчины, разгорался другой огонь. Невидимый, холодный, но от того не менее яростный.

Отец Иоанн шел по земле, и за ним следовала молва, опережавшая самые быстрые тройки. Он больше не был смиренным сельским батюшкой. Он стал пророком. Вестником нового, деятельного Света, что пришел в мир, уставший от молчания старых богов.

Он не искал паству в богатых городских соборах. Нет, земные богатства ему не нужны. Он шел по занесенным снегом деревням, по убогим погостам, по темным, промерзшим избам, где царили нужда, хворь и безнадега. И приносил с собой чудо.

Вот он входит в избу пономаря в маленьком городке Тотьма. Внутри — запах ладана и смерти. На лавке, укрытый тулупом, лежит его единственный сын, семнадцатилетний юноша, сгорающий от чахотки. Он кашляет кровью, и местный лекарь лишь разводит руками.

— Вера твоя, брат, в досках и красках, — тихо говорит Иоанн старому, убитому горем пономарю. — А нужно верить в Свет живой, что исцеляет.

Он подходит к юноше. Кладет свою холодную, тонкую ладонь ему на лоб. Он не молится. Он просто смотрит куда-то вверх, в потолок, и губы его едва заметно шевелятся. Из его ладони начинает исходить ровное, молочно-белое, мертвенное сияние. Оно не греет, оно холодит, как лунный свет на снегу.

Юноша перестает кашлять. Лихорадочный румянец на его щеках сменяется мертвенной бледностью, а затем — здоровым цветом. Он глубоко, чисто вздыхает. А в глазах отца Иоанна на мгновение вспыхивает холодный, нечеловеческий восторг.

— Свет коснулся его, — произносит он. — И даровал ему не только исцеление, но и частицу своей силы.

Он убирает руку, и юноша, еще слабый, садится на лавке. Он смотрит на свои руки, и в глазах его плещется изумление. Он чувствует, как внутри него родилось что-то новое.

В Вологде, в доме захудалого мещанина, он находит целую семью, пораженную «трясучкой». Он исцеляет их всех, одного за другим, и каждому говорит: «Свет избрал тебя. Неси его дальше».

К нему приводят молодого, разорившегося дворянина, который от отчаяния ищет спасения в вине. Престарелая мать юноши падает в ноги, молит о помощи.

— Лишь ты один, батюшка, в силах вразумить его! — стонет она.

— Я — ничто, а Истинный Свет — все! — строго отвечает Иоанн, а затем глядя в его пустые, отчаявшиеся глаза молодого алкоголика, говорит ему:

— Ты ищешь силы в вине, а истинная сила — в тебе самом. Она спит. Свет разбудит ее.

Он снова возлагает руки. И дворянин, вскрикнув, чувствует, как в его жилах вместо крови будто начинает течь жидкий лед. Его спящий, ничтожный ген одаренного, который мог бы никогда не проснуться, насильственно, грубо взламывается чужой волей. Он обретает дар. И вечного, невидимого хозяина.

Самое страшное происходит в маленькой деревеньке под Кирилловым. Туда к нему приносят крепостного мальчика, немого от рождения. Умные, полные боли глаза на худом, изможденном личике.

— О, дитя мое, — шепчет Иоанн, и в его голосе впервые звучат нотки подлинного, почти материнского сострадания. — Сколько же в тебе света… и сколько тьмы вокруг.

Он касается мальчика. Сияние, исходящее от его руки, на этот раз ослепительно. Мальчик падает на колени, и из его горла вырывается не крик, а первый в его жизни, чистый, как колокольчик, звук. Он обретает не только голос. Он обретает дар такой чистоты и мощи, какой не было ни у кого из тех, кого Иоанн «пробуждал» прежде.

Иоанн смотрит на него, и в его глазах — экстаз фанатика, получившего подтверждение своей миссии. Он не знает, что служит тьме. Он искренне, всем сердцем верит, что ему являются ангелы, что сам господь творит чудеса через его недостойные руки, сам господь говорит истину через его грешное тело. Он верит, что несет в этот промерзший, страдающий мир божественный свет.

И в этом была его самая страшная сила. Он был не обманщиком. Он был искренним. И за его спиной, в невидимом мире, его холодные, безмолвные хозяева были очень, очень довольны своим новым пророком. Армия Света росла.

Глава 6

Мы въезжали в Петербург под мелким, холодным дождем, который превращал улицы в грязное зеркало, отражавшее тяжелое, свинцовое небо. После бескрайних, чистых снегов Урала столица обрушилась на меня давящей громадой камня. Прямые, как стрелы, проспекты уходили в туманную дымку. Вдоль них теснились каменные, многоэтажные дворцы, чьи холодные, надменные фасады смотрели на меня сотнями пустых окон. Грохот экипажей по булыжной мостовой, резкие окрики гвардейских офицеров, ругань «лихачей» и ломовых извозчиков, пьяные крики из дверей трактиров, шуршание шелков и сырой, солоноватый ветер с Невы — все это сливалось в один оглушительный, чуждый слуху после деревенской тишины гул.

Я посмотрел на Ульяну. Она прижалась к окну кареты, и на ее лице была смесь детского восторга и священного ужаса. Она, мечтавшая «вырваться в люди», попала в самый центр человеческого муравейника. Должно быть, ее деревня со всеми интригами и страстями отсюда, из сердца Империи, казалась такой ничтожной и крошечной! Она смотрела на проплывающие мимо витрины магазинов, на дам в шляпках с перьями, на блеск эполет, и я видел, как в ее глазах разгорался огонь амбиций. И что-то мне подсказывало, что эта девчушка развернется здесь на полную ногу и еще себя покажет…

Поспрашивав прохожих, где тут лучше всего остановиться, я выбрал одну из лучших гостиниц на Невском — «Hôtel du Nord». Устроившись, я тотчас послал полового в «дом графа Шувалова» с запиской. Вскоре тот вернулся, принеся мне от графа письмо и туго набитый кошель с деньгами — «подъемные на обустройство», как было сказано в записке. Денег, вырученных за полгода от продажи артефактов в Кунгуре, и без того было достаточно на первое время, но жест я оценил.

Уединившись в номере, я сломал сургучную печать с гербом Шуваловых. Письмо было написано не рукой графа — очевидно, его писал секретарь, — но стиль, сухой, четкий и лишенный всяких сантиментов, несомненно принадлежал ему.

Это была не светская записка, а по-военному лаконичный приказ:

'Михаил, — говорилось в письме, — приветствую вас в столице. Средства, приложенные к сему, используйте для найма приличного жилья и экипажа на ваше усмотрение. Вид ваш должен соответствовать статусу эксперта, состоящего на государевой службе.

Завтра, в десятом часу поутру, вам надлежит явиться в особняк на набережной реки Фонтанки, дом номер шестнадцать. Вывески там нет. На входе спросите князя Чарторыйского. Это заместитель главы Комитета. Предъявите ему это письмо. Он введет вас в курс текущих дел и организует вашу аудиенцию у его императорского высочества.

Настоятельно рекомендую при общении с князем Чарторыйским и другими членами Комитета проявлять сдержанность. В столице ценят не столько силу, сколько умение ее скрывать. Ваша задача на первом этапе — не произвести впечатление, а заявить себя наилучшим образом.

С почтением,

Граф А. Шувалов'.

Я усмехнулся, перечитав последние строки. «Проявлять сдержанность». Граф, очевидно, догадывался, что мой стиль ведения переговоров несколько отличается от принятого в петербургских салонах. Что ж, по крайней мере, я был предупрежден.

На следующее утро, дав денег Ульяне на покупку городского платья, я отправился по указанному в письме Шувалова адресу. Комитет по «необычным явлениям» располагался в неприметном особняке на Фонтанке, без всяких вывесок и гербов.

После короткой проверки у караула меня впустили в тускло освещенный холл. Здесь меня встретил пожилой человек. Он был сух, как осенний лист, одет в безупречный, но старомодный черный сюртук, а на его тонком, морщинистом саркастичном лице застыло выражение кислого неодобрения ко всему сущему.

— Чем могу служить? — процедил он, не спрашивая, а скорее требуя отчета.

Я молча протянул ему письмо Шувалова.

Он принял его двумя пальцами, брезгливо, будто брал дохлую мышь за хвост. Пробежал глазами по строчкам, и его тонкие губы поджались еще сильнее.

— Господин Молниев, я полагаю, — сказал он, причем в его голосе не было и тени приветливости. — Я — секретарь князя Чарторыйского. Извольте обождать. Я уведомлю его сиятельство о вашем прибытии.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и исчез за высокой дубовой дверью, оставив меня одного в полумраке холла.

Ждать пришлось долго. Я слышал, как за стеной тикают часы, отмеряя минуты моего показного унижения. За это время можно было бы собрать пару артефактов или силой мысли вскипятить самовар. Но я стоял, сохраняя внешнюю невозмутимость, и понимал — это тоже часть игры. Они проверяли меня на прочность, пытались сбить спесь, показать, кто здесь хозяин.

Наконец дверь отворилась, и тот же секретарь с тем же кислым выражением лица жестом пригласил меня войти.

— Его сиятельство вас примет.

Я вошел в кабинет — просторный салон с бархатными портьерами, позолоченной мебелью и тяжелым запахом дорогого табака.

Человек, представившийся как князь Адам Чарторыйский, заместитель председателя Комитета, был полной противоположностью Шувалова. Высокий, худой, с бледным, породистым лицом и скучающим, высокомерным взглядом. Он источал ауру старой, родовитой аристократии, для которой весь мир делился на «своих» и всех остальных.

— Ах, это вы, — протянул он, лениво отрываясь от бумаг. — Тот самый… умелец… из уральских лесов. Граф Шувалов весьма красочно описывал ваши таланты.

Его голос был мягким, почти мурлыкающим, но каждое слово сочилось неприкрытым презрением.

— Граф также обещал, что меня немедленно примет его высочество, Великий князь, — ответил я ровно, глядя ему прямо в глаза.

Чарторыйский усмехнулся.

— Граф Шувалов весьма деятелен, но иногда забывает о субординации. У его высочества плотный график. Вам следует записаться на прием у моего секретаря. Возможно, через неделю-другую для вас найдется окно. Если, конечно, ваше дело не потеряет актуальности.

Он снова уткнулся в свои бумаги, давая понять, что аудиенция окончена. Я же не сдвинулся с места. Какого черта? Я ехал сюда за тридевять земель вовсе не для того, чтобы меня унижал этот польский индюк.

— Я прибыл по личному вызову графа Шувалова для доклада его высочеству по делу государственной важности, — ледяным тоном произнес я. — Граф заверил меня, что он лично уведомил его высочество о моем прибытии и согласовал встречу. Прошу вас проверить записи.

— Не вижу решительно никакой необходимости проверять то, чего не может быть, — отрезал он, не поднимая головы. — Правила едины для всех. Запишитесь и ждите!

Вот же высокомерная сволочь! Но это все неспроста… Наверняка весть о судьбе Голицына уже дошла до столицы. И для них, для этих Чарторыйских, я был просто наглым мужланом, посмевшим поднять руку на одного из их касты.

Я помолчал секунду, взвешивая слова.

— Как скажете, ваше сиятельство, — произнес я, и в моем голосе не было ни капли подобострастия. — Я не буду отнимать ваше драгоценное время. Но позвольте дать вам один совет.

Он удивленно поднял на меня глаза. Еще бы: какой-то хам смеет давать советы светлейшему князю!

— Когда Великий князь спросит вас, почему эксперт по безопасности Империи, срочно вызванный из-за Урала, вынужден был неделю просиживать в гостинице, вместо того чтобы делать свою работу… — я сделал паузу. — Я бы на вашем месте заранее придумал очень, очень убедительный ответ. Никуда записываться я не буду. Всего наилучшего!

На бледном лице Чарторыйского впервые проступили два красных пятна. Резко развернувшись, я вышел из кабинета, оставив за собой звенящую, полную яда тишину.

Я вернулся в гостиницу злой, как черт. Не на Чарторыйского — этот напыщенный индюк был лишь симптомом — а на свою наивность. Прожив целую жизнь в мире, где интриги были таким же обыденным делом, как утренний кофе, я на мгновение поверил, что здесь все будет иначе, и рекомендательного письма от графа и государственной важности моей миссии будет достаточно.

Глупость. Здесь, в столице, законы были иными. Здесь важно было не то, что ты можешь, а то, кто ты. И для них я был никем. Простолюдин, мужик в дорогом сюртуке. Выскочкой, которого нужно было поставить на место.

Ульяна встретила меня в дверях нашего номера. Она успела переодеться и теперь стояла передо мной не в деревенском сарафане, а в простом, но приличном городском платье темно-вишневого цвета. Пожалуй, если сделать ей прическу и приобрести аксессуары — веер, мантилью и капор, она вполне сошла бы за небогатую дворянку.

— Неудачно? — тихо спросила она, увидев мое лицо.

— Именно, — буркнул я, сбрасывая на кресло сюртук. — Меня поставили в очередь как просителя!

Я подошел к окну и посмотрел на бесконечный поток карет, снующих по Невскому. Они играли по своим правилам. Что ж. Придется напомнить им, что я умею играть и без правил.

* * *

Великий князь Николай Павлович мерил шагами свой огромный, холодный, как склеп, кабинет в Аничковом дворце. Его высокий рост и прямая, как струна, военная осанка придавали ему сходство с ожившей статуей. Он был в бешенстве. Холодные оловянные глаза метали молнии, по лицу пробегала судорога гнева.

— Не явился? — переспросил он, останавливаясь перед столом, за которым, съежившись, сидел князь Чарторыйский.

— Опоздал к назначенному времени, Ваше Императорское Высочество, — пролепетал Адам, сознательно соврав. — А записаться на новый прием — отказался. Проявил вопиющее непочтение. Дерзил!

— Дерзил? — бровь Великого князя медленно поползла вверх. — Мужик. Дерзил?

Николай Павлович был человеком абсолютного, незыблемого, почти математического порядка. В его мире существовала лишь одна система координат — иерархия. Солдат подчиняется офицеру, офицер — генералу, генерал — Государю. Любое нарушение этого порядка было для него ересью, угрозой самому мирозданию.

И сейчас какой-то безродный выскочка из уральских лесов, которого Шувалов расписывал как мессию, посмел эту иерархию нарушить.

— Он, Ваше Императорское Высочество, кажется, полагает, что его таланты ставят его выше заведенного порядка, — ядовито добавил Чарторыйский, видя, что его яд попал в цель. — Ждать аудиенции он не желает, считая, что Ваше время должно быть в его полном распоряжении.

Гнев Николая был гневом не капризного аристократа. Это был гнев оскорбленного государя, увидевшего бунт в зародыше. Он ненавидел бунт во всех его проявлениях.

— Хорошо, — сказал он ровно, и от этого спокойствия Чарторыйскому стало не по себе. — Если этот… инженер… не желает идти к нам, мы придем к нему. И напомним ему о порядке.

Он подошел к двери и распахнул ее.

— Оболенского ко мне! — бросил он в приемную.

Через минуту в кабинет, щелкнув каблуками, вошел молодой поручик лейб-гвардии Преображенского полка. Красавец, баловень судьбы, а с недавних пор — еще и гордость Комитета. Один из первых столичных одаренных, в котором пробудился дар к магии огня.

— Поручик, — начал Великий князь, и Оболенский вытянулся в струнку. — Тебе известна фамилия Молниев?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Эксперт, прибывший из Кунгура.

— Этот «эксперт» проявил неповиновение и неуважение к моей особе. Возьмешь с собой двоих гренадер. Отправишься в гостиницу «Hôtel du Nord». Твоя задача — доставить его сюда. Немедленно. Если окажет сопротивление — действовать по уставу. Ты меня понял?

— Так точно! — глаза поручика загорелись. Ему, лучшему из молодых одаренных, поручили укротить зарвавшегося провинциала. Это будет не просто исполнение приказа. Это будет дуэль.

— Исполняй, — коротко бросил Николай Павлович.

Когда дверь за поручиком закрылась, Великий князь вернулся к своему столу. Он был уверен, что инцидент будет исчерпан в течение часа. Он не знал, что только что отдал приказ, который ввергнет его в еще большее бешенство. И заставит его взглянуть на этого уральского мужика совсем другими глазами.

* * *

К вечеру гнев мой немного утих. Я как раз обдумывал, не нанести ли мне неофициальный визит лично Великому князю, минуя его канцелярию, когда дверь в номер без стука распахнулась.

На пороге стояли трое. Двое — гвардейские гренадеры, огромные, как шкафы, в блестящих касках с султанами. А впереди них — молодой, холеный поручик гвардии, с тонкой полоской усов и глазами полными наглого, самоуверенного огня. Я почувствовал это сразу — едва заметный жар, исходящий от него. Одаренный. Огневик.

— Горный инженер Молниев? — лениво протянул поручик, небрежно опираясь на эфес сабли.

— Я, — ответил я, вставая между ними и Ульяной, которая испуганно отступила вглубь комнаты.

— Его Императорское Высочество, Великий князь Николай Павлович, желает вас видеть, — объявил он с издевательской усмешкой. — Немедленно. Вы обвиняетесь в непочтительности к высокой особе и неисполнении приказа явиться в Комитет. Нам велено вас доставить.

Он сделал ударение на последнем слове, и гренадеры шагнули вперед, расправляя плечи.

Так-так-так….Значит, доставить. Прекрасно! На меня, единственного, кто разбирается в тварях и магии, и способен защитить интересы государственной важности на новом поприще, натравили трех разряженных болванов, как будто я — их сбежавший крепостной! Этот польский аристократишка, видимо, решил, что может играть со мной, как с деревенщиной. Вконец охреневшие мрази! Что ж. Первый мой урок для столичной гвардии — о важности вежливости с одаренным — сегодня будет бесплатным. И очень болезненным!

— Я готов немедленно проследовать к его высочеству, — ровным голосом ответил я. — Но без сопровождения и вот этого вашего «доставить».

Поручик нагло расхохотался.

— Ты, кажется, не понял, мужик! Не ты здесь условия ставишь. Взять его!

Гренадеры ринулись вперед.

Я не собирался превращать номер в руины. Мне не нужны были молнии. Все было сделано тихо и быстро.

Первый гренадер, тот, что был слева, замер на полушаге, не донеся до меня свои ручищи. Короткий, невидимый нейроимпульс — и его собственная рука с размаху врезала ему же в челюсть. Раздался глухой, сочный звук. Гвардеец качнулся, его глаза остекленели, и он мешком рухнул на пол.

Второй успел среагировать. Он отшатнулся, пытаясь выхватить саблю. Но было поздно. Еще один импульс, на этот раз в ноги. Его колени подогнулись, будто их подрезали, и он с грохотом рухнул на колени, не в силах пошевелиться.

Поручик-огневик опешил лишь на долю секунды. Затем его лицо исказилось от ярости.

— Ах ты ж, мерзавец!

Он выбросил вперед руку, и с его пальцев сорвался короткий, яростный язык пламени. Жар ударил мне в лицо. Ульяна за моей спиной вскрикнула.

Выставив вперед ладони, я тут же создал «пламенный щит». Огненное заклинание поручика, ударившись о мой невидимый щит, безвредно рассыпался снопом ярких, как фейерверк, искр.

Поручик смотрел на это с открытым ртом. Его лучшее, самое сильное заклинание, которым он так гордился, просто… исчезло.

— Неплохо для начала, — сказал я, делая шаг к нему. — Но слабовато. Огонь нужно уметь контролировать. Вот так.

Я щелкнул пальцами. И плюмаж из перьев на его блестящей каске, гордость гвардейца, весело вспыхнул, как рождественская свечка.

Взвыв от унижения, бедолага бросился судорожно сбивать огонь перчаткой.

В этот самый момент дверь в номер снова распахнулась, и на пороге застыл граф Шувалов. Он был бледен и зол. Его взгляд скользнул по картине: двое гвардейцев на полу, их офицер, приплясывая, тушит собственный головной убор, а в центре, спокойный и невредимый, стою я.

— Проклятье, Оболенский! — прорычал он, обращаясь к поручику. — Что ты тут делаешь, идиот⁈

— Приказ его сиятельства! — неуклюже оправдывался поручик. Ему наконец удалось потушить плюмаж, и номер наполнился смрадным дымом сгоревших перьев и конского волоса.

Затем Шувалов обернулся ко мне, и в его глазах я прочел смесь досады и… холодного, почти испуганного восхищения.

— Я знал, что он силен, — пробормотал он, скорее себе, чем мне. — Но настолько…

Перешагнув через тело одного из гренадеров, он приблизился ко мне.

— Кажется, — сказал он, пожимая мне руку, — наш разговор с его высочеством будет очень, очень интересным.

В дверь в кабинет Великого князя настойчиво постучались. Николай Павлович, погруженный в изучение фортификационных планов, поднял голову, и с досадой разрешил войти. Дверь тут же распахнулась, и на пороге показался граф Шувалов. А за его спиной…

За его спиной двое дюжих жандармов поддерживали под руки поручика Оболенского. Блестящий гвардейский мундир поручика был смят, на щеке алел свежий синяк, а от некогда пышного плюмажа на каске остался лишь жалкий, обгорелый огрызок. Он смотрел в пол, и уши его пылали от стыда.

— Что. Это. Значит? — ледяным голосом произнес Николай Павлович, медленно поднимаясь во весь свой гигантский рост.

— Это значит, Ваше Императорское Высочество, — начал Шувалов, — что произошла чудовищная ошибка. Исполнительское рвение некоторых ваших подчиненных едва не привело к катастрофе.

Он шагнул в сторону, и в кабинет, спокойный и невозмутимый, вошел я.

Великий князь перевел взгляд с побитого гвардейца на меня. В его глазах полыхнул огонь.

— Это ты сделал? — прорычал он.

— Я защищался, ваше высочество, — ответил я ровно, глядя ему прямо в глаза. — Ваши люди ворвались в мой номер без приглашения и попытались применить силу. К тому же, в присутствии дамы. Я был вынужден их… успокоить.

— Успокоить⁈ — взревел Николай. — Ты поднял руку на офицера лейб-гвардии! Да я тебя…

— Позвольте доложить, ваше высочество! — вмешался Шувалов. — Произошло недоразумение. Господин Молниев прибыл в Комитет, как и было велено. Однако князь Чарторыйский, превысив свои полномочия, отказал ему в немедленной аудиенции, о которой я лично договаривался с вами.

Взгляд Великого князя метнулся на Чарторыйского, который стоял в углу, бледный, как смерть.

— Я действовал по инструкции… — пролепетал тот.

— Молчать! — рявкнул Николай.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде боролись гнев и… любопытство. Он был солдатом до мозга костей и понимал язык силы. И он видел перед собой человека, который только что без видимых усилий «успокоил» троих его лучших гвардейцев, включая одаренного.

— Хорошо, — произнес он, наконец, взяв себя в руки. — Вы все. Вон.

Гвардейцев, Чарторыйского, поручика — всех как ветром сдуло. В огромном кабинете остались только мы трое: Великий князь, Шувалов и я.

— Итак, — начал Николай, садясь в кресло. — Граф. Объясните мне, почему из-за этого… человека… в моей столице творится такой бардак. И почему я должен терпеть его дерзость.

Шувалов положил на стол мою методичку.

— Потому что этот человек, ваше высочество, единственный в Империи, кто понимает природу последних событий. Войны с невиданными доселе тварями, которая уже началась. Прочтите!

Глава 7

Сев за массивный из красного дерева стол, Великий князь погрузился в чтение. Мы с Шуваловым дисциплинированно ждали, князь Чарторыйский вообще попытался прикинуться тенью. Иногда Николай Павлович вполголоса произносил задумчивое «Однако!» или «И кто бы подумал…»

Наконец Великий князь повернулся ко мне.

— Впечатляюще, — произнес он. — Подробно, системно. Слишком системно для человека, который, как мне доложили, еще год назад был простым рабочим. Есть один вопрос, который меня беспокоит больше, чем все ваши монстры, Молниев. Откуда все это? Все эти знания, неизвестные даже в Европе? Кто вы на самом деле?

Его глаза, холодные и серые, как весеннее петербургское небо, впились в меня. Похоже, аудиенция плавно переходила в допрос.

Что же… Легенда, отработанная еще на Кузьмиче, оставалась единственным моим щитом.

— Знание было даровано мне, Ваше Императорское Высочество, — ответил я спокойно, выдерживая его взгляд. — После удара молнии, который должен был меня убить. Божественное откровение, если угодно. Но за это знание пришлось заплатить. Вся моя прошлая жизнь, все воспоминания до того дня — стерты. Будто их и не было.

Николай слушал, и на его тонких, плотно сжатых губах играла едва заметная ироничная усмешка.

— Весьма удобная потеря памяти, инженер. Очень в духе модных романтических повестей, которыми зачитываются мои фрейлины. Однако дела, которыми мы занимаемся, требуют фактов, а не легенд. Я не первый год живу на свете, господин Молниев, и перевидал немало разных персон. Могу сказать совершенно определенно: человек, стоящий сейчас передо мною, ни минуты своей жизни не был крестьянином!

— Иного объяснения для вас у меня нет, — развел я руками.

— Божий дар… — протянул Николай Павлович. — Я уже слышал о еще одном человеке, который ссылается на Божий дар. Некий священник…

— Он — угроза, как и эти твари! — не удержался я.

Его Императорское Высочество подошел к столу и положил руку на мою методичку.

— Вот как? Тогда перейдем к главному. Вы утверждаете, что некий священник, как я понимаю, отец Иоанн, так? — я кивнул, и Великий князь продолжил, — представляет угрозу, равную тем тварям, что вы описали!

— Он опаснее, ваше высочество, — поправился я. — Твари слепы. Они — стихия. А он — разум. Он — полководец, который ведет эту стихию за собой.

— Странно, — протянул Николай, постукивая пальцем по обложке папки. — Донесения, которые я получаю из Костромы, рисуют совершенно иную картину. Там говорится о чудесах: об исцелении безнадежно больных, о слепых, что прозревают. Люди идут за ним тысячами. Говорят, они готовы провозгласить его святым! Его чудеса просты, понятны и вызывают в народе восторг и благоговение.

Он поднял на меня свой тяжелый взгляд.

— Ваши же… «чудеса», инженер… вызывают лишь негодование и страх. Вы жжете солдат, парализуете людей, создаете пугающих призраков. Вы действуете вроде как через науку, но при этом ваши «механизмы» непонятны. Как вы себе это представляете? Вы предлагаете мне, наследнику престола, бросить тень на человека, которого народ уже любит, ради слов… колдуна, которого этот же народ боится? С точки зрения управления государством, это чистое безумие.

Черт. Да что же вы все такие тупые? Впрочем, не стоит принижать и своего противника: этот отец Иоанн, судя по всему, очень нехило умеет в пиар! Иначе как объяснить то, что, творя дикую ересь, он сохраняет свои белоснежные ризы?

— Ваше Императорское Высочество, — я решил сменить тактику и зайти с той стороны, которую он должен был понять. — Дело не в том, как мы получили силу. А в том, к чему она ведет. Мои знания ведут к технологиям, к контролю, к усилению Империи. Я строю башни, которые защищают ваши земли. Я создаю оружие, которое будет служить вашей армии. Моя сила подчинена порядку.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями для главного удара.

— Его же «чудеса» ведут к созданию фанатичной секты, преданной лично ему. Не Престолу, не официальной Церкви, а ему. Он создает государство в государстве. Армию верующих, которая будет исполнять его волю, а не вашу. Сегодня они молятся на него. А завтра, если он прикажет, они пойдут с вилами на ваших солдат. А в их рядах будут затеряны такие, кто сумеет и в призраков, и в огненные вихри, и кое во что похуже. Это — прямая и явная угроза власти. Власти Государя. И вашей власти!

Мои последние слова повисли в холодной тишине кабинета. Я видел, что попал в цель. Угроза власти — это был единственный аргумент, который Николай Павлович не мог проигнорировать.

На его лице промелькнула тень сомнения. Но лишь на мгновение.

— Все это — лишь ваши домыслы, инженер, — холодно сказал он. — Пока что я вижу лишь смутьяна-пророка, который, тем не менее, проповедует смирение. И вас, человека с непонятным прошлым, который обвиняет его во всех смертных грехах. Ваши слова против его слов.

Черт, я проигрываю. Логика была на моей стороне, но фактов, неопровержимых доказательств — не было. В отчаянии я пошел ва-банк.

— Ваше высочество, если вы мне не верите, позвольте доказать, — мой голос звучал твердо. — Последователи отца Иоанна верят, что после смерти их души возносятся в рай. Я утверждаю, что их пожирает та же самая враждебная сила, что порождает монстров в лесу. Это можно проверить. Дайте мне возможность присутствовать при кончине одного из его адептов, желательно одаренного. Я смогу увидеть и доказать вам, куда на самом деле уходит его душа.

Николай посмотрел на меня с нескрываемым изумлением. Но прежде чем он успел ответить, в разговор вмешался третий. Я предлагал ему, по сути, санкционировать вивисекцию души. Князь Чарторыйский, все это время молча стоявший у камина, подошел к нам. На его бледном лице играла ехидная, торжествующая улыбка.

— Весьма интригующее предложение, господин инженер, — протянул он своим мурлыкающим голосом. — Поистине, научный подход. Но чтобы проверить вашу любопытную теорию, возможно, нам следует начать с вас?

Он обвел кабинет издевательским взглядом.

— Короткое путешествие в мир иной во имя науки — как вы на это смотрите? Мы могли бы даже пригласить медиков из Академии и священников из Синода для составления протокола. Чтобы все было по форме.

Я почувствовал, как кровь бросается мне в лицо. Хотелось испепелить этого польского аристократишку на месте, но я лишь сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

С ледяным спокойствием смерив Чарторыйского взглядом, я затем снова перевел взгляд на Великого князя.

— Когда ваше высочество будете готовы обсуждать реальные угрозы, а не салонные остроты, вы знаете, где меня найти, — произнес я.

Николай, казалось, даже не заметил этой словесной дуэли… или не захотел ее заметить.

— Довольно, — властно сказал он. — С отцом Иоанном мы разберемся без ваших… экспериментов. А для вас, инженер, у меня есть более насущное задание.

Он подошел к огромной карте Петербурга, разложенной на столе.

— Мне докладывают, — он ткнул пальцем в район на севере столицы, — что здесь, вблизи промышленных мануфактур на Выборгской стороне, в последнее время творятся странные вещи. Участились случаи бесследного исчезновения рабочих. Местные говорят о «блуждающих огнях» и странных тенях в переулках по ночам. Полиция ничего не находит.

Он поднял на меня свой тяжелый, пронзительный взгляд.

— Я хочу, чтобы вы занялись этим. В одиночку. Без лишнего шума. Выясните, что там происходит. Есть ли там такие же «прорехи», как на вашем Урале. И доложите мне. Лично.

Я молчал, оценивая ситуацию. Та-ак, похоже, дела мои — точь-в-точь как в сказке: «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что»…

— И вы не даете мне никаких средств к исполнению поручения? — уточнил я.

— А они вам нужны? — усмехнулся он. — Вы же, как я погляжу, человек весьма… самодостаточный. Считайте это проверкой ваших реальных способностей. В полевых, так сказать, условиях.

Я понял. Он убирал меня с главной шахматной доски, отправляя на боковую, но при этом давая шанс доказать свою ценность не словами, а делом. Если справлюсь — получу доверие. Если провалюсь или погибну — что ж, одной проблемой меньше. Он бросал меня, как щенка, в воду, чтобы посмотреть, выплыву ли я. Без людей, без ресурсов, без официального статуса.

— Я вас понял, ваше высочество, — кивнул я. — Задание будет исполнено.

Я поклонился и, не удостоив Чарторыйского даже взглядом, вышел из кабинета. Унижение жгло, как клеймо. Но вместе с ним росла и холодная, злая решимость. Я докажу им. Я вырву у них это доверие зубами. А потом… потом мы вернемся к разговору об отце Иоанне. И смеяться буду уже я.

* * *

Когда тяжелая дубовая дверь за Молниевым закрылась, Николай Павлович еще долго стоял посреди своего кабинета, погруженный в мысли. Он прошелся к окну, глядя на мокрый, серый город. Приезд этого уральского самородка смешал ему все карты.

Он не верил в чудеса, но доверял фактам. А факты были упрямы. Методичка, которую он пролистал от корки до корки, была написана не фанатиком, а ученым. Демонстрация силы, о которой доложил Оболенский, была не фокусом, а проявлением реальной, пугающей мощи. Человек был опасен. И, возможно, бесценен.

Но его рассказы об отце Иоанне… Они тревожили Великого князя куда больше, чем любые монстры из леса. Не потому, что он им верил. А потому, что они вносили хаос.

— Вы тоже можете ступать, князь! — произнес он Чарторыйскому, и князь торопливо покинул кабинет.

Затем Николай Павлович повернулся к Шувалову.

— Итак, граф, — начал Николай без предисловий, — ваш протеже оказался еще более… занимательным, чем вы описывали. Он утверждает, что отец Иоанн — эмиссар враждебных сил.

— Такова его экспертная оценка, ваше высочество, — осторожно ответил Шувалов.

— Экспертная оценка… — Николай криво усмехнулся. — Я отправил его провести другую экспертизу. На Выборгскую сторону. Посмотрим, как он справится без своих лесов и башен. А мы тем временем займемся настоящим делом.

Он сел за стол, его лицо стало жестким и сосредоточенным.

— Первое, — он загнул палец, — вы немедленно, по своим каналам, внедряете лучших ваших людей в ближайшее окружение отца Иоанна. Мне нужны не слухи, но факты. Кто его финансирует, с кем он встречается, о чем говорит, когда думает, что его никто не слышит. Я хочу знать о нем все.

Шувалов молча кивнул.

— Второе, — продолжил Великий князь, — установить такое же тайное, но неотступное наблюдение за инженером Молниевым. Я хочу знать о каждом его шаге. О каждом его слове. С кем встречается, куда ходит, что ест на ужин. Он не должен об этом догадываться. Ни в коем случае.

— Будет исполнено, ваше высочество.

— Ступайте, граф.

Дверь за Шуваловым закрылась, и Николай остался один в сгущающихся сумерках в одиночестве. Он еще некоторое время стоял неподвижно, глядя на темнеющее окно, затем резко дернул шнурок звонка.

Вошедший статс-секретарь, Густав Адлерберг, дисциплинированно замер у порога.

— Шифровальную книгу, — коротко бросил Великий князь, садясь за стол. — И готовьтесь писать. Депеша особой важности. Лично Государю Императору, в Вену. Ведь он еще там, на конгрессе Священного Союза?

— Так точно, Ваше Высочество!

Секретарь бесшумно принес тяжелый, окованный медью том с шифрами и сел за приставной столик, приготовив перо и бумагу.

— Готов, Ваше Императорское Высочество.

Николай начал диктовать, мерно шагая по кабинету.

— «Всемилостивейший Государь и любезнейший брат, — начал он официальным, но в то же время теплым тоном. — Считаю своим долгом донести до Вашего Императорского Величества сведения о явлении, которое, по моему глубочайшему убеждению, может иметь самые серьезные последствия для стабильности Империи».

Он сделал паузу, давая секретарю записать.

— Дальше. ' Речь идет о появлении на территории государства людей, обладающих силами, далеко превосходящими все, чем могли похвастаться ранее обнаруженные у нас «одаренные». Явление это, по донесениям, наблюдается и в Европе, но в России оно обрело два выраженных и противостоящих друг другу полюса'.

Скрипело перо. Николай остановился у камина, глядя на багровеющие в нем угли.

— «Первый полюс — странствующий проповедник Иоанн из Костромы, чья деятельность, прикрытая чудесами и исцелениями, стремительно обретает черты опасного раскола, отвращая народ от официальной Церкви. Второй — прибывший с Урала инженер Молниев, человек с глубокими познаниями в природе этих сил, но с темным прошлым и методами, вызывающими страх».

— «Вызывающими страх», точка, — тихо повторил секретарь.

— Так. Теперь суть. «Оба, по моему мнению, представляют угрозу, но разного порядка. Один — угрозу духовную, подрывая устои веры. Другой — угрозу физическую, владея силой, способной к невиданным разрушениям. Есть основания полагать, что они являются антагонистами».

Он снова прошелся по кабинету.

— В заключение. «Посему, испрашиваю Вашего высочайшего соизволения на дачу указания Святейшему Синоду о начале негласного расследования деятельности отца Иоанна на предмет ереси и смутьянства. Со своей стороны, учрежденный по Вашему указу Комитет готов предоставить Синоду своих экспертов для содействия. Что же до инженера Молниева — им я намерен заняться лично».

— Все, Ваше Императорское Высочество?

— Все, — кивнул Николай. — Зашифровать и отправить немедленно с фельдъегерем. И, Адлерберг…

— Слушаю.

— Содержание этой депеши, — Великий князь посмотрел на секретаря в упор, и взгляд его был холоден, как невский лед, — не должно покинуть стен этого кабинета. Ни в каком виде. Вы меня поняли?

— Как приказ о молчании на исповеди, Ваше Императорское Высочество, — тотчас с глубоким почтением в голосе ответил статс-секретарь.

Закончив, он запечатал письмо и отложил его в сторону.

Он встал и снова подошел к окну. В городе зажигались огни. Он смотрел на них, и в его голове складывалась окончательная, безжалостная стратегия.

«Что, если этот инженер прав? — думал он, и от этой мысли по спине пробегал холодок. — Что, если за этим святошей действительно стоят разумные, враждебные силы, стремящиеся поглотить нас? Это война. Невидимая, но от того не менее страшная».

Он сделал паузу, его пальцы сжались в кулак.

«Но… что, если он сам — такой же посланник? Эмиссар от других хозяев, которые просто хотят занять место первых? И его ненависть к Иоанну — это не борьба добра со злом, а просто конкуренция двух хищников за одно стадо? Война богов, которая будет вестись на нашей земле, нашими людьми?»

Эта мысль была невыносимой.

«Нет. Этого я не допущу, — решил он с ледяной ясностью. — Я не буду выбирать сторону в их войне. Я использую их обоих. Пусть инженер ищет уязвимости пророка. Пусть церковники и мои шпионы ищут ересь и предательство в инженере. Я столкну их лбами, если понадобится. Я выжму из них все, что они знают и умеют. Но хозяином в этом доме, в этой Империи, останется Российская Корона. И только она».

Он принял решение. Игра началась. И он, Великий князь Николай Павлович, только что сделал в ней первый и важный ход.

Глава 8

Мартовский вечер опустился на Петербург серой, промозглой пеленой. Я стоял у окна своего гостиничного номера, глядя на огни, зажигающиеся вдоль Невского. Там, внизу, кипела жизнь — грохотали экипажи, смеялись дамы, сверкали эполеты гвардейцев. А мне вот предстояло погрузиться, можно сказать, на самое петербургское дно. Мое задание лежало за пределами этого блеска, там, где заканчивались гранитные набережные и начинались грязь, угольный дым и нищета. Выборгская сторона.

Одевая простую, неброскую одежду — не аристократический сюртук, а добротный костюм из плотного сукна, который не привлекал бы лишнего внимания. В карманы легли нож, кремень и несколько заготовленных «сюрпризов» — пара шариков «громового мха», завернутых в промасленную бумагу. Я шел не на светский раут, а на разведку в логово врага, и готовиться следовало соответственно.

Что я ожидал там увидеть? Еще одну копию моей уральской «делянки»? Кишащий «червями» подвал, который можно будет зачистить за полчаса? Не похоже… Если бы тут возникла аномалия, подобная Кунгурской, шуму уже было бы на полгорода, улицы были бы завалены трупами, больницы — ломились от пострадавших. Ведь это — огромный город, настоящий рай для энерготварей! Нет, эта странная «стерильность», о которой говорили донесения, не вязалась с картиной обычной, дикой аномалии. Интуиция, отточенная в сотнях операций, подсказывала — тут что-то иное. Но вот что…

Выйдя из гостиницы, я поймал извозчика — угрюмого мужика в армяке на костлявой кляче.

— На Выборгскую, к казенным заводам, — бросил я, забираясь в пахнущий сырой овчиной экипаж.

— За Неву, к черту на кулички? — проворчал он, но, увидев серебряный рубль, споро натянул вожжи.

Мы ехали долго. Парадный Петербург с его дворцами и фонарями быстро остался позади. Под коваными ободами колес нашего экипажа гулко, тревожно загрохотал деревянный настил — это мы пересекали Неву по Исаакиевскому наплавному мосту. Этот утробный, барабанный грохот, отражавшийся от темной, свинцовой воды, казался мне саундтреком к переходу в мир теней, который я и должен был исследовать.

Выборгская сторона встретила меня мелким дождем, запахом раскаленного металла и дыма. Здесь, на изнанке имперского великолепия, возвышались трубы огромных заводов, а воздух, тяжелый и серый, подернутый туманом, казался таким же мутным, как и все это задание Великого князя. Впрочем, я знал, что искать: «фон» — слабый, едва уловимый магический зуд на границе восприятия, сигнал о том, что ткань реальности в этом месте дала течь. И я нашел его. Не сразу. Он был слаб, почти заглушен индустриальным шумом, особенно — ритмичным, чудовищным грохотом, доносившимся из цехов казённого чугунолитейного завода. Гигантский паровой молот, стальной метроном этой окраины, отбивал свой неумолимый ритм, и от каждого его удара, казалось, вздрагивала сама земля.

И вот что меня сразу смутило: я шел по грязным, заваленным шлаком задворкам, мимо ночлежек, где вповалку спали рабочие, мимо кабаков, из которых несло перегаром, — и не находил ни одного «червя», ни единого «светлячка» — никакого магического планктона, который должен был кишеть в любом месте, где есть хоть какой-то фон.

«Это неестественно, — подумал я, останавливаясь посреди грязного двора. — Природа не терпит пустоты, особенно магическая. „Черви“ и „светлячки“ — это тараканы, они должны быть везде, где есть хоть крошка энергии. А здесь ее далеко не крохи, нет… Нда… Странно».

Будь я в своем времени, непременно решил бы, что здешнюю энергофауну кто-то регулярно чистит, как хороший садовник, который выпалывает сорняки. Да что там далеко ходить — я сам недавно еще занимался тем же самым в деревеньке в Пермской губернии! Но я-то знал, что делаю и зачем. А кто впрягся в ситуацию тут? Странно!

Источник фона привел меня к огромному, почерневшему от копоти пакгаузу. Отсюда, из-за толстых кирпичных стен, доносились глухие удары парового молота. Внутри, в сыром, пахнущем плесенью и ржавчиной полумраке, среди сваленных в кучи каких-то металлических болванок, и обнаружилась «Прореха». Слабая, почти незаметная — воздух над щербатым каменным полом лишь слегка дрожал, как над летней дорогой. Но она была живой. Я чувствовал, как она медленно, но неумолимо пульсирует в такт ударам молота, растет, набирает силу.

И здесь, в непосредственной близости от раны мира, жизнь была. Несколько десятков тусклых искорок-«светлячков» лениво плавали в воздухе. По полу, среди ржавого лома, ползали редкие, полупрозрачные «черви». Их было мало, но они были.

И я решил понаблюдать за происходящим. Найдя идеальное место для засады — в тени гигантского, вышедшего из строя пресса, на втором ярусе пакгауза, откуда просматривался весь подвал, я начал ждать.

Первая ночь прошла впустую. Никто не пришел. Лишь тихий омут прорехи продолжал свою работу. Я наблюдал, как количество мелких тварей медленно, но верно увеличивается. Они рождались из ничего, вытекали из дрожащего воздуха, привлеченные фоном. Мне пришлось приложить усилие, чтобы моя аура не распугивала их, и все выглядело естественно. К утру их было уже вдвое больше.

На пересменке, когда ночная вахта из соседнего цеха, пошатываясь от усталости, брела к выходу, трое рабочих, решив срезать путь, зашли в пакгауз. Их голоса, хриплые от угольной пыли и усталости, гулко разнеслись под сводами.

— … а он мне, ирод, говорит: «Ты, Еремеев, за простой плату получать не будешь!» — возмущался один, высокий и тощий, неопределенного возраста мужик. — Станок-то аглицкий встал, пар не держит, а я виноват! Треть жалованья срезал, змей подколодный!

— Да уж, — подхватил второй, кряжистый и бородатый. — Мастер наш, Захар Петрович, чисто зверь. У него не забалуешь. Вчерась Митьку-кривого за то, что на минуту к до ветру отошел, на три часа сверху оставил. Бесплатно.

— Порядки… — сплюнул третий, самый молодой. — На копейку наживы — на рубль убытку рабочему человеку. Хоть бы винца где сыскать, душу отвести…

Они громко переругивались, обсуждая несправедливость начальства, и в своем праведном гневе, конечно же, не заметили ничего странного: как из-под ржавой станины станка, привлеченные теплом их тел и эманациями их злости, выскользнули три полупрозрачные, похожие на пиявок тени. Один «червь» быстро, почти незаметно, присосался к грубому, заскорузлому сапогу тощего Еремеева. Второй скользнул по полу и начал свой медленный путь вверх по штанине бородатого. Третий же нашел свою жертву в молодом, еще не успевшем пропить здоровье парне.

Я не шелохнулся. Внутри на мгновение шевельнулось что-то похожее на жалость, но тут же было задавлено холодной, как сталь, прагматикой.

«Жаль парней, — подумал я, запоминая их лица. — Но живая приманка — лучшая приманка. Я вылечу их позже. Если выживут».

Когда они ушли, я осторожно вышел из пакгауза и смешался с толпой расходившихся по домам работяг-мастеровых. Вскоре те окружили уличных торговок, сидевших на корчагах с местным «фастфудом».

— Чем торгуешь? — спросил я показавшуюся поопрятнее тетку в толстых шерстяных носках и темно-сером полушубке.

— Осердие, щековина, яйца печеные… — гнусавой скороговоркой начала перечислять та.

— Давай яйца! — заявил я, решив, что этот вариант, скорее всего, самый безопасный.

Кое-как подкрепившись, я вернулся в пакгауз. Вторая ночь была иной. Грохот парового молота в соседнем цехе стих — видимо, была какая-то поломка — и на складе воцарилась почти полная тишина, нарушаемая лишь возней крыс да мерным гудением прорехи, которое теперь стало отчетливо слышно. Количество магического «планктона» снова выросло. Подвал буквально кишел мелкими тварями.

И тут я почувствовал чужую ауру!

Он появился бесшумно, как тень, скользнув в дверной проем. Человек в темной, неприметной одежде, с лицом, скрытым в тени старомодной широкополой шляпы. Я напрягся. «Садовник» вернулся на свою делянку.

Чувствовалось, что пришелец бывал здесь не в первый и не во второй раз. Уверенной, хозяйской походкой он прошел в центр подвала и начал зачистку.

Это не было похоже на мои методы: никаких ловушек, никаких кнутов. Он просто поднял руку, и с его пальцев срывались короткие, ослепительно-яркие импульсы света, похожие на иглы или тончайшие лазерные лучи. Каждый импульс, сопровождаемый тихим, сухим щелчком, находил свою цель. «Черви», «светлячки» — вся эта мелкая нечисть при контакте с его светом просто испарялась, вспыхивая и обращаясь в ничто. Он действовал быстро, методично, безжалостно, как хирург, выжигающий скальпелем заразу, и, кажется, совершенно не собирался «подпитываться» за счет их энергии. За минуту он полностью «стерилизовал» все видимое пространство.

Затем началось самое интересное. Он остановился в центре, у самой прорехи, и развел руки в стороны.

— Свет да узрит тьму, — произнес он глухим, бесцветным голосом.

Волна чистого, молочно-белого света хлынула от него во все стороны, прокатываясь по подвалу, проникая в каждую щель, в каждую тень. Слишком поздно я понял, что это был «сканер».

В тот миг, когда волна должна была коснуться меня, я выставил ментальный щит, пытаясь исказить свою ауру, притвориться кучей металлолома. Но его магия была тоньше: она «подсвечивала» все живое, вызывая в нем ответный резонанс.

Волна ударила, и я на мгновение ослеп, как от вспышки магния. Мое энергозрение, привыкшее к полумраку, захлебнулось этим потоком света. Но хуже было другое: я вдруг почувствовал, как моя собственная аура, моя Сила, отозвалась на его зов, слабо засветившись в ответ, как фосфор в темноте.

Я был обнаружен.

Незнакомец, не говоря ни слова, не тратя ни секунды на размышления, атаковал.

С его пальцев сорвался уже не тонкий луч, а плотный, тяжелый сгусток света, размером с кулак. Он летел беззвучно, но я чувствовал его сокрушительную мощь.

Потеряв зрение, я на долю секунды впал в панику. А затем инстинкты, отточенные в сотнях боев, взяли верх. Напрочь отключив ослепшие глаза, я включил другое зрение.

Раскрыв свою ауру, я принялся посылать во все стороны слабый, всепроникающий импульс, и тут же — ловить отраженный сигнал. В моем мозгу мгновенно выстроилась трехмерная карта подвала. Я «увидел» все: каждую крысу, шмыгнувшую в углу, каждую каплю воды, сорвавшуюся с потолка, каждую пылинку, колеблющуюся в воздухе. И, конечно, я увидел его — пылающий сгусток чужой воли, и летящий ко мне заряд концентрированного света. Да, эта картинка была грубой, лишенной цветов и деталей, но этого было достаточно.

Рефлексы сработали помимо моей воли: тело отпрыгнуло в сторону за секунду до того, как световой таран врезался в паровой пресс, за которым я прятался. Раздался глухой удар, и толстая сталь, из которой был сделан станок, жалобно зазвенела, покрывшись сетью оплавленных трещин.

— Неплохо, — прорычал я в темноту, приходя в себя.

В ответ — еще один, чудовищной силы удар. Я снова ушел с линии огня и ударил в ответ. Мой удар был грубее — никаких изящных лучей, просто сгусток сырой, необузданной электрической ярости, сорвавшийся с моих пальцев. Он ударил в стену рядом с тем местом, где, по моим ощущениям, стоял враг. Кирпичная кладка взорвалась фонтаном крошева и пыли, затянувшей все немаленькое помещение пакгауза. И началось…

Завязался короткий, слепой и жестокий танец смерти. Мой противник бил своими световыми зарядами, пытаясь меня достать. Я, ориентируясь по своей ментальной трехмерной карте, уворачивался и отвечал грубыми, разрушительными ударами, заставляя его постоянно перемещаться.

Я начал теснить его. Моя сила была грубее, но ее было больше. В этой схватке он был фехтовальщиком на рапирах, а я — берсерком с двуручным топором. И в этом тесном, заваленном хламом подвале моя тактика оказалась эффективнее.

Он понял это. После очередного моего удара, который едва не обрушил на него стеллаж с болванками, он прекратил атаку. Я «увидел», как его аура ярко вспыхнула. Он окружил себя сферой искажающего, преломляющего свет поля, и его фигура на моей ментальной карте смазалась, превратившись в расплывчатое, дрожащее пятно. Он бросился наутек.

Я ринулся за ним. Слепота уже проходила, мир возвращался в мутных, расплывчатых пятнах. Но я уже запомнил его. Я запомнил уникальный «вкус», «запах» его ауры. Теперь он от меня не скроется.

Я вылетел из пакгауза следом за ним, в сырую, промозглую ночь. Слепота почти прошла, уступив место режущей боли в глазах. Но мне больше не нужно было зрение. Я «чуял» его — уникальную сигнатуру его Силы, тонкий, холодный след, который он оставлял в энергетическом поле пространства. Он был ярким маяком в сером, тусклом мире спящего завода.

Он бежал быстро, но при этом прихрамывал. Похоже, левая нога у него явно была повреждена, но не мною и не сейчас. Чувствовалось, что это — старая рана. Так или иначе, догнать его я смогу.

И я понесся за ним по лабиринту заводских дворов, перепрыгивая через горы шлака и лужи. К несчастью, мой противник лучше знал эти места: пару раз мне пришлось возвращаться из тупиков и вновь выискивать дорогу. Но я все еще чувствовал его.

И тут, свернув в узкий проулок, я наткнулся на тела.

Это были те самые трое рабочих, что вчера вечером подцепили «червей». Они лежали в грязном, неосвещенном переулке между цехами, раскинув руки, в неестественных позах. Я остановился, склонившись над одним из них — молодым парнем в картузе.

Он был мертв, но не от «червя». На его грязной рубахе, в том месте, где должен был присосаться паразит, зияла дыра. Края ее были обуглены, рубаха все еще тлела, светясь в темноте красно-оранжевыми отсветами. В ране было видно обнаженное ребро и выжженную до кости плоть.

«Ого, — с холодной ясностью подумал я. — А мужик-то скор на расправу! Выжег заразу, как хирург вырезает опухоль вместе со здоровой тканью. Цель оправдывает средства. Долбанный фанатик…».

Этот беглый осмотр стоил мне драгоценных секунд. След моего противника становился слабее. Я снова бросился в погоню.

Он вывел меня за пределы заводской территории, на одну из темных, немощеных улиц, застроенных доходными домами. И здесь я его потерял. Похоже, здесь он добежал до угла, где его ждала карета.

Я остался стоять посреди пустой улицы, тяжело дыша. Он ушел. Но он оставил после себя слишком много улик.

Магия Света. Военная выучка. Старая рана, заставляющая хромать. Безжалостная, фанатичная жестокость…

Я прокручивал эти факты в голове, и в моей памяти, как вспышка молнии, всплыла страница из старого, секретного досье Ордена. Досье на первых сподвижников отца Иоанна.

Имя: Ипполит Спиридонович Никишин. Унтер-офицер Павловского гренадерского полка. Участвовал в нескольких войнах, был тяжело ранен картечью в ногу. После отставки — один из первых и самых яростных адептов «Церкви Сияющего Света» в Петербурге. Маг-самородок невероятной силы. В хрониках Ордена считалось, что дар в нем пробудил лично Иоанн, когда прибыл в столицу.

Я криво усмехнулся. В хрониках явно была ошибка.

Этот Никишин был одаренным задолго до встречи с пророком. Он уже был солдатом Света, действуя на свой страх и риск. А это означало, что Иоанн не создавал свою армию с нуля. Он просто собирал под свои знамена тех, кто уже был готов к войне. Таких, как Никишин, по всей Империи могли быть десятки. И вот их-то этот сукин сын Иоанн и привлек к себе проповедями и чудесами…

Угроза была не просто серьезнее, чем я думал. Она была повсюду!

Размышляя, я медленно побрел обратно в сторону центра. Нужно было срочно доложить Шувалову. Игра только что стала гораздо, гораздо сложнее.

* * *

Не став дожидаться официальных приемных часов я, поймав первого утреннего извозчика, велел гнать к особняку графа Шувалова на Литейном. Время было роскошью, которой у меня не было.

Дверь мне открыл сонный, недовольный лакей в ночном колпаке.

— Их сиятельство граф еще почивают, — процедил он, пытаясь закрыть дверь у меня перед носом. — Приемные часы с полудня!

Я не дал ему этого сделать, подставив ногу в дверной проем.

— Разбуди его, — сказал я тихо. — Скажи, инженер Молниев. По делу, которое не терпит ни минуты отлагательства.

— Я не смею беспокоить его сиятельство! — возмутился лакей. — Приходите после…

Я посмотрел на него. Просто посмотрел. Не используя магию, не угрожая. Просто влил в свой взгляд весь тот холод и тяжесть, что накопились за эту ночь. Лакей осекся на полуслове. Он увидел в моих глазах нечто такое, что заставило его побледнеть и отступить на шаг.

— Я… я доложу, — пролепетал он и, пятясь, исчез в глубине дома.

Через пять минут меня провели в спальню графа. Шувалов, в шелковом халате, сидел в глубоком кресле у погасшего камина. Рядом на столике дымилась чашка с кофе. Он не выглядел заспанным. Его глаза, холодные и ясные, смотрели на меня с напряженным ожиданием. Он понял: если я посмел вломиться к нему на рассвете, случилось что-то экстраординарное.

— Надеюсь, Михаил, причина вашего визита столь же весома, как и ваша наглость, — произнес он, делая глоток.

— Более чем, граф, — ответил я, оставаясь стоять посреди комнаты. — У нас в столице действует вторая магическая сила. Организованная и враждебная.

Брови Шувалова медленно поползли вверх.

— Рассказывайте!

Кратко, по-военному, без лишних эмоций я выложил все: и про «стерильную» аномалию, и про засаду, и про ночную схватку во тьме пакгауза.

— Противник — один. И он, по местным меркам, прекрасно подготовлен. Владеет тем, что можно условно назвать «магией Света». Действует умело и дерзко. Провел зачистку энерготварей, попытался устранить меня как нежелательного свидетеля, а когда бой пошел не по его плану — хладнокровно отступил.

— У вас есть его описание? — спросил Шувалов, и я увидел, как в его глазах загорелся огонь разведчика.

— Среднего роста, худощав, но силен. Отличная физическая подготовка, двигается, как солдат. И главное — имеет старую рану левой ноги. При быстром беге заметно прихрамывает.

Шувалов поставил чашку.

— Это… — он на мгновение замолчал, — это серьезно. Уж если вы, Молниев, впечатлены его способностями, что остается для меня? Вы полагаете, он опасен?

— Именно, — кивнул я. — И это лицо, скорее всего, из бывших военных. Слишком уж хладнокровно и профессионально он двигался и действовал.

Граф резко встал. Сонливость и утренняя расслабленность слетели с него без следа. Он был уже не аристократом в халате, а представителем тайной службы, получившим донесение о вторжении.

Резко пройдя к письменному столу, он дернул за шнур звонка. В кабинет бесшумно вошел его секретарь.

— Поднимите записи архива Корпуса жандармов. Отставные нижние чины гвардейских полков, участники кампаний восьмого, одиннадцатого и четырнадцатого годов! Худощав, лет между тридцатью и сорока. Искать по трем параметрам: ранение в ногу, проживание в столице, отсутствие текущей службы. Выполнять!

Пока секретарь ушел исполнять приказ, Шувалов снова повернулся ко мне. В его взгляде было новое, нескрываемое уважение. Я не просто принес ему проблему. Я принес ему почти готовое досье на преступника.

— Превосходная работа, инженер, — сказал он. По тону аристократа чувствовалось: это была не лесть, а… признание.

Ждать пришлось недолго. Машина имперской канцелярии работала быстро и без сбоев. Меньше чем через час на столе графа лежал короткий, исписанный убористым почерком лист.

Шувалов взял его, пробежал глазами. Затем еще раз, медленнее.

— Так, так… — пробормотал он. — Ипполит Спиридонович Никишин. Унтер-офицер Павловского гренадерского полка. Ранен штыком в бедро при Фонтенуа. Награжден знаком отличия Георгиевского ордена. После отставки, по причине хромоты, проживает в Петербурге, на Гороховой улице. Состоит в должности… — он поднял на меня удивленный взгляд, — охранника в ювелирной мастерской господина д’Абервиля!

Он положил бумагу на стол. Все сходилось.

— Кажется, — Шувалов позволил себе слабую, хищную улыбку, — нам пора нанести визит господину Никишину. И задать ему несколько вопросов. Вместе.

Он встал, давая понять, что разговор окончен и начинается действие.

— И, Михаил… — добавил он, когда мы уже выходили из кабинета. — На этот раз, умоляю вас, постарайтесь обойтись без лишнего членовредительства. Нам нужен «язык», а не обугленный труп.

— Постараюсь, граф, — усмехнулся я. — Но ничего не обещаю.

Глава 9

Брать Никишина в мастерской мы посчитали не разумным. Слишком много посторонних свидетелей привлечем. Нам нужен был адрес его дома.

Я знал, что найти дом Никишина в огромном, грязном лабиринте петербургских улиц для службы Шувалова — задача на час. И действительно, не прошло и часа после моего доклада, как адрес уже был нам известен. Сначала мы действовали обычным порядком. Шувалов вызвал адъютанта и приказал:

— Поручика Оболенского ко мне!

Молодой гвардеец, все еще несколько смущенный после нашей последней встречи, мгновенно явился на зов начальства.

— Поручик, — без предисловий начал граф, — мне известен адрес ювелирной мастерской, где предположительно служит наш объект. Твоя задача — отправиться туда немедленно. Под видом заказчика, покупателя, кого угодно. Не привлекая внимания, разузнай у хозяина, где проживает его охранник Никишин. Адрес. Точный адрес. Выполнять!

Оболенский, обрадованный возможностью реабилитироваться, щелкнул каблуками и исчез. Через час, когда на столе у Шувалова уже лежало короткое досье из архива, поручик вернулся с победой.

— Исполнено, ваше сиятельство! — доложил он. — Представился адъютантом князя Юсупова, выбирал подарок для княгини. Хозяин, господин Болин, был сама любезность. Между делом похвалил его охрану. Он и рассказал, что Никишин — человек честнейший, хоть и нелюдимый, живет скромно, в доходном доме купца Вавилова, в Песочном переулке. Квартиру только не назвал, а я настаивать не стал, чтобы подозрений не вызвать.

— Отлично, поручик. Свободен.

Шувалов поднял на меня взгляд. В его глазах горел охотничий азарт.

— Что ж, Михаил. У нас есть и имя, и адрес. Кажется, пора нанести визит.

Мы ехали в закрытом экипаже без гербов. Шувалов взял с собою двух агентов — незнакомых мне людей «из простых». Осторожное прощупывание сообщило мне, что один из них — с виду мастеровой в засаленном сильно картузе — недоразвитый маг металлов, другой — молодой парень с мечтательными глазами, видимо из духовенства — имеет склонность к менталистике.

Песочный переулок оказался грязным, зажатым между двумя проспектами колодцем, вечно погруженным в тень. У ворот нужного нам доходного дома дремал дворник — кряжистый татарин в засаленном тулупе.

Шувалов остался в карете. Выйдя из кареты, я подошел к дворнику и, не говоря ни слова, протянул ему серебряный рубль. Старик мгновенно проснулся, его маленькие, хитрые глазки заблестели.

— Ипполит Никишин где живет, отец? — спросил я тихо.

— Унтер-то? — проскрипел он, пряча монету. — Так на третьем этаже, квартира семь. Только его нетути. На службе он, у ювелира. К вечеру будет. А тебе на что он, барин?

— Дело есть, — коротко ответил я. — Об этом разговоре — молчи, как могила. Понял?

Он угодливо закивал.

Но, как говорится, «Доверяй, но проверяй!» Закрыв глаза, я принялся за сканирование всего дома. Я искал ту самую, холодную, острую, как кристалл, сигнатуру Света, которую запомнил в подвале пакгауза.

Она была там. Невидимый, но отчетливый след, пропитавший деревянные конструкции лестничной клетки. Слабый фоновый отсвет. Дворник не соврал: этот тип жил здесь. И это был именно он — тот, кто нам нужен. «Здесь его гнездо, — с ледяной уверенностью подумал я. — Воздух пропитан его запахом. Начинаем».

Шувалов заметил, как я коротко махнул рукой, подзывая его, и покинул экипаж.

— Здесь, граф. На третьем этаже, — я кивнул в сторону входной двери подъезда.

— Готовьте ловушки. Я не хочу, чтобы он снова сбежал. И, самое главное, он нужен нам живым.

Через пять минут мы уже поднимались по темной, воняющей кошками лестнице. Дверь в седьмую квартиру была обита войлоком. Я прислушался. Тишина. Затем приложил ладонь к дереву, посылая тончайший, как паутина, импульс. Пусто. Расчет оказался верен. Никишина не было — он не успел вернуться со службы, пока мы добирались сюда.

— Его нет, — сказал я графу. — Можно входить.

Больше всего меня беспокоил вопрос, как нам скрыть следы своего вторжения. Ведь такой опытный и осторожный тип, каким показал себя Никишин, мог в два счета раскрыть засаду. К счастью, нам не пришлось ломать дверь.

— Тищенко, исполняй! — приказал граф, и один из агентов — тот, что имел склонность к магии металла — вынул из кармана набор отмычек. Короткий скрежет — и английский замок с покорным щелчком открылся.

Мы вошли внутрь, в логово неизвестного мага, не гнушающегося убийствами, и, осмотревшись, начали готовить засаду.

Но это была не просто засада на обычного преступника. Я понимал — Никишин не войдет в свою квартиру, не «прощупав» ее. Его дар, «волна-сканер», позволил бы ему мгновенно заметить присутствие чужих аур. Моей главной задачей было не спрятать людей, а спрятать само наше присутствие.

— Дайте мне минуту, граф, — сказал я, обходя небольшую квартирку. — Мне надо устроить так, чтобы он не сумел обнаружить нас раньше времени и не смог атаковать в полную силу.

Пока агенты Шувалова занимали позиции поудобнее, я, достав из кармана мешочек с толченым «громовым мхом» и несколько медных монет, принялся за работу. Я чертил на полу у входа, на косяках двери и оконных рамах едва заметные руны — причудливые вязи «Поглощающего Покрова». Это были не ловушки. Это были «черные дыры» для энергии, пассивные щиты, предназначенные для того, чтобы рассеять и исказить любое энергетическое сканирование извне. На это ушло почти полчаса — работа была тонкой, ювелирной, требовавшей полной концентрации. Теперь квартира для любого энергозрения со стороны должна была выглядеть абсолютно пустой.

Затем я смастерил несколько простейших защитных амулетов.

— Вот, — сказал я, протягивая свои поделки агентам графа. — Разложите по углам в коридоре. Это собьет его концентрацию. А это… — я взял несколько медных пятаков и бросил их на ступени, — примет на себя первый удар. Если таковой последует.

Наконец и руны, и ослабляющие артефакты были готовы, и мы сели в засаду — дожидаться этого аномального мага в его скромной, аскетичной квартире.

Жилище бывшего унтера оказалось именно таким, каким я его представлял. Никакой роскоши: грубый деревянный стол, простая железная кровать, пара табуретов. Зато угол комнаты весь был увешан дешевенькими лубочными иконами, а на стене, над столом, были аккуратно прикреплены вырезки из провинциальных газет: «Чудеса костромского святого — отца Иоанна», «Исцеление отрока от немоты». Рядом с вырезками — листы, исписанные мелким, убористым почерком: цитаты из Библии о конце света, о втором пришествии и о появлении Антихриста. Та-ак… Что-то мне все это не нравится….

Я подошел к столу и увидел, что мое предположение подтвердилось: среди религиозных книг и чернильницы лежала небольшая, самодельная пластина, которую я опознал сразу. Это был прототип его светового «сканера». Свою силу он получил сам, но похоже что отец Иоанн вдохновлял его задолго до того, как они встретились! Хреново…

Выходит, я не ошибся. Наш противник был одновременно и врагом тварей, и потенциальным союзником Иоанновой секты. Чертовы фанатики!

Мы ждали до обеда. Наконец послышался скрип входной двери. Медленные, тяжелые шаги на лестнице, прерываемые характерным, едва заметным с туком — звук, который издавал протез или, возможно, опорная трость.

Наконец, раздался щелчок входного замка, и в квартиру вошел смуглый, широкоплечий мужчина лет сорока, с усталым лицом и цепким, тяжелым взглядом. Лицо его было буквально усыпано морщинами, как бывает у человека, слишком много времени проводившего под открытым небом, подставляя голову всем стихиям. Тяжелой, хромающей походкой он прошел в середину квартиры и только тут он увидел нас. На мгновение унтер-офицер замер, но в его глазах не было паники — лишь мгновенное, четкое осознание опасности. Еще мгновение — и он, поняв, кто мы такие, приготовился к бою.

— Смирно, унтер, — громко крикнул я, вскакивая на ноги. — Это жандармерия! Уверяю вас, сопротивление бессмысленно!

Вместо ответа он злобно ощерился, и я увидел, как его аура вспыхнула холодным, белым огнем. Воздух в комнате немедленно наэлектризовался: он собирался атаковать! Но было поздно.

В тот миг, когда он начал собирать энергию, сработали мои ловушки. Медные пятаки, разбросанные по полу, вспыхнули тусклым светом. Руны на них активировались, создавая хаотичное поле помех, «белый шум», который мгновенно сбил его тонкую концентрацию. Он был пианистом, которому внезапно расстроили рояль.

Его попытка создать световой импульс провалилась. Вместо ослепительного луча с его пальцев сорвался лишь жалкий, короткий сноп искр, безвредно погасший в воздухе. Он ошеломленно посмотрел на свою руку.

В эту секунду агенты Шувалова, уже были на нем. Две тени метнулись с разных сторон и, прежде чем он успел опомниться, его руки были заведены за спину и защелкнуты в тяжелые кандалы.

Захват был окончен. Быстро, тихо, без единого выстрела. Никишин стоял на коленях посреди своей убогой каморки, побежденный не грубой силой, а тщательно подготовленной ловушкой.

Шувалов вошел в комнату, глядя на пленника с холодным, исследовательским интересом.

— Ипполит Спиридонович Никишин? — спросил он.

Пленник поднял голову. В его глазах горела неистовая, фанатичная ненависть.

— Что вам нужно, слуги Антихриста? — прохрипел он.

Подойдя ближе, я присел перед ним на корточки.

— Нам нужны ответы, Ипполит. Например, зачем ты убил тех троих рабочих у завода? Они были простыми людьми, в них не было зла.

Он расхохотался — коротким, лающим смехом безумца.

— Не было зла? — он вперил в меня свой горящий взгляд. — Они были поражены скверной! Я видел ее, как вижу сейчас тебя! Она уже начала грызть их души. Такую заразу нужно безжалостно выжигать! А если плоть их не выдержала очищающего огня — значит, душа уже была потеряна. Теперь они спасены: Господь забрал их к себе, прежде чем Дьявол поглотил их окончательно!

Твою же мать! Вот таких вот дебилов отец Иоанн и поведет на Петербург!

Видимо, по глазам моим поняв, что со мной разговаривать бесполезно, он повернул голову к графу. Во взгляде Никишина появилась надежда.

— Ваше сиятельство! — воззвал он. — Вы — дворянин, человек чести, слуга Государя! Неужели вы не видите, с кем связались? Этот человек… — он с отвращением кивнул в мою сторону, — он осквернил мой дом! Взгляните! Эти сатанинские письмена на полу! Он — один из них! Он и есть тот Антихрист, о пришествии которого сказано в Писании! А я — лишь воин Божий, истребляющий скверну! Помогите мне!

Шувалов даже не шелохнулся. Он слушал этот фанатичный бред с выражением врача, выслушивающего симптомы больного лихорадкой.

— Довольно, — сказал он наконец. — Уведите его.

Прежде чем жандармы подняли Никишина на ноги, я подошел и прикрепил к его груди небольшую свинцовую пластину с вырезанными на ней рунами. «Глушитель». Артефакт, создающий локальное поле помех, не дающее магу сконцентрироваться.

— Чтобы в казематах не буянил, — пояснил я графу.

Никишин, почувствовав, как его связь с источником силы прервалась, забился в руках жандармов, изрыгая проклятия. Но это был уже просто крик бессильной ярости.

Его увезли. В комнате остались лишь мы с графом.

Никишина засунули в пролетку и отвезли в Алексеевский равелин. Мы же с графом вернулись в особняк на Литейном, когда город уже погружался в серые петербургские сумерки. Операция была завершена — быстро, чисто, успешно. Однако нам было что обсудить.

Когда мы вошли в кабинет графа, Шувалов молча налил два бокала вина и протянул один мне.

— За успех, — сказал он коротко. — Ваша работа, Михаил, была безупречной. Точна, как механизм швейцарских часов. Именно вы обеспечили сегодняшний успех!

— Я просто выполнял задание, граф, — ответил я, делая глоток. Вино было терпким и холодным.

— Вы сделали много больше, подтвердив мои худшие опасения. И дали мне в руки неопровержимые доказательства ваших слов об опасности отца Иоанна. Ведь именно такие фанатики и пойдут за ним. Я внимательно изучил ту стену в доме Никишина с вырезками, — он поставил бокал. — Ну что же, вы выполнили свою часть уговора. Теперь моя очередь!

Я вопросительно поднял бровь.

— Не прикидывайтесь, Михаил. Вы прекрасно помните наш разговор. И я — тоже. Вы блестяще справились с задачей, которую вам поставил Великий князь. Теперь вы вправе требовать награду!

Он сел за свой массивный стол, и его лицо снова стало деловым и сосредоточенным.

— Граф, — начал я, подходя к его столу. — Вы говорите, что я могу требовать награду. И раз уж об этом пошла речь, мне нужен статус!

Шувалов молча слушал, барабаня пальцами по столешнице.

— Это не для тщеславия. Это — производственная необходимость. Как я буду вести переговоры с Вяземским о поставках меди для вашего Комитета, будучи безродным инженером? Как я буду отдавать приказы одаренным аристократам вроде поручика Оболенского, если они будут видеть во мне простолюдина, которому случайно повезло? Мне нужен дворянский титул, чтобы эффективно служить Империи. Это инструмент. Такой же, как мои артефакты. Или ваш мундир.

Шувалов слушал и, судя по выражению его глаз, я его ничем не удивил. Он явно ждал именно этого разговора.

— Я помню свое обещание, но Михаил, это непросто, — сказал он медленно, постукивая пальцами по столешнице. — Такие дела иногда решаются годами. Прошения, рекомендации, высочайшие указы… Запроси ты себе мастерскую или дом в столице, все что я могу сам тебе дать, то ты сразу бы это получил.

— У нас нет годов, граф, — отрезал я. — Угроза растет с каждым днем. И у меня есть реальные, неоспоримые заслуги. Спасение Кунгурского уезда от катастрофы, нейтрализация вражеского агента в столице. Этого, я полагаю, достаточно для награждения орденом. Например, Святого Владимира четвертой степени, или чин «инженер-шихтмейстер», который, как вы возможно знаете, дает право на потомственное дворянство.

Он поднял на меня свой холодный, изучающий взгляд. Я не просил. Я диктовал условия. Ровно то, о чем он недавно и сам мне говорил. И он это понимал. Вот только требовал я с него, а не с Великого князя, как он возможно рассчитывал. Он видел перед собой не простого «одаренного», а человека со стальной волей и ясным пониманием своей цели. И своей цены.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Полагаю, ваши требования… обоснованы. Вы предотвратили страшный прорыв в Кунгурском уезде и помогли схватить очень опасного преступника. Я не могу вам этого обещать, это решает только Государь. Но я обещаю, что лично представлю ваше дело Великому князю. И я сделаю все, чтобы он, в свою очередь, донес его до Императора в нужном свете.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— А теперь, если позволите, мне нужно подготовить доклад. Кажется, наш сегодняшний улов доставит немало хлопот многим важным господам.

Я кивнул и вышел из кабинета. Что же, жребий брошен. Теперь оставалось ждать, какие цифры выпадут, когда доклад обо мне ляжет на сукно императорского стола.

* * *

На следующий день граф Шувалов был принят Великим князем. Николай Павлович выслушал его доклад о захвате Никишина молча, с каменно-непроницаемым лицом. Он рассматривал созданный Молниевым артефакт-«глушитель», вертел его в своих длинных, сильных пальцах, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Прошу по окончанию аудиенции вернуть артефакт на пленника, — добавил в конце граф, — без него приходится держать Никишина под снотворным. Иначе он вырвется, используя свои силы.

— Итак, — произнес Николай Павлович, когда Шувалов закончил, — ваш инженер оказался прав. Существует вторая сила. Организованная. И фанатичная. Это плохо. Но он также оказался эффективным инструментом. Это хорошо.

Он отложил артефакт в сторону.

— Забирайте, граф. Что-то еще? Вижу, у вас есть и другая просьба.

Шувалов шагнул вперед.

— Ваше Императорское Высочество, успехи инженера Молниева в этом деле превзошли все мои ожидания. Он не только обнаружил, но и нейтрализовал угрозу в рекордный срок. Однако его нынешний статус… он мешает делу.

— Продолжайте, — бросил Николай.

— Чтобы в полной мере использовать его уникальные таланты на благо Империи, необходимо ввести его в дворянское сословие, — четко, почти по-военному, доложил Шувалов. — Это не только поднимет престиж нашего Комитета, но и позволит ему говорить с другими одаренными аристократами, которых мы будем привлекать, на равных. Полагаю, орден Святого Владимира четвертой степени за «предотвращение катастрофы в Кунгурском уезде и поимку государственного преступника» был бы вполне заслуженной и, главное, своевременной наградой.

Он излагал это не как просьбу за протеже, а как свою собственную блестящую административную идею.

Великий князь долго молчал, глядя куда-то поверх головы Шувалова.

— Хорошо, граф, — сказал он наконец. — Я подумаю о вашем протеже. Идея не лишена смысла. Государь Император возвращается из Вены через неделю. Я представлю ему это дело. И его решение будет окончательным.

Глава 10

Через пару дней Шувалов, вызвав меня, сообщил, что мне поручено заняться подготовкой магов комитета и уже все готово для проведения первого урока. На мой вопрос о дворянстве, он меня заверил, что сделал все от него зависящее, и теперь это вопрос времени.

Помещение, выделенное под наш «класс», оказалось бывшей каптеркой в здании Инженерного замка. Похоже, раньше здесь помещали свое барахло караульные солдаты. Из нее спешно вытащили несколько корзин всякого хлама, но въевшийся вековой запах дегтя и пыли вынести, видно, забыли.

Явившись на службу в одиннадцатом часу, я увидел, что все мои будущие ученики уже были в сборе. Взгляд прошелся по лицам. Поручик Оболенский, тот самый, которому я так неудачно подпалил плюмаж на каске, стоял, картинно заложив руки за спину, и сверлил меня глазами, на дне которых плескался плохо скрываемый вызов. Рядом — двое агентов Шувалова, с которыми мы ездили «брать» Никишина: мрачный ремесленник с руками кузнеца и тихий, будто сошедший со старинной иконы попович с мечтательными глазами. Еще двое — разночинец с изуродованным оспой лицом и какой-то совсем юный, бледный дворянчик, смотрящий на меня, как на мессию. Шувалову нужно было отдать должное — он греб всех, кто проявлял хоть какие-то признаки дара.

— Господа, — начал я, собираясь произнести короткую, но зажигательную речь. И тут слова застыли у меня в груди.

В этот момент дверь скрипнула. В проеме, в сопровождении самого князя Чарторыйского, появился… никто иной, как его сиятельство, князь Дмитрий Голицын!

Одетый в строгий черный сюртук, он прошел на свое место и сел, не удостоив меня даже взглядом. На его бледном, аристократическом лице застыла маска презрительного безразличия. Чарторыйский с усмешкой взглянул на меня. Наши взгляды скрестились. В его глазах плескалась холодная, концентрированная ненависть, в моих, надо полагать, матерное изумление.

— Что это здесь делает? — спросил я Чарторыйского, указывая на Голицына. Мой голос прозвучал так, что испугались, наверное, даже аллегорические фигуры античных богов на барельефах. Тот вместо ответа, протянул мне официальную бумагу с гербовой печатью. Я пробежал глазами по витиеватому канцелярскому слогу. Суть сводилась к простому: «Его сиятельство князь Д. И. Голицын, чистосердечно раскаявшись… и горя желанием искупить свою вину перед Отечеством, поступает на службу в Комитет сроком на десять лет…».

Вернув бумагу, я критически окинул взглядом фигуру этого хлыща. Он сидел прямой, как палка, глядя перед собой. Раскаялся? Горит желанием искупить вину? Что-то по нему непохоже. Да скорее ад замерзнет, чем этот тип изменится.

Чертовы аристократы! Вечно у них все сводится к интригам и подковерным играм. Похоже, старый граф Голицын, папочка этого недоноска, вовремя подсуетился! И вот результат: вместо того чтобы позволить своему отпрыску сгнить в казематах, он пристроил его в самое перспективное место в Империи. Под крыло тайной канцелярии. И, что самое пикантное, отдали его на обучение мне, его злейшему врагу. Такой вот тонкий, извращенный аристократический юмор.

Черт! Все идет кувырком! В той временной линии, что я покинул, род Голицыных катился под откос. В секретных архивах Ордена об этом времени о Голицыных была лишь пара скупых строк. Сын этого вот Дмитрия, бледная копия отца, дара не унаследовал. В отчаянии он бросился в объятия «Церкви Сияющего Света», которая как раз набирала силу. Проповедники Иоанна помогли ему пробудить искру, а заодно прибрали к рукам все состояние Голицыных, превратив некогда славный род в своих фанатичных цепных псов. Теперь все иначе: Голицын, мой личный враг, вместо того, чтобы сидеть в каземате или, на худой конец, спиваться в своих имениях, сидит здесь, передо мною. Он получит лучшее в Империи магическое образование, причем не от кого-нибудь, а от меня. Его лично обучат всему, что я знаю. Ну, почти всему…

Я еще раз окинул взглядом своих новых учеников. Нда-а-а… А ведь любой из них запросто может переметнуться в стан врага, причем в любой момент! Нет, я не могу допустить, чтобы важные знания оказались в руках этого сукина сына Иоанна! Поступлю-ка я так: буду их учить. Всех. И даже Голицына. Они получат основы — фундамент, без которого любой дар становится опасен для своего носителя. Научу их контролировать свою силу, чтобы они ненароком не спалили себя и окружающих. Ну и иные, элементарные, в сущности, вещи.

Но главного им не получить. Истинная физика магии, принципы модуляции энергии, позволяющие создавать новые руны, боевые плетения, схемы сложных артефактов — все это останется за семью печатями. Им дадут в руки клинок и научат основам фехтования. Но знание о том, как ковать дамасскую сталь, останется при мне.

— Хорошо, — сказал я, возвращая бумагу Чарторыйскому. — Раз Его Императорское Высочество считает, что из этого… материала… еще можно что-то вылепить, кто я такой, чтобы спорить!

Я обернулся к классу. Лицо мое, должно быть, было похоже на маску.

— Итак, господа. Поздравляю. Вы — первый в истории России класс по изучению прикладной магии. Или, проще говоря, кружок «умелые руки» для тех, в кого случайно ударила молния, но кто еще не успел от этого сгореть. Начнем. Тема нашего первого урока: «Как не взорваться к чертовой матери, пытаясь зажечь свечу». Записывать не нужно. Все равно не поймете. Будем работать руками. И, кто способен — головой.

«Ученики» подобрались, посерьезнели, осознавая, что шуточки кончились.

— Прежде чем вы начнете уверенно управлять своим даром, — начал я свою вступительную лекцию, прохаживаясь перед застывшими учениками, — вы должны усвоить одну простую мысль. Ваша сила — очень опасное приобретение, которое при неверной дозировке сожжет вас изнутри быстрее чахотки. Наша первая и главная задача — научиться контролировать себя.

Я вытащил на середину комнаты свой «учебный стенд» — две медные пластины, подключенные к грибу-аккумулятору. Учебное пособие, конечно, не ахти, но для начала — в самый раз.

— Итак, господа, основа основ — это контроль. Способность чувствовать и направлять поток не грубой силой, а тонким, выверенным усилием. Сейчас каждый из вас ощутит это на своей шкуре. В прямом смысле.

Первым пошел Оболенский. Он был огневиком, и научить его для меня было сложнее остальных. К пластинам я подключил через проволоку небольшой кусок железа.

— Ваша задача, поручик, — сказал я, — положить руки на пластины. Вы почувствуете легкий ток. Вы должны не просто терпеть его, а направить. Так, чтобы вот эта железяка, — я ткнул в нее пальцем, — начала медленно, равномерно нагреваться. Не докрасна, Боже упаси. Просто пусть станет теплой! Дадите слишком много силы — она раскалится. Попробуете взять ее грубо — получите неприятный, но поучительный урок. Контролируйте себя! Приступайте.

Поручик, скрипнув зубами, взялся за дело. Самоуверенность его и сгубила: железяка мгновенно раскалилась, заставляя его с руганью отдергивать обожженные пальцы.

Следующим был Голицын. Для него, «марионеточника», я наскоро приготовил особое, довольно простое задание. Между пластинами я положил кусок сырой, окровавленной говядины.

— Ваша задача, князь, — проговорил я с самой вежливой из моих улыбок, — еще тоньше. Вы должны пропустить через это… мясо… слабейший импульс. Но так, чтобы он не прервался. Мертвая плоть обладает свойством сопротивляться току. Ваша цель — подчинить ее. Ну же! Заставьте этот кусок стать послушным проводником.

Князь презрительно посмотрел на меня, потом на мясо, и в его глазах полыхнула такая ненависть, что, казалось, говядина сейчас зашипит и поджарится сама собой. Но он промолчал. Стиснув зубы, их сиятельство изволил возложить свои бледные, длинные пальцы на медь и начал «пытаться». Конечно, я знал, что Голицын знает и умеет уже намного больше, чем остальные «дошколята», но устраивать ему индивидуальную программу я не собирался.

Остальные получили базовое задание: просто почувствовать и удержать поток. Прыщавый разночинец, решив, видимо, произвести впечатление, с ходу влил в пластины столько дури, что его тряхнуло и отбросило к стене. Он сидел на полу, икая и тряся головой.

— Великолепно, — похвалил я его без тени улыбки. — Первый кандидат на самосожжение. Кто следующий?

Больше желающих выпендриваться не было.

Затем я решил, что пора провести первичную диагностику их способностей, своего рода «вступительный экзамен», чтобы понять, с каким «материалом» я имею дело. Система была проста, отработана в Академии веками.

На первом этапе им следовало почувствовать потоки Силы. Каждый по очереди подходил к моему примитивному тренажеру — двум медным пластинам. Я пропускал по ним слабейший ток. Задача «учеников» была проста: закрыть глаза и, абстрагировавшись от физического покалывания, «услышать» сам поток чужой энергии.

Результаты были… предсказуемы. Оболенский, как уже имевший некоторый опыт, справился довольно быстро, с презрительно улыбкой встав в стороне — ему эти «детские игры» казались унизительными. Агенты Шувалова, привыкшие к дисциплине и концентрации, тоже уловили «гул», хоть и с трудом. А вот дворянчик и разночинец провалились — они чувствовали лишь тепло и зуд в пальцах. Голицын же прошел тест практически мгновенно, процедив сквозь зубы:

— Я это чувствую. Дальше!

На втором этапе им надо было научиться изменять Силу.

— Хорошо, — сказал я, обращаясь к тем, кто справился. — Теперь задача сложнее. Вы не просто слушаете поток. Вы им управляете. Заставьте его течь не прямо, а… по спирали. Вокруг пластины. Если сделаете правильно, создадите слабое магнитное поле. Сложность в том, что энергия — не ваша. Вам понадобится сначала «оседлать» поток, после чего подчинить своей воле и дальше — направить в нужное русло.

Я рассыпал вокруг пластин горсть мелких железных опилок.

— Результат вашей работы вы увидите своими глазами.

Это базовое упражнение необходимо для умения напитывать руны собственной силой. Пусть сам принцип их построения я передавать не собираюсь, но будет странно, если созданные мной руны никто не сможет повторить. Я же позиционирую их — как технические знания по управлению новой энергии. А какой я буду инженер, если мои творения невозможно повторить другим людям? От отца Иоанна я тогда отличаться не буду в глазах начальства.

Оболенский пыхтел, его лицо покраснело. Опилки едва-едва шевелились. Менталист-попович потерпел полное фиаско — его дар был не про это. А вот шуваловский «мастеровой» — металлург, напротив, неожиданно преуспел. Опилки под его руками медленно, но верно начали собираться в едва заметные концентрические круги. Он не просто чувствовал металл — он инстинктивно понимал его. Другое дело, что он захватил своей силой мелкие песчинки, вместо того чтобы создать поток силы лишь в пластинах. О чем я ему и сказал.

Голицын же… Он легонько коснулся пальцами пластин, и опилки в мгновение ока встали дыбом, выстроившись в идеальный, ощетинившийся иглами круг, как шерсть на загривке зверя.

Вот тут я впечатлился. Князь действительно был одарен — высочайший контроль собственной силой на таком уровне! И как же получилось, что их род иссяк…

— Превосходно, князь, — сказал я, игнорируя его вызывающий взгляд. — Теперь — то же самое, но без «костылей».

Я убрал пластины. И положил на стол перед ним простой железный гвоздь.

— Создайте такое же поле. Но не в меди. А в пустом пространстве. Вот здесь, — я указал на точку в дюйме от гвоздя.

— Заставьте гвоздь притянуться к себе!

Это было задание не для марионеточника, а для мага металла. Выполнить его Голицын не сможет. А если у него получится, то я очень удивлюсь. Тогда или я чего-то не знаю о магии, или скорее в князе есть неизвестные мне силы. Все-таки «частота» магии металла и «марионеток» сильно различается. Одно дело — использовать физические особенности металла, пустив по нему свою энергию, и другое — повторить их на голом контроле. Я не собирался унижать князя. Моей задачей было показать — что магия не просто так имеет различия на уровне генов. Что у каждой силы есть свои четкие рамки. Ну и необходимо было все же показать всем окружающим, что мне даже такого уникума как князь есть чему учить.

Он пытался. Я видел, как побледнело его лицо, как вздулась жилка на виске. Но чуда не случилось. Гвоздь так и не сдвинулся ни на миллиметр. Провал ударил по его гордыне. А когда я затем объяснил, что выполнить задание ему было и вовсе невозможно, и рассказал о причинах этого, то казалось, его ненависть взяла новый уровень.

Тестирование было окончено. Теперь я имел полную картину: Оболенский — сильный, перспективный, но грубый и нетерпеливый «огневик». Простолюдины — «темные лошадки», сырой, но потенциально интересный материал. И, наконец, Голицын — талантливый, умный, с врожденным чувством контроля. И при всем этом –абсолютно аморальный и безжалостный. Самый перспективный ученик. И самый опасный враг.

После занятий, оставив свой выводок «одаренных» зализывать обожженные пальцы и уязвленное самолюбие, я направился к Шувалову за объяснениями. Кабинет графа встретил меня привычной тишиной и запахом дорогого табака.

— Ну, как успехи? — спросил он, отрываясь от бумаг с едва заметной ироничной усмешкой.

— Великолепно, граф, — ответил я, опускаясь в кресло. — Пара-тройка наверняка спалит себя по неосторожности, но в целом материал обучаемый. Особенно ваш новый кадр. Талантлив. Просто самородок!

Шувалов понял намек.

— Я понимаю ваше недовольство, Михаил, — с усталой деловитостью сказал он. — Поверьте, удивление мое было не меньше вашего. Но поймите и вы — это Петербург.

Он встал и подошел к окну.

— Здесь репутация и родственные связи иногда весят больше реальной вины. Князь Голицын — представитель одного из древнейших родов. Его арест вызвал в столице переполох. Дядюшки, тетушки, троюродные племянники — вся эта золоченая саранча буквально налетела на пороги Аничкова дворца.

— И Великий князь уступил?

— Он поступил как политик, — поправил меня Шувалов. — За Голицына лично поручился князь Чарторыйский, поставив на кон свою репутацию. Николай Павлович предпочел дать роду шанс искупить вину своего отпрыска службой, а не раздувать скандал, который бросил бы тень на весь наш Комитет. Представьте заголовки в европейских газетах: «В России князей бросают в тюрьму по доносу безродного колдуна». Некрасиво.

Он повернулся ко мне.

— В конце концов, мы имеем то, что имеем. Голицын под присмотром, на коротком поводке. Вы — его учитель. По-моему, весьма изысканная месть. Вы ведь теперь можете устраивать ему ежедневные порции унижения, и он будет вынужден это терпеть. Разве не восхитительно?

— Восхитительно, граф. Особенно когда понимаешь, что эту тварь подбросили именно в мою корзину!

Шувалов нахмурился, и я понял, что перегибаю палку.

— Хорошо, граф. Его будут учить, как и приказано. Но знайте: вы пригрели на груди гадюку. И с меня взятки гладки, когда, как и кого он решит ужалить. Моя задача — научить его шипеть по уставу. А уж в кого он вонзит ядовитые зубы — за это я не отвечаю!

Шувалов кивнул, принимая мою позицию.

— Касательно ваших дел… — сменил он тему. — Как уже сказал, я выполнил свою часть. Ваше прошение, вместе с моей самой лестной рекомендацией, лежит на столе у его высочества. Теперь нужно дождаться возвращения Государя.

— Я умею ждать, — заверил я.

Ну что же, все ответы были получены. У меня теперь враг под боком, туманное обещание дворянства в будущем и целый класс «одаренных», которых нужно было научить не убивать себя магией. Обычный рабочий день.

— И, Михаил, — окликнул меня Шувалов у самой двери. — Будьте с князем… помягче. Он все-таки аристократ.

— Непременно, граф, — ответил я, не оборачиваясь. — Для него заготовлена особая, аристократическая программа. Он непременно оценит!

* * *

Ночью, в своих роскошных апартаментах на Английской набережной, князь Дмитрий Голицын не спал. События последних недель возвращались снова и снова, и каждое воспоминание — словно раскаленное клеймо. Позорные события в Кунгуре. Арест. Каземат. Гнев отца, который встретил его в столице и лично притащил на покаяние к Великому князю. Необходимость кланяться, изображать раскаяние, подчиняться.

Апофеозом унижения стало сегодняшнее занятие. Он, князь Голицын, сидел, как школяр, и по указке этого… мужика… заставлял кусок дохлой говядины проводить ток. И хуже всего было то, что он подчинился. Стиснув зубы до боли в челюсти, он выполнял приказы, чувствуя, как бессильная ярость отравляет кровь. Потому что отец был прав. Потому что Чарторыйский был прав. Это был его единственный шанс остаться в приличном обществе.

«Он сильнее, — с холодной ненавистью признавал Голицын, глядя в темное окно. — Он опытнее. Он знает о Даре то, о чем я и не догадываюсь. В открытую мне его не одолеть».

Нужно было другое оружие. Более тонкое, аристократически-коварное. И память, услужливо подбросила ему воспоминание об одном слухе, которому он тогда не придал значения: слепая, иррациональная ненависть этого Молниева к костромскому проповеднику — некоему отцу Иоанну. Голицын по себе знал — так ненавидеть можно лишь того, кого ты смертельно боишься! А значит, этот Иоанн способен обуздать мерзавца!

Голицын рывком поднялся с постели. В голове его мгновенно родился изящный, простой и дьявольски коварный план. Надо использовать ненависть этого колдуна как оружие против него самого! «Он силен, — думал Голицын, и на его губах впервые за много дней появилась улыбка. — Он умен. Но у каждого есть слабость. Его слабость — этот поп. Что ж. Раз он так хочет встретиться с этим „пророком“, надобно устроить ему эту встречу».

Торопливо позвав прислугу, он приказал принести свечи и письменный прибор. Когда заспанный камердинер отца подал все затребованное, он сел за письменный стол и достал лист лучшей гербовой бумаги. Письмо, которое он начал писать, было шедевром иезуитской лести. Он обращался к отцу Иоанну как к «духовному светочу во тьме безверия», выражая восхищение его «святыми делами». А затем плавненько переходил к главному: «…но скорблю безмерно, отче, ибо пока Свет ваш озаряет земли костромские, здесь, в столице, один из верных сынов Света томится в безбожных казематах, — писал Голицын, имея в виду Никишина. — Его, воина Христова, схватили по ложному доносу. Я, смиренный раб Божий и почитатель вашего великого дара, готов помочь его вызволить. Но моих сил мало. Мне нужна ваша поддержка. Ваше слово, что способно поднять народ…»

Он приглашал Иоанна в Петербург. Для личной встречи. Обещал познакомить с другими «сочувствующими одаренными». Идеальная приманка для фанатика, жаждущего расширить свое влияние. Закончив, он запечатал письмо и отдал его верному слуге с приказом отправить с самой быстрой почтовой тройкой.

Голицын снова подошел к окну. Начинался рассвет. «Пусть сожрут друг друга, — подумал он с холодным злорадством. — Два паука в одной банке. А я… я пока буду учиться. Впитывать те крупицы знаний, которыми этот мужлан так щедро со мной делится. Чтобы, когда они ослабят друг друга до предела, нанести последний, решающий удар».

Он возвращался в постель почти умиротворенным. Игра начиналась снова. И он, Голицын, за все возьмет реванш!

Глава 11

Ульяна была счастлива. Петербург, такой холодный, серый и неприветливый, для нее казался обетованной землей. После грязи и беспросветной тоски уральской деревни этот каменный, гудящий, полный жизни и опасностей муравейник казался ей вершиной мира. Она больше не была просто девкой в богом забытой деревушке. Теперь она горожанка. У нее отличное, тонкого сукна городское платье, а ближе к лету хозяин обещал выправить другое — из тонкого полотна. Может быть, даже шелковое удастся справить! Торговки на базаре, завидев ее с корзиной, кланялись: хозяин закупал лишь самую лучшую провизию. Нищие на паперти готовы были целовать ей ноги. Молодые парни на улице заглядывались, одобрительно свистели вслед. И какие парни! Купеческие сыновья, мастеровые, а то и из военных. Не чета деревенским вахлакам! Конечно, была у нее несбыточная мечта окрутить самого хозяина, но Ульяна с ней уже рассталась: понятно было, что тот целит куда-то повыше, на купеческую дочь или даже дворянку. Ну да ладно. Она все равно своего не упустит!

И, пока Михаил Иванович пропадал на своих таинственных «занятиях», она с умом тратила выданные ей деньги и время. Она запоминала улицы, названия лавок, мостов, площадей, стремясь стать для своего хозяина незаменимым проводником, глазами и ушами в этом каменном лабиринте. В этом городе мало уметь стирать и штопать: тут соображать надобно! Поэтому, когда Михаил Иванович, придя поздно вечером, сообщил, что на днях должна быть важная посылка с Урала, и поручил принять ее, если его не будет дома, она восприняла это с гордостью. Он ей доверял.

Посылка и правда прибыла через два дня. В дверь постучали двое неприметных, крепких мужчин в штатском и с ними почтовый чиновник в форме. Они дружно занесли в прихожую два явно тяжелых, обитых железом ящика, молча положили их на пол, отдали Ульяне бумаги и так же молча удалились.

Однако их уход не остался незамеченным. Из темной подворотни напротив за квартирой уже несколько часов наблюдали. «Портовые крысы», банда, державшая в страхе всю округу, давно приметила странную пару, поселившуюся в дорогом номере. А уж когда к ним прибыли ящики под охраной людей из «почтовой конторы», сомнений не осталось — внутри была какая-то очень ценная вещь! Золото с Урала, каменья аль иные побрякушки. Что-то, за это можно было получить очень, очень много денег.

Не прошло и пяти минут после ухода почтовиков, как дверь в номер, не выдержав удара плечом, с треском распахнулась. В квартиру ввалились трое. Грязные, дурно пахнущие, с хищными, голодными глазами.

Ульяна, стоявшая у окна, невольно вскрикнула. Впрочем, окинув взглядом непрошенных гостей, она презрительно скривилась: за полгода жизни рядом с Михаилом она видела вещи и пострашнее.

— Чего надобно, господа хорошие? — ровным голосом спросила она.

Главарь, косивший на один глаз детина со шрамом всю через щеку, ухмыльнулся.

— А надобно нам, милка, то, что в ящичках твоих спрятано. А ты посиди пока тихо, если хочешь жить!

Пока двое его подручных грубо, но с некоторой опаской связали ей руки, главарь, достав ломик, с азартом принялся вскрывать первый ящик. Крышка с треском поддалась. Он заглянул внутрь и замер.

Вместо ожидаемого блеска золота или бархата с драгоценностями, на него смотрела… кора. Странная, темная кора с металлическим отливом. Пучки сушеной, странно пахнущей травы. Какие-то камни, покрытые непонятными царапинами.

— Что за черт⁈ — прорычал он, опрокидывая сундук на пол в надежде, что под этим мусором его ждет что-то действительно стоящее. Кора и трава рассыпалась по паркету. Увы, под нею были… грибы. Странные светящиеся грибы. И ни одной монеты!

— Пашка, второй посмотри! — не выдержал один из его напарников.

Главарь в гневе замахнулся на него фомкой.

— Ты что, Крюк, учить меня вздумал? Сам ломай!

Объединёнными усилиями воры взломали второй ящик. То же самое. Мусор. Лесной хлам… Косой Пашка не скрывал своего разочарования.

— Обманули, суки! — заорал он, в ярости врезав фомкой по крышке хозяйского секретера. Тут нашлось несколько серебряных рублей. Все!

В бешенстве главарь обернулся к Ульяне.

— Где ценности, девка⁈ Деньги где?

— Какие лиходеи, такие и ценности, — спокойно ответила она, глядя ему прямо в глаза.

Он на мгновение опешил от ее дерзости. А потом в его глазах блеснула новая, холодная мысль.

— Хорошо, — процедил он. — Хабара тут, выходит, нет. Но есть ты, — он подошел к ней близко, оглядывая ее, как вещь на рынке. — Раз такую дрянь привозят под такой охраной, значит, хозяин твой — шишка важная. И денег у него куры не клюют. А раз он тебе доверяет такой груз, значит, и ты для него чего-то стоишь. Крепостная?

Ульяна отрицательно покачала головой. Пашка Косой криво усмехнулся.

— Посидишь у нас, милка. А твой барин за твою милую мордашку заплатит. Заплатит столько, сколько мы скажем.

— А может, прирезать ее, Пашка? — подал голос один из подельников, нервно теребя в руках нож. — Больно дерзкая, гляди-ка. И лица наши запомнила. Лишний свидетель нам ни к чему!

Главарь, Пашка, медленно повернулся к Ульяне. Он молча посмотрел на нее, наблюдая. Она встретила его взгляд прямо, холодно, с едва скрываемым презрением. В ее глазах не было страха — в них был вызов.

И эта дерзость, эта несокрушимая гордость, вызванная полным поражением, подействовала на него совершенно неожиданным образом. Он вдруг заинтересовался. Этакую гордячку обязательно нужно было сломать. Медленно. Со вкусом.

— Нет, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучали новые, мурлыкающие, хищные нотки. — Прирезать — слишком просто. Эта баба нам еще пригодится.

Он подошел к ней и провел шершавой ладонью по ее щеке. Она не отшатнулась, лишь презрительно скривила губы.

— Сначала получим за нее выкуп, — продолжал он, не сводя с нее глаз. — А потом… потом я, может, и себе ее возьму. Люблю таких… дерзких. Слышь, пойдешь ко мне в марухи-то?

— А может и пойду! — криво улыбнулась Ульяна, хотя в душе ее все клокотало.

— Ну и ладушки. Идем!

* * *

Я вернулся домой ближе к вечеру, уставший, но с чувством выполненного долга. День, проведенный за обучением моего магического «детского сада», вымотал меня больше, чем иная битва. Объяснять азы управления своей силой людей, которые всю жизнь считали молнию признаком плохой погоды, а электричество было для них что-то вроде научной причуды, было занятием неблагодарным.

Настроение испортилось, едва я вошел в коридор гостиницы. Дверь в моем номере была приоткрыта. Не просто не заперта, а именно приоткрыта, со щепой, вырванной в замке.

Я замер, мгновенный переход в боевой режим. Бесшумно, как тень, я скользнул внутрь.

Номер был разгромлен. Ящики комода выдвинуты, их содержимое выброшено на пол. Мои бумаги, мои нерабочие вещи — все было перевернуто. Два обитых железных ящика, присланные с Урала, были взломаны. Все что в них лежало — кора, травы, камни — разбросано по ковру, как мусор.

И — никого. Ульяны тоже не было.

На столе лежал, придавленный бронзовым подсвечником, грязный, сложенный вчетверо клочок бумаги. Я развернул его. Неуклюжими корявыми буквами там было нацарапано:

«Барин. Девка твоя у нас. Хош забрать — готов пятьсот рублей серебра. Жди вести где и как. Полезешь к легавым — прирежем ее как курицу».

Кровь отхлынула от моего лица, уступив место ледяной, спокойной ярости. Это была не ярость гнева. Это была ярость хирурга, обнаружившего в теле пациента грязную, гноящуюся опухоль. Опухоль, которую нужно вырезать. Немедленно. Без анестезии.

Ярость была направлена не на них, этих несчастных падальщиков. Она была направлена на себя. Я недооценил опасности города. Привыкнув к врагам уровня Голицына, к тварям из-за Грани, проморгал самую простую, самую банальную угрозу — уличную мразь. И подставил под удар ее. Девушку, которая мне доверилась.

Я не стал искать Шувалова. Это было не его дело. Это было мое. Личное.

Разумеется, никакой такой «вести» я ждать не стал. Найти их было делом техники. Встав посреди разгромленной комнаты, я закрыл глаза. Ульяна провела здесь достаточно времени, чтобы оставить свой след. К тому же она всегда носила рубаху, которую я зачаровал от «червей» и иных мелких тварей. Вот на эти следы в энергетическом фоне я и настроился.

Вскоре я почувствовал ее ауру — слабую, нестабильную, но прекрасно узнаваемую, как знакомый аромат духов. А рядом с ней — три других. Грязных, злобных, смердящих страхом и жадностью. Я вышел на улицу. Невский проспект шумел, жил своей жизнью, не замечая маленькой трагедии. Идти вслепую было бессмысленно. Мне нужен был след.

Я двигался медленно, почти как во сне, пропуская мимо ушей крики извозчиков и гул толпы. Я «раскрыл» свое восприятие, сканируя не сам город, а энергетический фон. Это было похоже на поиск запаха в огромном, полном миазмов городе.

Вот здесь, на углу, они стояли, выжидая. Фон был гуще. Я повернулся в сторону Гороховой. Следом ощущалась аура Ульяны, смешанная с вонью ее похитителей. След был слабым, почти истертым сотнями других прохожих, но он был. Он вел меня, как нить Ариадны, в лабиринте грязных, темных дворов-колодцев. Петербург — город контрастов. Стоило уйти с респектабельного Невского, и я очутился в натуральных трущобах. Очень скоро остаточный след ауры Ульяны привел меня к Сенной. Сердце города, его грязное, кишащее, кричащее чрево. Здесь след почти растворился в хаосе сотен иных аур, которые выбрасывали в окружающее пространство тысячи микробиотоков от ярчайших эмоций боли, тоски и отчаяния. Я на мгновение потерял Ульяну и почувствовал, как по спине пробегает холодок. Но потом — вот он: резкий всплеск страха девушки. Они протащили ее через площадь, и она испугалась.

След свернул в один из узких, безымянных переулков, зажатый между двумя доходными домами. Здесь он стал ярче. Они зашли сюда. В одном из этих облупленных, пропахших кошками подъездов.

Я поднял голову. Старый четырехэтажный дом, мрачный, как тюрьма. Окна темные. Но из одного, на самом верху, под самой крышей, сочился тусклый, желтоватый свет. И в том же месте тянулась едва заметная нить ауры, которую я искал.

Логово бандитов располагалось на чердаке этого старого доходного дома в переулке рядом с Сенной площадью.

Осторожно, стараясь не скрипеть, я поднялся по темной, исшарканной лестнице на последний этаж. Дверь на чердак, сколоченная из не струганных досок, оказалась заперта изнутри на тяжелую щеколду.

Я приложил ладонь к шершавому дереву. Сосредоточился. Почувствовал холодный металл за дверью. Это было проще простого. Тончайшая нить моя воли проникла сквозь дерево, коснулась щеколды. Легкое, почти невесомое усилие — и металл ожил. Без скрипа, плавно и бесшумно, как змея, щеколда откинулась в сторону, выходя из пазов.

Я замер, прислушиваясь. Из-за двери доносились пьяные голоса и тихий, ровный, полный презрения голос Ульяны. Они меня не услышали.

Осторожно, на долю дюйма, я приоткрыл дверь. Образовавшейся щели было достаточно.

Передо мной открылась вполне ожидаемая картина. Связанная Ульяна сидела у стены. Ее глаза были широко открыты, но в них горела не паника, а упрямая, злая ненависть. Рядом с ней, развалившись на грязных тюках, пили водку трое ее похитителей. Один из них, косивший на левый глаз амбал, уже был изрядно пьян. Он поставил бутылку и, пошатываясь, поднялся.

— Ну что, красавица, — прохрипел он, направляясь к Ульяне. — Скучно тебе, поди? Давай-ка мы с тобой немного… повеселимся!

И, подхватив ее, повалил на лавку, задирая подол.

Больше ждать не было смысла, и я объявился из тени.

Они даже не успели вскрикнуть.

— Я же говорила вам, дурачью, что он придет, — донесся до меня радостный голос Ульяны.

Громила тупо оглянулся на меня. Его пьяное сознание пыталось осмыслить происходящее. Получалось плохо: я почти слышал, как в голове его со скрипом вращаются ролики и шестеренки. Его подельники, обернувшись, так же ошарашенно уставились на меня.

Первым очнулся тот, что сидел ближе к выходу. С животным рыком он тебя схватил из-за пояса топор и бросился на меня. Ну, с такими скотами у меня разговор короткий…

Я поднял руку. Ульяна зажмурилась, видимо, ожидая звука удара, крика. Но вместо этого услышала лишь тихий сухой щелчок. Она открыла глаза. Бандит застыл на полушаге в нелепой позе, с рукой, занесенной для удара. Его глаза были широко открыты от изумления. Он не мог пошевелиться — парализующий нейроимпульс буквально окутал его тело.

Второй, поняв, что дело плохо, метнул в меня свой нож. Я спокойно отклонил голову, и тот пролетел рядом с моим ухом. В тот же миг я послал ответный, короткий нейроимпульс. Бандит дернулся, будто от удара током, и мешком осел на грязный пол, испуская изо рта пену.

Остался только главарь. Пьяный хмель уже слетел с него без следа, бравада сменилась диким, животным ужасом. Он бросил на взгляд застывшего, как статуя, товарища, на второго подельника, бьющегося в конвульсиях, и понял, что столкнулся с чем-то запредельным.

С воплем, в котором было больше страха, чем ярости, он выхватил нож и бросился к Ульяне, пытаясь использовать ее как живой щит.

— Не подходи, колдун! — визжал он. — Не то прирежу девку!

Ну да, щас. Короткий выпад энергии — и ноги его подогнулись, словно их подкосили. Еще один мой беззвучный приказ — и вот он полностью парализован.

— Говорила же вам, — раздался спокойный голос Ульяны, — что нельзя хозяйское трогать! Дурачье вы все, дурачье!

Окинув взглядом парализованных бандитов, способных теперь только скулить и пускать слюни, и вполне удовлетворившись этим зрелищем, я повернул к выходу, попутно ударив тонким лучом молнии по веревкам на запястьях девушки.

— Вставай, что ли. Хватит тут валяться! — строго приказал я Ульяне.

Она, потирая натертыми веревками запястья, медленно поднялась. Взгляд ее был более чем красноречив: смесь благоговейного ужаса и безграничного, почти религиозного восторга.

— Пойдем отсюда, — я взял ее за руку. — Приличной девушке тут не на что смотреть.

Мы молча спустились с чердака, оставив за спиной три парализованных, мычащих тела. Выйдя на свет божий, я оглядел Ульяну. Не найдя заметных повреждений, приказал:

— Сбегай к ближайшему городовому. Скажи, на чердаке шум и драка. Кажется, грабители ворованное делят!

Дальнейшее было предсказуемо. Когда через четверть часа на чердак, громыхающими сапогами и саблями, ворвались городовые во главе с околоточным, они застали странную картину. Трое известных во всей округе головорезов — Пашка Кривой и его банда. И никто из них не смог ничего толком объяснить: на все вопросы они только мычали что-то нечленораздельное.

— Перепились, сволочи, до белой горячки, — сплюнул усатый, узнав в них давно разыскиваемых налетчиков, державших в страхе не один квартал имперской столицы.

Городовые, кряхтя, поволокли парализованные тела вниз. Никто так и не понял, какая именно «белая горячка» скрутила троих здоровых мужиков. Но дело было закрыто, грабители — пойманы и отправлены по принадлежности — дожидаться суда и неизбежной каторги, а я и моя служанка уже вернулись обратно — на Невский.

* * *

Из-за всех этих перипетий я здорово опоздал сегодня на службу. Когда я явился-таки к Шувалову, он даже выразил мне «свое неудовольствие».

— Вы опоздали, Михаил, — без предисловий произнес он. — Занятия должны были начаться час назад. Я не терплю непунктуальности ни от кого! Надеюсь, у вас была веская причина…

Я молча подошел к его столу. Усталость от погони сменилась холодным раздражением. Тоже мне, моралист нашелся!

— Причина была, граф, — ответил я. — Ее звали — вооруженные налетчики.

Брови Шувалова поползли вверх.

— Просто, пока я отсутствовал, мою квартиру ограбили, а служанку похитили с целью выкупа, — сухо доложил я. — Мне пришлось потратить некоторое время, чтобы вернуть свое имущество и навести порядок.

Шувалов уважительно посмотрел на меня.

— Где они сейчас? — уже другим тоном спросил он.

— В полицейском участке. В состоянии, не располагающем к светской беседе.

Шувалов нахмурился.

— Вы уверены, что это происшествие не связано с вашим Даром?

— Думаю — нет. Обычный разбой. Бывает!

Граф стал еще мрачнее.

— Вы слишком легкомысленно к этому относитесь, сударь! Я не хочу потерять самого ценного агента в какой-то глупой разборке с разбойниками!

Я молчал, принимая упрек.

— Знаете, граф, я думал об этом всю дорогу сюда, — сказал я. — Анализировал все свои промахи. Такие события, сами понимаете, располагают к некоторому переосмыслению своей жизни. И я кое-что вспомнил: похоже, и вы, и я допустили ошибку. Глупую, очевидную и очень крупную. Кажется, мы кое о чем благополучно забыли в суете последних дней.

Шувалов напрягся.

— Граф, — мой голос стал жестким, — позвольте задать вам вопрос сугубо профессионального толка. Какие меры были приняты вами для охраны и наблюдения за аномалией на Выборгской стороне после того, как мы забрали Никишина?

— Разве там такая же аномалия, как в Кунгуре? — удивился он. — Я думал, опасность там в разы меньше.

Черт. Так я и думал!

— Ну, как я понял, никаких! — с ледяным спокойствием произнес я. — То есть, другими словами, здоровенная прореха прямо у нас в городе, невдалеке от дворца Его Императорского Величества, осталась без присмотра.

— Проклятье! — Шувалов ударил кулаком по столу, и чернильница подпрыгнула. — Я не мог просто выставить там пост Комитета! Это секретная структура! Появление наших людей на территории, подведомственной городской полиции, вызвало бы тысячу вопросов, бумажную волокиту, доклады на самый верх! Из-за малости, я не посчитал риск раскрытия нашего Комитета оправданным. Я поступил, как положено по уставу. Передал дело в ведение полицмейстера с рекомендацией «усилить патрулирование».

— И что полицмейстер? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— А что полицмейстер⁈ — огрызнулся Шувалов. — Для него «странные огоньки» и «блуждающие тени» — это пьяные бредни рабочих! Он передал рапорт начальнику участка, тот, я уверен, околоточному надзирателю, а тот, вероятно, до сих пор ищет писаря, который согласится завести дело на призрака! Бюрократия — это болото, Михаил. Она топит все. Но неужели все там так опасно? — все еще цепляясь за призрачный шанс моей ошибки, переспросил он.

Я смотрел на него, и во мне закипала холодная, тихая ярость.

— Граф, — сказал я медленно, чеканя каждое слово. — Прореха в мироздании — это не «бюрократическое дело». Она не ждет, пока найдут писаря. Каждую минуту, что мы здесь ведем светские беседы, она растет, расширяется, превращаясь в потенциальный Прорыв. А кроме того, там теперь полным-полно этой нечисти. Прореха на заводе — точно такая же, как в Кунгуре. Просто из-за действий Никишина не выросла еще. Но сейчас… Пока я пытался чему-то научить наших подопечных, пока спасал свою служанку от местных ублюдков, оно там плодилось, беспрепятственно проникая из чужого мира!

Больше не пытаясь оправдываться, граф тупо смотрел перед собой.

— Ваше сиятельство, вы понимаете, что даже слабая прореха, брошенная без присмотра рядом с работающим заводским генератором, который фонит энергией, как маяк в безлунную ночь, за неделю полного, абсолютного покоя накопит критическую массу для прорыва! Когда Император приезжает в город?

— Через несколько дней! — глухо произнес граф.

— Похоже, его ожидает сказочный прием: стоящая на ушах столица на военном положении!

Услышав это, Шувалов вскочил на ноги.

— Довольно! Занятия отменяются, — приказал он, натягивая лайковые перчатки. — Все отчеты — потом. Мы едем туда. Немедленно. Пока еще есть, что спасать!

Глава 12

Когда мы прибыли на Выборгскую сторону, нас встретил не просто гул завода, а плотная, почти осязаемая атмосфера страха. Рабочие жались к стенам, провожая наш экипаж испуганными, затравленными взглядами. Даже грохот парового молота, казалось, звучал приглушенно, как барабан в похоронном оркестре.

У ворот завода нас уже ждал бледный, трясущийся городовой и рядом — заводской управляющий.

— Слава Богу, прибыли, ваше сиятельство! — забормотал управляющий, обращаясь к Шувалову. — Беда у нас! Люди хворают десятками, с ног валятся! Говорят, лихорадка… Но токмо какая это лихорадка, если они потом… сохнут, как мумии!

— А в подвале, — подхватил городовой, — в подвале под пакгаузом — нечисть! Наряд мой туда час назад спустился, двое бравых ребят… и тишина. Словно их там и не было. И вонь оттуда идет… как со скотобойни. Как есть, нечисто!

Шувалов, не говоря ни слова, кивнул двум своим агентам, которых я уже знал: хмурому мастеровому и тихому поповичу— менталисту. Они встали по сторонам улицы, отгоняя любопытных.

— Вы, — обратился граф к полицмейстеру, и в его голосе звенел металл, — вместе с моими людьми охраняйте территорию. Никого не впускать, никого не выпускать! Ваши люди здесь больше не нужны.

Он повернулся ко мне. Его лицо было серьезным. Он уже видел достаточно, чтобы понять, что это дело — не для обычных людей.

— Михаил, — приглушенном голосом спросил он. — Что вы думаете?

— Вероятно, граф, у нас там внизу новый вид хищника, которого я так сразу не могу определить — ответил я. — И он очень голоден! Пожалуй, я спущусь туда один.

Шувалов на мгновение нахмурился, его рука легла на рукоять пистолета, скрытого под сюртуком.

— Это рискованно. Может вам помочь?

— Боюсь, вы только помешаете, особенно если вы или ваши люди попадетесь ему под руку, — отрезал я. — Вы здесь нужнее. Держите оцепление. И будьте готовы ко всему.

Шувалов, помедлив, мрачно кивнул.

— Надеюсь, Михаил, что в вас сейчас говорит не бравада, а трезвая оценка. Полагаюсь на вас. Действуйте!

Медленным шагом я двинулся ко входу в пакгауз, на ходу ощущая мощный, гудящий, зловещий фон, сочащийся откуда-то из-под земли. Он был на порядок сильнее того, что я чувствовал здесь в прошлый раз. Прореха, питаемая энергией гигантского заводского организма, разрасталась.

Массивная дверь пакгауза была не заперта. Я толкнул ее, и она со стоном отворилась, впуская меня в огромное, гулкое, как собор, пространство. И я попал в зоопарк.

Воздух здесь буквально кишел магическим планктоном. Сотни, если не тысячи, «светлячков» тусклыми роями плавали под высокими стропилами. По полу, среди ржавого лома, копошились целые клубки «червей», похожие на клубки полупрозрачных змей. А в дальнем углу я заметил тошнотворно-яркую зелень. «Клеть». Она уже успела раскинуть свои смертоносные сети на добрую сотню квадратных футов.

Я криво усмехнулся. Полицмейстер беспокоился о пропавших людях, в то время как у него под носом вырос полноценный филиал Ведьминого леса.

Разбираться с этой мелочью поодиночке было бессмысленно. С моей руки сорвался, шипя и треща, длинный энергокнут. Я не целился. Я просто начал хлестать им по воздуху, по полу, по стенам, превращая пакгауз в гигантскую электрошоковую камеру. Раздался оглушительный треск, воздух наполнился запахом озона и горелой органики. «Светлячки» лопались, как мыльные пузыри. «Черви» корчились и испарялись. Я направил несколько точных ударов в центр «Клети», и та, взвыв на ультразвуке, пожухла и обратилась в прах.

Через минуту все было кончено. Пакгауз был стерилен.

Я отозвал кнут, тяжело дыша. И замер. Что-то было не так. Да, воздух стал чище, но главный, давящий, зловонный фон никуда не делся. Он не стал слабее ни на йоту. Он шел снизу. Из подвала.

Значит, все это… вся эта кишащая мелочь… была лишь верхушкой айсберга. Прелюдией.

У зияющего черного провала, ведущего в подвал, я остановился. Удушливая вонь — смесь гниения, озона и чего-то еще, металлического, ударила в нос. Это был не просто запах. Это была аура хищника, который так долго пировал, что перестал даже прятать остатки своей добычи.

Где-то внизу глухо гудел паровой генератор. Осторожно, активировав энергозрение, я начал спускаться по скользким каменным ступеням.

Здесь, внизу, царила абсолютная, неестественная тьма. И абсолютная пустота. Ни одного «светлячка». Ни единого «червя». Но я «видел». Я видел ауру гигантского парового генератора, тускло гудящего в глубине подвала. И я видел его. Огромный, темный, пульсирующий сгусток чужой, хищной ауры, который затаился в тени за генератором. Он был один. Главный хищник, который сожрал всех остальных.

И, словно в ответ на мои мысли, из темноты впереди раздался звук. Не рев, не шипение. А спокойный, размеренный звук шагов, и тихий, почти вежливый щелчок взводимого курка.

Из темноты, освещенный лишь тусклым светом, пробивавшимся из вентиляционной решетки, на меня вышел городовой. Высокий, плечистый урядник, с густыми усами и спокойным, почти безмятежным лицом держал в руках штатный гладкоствольный револьвер, направив его прямо мне в грудь. Прелестно, просто прелестно!

— Стоять, — произнес он ровным, бесцветным голосом. — Посторонним вход воспрещен. Идет следствие.

Его глаза, пустые, стеклянные, лишенные всякого проблеска разума, были прикованы ко мне. Но энергозрение позволило мне увидеть за этой пустотой холодный, чужой, анализирующий интеллект рептилии. «Клещевик». Но какой… какой продвинутый. Какой совершенный!

Выстрел грянул без предупреждения, оглушительным эхом прокатившись по подвалу. За долю секунды до того, как палец марионетки нажал на спуск, я создал перед собой плотное, точечное электромагнитное поле. Пуля, вылетевшая из ствола, наткнулась на эту невидимую стену. Ее траектория исказилась, и она, вместо моего сердца, улетела в бетонную стену, откуда отрикошетила одержимому в его собственное плечо, вырвав клок серого сукна и заставив его пошатнуться. Он даже не поморщился. Боль для этой оболочки уже не имела значения.

Поняв, что огнестрельное оружие бесполезно, тварь внутри изменила тактику. С грацией, немыслимой для такого грузного тела, одержимый бросил дымящийся пистолет и ринулся на меня, переходя в рукопашную.

Это был не бой, а кошмар. Без всякого преувеличения могу сказать: я кое-что понимаю в боях с людьми. Но этот клещевик, очевидно, провел на Земле достаточно времени, чтобы досконально изучить биомеханику человека. Он не просто дергал за ниточки. Он был виртуозом. Тело полицейского в его руках стало смертоносным оружием. Он не лез напролом. Он уклонялся, подныривал под мои удары. Он использовал армейские приемы — резкие выпады в болевые точки, подсечки, захваты. Раненая рука ничуть не мешала ему: он использовал ее наравне со здоровой, нанося тяжелые, оглушающие удары, пытаясь сбить меня с ног, прижать к стене.

Пытаясь парализовать его, я снова и снова посыл в тело городового точечные нейроимпульсы. Но Клещевик плотно, как броней, окутал нервную систему своей волей. Каждый мой удар давал лишь миллисекундное замешательство, крошечную паузу, которую он тут же использовал для яростной контратаки. Я оказался втянут в вязкий, изматывающий ближний бой, где каждое мое движение встречало противодействие.

С сожалением я понял — оставить жизнь этому полицейскому не удастся: тварь вросла в него слишком глубоко. В сущности, она уже была им.

И тогда я отбросил все попытки действовать тонко.

Улучив момент, когда он пошел в очередную атаку, я шагнул не назад, а навстречу, принимая на предплечье его тяжелый удар. Боль обожгла руку, но я уже был в нужной позиции. Вложив всю свою ярость в одну атаку, я позволил силе вырваться наружу, и с моей свободной руки сорвался, шипя и треща, толстенный иссиня-белый кнут из чистой молнии.

И вот против этого враг оказался бессилен. Первый же удар кнута пришелся ему в грудь. Мундир вспыхнул, плоть зашипела, тело выгнулось в страшной, беззвучной судороге. Но Клещевик был умен. Он понял, что эта оболочка обречена.

Прежде чем я успел нанести второй, добивающий удар, из груди полицейского, из выжженной кнутом дыры, вырвался темный, маслянистый сгусток. Тело-кукла безжизненным мешком рухнула на пол. А тварь, извиваясь в воздухе, стремительно метнулась сторону гудящего, вибрирующего сердца этого подвала — к паровому генератору.

Темный сгусток ударился о массивный чугунный корпус и растекся по нему, как капля чернил, на мгновение став почти невидимым. Но я чувствовал его. Он прятался в металле, в сложном переплетении труб и вентилей, сливаясь с гудящей энергией паровой машины.

Он выжидал. Он знал, что я ранен, что бой отнял у меня силы. Генератор был его крепостью, его источником питания. Электричество, которое вырабатывала машина, поддерживало его, не давая рассеяться. Но он не мог оставаться в нем вечно. Кроме грубой энергии машины, ему, как и любому Клещевику, был нужен живой носитель, источник биотоков, чтобы не утратить свое самосознание и не впасть в кому. Он покинул генератор лишь потому, что учуял нас. Теперь он ждал, пока я (или кто-то еще) подойду ближе, чтобы совершить прыжок и завладеть новым телом.

А вот фигушки.

— Шувалов! — крикнул я, подойдя к лестничному пролету, но не сводя глаз с генератора. Мой голос гулко разнесся по подвалу. — Пошлите людей на завод! Найдите главный паровой вентиль! Отключите этот генератор! Немедленно!

— Будет сделано! — донесся до меня сверху чей-то крик.

Пока люди отключали генератор, я, превозмогая боль в предплечье, начал осматривать подвал. То, что я увидел, заставило меня содрогнуться. В темных углах, за штабелями бочек, под лестницей, повсюду лежали тела. Их было не меньше десятка! Рабочие в грязных робах, пропавшие полицейские… и все они действительно были как будто «высушены», словно из них высосали всю жизнь, оставив лишь пустые, ссохшиеся оболочки.

Ндааа… Картина сложилась, конечно, так себе. Этот клещевик оказался на редкость умной бестией. Он буквально создал здесь себе «ферму». Генератор давал ему постоянную, мощную подпитку. Заманивая в подвал одиночных жертв, он использовал их как временные «батарейки», марионеток для дальнейшей охоты. А когда тело истощалось, он просто сбрасывал его в угол и ждал нового носителя. И так — снова и снова. Вот цена нашего нерадения! А ведь стоило бы заняться этой прорехой сразу — и такой беды не было бы…

В этот момент грохот парового молота в цехе наверху оборвался. А следом начал стихать и гул генератора. Люди Шувалова нашли-таки вентиль.

И тут тварь поняла, что оказалась в ловушке.

Лишенный подпитки, темный сгусток вырвался из остывающего металла и тут же метнулся к единственному выходу — к лестнице наверх, где были люди, где была свежая, живая плоть.

— Даже не думай, — прорычал я.

Ощущение боли смешалось с чувством яркого, все испепеляющего бешенства. Длинный, толстый, как канат, энергокнут вырвался с моей руки, пролетел через весь подвал и, как аркан, захлестнул извивающийся сгусток.

Раздался оглушительный треск, от которого зазвенело в ушах. Воздух наполнился запахом озона и горелой плоти, хотя никакой плоти там не было. Я вложил остатки сил в последний, решающий удар, и он достиг цели: темный сгусток забился, закорчился, пытаясь вырваться, но я держал его мертвой хваткой, вливая в него разряд за разрядом.

Он начал таять, испаряться, с шипением, похожим на звук лопающихся в огне пузырей. Через несколько секунд все было кончено.

В подвале воцарилась тишина. Мертвая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь звуком капель, стекающих с жаркого бока парового генератора, и моим собственным, тяжелым, срывающимся дыханием.

Я медленно опустил руку, отзывая кнут. Осмотрел поле боя. Больше десятка высохших трупов. Тело полицейского. И лужи раскаленного, застывающего металла на корпусе генератора там, где бился мой кнут.

Только сейчас, когда адреналин отступил, боль в руке вернулась с новой, невыносимой силой. Я пошатнулся и, чтобы не упасть, прислонился к холодной, влажной стене. Нужно было выбираться отсюда. И как можно скорее. Прежде чем лезть к самой прорехе.

Когда я, пошатываясь, выбрался наверх, Шувалов и его люди бросились ко мне. Граф был бледен, но в глазах его горел лихорадочный огонь.

— Что там было? — спросил он, поддерживая меня под здоровую руку.

— Логово клещевика, — ответил я — Не ходите туда, граф — там целое кладбище. Чуть не дюжина трупов. Он их использовал, как дрова. Ну и, разумеется, «Прореха». Она все еще там. Она — корень всей этой заразы.

— Что с ней делать? — спросил Шувалов, подойдя ко мне. — Ее можно… как-то заделать? Заколотить, засыпать?

Я криво усмехнулся.

— Граф, ну что вы, право. Это же не яма на дороге — это, не много ни мало, дыра в самой ткани мира. Попытаетесь ее засыпать — она прорвется в другом месте, еще сильнее. Есть только один способ решить эту проблему, и вы его знаете. Не бороться с ней, а контролировать.

— Как в Кунгуре? Ставить башни?

— Именно, — кивнул я. — Не дожидаясь появления других воронок, поставить здесь такую же башню-стабилизатор. Может, здесь удастся обойтись устройством размером поменьше, но принцип все тот же. Прореху нужно обуздать, взять под контроль. А сама она никуда не денется! И если ее оставить, через пару месяцев она породит еще одного такого же «умника», как тот, с которым я только что познакомился. А может, и кого похуже.

Шувалов смотрел на меня, и я видел, как в его голове идет напряженная работа. Он оценивал риски, ресурсы, и, что немаловажно — политические последствия.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Строительство. Но как это сделать здесь, в столице, не привлекая лишнего внимания? На Урале, в глуши, это было вполне возможно. А здесь…

— А что может помешать вам здесь? Я скажу даже более того: эта прореха — подарок судьбы!

Бровь Шувалова поползла вверх.

— Вы, конечно же, это не всерьез, Михаил?

— Еще как всерьез! Подумайте сами, ведь этот склад можно превратить в настоящую лабораторию и идеальный, я повторяю — идеальный полигон для обучения моих… в смысле — ваших одаренных. Здесь, в контролируемых условиях, в самом центре столицы, мы сможем изучить Прореху, попадающих через нее тварей, ставить эксперименты, обучать неофитов, отрабатывать тактику, испытывать новое оружие! Мы превратим эту раковую опухоль в наш главный исследовательский и технологический центр Империи! Более того… пройдите сюда!

Мы с Шуваловым вошли в пакгауз. Принюхавшись, граф достал надушенный платок и уткнул в него нос, диковатым взором осматривая заваленный разными ящиками и ржавым металлом склад.

— А весь этот хлам… он ведь тоже пригодится. Взгляните!

Я показал рукой на штабель медных болванок. На их поверхности, тусклой и зеленоватой от патины, проступали странные, радужные разводы, а сама медь неожиданно была неестественно холодной.

— Металл меняет свою структуру, — пояснил я. — И не только металл!

Действительно, дерево, из которого были сколочены ящики, стало странным — голубоватого цвета, пористым и прочным.

— Все эти предметы изменились под действием ауры из Прорехи. Грань меняет материю. Делает ее… иной. Теперь этот склад — источник уникальных ресурсов, которых нет больше нигде поблизости. Для обычного производства это — брак, катастрофа. Но для нас, — я посмотрел ему в глаза, — это бесценный ресурс.

Я выпрямился, отключив вспышку боли

— Я предлагаю вам, граф, не просто закрыть эту дыру. Я предлагаю превратить катастрофу в возможность.

Шувалов прислушался, и в его глазах загорелся тот самый холодный, расчетливый огонь, который я уже видел.

— Выкупите этот склад! Весь, вместе с подвалом и прилегающей территорией. Наверно, лучше всего сделать это официально, для казенных надобностей, под предлогом карантина из-за «особо опасной лихорадки». Подумайте сами: это идеальная лаборатория у нас под боком!

Шувалов, наконец, понял, что я имею в виду. На лице его отразилась глубокая задумчивость.

— Я вас понял, Михаил, — произнес он наконец. — Идея… гениальна в своей дерзости. Я доложу об этом его высочеству немедленно.

Он резко развернулся.

— Экипаж! Во дворец! — бросил он на ходу своему адъютанту.

И через несколько минут мы ехали к Великому князю Николаю.

* * *

Доклад Великому князю проходил в ледяной тишине. Я стоял чуть позади Шувалова, держа руку на перевязи, и молча наблюдал за представлением. В этот раз говорил граф. Я же молчал, своим присутствием как будто придавая словам графа дополнительный вес.

Николай Павлович слушал доклад Шувалова, не проронив ни слова. Он сидел за своим столом, прямой, как стойка, и лишь белые костяшки пальцев, сжимая подлокотник кресла, выдавали его состояние.

Когда Шувалов закончил, описав и бойню в подвале, и мою идею с созданием полигона, Великий князь еще долго молчал. Его взгляд был устремлен куда-то поверх наших голов.

— Итак, — проговорил он наконец, и его голос, тихий, ровный, прозвучал страшнее любого крика. — Пока вы, мой помощник в секретном Комитете, занимались разной ерундой, у вас под носом, в двух верстах от Каменоостровского дворца, вырос рассадник чудовищ, сожравший целый полицейский наряд. И вы обнаружили это только потому, что туда заглянул ваш «уральский самородок». Это вы называете «контролем над состоянием магического фона столицы»? Я вас правильно понял, граф?

Шувалов стоял бледный, но не сгибался.

— Это мой промах, ваше высочество, — сказал он твердо. — Я принимаю всю ответственность.

Николай махнул рукой и остановил его.

— Вашу ответственность я оценю позже. А сейчас, — он перевел на меня свой тяжелый, оловянный взгляд, — сейчас мне нужны решения.

Он поднялся и подошел к карте города, разложенной на столе.

— Инженер Молниев, — обратился он ко мне. — В Кунгуре, как мне докладывали, было четыре таких… прорехи. Сколько их здесь? В столице Империи?

— Я не знаю, ваше высочество, — честно ответил я. — Пока раскрылась только одна, а чтобы выяснить подробности, необходимо провести полную рекогносцировку.

— Вот именно, — отрезал он. — Итак, господин инженер, — он впервые обратился ко мне с такой официальной вежливостью. — Я даю вам неделю. Вы, вдвоем с графом, лично пройдете каждый завод, каждый пакгауз, каждый подвал в этом городе, где есть мощные паровые машины и промышленные генераторы. Мне нужен полный, эффективный отчет обо всех «геопатогенных зонах» в моей столице.

Он посмотрел на Шувалова, и в оловянных глазах его блеснул лед.

— И, граф… еще один такой «промах»… и вы лишитесь своей должности. И вполне возможно, что будете работать в менее приятном климате. Например, в Иркутске.

Он отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена.

Мы вышли из кабинета в полном молчании. Шувалов был мрачнее тучи. Ведь только я и моя предусмотрительность спасли его карьеру, а может, и жизнь.

— Кажется, — сказал я, когда мы уже были на улице, — у нас впереди очень интересная неделя, граф.

Шувалов остановился и посмотрел на меня. В его глазах была смесь досады, благодарности и… страха.

— Вы просто неоценимы, Михаил, — произнес он вслух. — Боюсь, в недалеком будущем мне придется уступить вам свое место!

— Не стоит, граф, — усмехнулся я. — Бояться нужно не меня. А того, что мы можем найти в подвалах этого славного города!

Глава 13

Неделя ушла на методичное, изматывающее «прочесывание» города. Каждый день, с рассвета до заката, мы с Шуваловым и его людьми объезжали промышленные окраины, проверяя каждый завод, каждый склад, где работали мощные паровые машины. Я шел, как ищейка, по следу невидимого зверя, «прощупывая» эфир, а граф сверялся с картами и планами застройки.

Результаты были одновременно и обнадеживающими, и пугающими.

Мелких, спонтанных прорех, подобных тем, что я видел на Урале, в столице не было. У меня сложилась теория, почему такая картина сложилась, и с каждым новым днем она лишь подтверждалась. Тысячи громоотводов, венчавших шпили соборов, дворцов и доходных домов, создали над Петербургом своего рода «энергетическую броню». Они принимали на себя удары молний и равномерно рассеивали их энергию, не давая Грани прорваться в слабых местах.

Но эта же броня создавала и побочный эффект. Энергия не исчезала. Она накапливалась. И в местах, где работали мощнейшие промышленные генераторы, этот «накопительный эффект» был особенно силен. Здесь Грань не просто истончалась. Она продавливалась, прогибалась, готовая вот-вот лопнуть.

И мы нашли такое место.

Это был огромный, унылый пустырь в районе Обводного канала, зажатый между тремя гигантами — чугунолитейным, механическим и прядильным заводами. Место, которое даже зимой казалось безжизненным.

Едва мы подъехали, я почувствовал это.

— Стойте, — приказал я, спешиваясь.

Воздух здесь был другим. Он был плотным, вязким, и от него веяло таким глубинным, неестественным холодом, что стыли ноги даже в теплых сапогах. Я сделал несколько шагов на пустырь. Снег здесь лежал странно, неровными, оплавленными проплешинами. На ветвях редких, чахлых деревьев не было инея. Они были покрыты прозрачной, как стекло, ледяной коркой, будто их окунули в жидкий азот. И тишина. Не было слышно даже далекого заводского гула. Звук тонул в этом вязком, холодном мареве.

— Граф, — позвал я, не оборачиваясь. — Сюда.

Шувалов подошел. Его лицо было серьезным. Он тоже это чувствовал.

— Что это? — спросил он тихо.

— Это то, чего я боялся, — ответил я, глядя на едва заметное дрожание воздуха над центром пустыря. — Прорехи тут пока нет, но она обязательно будет. Здесь, под нами, копится энергия для полноценного Прорыва четвертого уровня.

И пока Шувалов пытался осмыслить мои слова, в памяти всплывали страницы из учебника, который еще даже не был написан.

История, как известно, любит иронию. Особенно жестокую.

Примерно через два года, летом 1822-го тут должно было произойти событие, которое в моей временной линии вошло во все хроники под названием «Питерский прорыв». Он был страшен не столько числом тварей, сколько их качеством. Из разверзшейся Грани вышло всего трое. Три голема. Казалось бы — что такого, да только вот они были созданы не из хрупкой земли и валежника, как тот монстр, что я завалил на Урале. Нет. Они родились в сердце промышленной столицы и собрали себя из того, что было под рукой — из чугунных слябов, стальных балок, гранитных плит… Три неуязвимые, многотонные машины разрушения.

В моей истории с ними не смогли справиться. Гвардейские полки, гордость Империи, выглядели мальчишками, швыряющими камни в броненосец. Картечь отскакивала от их чугунной шкуры, а ядром было просто не попасть. Кошмар продолжался несколько месяцев, столица Империи лежала в руинах. В панике Государь выписал из Европы нескольких «одаренных» аристократов, прославившихся там истреблением мелкой нечисти. Увы, их тонкое искусство оказалось бесполезным против шагающих крепостей. Город горел. Сотни погибших, и полный паралич власти.

А спасение, как водится в таких историях, пришло оттуда, откуда не ждали. Из своих костромских лесов в охваченную паникой столицу пришел…. конечно же, отец Иоанн! Босой, в простой рясе, он один вышел на площадь, где третий голем как раз крушил здание Сената. И он остановил его. Просто положил на раскаленный металл свою ладонь, и гигант замер, а затем рухнул, рассыпавшись на куски.

Для России и всего мира это было невообразимым, немыслимым чудом. Страна обрела святого, который один смог сделать то, чего не смогла вся армия. Именно с этого дня, с «Укрощения чудовищ», и началась его всенародная, почти обожествляющая слава. Он стал силой, с которой пришлось считаться самому Императору. А тот, и так уже увлекавшийся мистицизмом, попал под полное влияние

И именно этот страх, этот позор имперской власти и это триумфальное возвышение непонятного пророка и заставили, в конечном итоге, горстку дальновидных людей, таких как Шувалов и Верхотуров, создать структуру, которая позже станет Орденом. Как противовес. Как последнюю линию обороны.

А теперь я стоял здесь. В 1820-м. На пороге той самой катастрофы, которая должна была стать и величайшим горем, и точкой отсчета.

И я мог ее предотвратить, спася тем самым сотни жизней. Но, сделав это, я стирал из истории ту самую трагедию, которая, в сущности, и породила Орден. Я выбивал из-под ног своих будущих союзников фундамент, на котором они должны были строить защиту мира. Да, я мог помешать возвышению отца Иоанна здесь, но кто знает, не вынырнет ли он где-то еще, в другое время, став еще сильнее?

Шувалов ждал моего мнения, не зная, что в моей голове решается судьба не только этого города, но и всей его временной линии. И я решил, что надо менять судьбу. Ведь зачем-то я оказался здесь?

— Граф, — сказал я, не узнавая собственного голоса — так он изменился от тяжести принятого решения. — Если мы немедленно не примем самые жесткие, самые чрезвычайные меры… этот город ждет кровавая баня. Такая, по сравнению с которой самая страшная война покажется детской игрой.

Шувалов окинул взглядом пустырь. Кажется, за это время он постарел на несколько лет.

— Что же, значит, нам надо поспешить. Немедленно едем на доклад к Его Высочеству!

* * *

Наш доклад Великому князю оказался короток и напрочь лишен какой-либо дипломатичности. Шувалов, отбросив светские условности, изложил дело, как оно есть. Я стоял рядом, готовый подтвердить каждое его слово и добавить технических деталей, но этого не понадобилось.

Николай Павлович слушал, сцепив пальцы в замок и положив на них подбородок. Его лицо было непроницаемо, как гранит. Он не задавал вопросов, не перебивал. Он впитывал информацию, и я видел, как в глубине его холодных серых глаз разгорается огонь. Не страх. Нет. Это был гнев — ярость правителя, обнаружившего, что под самым его носом, в сердце его столицы, зреет бунт, восстание. И то, что восставали не люди, а сама реальность, ничего для него не меняло.

Когда Шувалов закончил, Великий князь еще долго молчал.

— Эти заводы принадлежат Нарышкину, Строганову и герцогу Ольденбургскому, родственнику нашего Дома, — наконец произнес он ледяным тоном. — Все трое будут в ярости. Их убытки составят десятки, а то и сотни тысяч.

— Жизни подданных нашего обожаемого Императора, полагаю, стоят дороже, — дерзко, но уважительно ответил Шувалов.

Николай поднял на него взгляд. И неожиданно кивнул.

— Вы правы, граф. Адлерберг!

Последняя фраза была обращена к секретарю. Пожилой вельможа не замедлил явиться, по-военному щелкнув каблуками.

— Подготовьте три предписания. Первое — полицмейстеру. Оцепить весь район Обводного канала от Московской заставы до Лиговки. Категория — «чумной карантин». Никого не впускать, никого не выпускать. Второе — командующему Гвардейским корпусом. Выделить два полка для оцепления. Третье… — он на мгновение замолчал, — третье — заводчикам. Графу Строганову, князю Нарышкину и герцогу Ольденбургскому. Немедленно остановить работу всех паровых машин и генераторов на их мануфактурах до особого распоряжения. Официальная причина — «неотложная казенная надобность».

Он посмотрел на нас.

— Уверен, господа, нас ждут вопросы, жалобы, угрозы дойти до Государя. Ваше дело — перенаправлять всех жалобщиков ко мне лично.

Затем он повернулся ко мне.

— Инженер! У вас теперь есть все полномочия. Вам будут предоставлены любые ресурсы. Можете конфисковать любые материалы, брать под начало любых людей, мобилизовать подводы. Я хочу, чтобы эта… дыра… была законопачена. Наглухо. Срок — два месяца!

— Будет исполнено, Ваше Императорское Высочество, — ответил я.

Через час район Обводного канала превратился в военный лагерь. Под пронзительные крики и ругань заводских мастеров гвардейцы перекрывали улицы. Рабочие, выгнанные из цехов, сбивались в угрюмые толпы, не понимая, что происходит. Аристократы, чьи кареты разворачивали у оцепления, изрыгали проклятия. Над городом поползли зловещие слухи — о чуме, о заговоре, о прибытии Антихриста.

А в центре всего этого хаоса, на промерзшем, вибрирующем от скрытой угрозы пустыре, уже разворачивалась наша стройка. Десятки подвод, скрипя полозьями, подвозили лес, инструмент, балаганы для временного размещения рабочих. И я взялся за дело с яростью человека, у которого нет времени.

Нулевой вопрос, потребовавший решения — это медь. Где ее взять посреди оцепеневшей от ужаса и слухов столицы? Десятки подвод с медью из Кунгура приехали бы лишь через несколько месяцев. А мне они были нужны вчера.

И первым делом мы занялись поисками меди. Конечно, наивно было бы надеяться на то, что удастся найти металл нужной номенклатуры. Нет, мы согласны были на любую медь, лишь бы она была в наличии.

Сто девяносто пудов нашли на монетном дворе. Еще тридцать — на заводике возле Охты, выпускавшем канделябры и разные изделия из бронзы. И все.

Пришлось идти на отчаянные меры. По моему прямому указанию и подкрепленные приказом Великого князя о «реквизиции материалов для неотложной казенной надобности», жандармские отряды начали тотальный обыск всех складов и пакгаузов в окрестностях. На Лиговском проспекте, в купеческих амбарах на Боровой, в портовых пакгаузах — везде, где могла храниться медь — ломали замки и вывозили все: медный лист, назначенный к вывозу за границу, проволоку, старые котлы, церковные колокола, снятые с какой-то закрытой часовни.

Затем пошли еще дальше. Обыскали корабли на Кронштадской таможне. Конфисковали тысячу сто пудов меди, уже погруженной на датскую шхуну и назначенные к вывозу. Но и этого оказалось мало.

Апофеозом стало мое предложение, от которого у военного начальства чуть не случился коллективный апоплексический удар: я потребовал переплавить несколько десятков старых и трофейных медных пушек, мертвым грузом лежавших в арсенале. После короткой, но яростной перепалки и прямого обращения к Великому князю разрешение было получено.

Итак, с нулевым вопросом было покончено. Оставался первый вопрос — мастеровые. Нужны были сотни, тысячи рабочих — медники, кузнецы, жестянщики, лудильщики. Граф Шувалов, услышав о потребном числе мастеровых, ужаснулся:

— Но где их взять⁈ — развел он руками. — Собрать по всему Петербургу? Это недели!

— Зачем? — усмехнулся я. — Они уже здесь.

И я указал на угрюмые толпы рабочих, сбившихся у оцепления. Тех самых людей, чьи заводы только что остановили по нашему приказу.

— Они остались без работы, без денег, злые на весь свет, — пояснил я свою мысль. — Мы дадим им работу. Высокооплачиваемую. И важную. Превратим этих потенциальных бунтовщиков в нашу ударную строительную бригаду.

Так и сделали. Конечно, квалифицированных слесарей или клепальщиков среди них оказалось немного. Но и тут нашли выход: со всего города мы стали собирать кровельщиков. Крыши богатых домов в это время часто крыли именно медью, так что люди оказались привычны к работе такого рода.

Через сутки пустырь у Обводного канала превратился в филиал ада. Днем и ночью здесь горели горны, раздуваемые мехами. Дымили котлы, грохот молотов не умолкал ни на минуту. В свете сотен факелов тысячи людей, разбитые на две смены, трудились без отдыха.

Пока на Обводном канале, в свете факелов и реве паровых лебедок, рос скелет гигантской медной башни, другая, невидимая война продолжалась в тишине. Старая прореха в подвале пакгауза, лишенная подпитки от заводского генератора, не исчезла. Ее рост замедлился, она будто впала в спячку, но продолжала дышать, источая миазмы Грани. Твари в ней плодились с упрямством плесени в сыром погребе. Оставить ее без присмотра означало получить новый гнойник, как только мы разберемся с главным.

Поэтому каждый день, когда утренняя суета на большой стройке немного утихала, я устраивал для своих «студентов» практические занятия. Это была идеальная лаборатория — контролируемая, относительно безопасная и полная живых мишеней.

Я вывозил их на Выборгскую сторону. Оцепление из людей Шувалова пропускало наш экипаж без вопросов. Мы спускались в знакомый, пахнущий плесенью и озоном подвал.

— Сегодня, господа, — говорил я, пока они опасливо оглядывались по сторонам, — у нас урок по санитарной обработке местности. Ваша задача — полная стерилизация помещения. Работаем в парах. Оболенский, Голицын — ваш сектор.

Для поручика-огневика это было любимым развлечением. Он, ухмыляясь, шел вперед и, находя гнезда «червей», выжигал их короткими, точечными плевками огня. Я его постоянно одергивал:

— Оболенский, аккуратнее! Ваша задача — уничтожить паразита, а не устроить пожар на складе! Точечно! Контроль!

Для Голицына же эти вылазки были пыткой. Его дар был тонок, почти хирургичен. Заставлять его, аристократа до мозга костей, возиться с этой «нечистью» было унизительно. Но он подчинялся, хотя с лица его не сходило ледяное, презрительное выражение.

— Князь, — командовал я. — В том углу, видите, рой «светлячков». Они безвредны. Но они — корм для тварей покрупнее. Уничтожить.

Он не отвечал. Просто вытягивал руку, и я видел, как по полу, невидимые, скользят нити его воли. Крысы. Он находил их в щелях, брал под контроль их примитивные нервные системы. И бросал, как живые снаряды, в рой светящихся искр. Крысы в панике метались, пожирая «светлячков», а затем, по безмолвному приказу князя, бросались в темные норы и там замирали навечно. Чистая, эффективная и абсолютно безжалостная работа.

Я наблюдал за ним, и во мне боролись два чувства. Восхищение — он был, без сомнения, самым талантливым и быстро обучающимся из всей группы. И холодная, глухая тревога. Он учился слишком быстро. Его ненависть ко мне была топливом, которое заставляло его превосходить самого себя.

Остальные ученики работали неуклюже, но старательно, под моим присмотром зачищая свои участки.

Однажды, после такой «уборки», Голицын подошел ко мне.

— Месье Молниев, — произнес он, причем в его голосе, несмотря на внешнюю почтительность, не было и тени уважения. — Скажите, а та тварь, что обитала здесь… Клещевик, как вы его называли… Она была сильна?

— Достаточно, чтобы убить пятерых полицейских, — ответил я, глядя ему в глаза.

— И вы одолели ее. Один. — Он усмехнулся. — Вы, должно быть, очень могущественны.

— Я просто лучше подготовлен, князь, — ровным тоном ответил я. — В нашем деле решает не столько сила, сколько знание. И умение им пользоваться. Урок окончен, господа. Можете быть свободны.

Он молча поклонился и ушел. А я еще долго смотрел ему вслед, понимая, что самый опасный хищник в этом подвале — вовсе не тот, которого можно испепелить молнией.

* * *

Башню мы закончили в конце июня, когда Петербург наслаждался феерией белых ночей. Тускло поблескивая медью, она стояла посреди истоптанного рабочими, заваленного обрезками материала и разным хламом пустыря, как чудовищный гулкий идол, раскаленный и гудящий на ветру — памятник человеческому страху и инженерному гению.

Пришло время запускать ее. Я поднялся на верхнюю площадку, последний раз проверяя правильность наложения рун. Внизу копошились рабочие, разбирая последние леса. Стройка была окончена. Рекордные сроки, немыслимые объемы, круглосуточная работа в две смены — все это было позади. Я поднес руку к центральному руническому контуру, вложил в него последний, замыкающий импульс.

Башня тотчас отозвалась. Низкий, вибрирующий, почти инфразвуковой гул прошел по всему ее медному телу, заставив вибрировать палубу у меня под ногами. Я почувствовал, как невидимые путы энергии, исходящие от нее, протянулись к прорехе внизу, окутали ее, взяли в узду. Нестабильная, готовая взорваться аномалия превратилась в часть штатно работающего механизма. Угроза «Питерского прорыва» была устранена. Я спас этот город от катастрофы, о которой он даже не подозревал.

Я стоял, глядя на раскинувшуюся передо мной столицу Империи, дрожащую в мареве летнего зноя — на золотые шпили, отражавшие низкое полуночное солнце, на дымные трубы, на бесконечную геометрию улиц. И в этот момент я вдруг почувствовал нечто… необычное.

Странный, далекий гул, который шел не от башни. Он доносился с юга, со стороны Московской заставы. Это был колокольный звон, молитвенные песнопения и рев тысяч человеческих голосов.

Активировав энергозрение, я увидел немыслимое зрелище: город, который еще минуту назад казался мне просто набором зданий, вспыхнул мириадами аур. Везде шла обычная жизнь — люди сновали по улицам, сидели в лавках, работали на верфях… Но там, на юге, они сливались в одно гигантское, трепещущее, пульсирующее море. Оно двигалось. Оно текло по улицам, заливая их, как разлившаяся река. Тысячи, десятки тысяч людей — пеших, на телегах, верхом — двигались к центру города. И в их сердцах горел не гнев, не любопытство. В них горел огонь экстатической, безумной веры, подогретый душной, предгрозовой ночью.

Они встречали кого-то. Кого-то, кого ждали, как мессию.

Черт побери. Он приехал.

Отец Иоанн. Он прибыл! Пришел, чтобы бросить вызов Империи, и мне. Но почему так рано?

И, словно судьба решила добавить в этот спектакль еще больше драмы, с запада, со стороны Петергофской дороги, я увидел другой всплеск энергии. Упорядоченный, строгий, холодный. Дворцовые экипажи, эскорт кавалергардов, блеск знамен. После долгого отсутствия в Европе в свою столицу возвращался Государь Император Александр Павлович. Он должен был явиться гораздо раньше, но из-за стройки намеренно задержался — чтобы не выслушивать вопль дворян, и не вмешиваться в ход работ. Словам собственного брата о необходимости такого сооружения, он доверял безоговорочно.

Одновременно с двух сторон в город входили два царя, два центра силы. Один — земной, уставший с дороги, возвращающийся в свой имперский рай. Другой — духовный, молодой, полный огня, идущий во главе армии верующих сердец, лелея в душе печать Лорда Света.

И я не знаю, что будет дальше. Будущее настолько изменилось, что все мои знания о нем больше не стоят ни гроша.

Так себе баланс перед решающей схваткой.

Глава 14

Каменноостровский дворец дышал покоем. В открытые окна кабинета Государя влетал теплый ветер, пахнущий свежескошенной травой, липовым цветом и ароматом роз.

Но атмосфера внутри была далека от пасторальной.

Император Александр Павлович, одетый в простой летний сюртук, сидел за заваленным депешами столом. Перед ним, прямой и строгий, как на параде, стоял его младший брат, Великий князь Николай Павлович.

— Итак, — произнес Император, откладывая очередное донесение о беспорядках в Испании. — Ты утверждаешь, брат, что пока Европа играет в свои революции, у нас под боком зреет смута иного, куда более опасного толка?

— Я утверждаю, Государь, что мы столкнулись с явлением, которое меняет все, — ответил Николай. — Все, что вы читали в донесениях графа Шувалова и моих — правда. И угроза Прорыва в столице была абсолютно реальна.

— И ее устранил этот… инженер Молниев, — Александр задумчиво постучал пальцами по столу. — Человек, возникший из ниоткуда. Человек, которого твой Комитет сам же небезосновательно подозревал в связях с Нечистым!

— Однако он оказался нашим самым ценным ресурсом, — признал Николай. — Его знания в этой новой науке… они поистине феноменальны! Башня построена. Угроза на Обводном нейтрализована. Но, — он сделал паузу, — это лишь выигранное сражение, а не война. Прорехи, Воронки, Прорывы будут повторяться вновь и вновь. Нам надо быть к этому готовым!

Александр поднял на него усталые близорукие глаза.

— Продолжай. Я хочу услышать твои выводы, Николай. Не отчеты Шувалова, а твои.

Николай шагнул ближе к столу.

— Брат, я долго думал над этим. Все эти события — пророк Иоанн в Костроме с его чудесами, Молниев на Урале со своими молниями и познаниями. Появление одаренных по всей Империи. Это не хаос. Это похоже на… вторжение. Пока еще тихое, состоящее из первых разведчиков, но грозящее затопить все вокруг!

— Вторжение кого? — тихо спросил Александр. — Это те самые существа, о которых нам рассказывает Церковь? Ангелы, демоны? Или это нечто иное, о чем доселе и не слыхивали? В Европе на сей счет существуют самые разные теории!

— Я не знаю, — честно признался Николай. — Но позволь мне высказать предположение. Представь, что там, за этой Гранью, не просто дикий лес с чудищами, а некое подобие цивилизации. Что там есть свои разумные силы. И они, как и мы здесь, на Земле, не едины. Они враждуют.

Император слушал, и на его лице появилось выражение глубокой, почти мистической заинтересованности.

— И то, что мы наблюдаем, — продолжил Николай, — это не просто случайные прорывы. Это высадка их агентов влияния, их «эмиссаров». Проповедник Иоанн, с его «ангельским» светом, с его армией верующих — это, возможно, агент одной стороны. Он несет соблазн, ложную веру. А инженер Молниев… — Николай на мгновение замолчал, подбирая слова, — с его необъяснимыми техническими знаниями, с его разрушительной, но эффективной силой, с его лютой ненавистью к Иоанну… возможно, агент другой, противоборствующей с первой. И мы рискуем стать полем битвы для их чужой войны, которая будет вестись на нашей земле, и возможно — нашими же подданными.

Александр поднялся и подошел к окну. Он долго молчал, глядя на безмятежную зелень парка. Эта теория, безумная для любого прагматика, идеально ложилась на его собственный, склонный к мистицизму склад ума.

— Что любопытно, — добавил Николай ему в спину. — Молниев клеймит Иоанна, называя его марионеткой темных сил. А проповедник, судя по всем донесениям, ни разу не упомянул имени Молниева. Словно его и не существует. Словно один из них знает о войне, а другой — нет.

Император обернулся. Его лицо было бледным и серьезным.

— И что ты предлагаешь, брат?

— Я предлагаю свести их, — ответил Николай. — Призвать обоих пред твой светлый лик, Государь. Позволить тебе самому взглянуть на них. Увидеть их. И оценить их реакцию, когда они столкнутся лицом к лицу.

— Хорошо, — сказал Александр после долгой паузы. — Я хочу их видеть. Обоих. Вместе. Устрой это.

Он дал свое добро. Ловушка была готова. И в нее должны были попасть сразу две фигуры.

* * *

На следующий день я, заехав сначала на Обводной канал — проверить работу башни — впервые за долгое время прибыл на службу в Инженерный замок. Стояло лето, но его мрачные, краснокирпичные стены и гулкие коридоры, казалось, хранили холод всех петербургских зим. Но занятие так и не началось. Не успел я, поздоровавшись со «студентами», разложить на столе учебные артефакты, как дверь распахнулась, и в нашу аудиторию быстрым шагом вошел граф Шувалов. Он был странно возбужден. В его обычно холодных, отстраненных глазах горел лихорадочный огонь — смесь тревоги и возвышенного, почти священного трепета.

— Михаил, — сказал он без предисловий, беря меня под локоть и увлекая к выходу. — Сегодняшний урок отеняется. У нас аудиенция!

— У Великого князя? — спросил я, на ходу пытаясь сообразить, что могло случиться.

— Выше, — бросил он, и я почувствовал, как внутри все похолодело. — Гораздо выше. Государь Император, как вы, конечно же, знаете, вчера вернулся из Вены. Он выслушал доклад Великого Князя обо всем, что случилось за это время в столице, и теперь желает нас видеть. И, насколько я понял — вы будете представлены к награде.

Разговаривая, мы вышли на плац перед Замком, и вскоре карета, уже ожидавшая у ворот, несла нас по летнему, пыльному Петербургу

— Так, сударь, — распорядился Шувалов. — Сначала заедем к вам — следует привести себя в порядок. Затем — на Каменный остров.

Я надел свой лучший столичный костюм. Ульяна с благоговейным трепетом помогала мне, оправляя воротник белоснежной рубашки, и я видел в ее глазах отражение образа, который сам же и создал. Для нее я был героем, идущим за заслуженной наградой.

— Вы будете настоящим дворянином, барином, Михаил Иванович, — прошептала она, и в ее голосе звенела гордость.

— Постараюсь не подвести твои ожидания, Ульяна, — усмехнулся я.

Затем карета повлекла меня в сторону Каменного острова. Казалось бы, внутри меня все должно было ликовать. Но никакой радости я не чувствовал. Холодное, неприятное предчувствие проникало мне в душу: весь мой опыт, вся интуиция, отточенная в десятках смертельно опасных операций, кричали мне: тут что-то не так. Слишком просто. Слишком гладко. Императоры не жалуют дворянство безродным инженерам вот так, между делом, в летней резиденции.

— Что именно он хочет? — спросил я, пытаясь мысленно подготовиться к встрече.

— Всё! — ответил Шувалов. — Донесения о строительстве башен в Кунгуре достигли его еще в Европе. Он, разумеется, наслышан о тамошних «одаренных» и их схватках с невидимыми чудовищами. В Вене ему много чего понарассказали. А тут, вернувшись, Его Величество узнает, что главный «чудотворец» — у него под носом, в столице. Он хочет лично взглянуть, что происходит в России в этом плане. И Великий князь настоял, чтобы вы сами доложили о своих трудах!

— Ясно, — кивнул я. Значит, это смотрины. А заодно — экзамен…

Вскоре, проехав два гулких понтонных моста, мы оказались в Каменноостровском дворце — летней резиденции императора. Огромное, классических форм здание утопало в зелени — шумел листвой огромный парк, вековые липы, казалось, надежно укрывали резиденцию от суеты огромного города.

У входа нас встретил сам Николай Павлович. Он был в парадном мундире, строгий и собранный, как сжатая пружина.

— Ну что, инженер, — обратился он ко мне строгим и немного торжественным тоном, — час пробил — Государь ждет. Я донес до него суть ваших… деяний на Урале и здесь, в Петербурге. Он впечатлен. Но желает услышать все от вас. Похоже, у него много вопросов и… сомнений.

Он посмотрел на меня в упор.

— Имейте в виду, брат мой интересуется не только механикой, но и духом, что движет ею. Будьте убедительны. Не подведите меня. И не подведите Империю. Идемте!

И мы пошли по прохладным, залитым солнцем коридорам дворца — две фигуры, идущие на доклад, от которого, как я чувствовал, зависело гораздо больше, чем просто одобрение проекта.

У входа нас встретили флигель-адъютанты с роскошными аксельбантами. Чопорно поздоровавшись, они провели нас в кабинет Государя. Он разительно отличался от военного, аскетичного кабинета Николая. Светлая комната с высокими окнами, выходящими в парк, легкая мебель, на стенах — пасторальные пейзажи. Сам Император Александр Павлович сидел в глубоком кресле у окна, одетый в простой сюртук. Он казался усталым, почти отрешенным. Но я знал, что эта усталость обманчива.

— Здравствуй, брат, — сказал он Николаю. — И вы, господин инженер. Присаживайтесь.

Я остался стоять — этикет не позволял мне присесть в присутствии Государя. Николай сел и начал свой доклад. Он говорил сухо, по-военному четко излагая факты об угрозе Прорыва, о строительстве башни, упомянув и о недовольстве дворян, чьи заводы были остановлены.

— Я задержался в Европе дольше, чем планировал, брат, — прервал его Император, и в его голосе прозвучали нотки иронии. — Депеши о жалобах графа Строганова и герцога Ольденбургского настигли меня еще в Варшаве. Весьма кстати — у меня был официальный повод не вмешиваться, пока дело не будет сделано, — он повернулся ко мне и посмотрел сквозь лорнет. — Скажите, инженер: угроза была действительно столь велика, чтобы останавливать лучшие мануфактуры Империи?

— Была, Ваше Императорское Величество, — ответил я ровно. — Без принятых мер Петербург постигла бы катастрофа.

— Я верю, — неожиданно легко согласился он, и лицо его вдруг залила краска. — Но что мне теперь говорить высшему свету? Что я разоряю своих верных подданных из-за предсказаний… человека, о котором мне докладывают самые невероятные вещи?

Николай, дипломатично кашлянув, вновь взял слово.

— Государь, я верю словам господина Молниева. Он не раз доказывал, что понимает природу этой новой угрозы лучше, чем кто-либо в Империи.

— Вот это и есть главный вопрос, брат, — Александр откинулся в кресле, и снова впился в меня взглядом. — Откуда вы это знаете? Да садитесь же, право, мы здесь одни!

Настала моя очередь отвечать. Присев на край стула, я повторил свою легенду — про молнию, про откровение и про стертую память. Император слушал, и на его лице не отражалось ничего, кроме вежливого внимания.

Наконец, он отставил свой бокал с водой и посмотрел на меня в упор.

— Михаил, — сказал он, и голос его стал серьезным. — Я верю в вашу пользу для России. Ваши деяния в Кунгуре и здесь, в столице, говорят сами за себя. Я готов оказать вам свою высочайшую милость. Но прежде я должен спросить.

Он поднял со столика лорнет и, прищурившись, посмотрел на меня сквозь него. Этот жест, жест слабого зрения, парадоксальным образом делал его взгляд еще более пронзительным, нечеловечески внимательным.

— Скажите мне, как Государю, которому надлежит заботиться о душах своих подданных… Вы уверены, что та сила, что говорит и действует через вас — это ваша сила?

Мое лицо, я уверен, не дрогнуло, но внутри все похолодело. Что он, черт побери, такое несет? Что тут ему уже напели?

— Простите, Ваше Величество, я не очень вас понимаю. О чем речь?

— Что тот, кто стер вашу память, не вложил в вашу пустую оболочку свою собственную, чужую волю? Проще говоря, господин инженер, — он опустил лорнет, — как мне убедиться, что вы — не марионетка, не кукла в руках неведомого нам кукловода из-за Грани?

Гм. Похоже, я оказался в тупике. Это был вопрос, на который не было ответа: как объяснить неодаренному, какова природа твоего Дара? Это как обсуждать картины Рубенса со слепым! Любые клятвы, любые заверения прозвучали бы лживо и… непонятно.

Я молчал, пытаясь что-то сформулировать в ответ. В тишине слышно было лишь тиканье часов на камине. Александр не торопил меня. На его бледном, аристократическом лице от волнения проступили красные пятна, как это бывает у людей с тонкой кожей, особенно — блондинов. Он ждал.

— Никак, — сказал я наконец. — У вас нет способа это проверить. И у меня нет способа это доказать.

Я увидел, как тень разочарования скользнула по его лицу.

— Но, — я пошел в атаку, — такой способ можно создать.

Он удивленно поднял бровь.

— Если существует кукловод, то должен существовать и канал связи, — пояснил я свою мысль. — Это невидимые нити энергии. Теоретически, можно создать прибор, который уловит эту связь. Резонансный детектор, настроенный на частоту ментального контроля. Но для его калибровки нужен образец. Живой носитель подобной силы.

— И где же нам взять такой образец? — спросил он с иронией.

— Он у вас уже есть, Ваше Императорское Величество, — ответил я. — Князь Голицын! Его дар — это именно то, что нам нужно. Дайте мне его на пару недель в мою лабораторию, и я создам для вас прибор, который сможет отличать свободных одаренных от марионеток.

На лице Александра отразилась сложная гамма обуревавших его чувств. Определенно, он был впечатлен. Я видел это по тому, как он сощурил глаза, как его пальцы нервно забарабанили по подлокотнику. Тут я позволил себе немного расслабиться — по крайней мере, ситуация из безвыходной превратилась в нечто обсуждаемое и наукообразное.

— Любопытная идея, инженер, — произнес он медленно. — Очень любопытная…

Он поднял руку и подал какой-то незаметный, условный знак одному из флигель-адъютантов. Тот молча поклонился и вышел.

— Но пока ваш прибор не создан, — продолжил Император, — нам придется полагаться на старые, дедовские методы. Например, на очную ставку.

Дверь в кабинет открылась. И в нее, сопровождаемый графом Шуваловым, вошел… отец Иоанн! Хоть я никогда и не видел его вживую, но сразу же понял — это он! В своей простой черной рясе, с худым, аскетичным лицом и светлыми, ясными глазами, он казался скорее смиренным монахом, чем грозным пророком, за которым шли тысячи, а скоро пойдут миллионы. Он с достоинством поклонился Государю, проигнорировав и Шувалова, и, тем более, меня, сидевшего на стуле для посетителей у книжных шкафов.

— Ваше Императорское Величество, — голос его был мягок, но полон скрытой, звенящей силы. — Я прибыл по вашему зову.

— Рад видеть вас, отче, — ответил Александр. — Наслышан о ваших трудах во благо страждущих.

Он указал на кресло напротив своего.

— Присаживайтесь. Путь ваш, говорят, был долог и непрост.

Иоанн низко поклонился.

— Путь Господень всегда непрост, Государь, — ответил он. — Но радость видеть лица людей, обретших веру, искупает все тяготы.

«Красиво говорит, змееныш, — мысленно скривился я. — Начал сразу с козырей. Не о себе, о людях печется».

— До меня доходят слухи, — продолжил Император, через лорнет внимательно изучая его лицо, — о чудесах, которые вы творите. Об исцелении больных, об изгнании бесов. Говорят, вам ниспослана великая сила.

Иоанн смиренно опустил глаза.

— Не мне, Государь, не мне, но Свету, что говорит и творит добро через меня. Я лишь смиренный сосуд, который Господь счел достойным наполнить своей благодатью. Сила эта дана не для славы моей, а для облегчения страданий детей Божьих, для исцеления их телесных и душевных ран.

«Сосуд… — подумал я. — Как точно он себя описал, даже не подозревая об этом. Пустой, красивый глиняный горшок, до краев наполненный чужой, холодной волей. Если это и маска, то она безупречна. Он сам в нее верит».

— Однако же, отче, — Александр подался вперед, и в его голосе прозвучали стальные нотки, — дела ваши сеют не только благодать, но и смуту. Святейший Синод обеспокоен. Говорят, вы хулите церковные обряды, называя их пустой формой.

— Я хулю не веру, а фарисейство, — ответил Иоанн, и глаза его на миг сверкнули. — Я говорю лишь о том, что живая вера в сердце важнее мертвой буквы в книге. Разве может Свету быть угодно, чтобы пастыри утопали в роскоши, когда их паства умирает от голода и хворей? Я призываю не к расколу, Государь, а к очищению. К возвращению к истинной, деятельной вере апостольских времен.

«Хлестко, — отметил я. — Бьет по самым больным точкам — по сребролюбию и лицемерию. Идеальная риторика для простого народа. И очень, очень опасная для власти».

Александр молчал, задумчиво вертя в пальцах перо. Он не спорил. Он оценивал. Оценивал силу, ум и опасность этого человека. В его словах не было ни тени фанатизма, ни намека на гордыню. Лишь спокойная, несокрушимая убежденность в своей правоте.

И, пока они беседовали. Не обращая на меня никакого внимания, я решился просканировать его. И то, что я видел, заставило кровь застыть в жилах.

Его аура была… пустой. Это был не человек. Это была идеально выделанная оболочка, пустой сосуд. Но внутри этого сосуда, в самой его сердцевине, горел холодный, чужой, нечеловеческий огонь. Белое, мертвенное пламя, которое я узнал бы из тысячи. Я уже чувствовал его однажды — в тот миг, на геомагнитной станции, у проклятого портала на Урале, когда моя душа соприкоснулась с волей Лорда Света. Это была его сила. Частица его воли, живущая в этом человеке.

Я смотрел на смиренного проповедника и видел перед собой идеальное оружие Лордов. Марионетку, которая даже не подозревала, что она — марионетка.

Наконец, Император, казалось, удовлетворив свое любопытство, как бы невзначай кивнул в мою сторону.

— Кстати, отче. Позвольте представить вам еще одного человека, отмеченного… необычным даром. Инженер Михаил Молниев. Знаком ли он вам?

Впервые за все это время отец Иоанн обратил на меня свой внимательный, ясный взор. Он смотрел на меня, как на незнакомца. В его глазах не было ни тени узнавания.

— Нет, Ваше Величество, — ответил он спокойно. — Впервые вижу этого господина.

Он уже собирался отвернуться, снова сосредоточив все свое внимание на Императоре. Но в этот самый момент холодное пламя внутри него, частица воли Лорда Света, что-то почувствовало. Оно потянулось невидимым щупом через пространство комнаты. И наткнулось. Наткнулось на что-то знакомое — на другую метку: крошечную, почти истлевшую за эти годы, но все еще живую! Метку, которую тот же Лорд оставил на моей душе в момент моего прыжка во времени. Метку, о которой я и сам доселе не подозревал!

Он понял, что я — враг. Я увидел, как глаза отца Иоанна расширяются. Спокойная ясность в них сменилась сперва недоумением, а затем — абсолютным, неподдельным ужасом. Его лицо исказилось. Он отшатнулся от меня, как от чумного, выставив вперед руку с крестом.

А затем в моей голове, и только в моей, раздался беззвучный, ледяной, полный высокомерного изумления голос. Голос, который я надеялся никогда больше не услышать.

Так вот ты где, муравей… Мы снова увиделись.

Иоанн рухнул на колени перед Императором, указывая на меня дрожащей рукой. Его лицо пылало праведным гневом и священным ужасом.

— Государь! — закричал он, и голос его зазвенел, как набат. — Свет только что открыл мне! Этот человек… он несет в себе тень! Древнюю, враждебную тень, что жаждет поглотить этот мир! Я вижу ее! Он — зло в чистом виде! Он — слуга Антихриста!

Я стоял, парализованный. Не его обвинениями. А ледяным прикосновением клейма на моей душе, о котором я только что узнал. Я думал, что я — охотник. А оказалось, что все это время я был просто меченым зверем, которого рано или поздно найдет его хозяин.

В зале повисла мертвая тишина. Я, оглушенный и впервые за долгое время по-настоящему напуганный. Иоанн, сотрясающийся в пророческом экстазе. И Император, который медленно переводил взгляд с меня на него и обратно. И я видел, как в его глазах загорается страшная, холодная уверенность. Теория его брата только что получила самое жуткое и наглядное подтверждение.

Тишину, густую и тяжелую, как погребальный саван, разорвал спокойный, почти безразличный голос Государя.

— Благодарю вас, отче, — сказал он, глядя не на Иоанна, а на меня. — Ваше прозрение было весьма… поучительным. Граф, проводите отца Иоанна. Ему следует отдохнуть и собраться с мыслями.

Шувалов, чье лицо было непроницаемой маской, но в глазах плескался шок, шагнул вперед и, мягко взяв все еще дрожащего пророка под руку, почти вывел его из кабинета.

Я остался один. Под взглядом Императора.

Он молчал долго — целую вечность — и смотрел на меня. Наверно, именно так энтомолог рассматривает редкий, смертельно ядовитый образец, впервые попавший ему под микроскоп. Красные пятна на его бледной коже проступили ярче.

— Итак, — произнес он, наконец, и голос его был тих, как шелест осенних листьев. — Теория моего брата оказалась не просто верна. Она оказалась даже слишком реалистичной.

— Простите? Какая теория? — переспросил Шувалов, тревожно взглянув на Великого Князя.

— Мы предполагаем — пояснил Николай Павлович, —, что вы — эмиссары враждующих сил. И то, что я вижу. вполне подтверждает этот вывод. Занятно…

Я молчал. Что я мог сказать? Что я не пес? Что у меня нет хозяина? После того, как голос Лорда Света прозвучал в моей собственной голове, любые заверения были бессмысленны.

— Вы поставили меня в чрезвычайно трудное положение, инженер, — продолжил Император, вертя в руках свой лорнет. — С одной стороны — пророк, за которым идут тысячи. Который только что объявил вас исчадием ада. С другой — вы: человек с темным прошлым, непонятной силой и, как выясняется, с клеймом на душе от неведомой мне сущности. И вы оба мне нужны. И оба, судя по всему, смертельно опасны!

Император обменялся быстрыми взглядами с Великим Князем. Николай Павлович едва заметно кивнул. Александр вновь посмотрел на меня, и в его глазах блеснул холодный огонь самодержца.

— Вы хотели дворянство, инженер. Вы его получите. За ваши заслуги в Кунгуре и Петербурге, я своим указом жалую вам орден Святого Владимира. С завтрашнего дня вы — дворянин Российской Империи.

Вскочив, я поклонился.

— Но, — продолжил он, и его голос стал жестким, — вместе со званием вы получаете и приказ. Ваш конфликт с отцом Иоанном отныне — дело государственное. Вам запрещаются любые самостоятельные действия против него. Любые. Вы будете действовать только по прямому приказу Комитета. То есть, по моему.

Он снова взял лорнет.

— Я хочу, чтобы вы создали этот ваш прибор — детектор «кукловодов». Это надлежит выполнить в кратчайшие сроки. Князь Голицын будет в вашем полном распоряжении. Это — ваша главная и единственная задача. А пока… вы останетесь в столице. Под неусыпным, — он сделал ударение на этом слове, — наблюдением графа Шувалова. Считайте это почетным арестом. Вы свободны, господин… Молниев.

Он отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена.

Ну что же — я получил то, чего хотел — статус, дворянство. Но какой ценой? Отныне я попал в золотую клетку, став ценным инструментом в столе Императора. А стол этот заперт на ключ, находящийся в руках Великого Князя. Ну. по крайней мере, они так думают.

В приемной Шувалов обернулся.

— Поздравляю с новым званием, — сказал он без всякой иронии. — Ваша жизнь только что стала намного сложнее!

— Я заметил, граф, — ответил я.

Глава 15

Я вышел из кабинета Государя, механически сжимая в руке тяжелый пергаментный свиток. Дворянская грамота. В другой руке, в бархатной коробочке, лежал орден Святого Владимира четвертой степени — эмалевый красный крест с черно-красной лентой. Я получил то, чего хотел. Статус. Титул. Но на душе было тяжело. Впереди у меня — схватка с Иоанном… Этот мир тесен для нас обоих.

В приемной меня встретил сухопарый господин в статском мундире.

— Господин фон Молниев? — прошелестел он, почтительно склоняя голову. Фамилию он произнес на немецкий манер, с приставкой «фон», видимо, будучи уже в курсе моего нового статуса. — Я — статс-секретарь Его Императорского Величества по делам прошений, Герхард фон Крейн. Поздравляю вас с высочайшей милостью.

Я молча кивнул.

— Прежде всего — вот ваша лента, — он протянул мне орденскую ленту черно-красно-черного цвета. — Далее, Его Величество повелел мне сопроводить вас и разъяснить дальнейший порядок, — тем же бесцветным голосом продолжал он. — Пожалование дворянства — дело небыстрое. Ваша грамота — это лишь основание. Далее вам следует пройти ряд процедур…

Он повел меня по бесконечным дворцовым коридорам, на ходу излагая суть бюрократического квеста, который мне предстояло пройти.

— Первым делом, вам надлежит явиться в Департамент Герольдии Правительствующего Сената. Там вы подадите прошение о внесении вашего рода в Дворянскую родословную книгу. К прошению надобно приложить грамоту и свидетельства… в вашем случае, свидетельством будет сам указ Государя.

Мы спустились по широкой мраморной лестнице.

— Затем, — продолжал секретарь, — необходимо будет составить и утвердить ваш личный герб. Герольдмейстер представит вам штатных живописцев, которые, согласно вашим пожеланиям и правилам геральдики, создадут эскиз. Его также надлежит утвердить.

— И это все? — спросил я, устав от этого перечисления.

— Почти, — он позволил себе слабую улыбку, будто снисходя моему нетерпению. — После утверждения герба и внесения вас в книгу, вам надобно будет уплатить в казну установленную пошлину. Сумма… незначительная для вашего положения. И лишь после этого дело ваше будет считаться завершенным, а вы и ваше потомство — полноправными дворянами Империи.

Он остановился у выхода, где меня уже ждал Шувалов. Граф, увидев в моих руках грамоту и коробочку с орденом, понимающе кивнул.

— Не беспокойтесь, Михаил, — сказал он, беря меня под локоть и увлекая к выходу. — Вся эта бумажная волокита — сущий ад для неподготовленного человека. Я дам вам своего секретаря. Он все сделает. Вам нужно будет лишь явиться в Герольдию, поставить пару подписей и высказать пожелания по гербу.

— Пожелания? — усмехнулся я. — Пожалуй, я хочу, чтобы на нем была изображена молния, бьющая по змее. И девиз: «Не трогай — убьет».

Шувалов посмотрел на меня, и в его глазах блеснул смех.

— Боюсь, герольдмейстер не одобрит столь… откровенный девиз. Но над молнией и змеей мы подумаем. Поехали, господин фон Молниев. Кажется, у вас начинается новая жизнь. И дел в ней будет не меньше, чем в старой.

И он оказался прав. Следующие несколько дней превратились в бесконечную бюрократическую карусель. В сопровождении юркого секретаря Шувалова (очень толковый оказался господин!) я мотался между Сенатом, Герольдией и кабинетами непонятных мне, но чрезвычайно важно выглядевших чиновников.

Мне пришлось научиться ставить подписи под прошениями, написанными витиеватой, как кружево, вязью. Вести долгие, изнурительные беседы с седым, как лунь, герольдмейстером, который с ужасом слушал мои идеи насчет герба и пытался облечь их в приемлемую форму. В итоге мы сошлись на пронзенном молнией змее, держащем в пасти сломанный меч. Это несколько отличалось от привычного мне герба нашего рода, но так мне даже больше нравилось. Девиз же утвердили на латыни — Fulgur et Ferrum(Молния и Меч). Звучало напыщенно, но суть отражало.

Все это время я почти не покидал города, находясь, как и было приказано, под «неусыпным наблюдением». Я чувствовал это наблюдение — в случайных прохожих, чей взгляд задерживался на мне на долю секунды дольше положенного, в каретах без гербов, которые то и дело возникали в переулках. Великий князь держал меня на коротком поводке.

Завершив, наконец, все формальности и официально став частью российского дворянства, я уже так задолбался, что не почувствовал никакой радости — лишь холодное удовлетворение. Теперь пора было возвращаться к работе, которую все эти дни за меня, разумеется, никто не делал. Надо было срочно заняться решением вопроса, который возложил на меня Император. А заодно и подумать — что делать с сукиным сыном Иоанном!

Наконец после нескольких дней волокиты я вновь появился в Инженерном замке и без доклада вошел в кабинет Шувалова.

— Все формальности улажены, граф, — сказал я, не тратя времени на приветствия. — Теперь — к работе. Мне нужен Голицын.

— Я в курсе, — кивнул Шувалов, отрываясь от бумаг. На его лице не было и тени удивления. — Князь Голицын уже уведомлен. Он ждет ваших распоряжений в вашей лаборатории. Великий князь не терпит промедления.

Я криво усмехнулся. Мой личный враг, аристократ, мечтавший сделать меня своим рабом, теперь был отдан мне в качестве… лабораторной крысы. Поистине, в иронии судьбы иногда встречается нечто совершенно восхитительное!

Мы спустились в мой «класс». Голицын был уже там. Один. Он стоял у окна, глядя на унылый плац. Когда мы вошли, он даже не обернулся. Стоило бы наказать его за этакую наглость… но не было времени. Ничего, он все получит в процессе!

— Князь, — начал я без предисловий, — у нас новый проект государственной важности, находящийся под личным контролем Императора.

Он медленно повернулся. На его лице была маска презрительного безразличия.

— Я слушаю, господин Молниев, — процедил он, с ядом выделив мое новое обращение.

— Нам поручено создать артефакт: детектор ментального контроля. Прибор, который сможет определить, свободен ли разум одаренного, или им управляют извне.

В его глазах на мгновение мелькнул интерес. Он, как никто другой, понимал, о какой силе идет речь.

— И поскольку ваш дар уникален, — продолжал я, — именно вы станете ключом к этому проекту. Вы будете образцом, если хотите — эталоном. Мы будем изучать вашу силу, препарировать ее, чтобы понять сам принцип ментального контроля и создать противоядие.

Он молчал, но я видел, как ходят желваки на его лице. Похоже, он не так представлял себе «сотрудничество». Видно, воображение нарисовало ему картину, как он снисходительно объясняет туповатому начальству основы магии марионеточников. Шалишь, друг — я знаю про нее много больше, чем ты или кто-то иной. На самом деле мне нужен рабочий материал, подопытный кролик. И — тадам! Честь стать моим подопытным кроликом в многочисленных экспериментах выпала нашему гордому аристократу. Мы оба понимали — это было унижение, куда более тонкое, чем любая порка.

— Я⁈ — он наконец не выдержал. — Буду помогать тебе, мужлан⁈ Да я лучше сгнию в крепости!

— Выбор за вами, князь, — вмешался Шувалов. Его голос был холоден и лишен эмоций. — Десять лет службы в этой… крепости. Или несколько месяцев интенсивной работы над проектом, который может принести вам полное прощение. И даже славу.

— Какая слава может быть в работе под началом этого? — выплюнул Голицын.

— А вот здесь, князь, вы ошибаетесь, — тут Шувалов позволил себе слабую ироничную усмешку. — Господин Молниев с некоторых пор — потомственный дворянин Российской Империи. Так что никакого урона вашей чести не будет. Лишь служба Государю, плечом к плечу с равным по статусу.

Это был удар под дых. Я видел, как лицо Голицына на мгновение исказилось от смеси шока, неверия и чистой, концентрированной ненависти. Видимо он думал, что мне пожаловали лишь личное дворянство, а никак не потомственное, и это стало ударом по самолюбию князя. Я не просто победил его. Я занял место в его мире.

Он молчал долго, глядя то на меня, то на Шувалова. Я видел, как в нем борется гордыня и прагматизм.

— Хорошо, — произнес он наконец, и голос его был глухим и безжизненным. — Я согласен. Что я должен делать?

Перемирие было заключено. Хрупкое, пропитанное ядом, но перемирие. Война перешла в новую фазу — фазу сотрудничества поневоле. И я знал, что она будет не менее опасной, чем открытая схватка.

* * *

Отец Иоанн, получив от Государя предписание не покидать столицу до особого распоряжения, и не подумал впадать в уныние. Он воспринял это как еще одно испытание, ниспосланное ему Светом. Кто обещал, что будет легко? Путь праведника никогда не был усеян розами — да, придется и пострадать за свой дар! В конце концов, все могло быть много хуже: его не заперли в монастырь, не отдали под суд Синода. Ему лишь вежливо указали на границы его «прихода». Но это — пока….

Так или иначе, он не стал сидеть сложа руки. Если гора не шла к Магомету, то Магомет пойдет к горе.

Через три дня после аудиенции во дворце он устроил свою первую столичную проповедь. И место для нее он выбрал с дьявольской, или, как он сам считал, с божественной прозорливостью. Это была площадь перед оцепленной башней на Обводном канале.

Слух о том, что «костромской чудотворец» будет говорить с народом, разнесся по рабочим окраинам с быстротой лесного пожара. К полудню у гвардейского оцепления, охранявшего башню, собралась многотысячная толпа. Рабочие с окрестных заводов, мещане, торговки, нищие, калеки — все те, кому имперское великолепие Петербурга показывало лишь свою грязную изнанку, пришли сюда в поисках чуда.

Он появился внезапно, взойдя на импровизированный помост из пустых ящиков. И толпа, гудевшая до этого, как растревоженный улей, разом смолкла.

— Братья и сестры! — голос его, усиленный какой-то неведомой силой, летел над площадью, проникая в самое сердце. — Вы смотрите на эту медную громаду, и власти говорят вам, что это — ваша защита! Они лгут!

Он указал на башню худой, обличительной рукой.

— Я говорю вам — это клетка! Клетка для божественного света, что рвется в наш мир, чтобы исцелить его! Его воздвиг не Бог, а человек, чье сердце черно от гордыни и безверия! Человек, который опутал разум нашего благочестивого Государя темными чарами!

Толпа заволновалась, загомонила.

— Они боятся Света! — гремел Иоанн, и глаза его горели фанатичным огнем. — Они боятся чуда, которое Он несет! Они хотят запереть Его в своих медных идолах, подчинить, измерить! Но Свет нельзя измерить! Его можно лишь принять в свое сердце! Долг каждого из вас, детей Света, открыть глаза нашему заблудшему Государю! Разрушить эту темницу!

— Ломай! — взревел кто-то в толпе.

— Долой колдуна!

Толпа качнулась вперед. Люди, распаленные его словами, наперли на цепь гвардейцев. Солдаты, с трудом сдерживая натиск, выставили вперед ружья со штыками.

— Стоять! — кричал молодой офицер, пытаясь перекрыть рев толпы. — Стрелять будем!

И в этот самый напряженный момент, когда вот-вот должна была пролиться первая кровь, Иоанн поднял руки к небу.

Ослепительная, молочно-белая вспышка света без звука и жара ударила по площади. Все — и солдаты, и люди в толпе — на мгновение замерли, ослепленные и оглушенные. А когда зрение начало возвращаться, помост был пуст. Пророк исчез.

В наступившей звенящей тишине, в суматохе, его ближайшие адепты, действовавшие по заранее условленному плану, подхватили его и увлекли в лабиринт ближайших проходных дворов, где их уже ждала неприметная карета.

Попытка ареста провалилась. Вместо этого город получил новое чудо — «чудесное исчезновение» святого старца от рук безбожных властей. Но главное — ясную цель для своего гнева.

* * *

Карета, уносившая отца Иоанна от расправы, принадлежала не бедным почитателям, а, ни много ни мало, графу Строганову. И привезла она его, натурально, не в убогую ночлежку на окраине, а в роскошный, залитый светом сотен электрических свечей дворец на Невском проспекте.

Здесь, в позолоченной гостиной, под портретами предков, увешанных орденами, его уже ждали. Граф Строганов, князь Нарышкин, еще несколько тузов — все те, чьи заводы были остановлены по приказу Великого князя, чьи барыши иссякли из-за прихоти какого-то безродного колдуна. Породистые, екатериненские вельможи, привыкшие думать, что все вокруг принадлежит им. Теперь их лица были полны гнева, унижения и… надежды.

Они встретили его не как смутьяна, а как спасителя.

— Отче, — начал Строганов, почтительно целуя его руку. — Мы восхищены вашей смелостью. Вы — единственный, кто не побоялся возвысить голос правды против этого… беззакония.

Иоанн, спокойный и отрешенный после пережитого, молча слушал. Он видел перед собой не просто знатных господ. Он видел орудие в руках Света.

— Великий князь Николай Павлович, — продолжил Нарышкин, и голос его буквально сочился ядом, — попал под влияние этого самозванца, мерзавца Молниева. Он верит каждому его слову, разоряет нас, честных промышленников, сеет смуту в народе, выставляя солдат против верующих. Государь же, кажется, не видит всей картины.

— Этот Молниев… он называет себя инженером, — заметил Иоанн, — а на деле — колдун, опутавший разум наследника. Он возводит свои бесовские капища, эти башни, отвращая людей от истинной веры, подменяя чудо Божие — механизмами.

— И ради этих механизмов он останавливает наши заводы, — вставил Нарышкин, — оставляя тысячи православных без хлеба. А Великий князь ему потворствует. Они оба — угроза и вере, и процветанию России.

Иоанн молчал, но глаза его, до этого спокойные, начали темнеть. Он слушал слова, которые идеально ложились на его собственную картину мира.

— Мы, — Строганов обвел рукой собравшихся, — готовы бороться. Но нам не хватает голоса. Нам не хватает знамени, — он подался вперед. — Станьте нашим знаменем, отче. Ваш глас — это глас народа. Ваши чудеса — это печать Божья. Продолжайте вашу святую борьбу. Обличайте этого медного идола на Обводном. Называйте Молниева — Антихристом, а Великого князя — его заблудшим покровителем.

— А мы, — подхватил Нарышкин, и его маленькие глазки хищно блеснули, — обеспечим вам защиту. Лучшие дома Петербурга станут вашим убежищем. Мы дадим вам деньги, чтобы вы могли помогать страждущим и умножать свою паству. Мы откроем перед вами двери столичных салонов, чтобы и высший свет услышал ваше слово. Вы станете нашим духовным вождем. А мы — вашим мечом и кошельком.

И они изложили ему свой план: простой и подлый, как удар в спину. Они видели в Иоанне идеальное оружие для его реализации: таран, который мог расшатать авторитет Великого князя и его выскочки-инженера.

Они предлагали ему все. Полную, безоговорочную защиту от властей. Огромные, почти неограниченные суммы денег на «богоугодные дела». И, что самое главное, — доступ в высший свет. Они обещали открыть перед ним двери столичных салонов, познакомить его с влиятельными сановниками, с фрейлинами Государыни, с теми, кто мог донести его «светлое слово» до самых ушей Императора.

— Вы станете нашим духовным знаменем, отче, — повторил Строганов, словно пытался впечатать в сознание Иоанна эту истину. — А мы — вашим мечом и кошельком. Вместе мы очистим Империю от этой скверны.

Взамен они просили лишь одного. Продолжать. Продолжать проповедовать. Продолжать обличать «медного идола» на Обводном. Продолжать называть Молниева — Антихристом, а Великого князя — его покровителем.

Иоанн слушал, и в его ясных глазах не было ни тени сомнения. Он видел в их словах не политическую интригу, а перст Божий. Сам Свет посылал ему этих могущественных союзников, чтобы помочь ему в его святой борьбе.

— Я не ищу ни злата, ни почестей, — ответил он своим тихим, но полным силы голосом. — Я ищу лишь пути для служения Свету. И если вы готовы встать на этот путь рядом со мной… я принимаю вашу помощь.

Нечестивый альянс был заключен: союз холодного аристократического расчета и пламенного религиозного фанатизма. Теперь за спиной пророка стояли не только толпы оборванцев, но и миллионы рублей и веками отточенное искусство придворной интриги.

Глава 16

Наша лаборатория в Инженерном замке больше походила на камеру пыток, чем на научное учреждение. Сырые каменные стены, тусклый свет из высокого зарешеченного окна и два человека, связанных взаимной ненавистью и приказом Императора.

Несмотря на нашу глубокую, почти физическую взаимную антипатию, мне пришлось окунуться в работу с Голицыным с головой. Время поджимало. Император ждал «прибор», а я все еще топтался на месте, пытаясь создать этот «детектор лжи» для душ.

Наше сотрудничество началось, как и следовало ожидать, со скандала.

Я явился в нашу лабораторию в Инженерном замке с первыми лучами солнца. Вчерашний день ушел на подготовку оборудования: я притащил из Комитета все необходимое, включая мой громоздкий прототип и несколько свежих грибов-аккумуляторов. Все было готово для работы.

Я ждал час, другой… Но его сиятельство князь Голицын, мой ключевой «инструмент» и партнер по этому государственной важности проекту, соизволил явиться лишь в одиннадцатом часу. Он вошел в каземат, благоухая кофе и французским одеколоном, свежий, выспавшийся, с выражением скучающего превосходства на лице.

— Вы опоздали, князь, — неодобрительно произнес я, отрываясь от газеты, где в очередной раз расписывались «чудеса нового пророка, костромского самородка отца Иоанна».

— Я не привык вставать с петухами, инженер, — лениво протянул он, небрежно бросая перчатки на стол. — У аристократов несколько иной распорядок дня, нежели у простолюдинов.

— Здесь, — я ткнул пальцем в каменный пол, — нет ни аристократов, ни простолюдинов. Здесь есть два специалиста, выполняющие приказ Императора. И один из них, отвечающий за результат головой, не намерен тратить свое время на ожидание, пока второй соизволит проснуться. Еще одно опоздание, князь, — я посмотрел ему прямо в глаза, — и я доложу Великому князю, что вы саботируете работу. Уверен, он найдет способ сделать ваше утро более… бодрым. Например, в казематах Петропавловской крепости. Там, говорят, ранняя побудка!

Князь побагровел, с ненавистью глядя на меня. Мы сверлили друг друга взглядами несколько секунд. Это была первая проба сил, первая проверка границ… Похоже, он понял, что я не шучу.

— Ну и что я должен делать? — прошипел он, с ненавистью глядя на разложенные на столе инструменты.

— Для начала — приходить вовремя, — отрезал я.

Начали мы с простого. Наша первая задача — создать прибор, способный в принципе уловить и измерить биоэлектрические токи живого организма. А затем — зафиксировать отклонения, которые вносит в эту картину чужое ментальное вмешательство.

— Для начала, князь, — сказал я, указывая на грубый верстак, — мне нужен образец. Стабильный, контролируемый импульс.

Я положил на стол большой, заветренный кусок говядины. Голицын посмотрел на него, затем на меня, и в его глазах промелькнуло отвращение.

— Опять сырое мясо? Я должен работать… с этим? — процедил он.

— Вы должны заставить это работать, — поправил я. — Дайте в него слабый, ровный импульс. Такой, чтобы мышцы, подрагивали, едва-едва, но постоянно!

Стиснув зубы, он подчинился. Я видел, как он сосредоточился, и кусок мяса на столе начал мелко, почти незаметно вибрировать. Тем временем я воткнул в плоть два заостренных медных штыря, соединенных проводами с моим прототипом — широкой медной пластиной, на которой были напаяны тончайшие спиральки из проволоки разной толщины.

Идея была элементарной: каждая спиралька была рассчитана на определенную силу тока. Чем сильнее импульс, тем больше спиралей нагреется. Примитивный, но наглядный вольтметр.

Первая, самая толстая спираль, почти сразу начала тускло светиться, испуская слабое тепло.

— Работает, — констатировал я. — Ваш импульс стабилен. Теперь — к более сложному.

В качестве подопытного я, с разрешения Шувалова, использовал одного из «слепых котят» Комитета — того самого прыщавого разночинца, который в первый день занятий чуть не устроил самосожжение. Он сидел на табурете, бледный от страха, пока я прикреплял к его вискам и запястьям влажные тряпицы с вплетенными в них электродами.

— Сиди смирно, — приказал я. — И постарайся не думать о вечном.

Я снова подключил провода к прибору. Он сразу же отозвался: теперь уже две спирали из трех начали светиться. Естественные биотоки человеческого тела были на порядок сильнее тех, что Голицын генерировал в мертвой плоти.

— Отлично, — я зафиксировал показания. — Теперь, князь, ваша очередь. Возьмите под контроль его правую руку. Только руку. Заставьте его пальцы сжаться в кулак.

Голицын сосредоточился. Рука разночинца, до этого безвольно висевшая вдоль тела, дернулась и медленно, неестественно начала сжиматься в кулак. Подопытный испуганно пискнул.

Я же смотрел на прибор. Показания его не изменились: две спирали продолжали греться, а вот дополнительный нейроимпульс, превращающий человека в марионетку — не фиксировался! Что за черт…

— Ничего, — я с досадой стукнул по пластине. — Никакой реакции.

— Возможно, ваш прибор — просто кусок бесполезного хлама, инженер? — ядовито заметил Голицын.

— Возможно, — огрызнулся я. — А возможно, ваше хваленое искусство, князь, настолько слабо, что его не отличить от простого мышечного спазма.

Он побагровел, но промолчал. Унижение было слишком велико, чтобы отвечать словами.

Я же впился взглядом в прибор. Что-то было не так. Фундаментально не так.

— Еще раз, — приказал я разночинцу, который уже начал зеленеть от страха и напряжения. — Князь. Контроль.

Он снова взял руку парня под ментальный контроль. Пальцы сжались. И снова — ничего. Две базовые спирали горели ровно, показывая лишь собственный фон подопытного. Ни малейшего всплеска, ни намека на внешнее вмешательство.

— Сильнее! — рявкнул я на Голицына. — Дайте больше силы!

— Я даю столько, сколько нужно для точного контроля, а не для того, чтобы рвать ему мышцы, инженер, — прошипел он в ответ.

Мы повторили эксперимент еще трижды. Я менял точки подключения, заставлял Голицына управлять разными группами мышц — предплечьем, бицепсом. Результат был один. Вернее, его не было. Прибор упорно молчал, как партизан на допросе.

Я отослал бледного, как смерть, разночинца и в ярости уставился на свою конструкцию. Она была безупречна. Я проверял ее на мертвой плоти, я проверял ее на себе. Она работала. Она регистрировала электрические импульсы. Но она не видела его управляющий импульс!

Голицын наблюдал за мной с холодным, торжествующим видом. Он, разумеется, держал язык за зубами, но при этом явно тайком наслаждался моим провалом.

Я снова и снова прокручивал в голове схему. Поток. Регистрация. Индикация. Где ошибка? В чувствительности? Но куда уж чувствительнее? Самая тонкая проволока, которую я смог найти, и так реагировала на малейшие всплески.

Я заставил себя успокоиться, отбросить ярость и мыслить аналитически — закрыл глаза и мысленно воспроизвел то, что чувствовал сам, когда управлял людьми. Мой метод, конечно, внешне похожий на действия «марионеточников», все же в сравнении с их искусством был грубым, топорным. Я, можно сказать, «взламывал» нервную систему, посылая в нее чужеродный, мощный импульс, который перебивал собственные сигналы мозга. Это было похоже на то, как криком заглушить шепот. Мой прибор такой «крик» легко бы зафиксировал.

А Голицын? Его дар был другим. Он не кричал. Он… как будто нашептывал.

И тут меня осенило! Сила Голицына была не в силовом преодолении чужого сигнала, а в чудовищной, нечеловеческой утонченности, с которой он брал под контроль чужое тело. Он не вливал в жертву грубую энергию извне, не «взламывал» систему, как вирус проникая в нее, но лишь слегка, почти незаметно, модулировал уже существующие сигналы, «подсказывая» чужим нервам, что им делать, и они исполняли его волю, думая, что это — приказ их собственного мозга. Импульс, который он использовал, был настолько слаб, настолько близок к естественному фону человеческого тела, что мой примитивный прибор, настроенный на фиксацию грубых аномалий, его просто не видел. Он попросту тонул в шуме!

— Нужна более тонкая настройка, — пробормотал я.

Весь остаток дня ушел на модернизацию. Я добавил к пластине еще три ряда спиралек, на этот раз из тончайшей, почти невидимой глазу проволоки, которую едва смог разглядеть даже я. Каждая новая спираль была рассчитана на микроскопические колебания.

Мы повторили эксперимент. Снова замеры базового фона. А затем…

— Давайте, князь. Снова.

Он снова взял руку парня под контроль. И… есть! В тот самый миг, когда пальцы подопытного начали сжиматься, одна из новых, тончайших спиралек, еле-еле, но заметно покраснела, испуская едва уловимое тепло.

— Попался, — выдохнул я.

На лице Голицына отразилось сложное чувство. Он был рад, что его сила оказалась «слишком тонкой» для моего грубого прибора, но в то же время он понимал, что я все-таки нашел способ ее измерить.

Я посмотрел на свой громоздкий, опутанный проводами аппарат. Прототип работал. Но он был контактным, неуклюжим. Чтобы он стал настоящим оружием, мне нужно было сделать его дистанционным. А это была задача на порядок, на два порядка сложнее. И я пока даже не представлял, как к ней подступиться.

* * *

Пока я сражался с микротоками и аристократической спесью в сырых казематах Инженерного замка, война на улицах Петербурга перешла в новую, затяжную фазу. Отец Иоанн, обретя могущественных покровителей, больше не нуждался в массовых сборищах. Его тактика изменилась: теперь он пытался взять стражу «медного идола» на измор.

Почти каждую ночь район вокруг башни превращался в театр военных действий. Группы его самых ретивых последователей, в основном — озлобленная, потерявшая работу и теперь опьяненная праведным гневом и дешевой водкой беднота с Обводного, устраивали свои подлые вылазки.

Вот под покровом туманной, промозглой ночи десяток фигур в рваных армяках бесшумно скользит по крышам соседних пакгаузов. Они подбираются к тому участку периметра, где тень от трубы литейного завода гуще всего. По команде патлатого верзилы, бывшего грузчика, они разом швыряют в сторону гвардейского патруля град камней и кирпичей, припасенных заранее. Пока солдаты, ругаясь и закрывая головы руками, пытаются понять, откуда летит, двое других метают зажженные бутыли с горючей смесью. Одна разбивается о землю, вторая — ударяется о медную обшивку башни и стекает по ней огненным ручьем, не причиняя вреда, но создавая панику. Начинается суматоха, стрельба в воздух, и под этот шумок нападавшие растворяются в лабиринте крыш.

Трижды им почти удавалось добиться своего. Один раз подожженная телега с сеном, которую они с воплями и гиканьем разогнали по улице, врезалась в полосатую будку для солдат. Огонь едва успели потушить.

В другой раз их тактика была еще хитрее. К оцеплению, шатаясь, подошел вдребезги пьяный мастеровой. Он орал песни, материл Государя и требовал пропустить его к «бесовскому идолу». Когда двое гренадер, чертыхаясь, вышли, чтобы скрутить его и оттащить в участок, из темноты соседнего переулка на них набросились с десяток человек с дубинами и ножами. Завязалась короткая, жестокая свалка. Одного из солдат тяжело ранили в бок. И пока основное внимание караульных было приковано к драке, третья группа, с другого конца, пыталась подпилить одну из опор, чтобы обрушить ее.

Каждый раз зачинщиков, которых удавалось поймать, ждала незавидная участь. Их волокли в участок, до полусмерти пороли розгами и бросали в переполненные тюрьмы на Шпалерной. Но это не помогало, лишь подливая масла в огонь, превращая пьяных бунтовщиков в мучеников за веру.

На их место приходили новые. Деньги, которые неприметные господа в дорогих каретах щедро раздавали по ночам в самых грязных кабаках Выборгской стороны, делали свое дело. За серебряный рубль — огромные по меркам безработного люда деньги — всегда находились те, кто был готов рискнуть своей шкурой.

Более того, система начала работать в обе стороны. Людей, арестованных и по утру высланных из города за бродяжничество и бунт, уже на следующий день тайно на нанятых подводах привозили обратно, в ночлежки, где их ждали новая порция водки и новые серебряные рубли.

Нападения на башню вскоре стали организованным, хорошо финансируемым, оплачиваемым ремеслом, войной на истощение. И ее целью было не только захватить и сломать башню, но и — показать, что власть бессильна.

Но настоящая схватка происходила не на улицах — она велась в тишине и полумраке дворцовых покоев.

Императрица Елизавета Алексеевна принимала свою любимую фрейлину, молодую княжну Строганову, племянницу того самого графа. Девушка, с глазами испуганной лани и тщательно отрепетированной дрожью в голосе, «делилась» с государыней своими страхами.

— Ваше Величество, — шептала она, прикладывая к глазам кружевной платок, — в свете только и разговоров… Люди ропщут. Говорят, Государь наш… — она осеклась, будто боясь произнести ужасное, — попал под влияние колдуна с Урала. Что он отвернулся от истинной веры, а благочестивого старца, отца Иоанна, которого народ уже почитает за святого, держит в опале, как преступника.

— Глупости, — сухо ответила Императрица, но фрейлина видела, что ее слова попали в цель.

— Я-то знаю, что это глупости, Ваше Величество! Но простой народ… он темен и недоверчив. А дворянство… свет недоумевает. Они видят, как их заводы стоят, как их доходы тают, и не понимают, ради чего. Боюсь, как бы гнев Божий, — она истово перекрестилась, — не пал на всю нашу семью за такое поношение праведника.

Вечером того же дня состоялся тяжелый разговор. Императрица, женщина набожная и чуткая к настроениям двора, высказала мужу все, что услышала.

— Саша, — сказала она, используя их домашнее имя, — я не вмешиваюсь в твои государственные дела. Но то, что происходит — опасно. Ты восстанавливаешь против себя и простой народ, и лучшее дворянство! Трон держится на их верности. Нельзя ею рисковать ради… этого странного человека. Прислушайся к голосу своих подданных.

Александр слушал, и лицо его становилось все мрачнее. Он был зажат в тиски. С одной стороны — опасности, раскрываемые в рассказах родного брата и доклады Шувалова. С другой — слезы жены, ропот аристократии и почти открытый бунт на улицах. Он оказался в тупике.

Оказавшись под перекрестным огнем — с одной стороны, рациональные, но пугающие доклады брата и Шувалова, с другой — истерия улицы, слезы жены и холодное недовольство высшей аристократии — он понял, что ситуация выходит из-под контроля. Прямо поддержать Молниева означало окончательно настроить против себя всех. Арестовать Иоанна — спровоцировать народный бунт, который мог стать страшнее пугачевщины. «Ах, ну почему я пропадал в Вене! Почему эти идиоты не сообщили мне ранее, что здесь назревает?» — думал он ночами, ворочаясь на жарких перинах. «Надо было уничтожить этого Иоанна раньше, когда он только еще появился в своей Костроме. А теперь поздно — слишком он заметен».

Но император был умен. И он нашел выход — решение, достойное византийского императора, путь, что убирал его из эпицентра бури, превращая из участника конфликта в верховного, отстраненного арбитра.

И на следующий день в здании Святейшего Синода ударил гром: фельдъегерь доставил в него, запечатанный сургучом личный указ Государя Императора.

Текст его был холоден, официален и не двусмысленен.

Государь Император повелевал членам Святейшего Синода, отложив все прочие дела, «в кратчайшие сроки, но со всей тщательностью и беспристрастием, составить полное богословское заключение о догматах и деяниях странствующего проповедника отца Иоанна на предмет их соответствия святым канонам Православной Церкви и возможной угрозы для духовного единства и государственного порядка».

Это был не просто приказ. Это был ультиматум.

Александр I, этот мастер политического лавирования, одним росчерком пера переложил всю ответственность на плечи церковников. Он бросил им под ноги «горячую картофелину», которую до этого пытались всучить ему.

Больше это не было делом какого-то Комитета или прихотью Великого князя. Это стало внутренней проблемой самой Церкви. Митрополиты и архиепископы должны были теперь разбираться с пророком, который вырос в лоне их системы и теперь грозил расколоть их паству. Это им предстояло публично вынести свой вердикт: святой он или еретик? Чудотворец или самозванец?

Сам же Император отстранялся. Он занимал позицию над схваткой. Он, как помазанник Божий, будет лишь ждать заключения своих духовных советников. А до тех пор — отец Иоанн оставался под «почетным арестом» в доме графа Строганова, а инженер Молниев — продолжал свои «ученые изыскания» в Инженерном замке.

Шахматная доска была перевернута. Фигуры были расставлены заново. И теперь главный ход был за теми, кто носил не мундиры, а рясы. Церковь, так долго трусливо стоявшая в стороне и делавшая вид, что ничего не происходит, была насильно втянута в эпицентр этого странного и опасного дела.

Глава 17

Прошла неделя относительной тишины. Семь дней, в течение которых я, запершись в своей лаборатории в Инженерном замке, вел изматывающую войну с князем Голицыным и законами физики, пытаясь создать свой детектор душ. Работа продвигалась медленно, со скрипом. Каждый шаг вперед давался с боем.

Неожиданно поступил приказ явиться на Обводный канал: его принес адъютант Великого князя — сухое, официальное предписание: «Инженеру Молниеву. Ввиду участившихся инцидентов немедленно прибыть к башне-стабилизатору для проведения полной технической инспекции»

Я криво усмехнулся. «Инциденты». Какое изящное слово для ночных атак фанатиков Иоанна.

Когда мой экипаж, сопровождаемый парой конных жандармов, подъехал к оцеплению, я увидел, что обстановка здесь изменилась. Солдат стало больше. Вокруг башни спешно возводили второе кольцо укреплений — из мешков с песком и рогаток.

Меня встретил командир оцепления, молодой гвардейский капитан.

— Слава Богу, прибыли, господин инженер, — сказал он, отдавая честь. — Совсем житья от них не стало. Каждую ночь лезут, как тараканы. Мы их гоняем, а они снова. Мы гоняем — они снова!

Не слушая его, я прошел внутрь периметра. Сама башня, казалось, не пострадала: ее медная обшивка была покрыта вмятинами от камней и черными подпалинами от зажигательных смесей, но целостность конструкции не была нарушена. Она стояла, как утес посреди бушующего моря — молчаливая, гудящая, равнодушная к людской суете.

Но, как часто бывает, благополучный фасад скрывал не совсем хорошее содержимое.

Поднявшись по внутренней винтовой лестнице на самую верхнюю площадку, я подошел к главному индикатору. Это была сложная система из рун и кристаллов, вмонтированная в центральную панель управления. Она показывала уровень накопленной энергии, которую башня вытягивала из аномалии, истощая и стабилизируя ее.

В целом все было в рамках ожидаемого. Центральный кристалл, который при нормальной работе должен был светиться ровным, спокойным синим цветом, горел багровым. Пульсирующим, тревожным, почти кричащим светом. Шкала рядом, размеченная мной в условных процентах, показывала… восемьдесят семь. Восемьдесят семь процентов от критической массы.

Дальше должен произойти прорыв, после чего здесь образуется прореха, и башня станет не отличимой в работе от своих «товарок», построенных в Кунгуре. Да и сейчас она работала безупречно. Как гигантский пылесос башня втягивала в себя хаотичную энергию из недосформированной прорехи, не давая ей вырваться наружу. Но эта энергия не исчезала. Она накапливалась в системе аккумуляторов, рассчитанных на то, чтобы выдержать колоссальные перегрузки. Но не бесконечные! Я спроектировал и построил плотину, способную сдержать цунами. Но есть нюанс — вода за этой плотиной будет постоянно прибывать…

И сейчас, глядя на этот багровый, тревожно пульсирующий сигнал, я понял — мы на грани. Вскоре произойдет спонтанная, но контролируемая разрядка. Весь накопленный заряд вырвется наружу, создавая прорыв. Но это стало бы катастрофой, если бы не защитное поле внутри башни, где и окажутся твари после прорыва. Я ожидал, что меня позовут, когда это произойдет. Тогда бы «наверху» убедились в надежности конструкции и выполнении ей защитных функций. А мне бы хватило времени прибыть и зачистить от тварей пространство внутри защитного поля. После чего показать еще одну, не озвученную мной ранее, функцию башни — перенаправление накопленной энергии, чтобы не допускать таких прорывов.

План был хорош, пока меня не позвали сильно заранее проверить башню. Теперь, когда она «разрядится», уже не получится гордо стоять перед князем и императором, кивая, мол, смотрите — как хорошо она держит удар. Ведь одно дело, когда после установки прошел месяц, и другое — несколько дней. Наоборот, скажут — а чего же ты в прошлый раз, как ее посетил, сразу нас обо всем не предупредил? Короче, пора было менять подход. Но нападения фанатиков можно использовать и во благо. Чем я и решил воспользоваться.

Я спустился вниз. Лицо мое, должно быть, было страшным, потому что капитан, увидев меня, вытянулся в струнку.

— Что-то не так, господин инженер?

— Проблемы, капитан, — сухо ответил я, став с ходу нагнетать обстановку. — У нас у всех. Очень большие проблемы.

Я отошел в сторону, подальше от суетящихся солдат, и стал выстраивать свои мысли в порядок. В голове мгновенно всплыли схемы из академического курса. Любой стабилизатор резонанса, любая система контроля над аномалией предполагала механизм сброса излишков энергии. И вариантов здесь было всего два.

Первый — грубый, аварийный залповый сброс: открыть все шлюзы и сбросить накопленный заряд в землю. Быстро, эффективно и… равнозначно запусканию процедуры искусственного прорыва. Такой концентрированный удар энергии временно ослабляет Грань в точке разряда. Для того то в конструкции башни и предусматривалось защитное поле, которое должно было удержать тварей внутри периметра. Рода использовали этот способ, когда нужно было «наловить» разных монстров из-за Грани. Причины были различные, но сама возможность есть у всех башен.

Я вспомнил Урал. Там, в глуши, это было рутиной. Раз в две-три недели Семён с Верхотуровым проводили такое контролируемое «стравливание», а затем методично зачищали вырвавшуюся мелочь.

Второй вариант — тонкий, контролируемый и цивилизованный: «постепенное стравливание». Не сбрасывать энергию в никуда, а перенаправлять ее на внешнего потребителя, который будет ее медленно, но постоянно поглощать. Как вариант — на какое-нибудь крупное промышленное производство. В идеале — на завод. То, что пока недоступно в уральской глуши из-за отсутствия оных.

Но ведь здесь-то производств полно! Заводы стоят прямо здесь, в сотне шагов. Вон возвышаются трубы мануфактур Строгановых, за ними — медные шпили молниеприемников заводов Нарышкиных, а с другой стороны — приземистые цеха герцога Ольденбургского.

И в этот самый миг, глядя на остывшие трубы заводов столичных аристократов, мысли приняли завершенный вид, и у меня появилась идея, как повернуть ситуацию в свою пользу. Причем — не просто с технической точки зрения, это как раз было не очень сложно, а и с политической.

Я был сосредоточен на Иоанне, на Комитете, на интригах и разборках с Голицыным. И совершенно упустил из вида тех, кто спонсировал этот уличный террор: обиженные аристократы-заводчики. Я был для них смертельным врагом — колдуном, лишившим их прибыли. Их заводы до сих пор стояли, так как над башней перестали бить молнии, лишая их дармовой энергии с неба. Но что, если враг придет к ним с предложением, от которого они не смогут отказаться? Что, если я предложу им не просто вернуть им их заводы в строй, а дать нечто большее? Бесплатную, неиссякаемую, а главное — полностью контролируемую энергию.

Идея была настолько дерзкой и циничной, что я невольно усмехнулся. Мне подвернулся прекрасный шанс превратить своих врагов в своих деловых партнеров — в людей, кровно заинтересованных в том, чтобы эта башня стояла и работала. А если она им будет нужна, то и нападения, которые они же и спонсируют, должны как-то сами собой прекратиться.

План родился мгновенно, во всех деталях.

Вернувшись в Инженерный замок, я приказал принести мне письменный прибор и бумагу.

— Мне нужен писарь. И чистый листок бумаги, который нужно будет доставить графу Шувалову. Немедленно.

Дежурный адъютант, видя мое лицо, не задавая вопросов, выполнил все мои указания.

— Садитесь, пишите: «Ваше сиятельство. Соблаговолите срочно устроить встречу с господами Строгановым, Нарышкиным и другими владельцами мануфактур, чья работа была остановлена. Как можно скорее. По делу, касающемуся их прямого финансового интереса и безопасности Империи».

Как писарь закончил свое дело, я поставил свою новую, еще непривычную подпись дворянина Молниева.

— Отправляйте.

Пора было переходить в контрнаступление.

* * *

Встреча была назначена во дворце Строганова. Шувалов, используя весь свой вес и намеки на волю Государя, организовал ее в тот же вечер. Меня приняли не в парадной зале, а в малом кабинете, отделанном темным дубом. Атмосфера была холодной, как невский лед.

Их было четверо: сам граф Строганов, князь Нарышкин, и управляющий герцога Ольденбургского. Они сидели в глубоких креслах, как судьи. Шувалов, представлявший на этих переговорах власть, сел чуть в стороне, давая понять, что он — лишь посредник.

Разговор начал Строганов.

— Господин Молниев, — его голос был вежлив, но эта вежливость была тоньше паутины, и под ней вибрировала сталь. — Мы собрались здесь по вашей просьбе. Хотя, признаться, удивлены. После того колоссального ущерба, что вы и ваши… эксперименты… нанесли нашей промышленности, мы ожидали скорее получить от вас счет за убытки, а не приглашение к беседе.

— Убытки были необходимой мерой для спасения ваших же заводов, граф, — ответил я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — От полного и окончательного их исчезновения.

Нарышкин презрительно фыркнул.

— Мы слышали эти сказки про «конец света». Однако, пока что единственный конец, который мы видим, это конец нашей прибыли.

— Скажу прямо — мне плевать на ваши убытки. Я пришел не извиняться, господа, — перешел я в наступление. — Однако могу предложить вам сделку. Ваши заводы сейчас представляют проблему по двум причинам. Первая — они создавали фон, который подпитывал угрозу. Вторая, неофициальная, ваше молчаливое поощрение беспорядков вокруг башни.

В кабинете повисла звенящая тишина. Они не ожидали такого прямого разговора.

— Я предлагаю вам решение обеих проблем, — продолжил я. — И не просто решение. А выгоду. Я предлагаю вам бесплатную, практически неиссякаемую энергию для ваших машин.

Я вытащил из папки, которую принес с собой, чертеж.

— Башня, которую вы так стремитесь разрушить, это не просто щит. Это аккумулятор. Сейчас он переполнен, и готов взорваться, уничтожив заодно и ваши мануфактуры, — стал я намеренно нагнетать атмосферу. — Эту энергию нужно «стравить». Можно просто сбросить ее в землю. А можно… — я сделал паузу, — направить ее вам через систему простейших преобразователей прямиком на валы ваших машин.

Они смотрели на меня, и в их глазах — шок и недоверие боролись с жадностью.

— Что вы хотите взамен? — наконец спросил Строганов.

— Всего две вещи, — ответил я. — Первое. Вы немедленно прекращаете финансировать этот цирк с ряжеными бунтовщиками. Более того, вы сами становитесь гарантами безопасности башни. Ваши люди, ваша служба охраны. Если хоть один камень упадет на ее обшивку, контракт аннулируется. И поверьте, в следующий раз, когда она будет на грани взрыва, я просто дам ей взорваться.

— Это шантаж! — выкрикнул Нарышкин.

— Это деловое предложение, князь, — поправил я его. — А второе условие — чисто техническое. Мне понадобится ваше содействие в прокладке кабелей и установке оборудования. Я не собираюсь делать это все ни за мой счет, ни за счет Комитета.

Аристократы возмущенно переглянулись между собой.

— Вы причинили нам такие убытки, и теперь требуете денег? — с негодованием спросил управляющий герцога Ольденбургского. Я усмехнулся.

— Господа, поймите простую вещь. Я могу решить эту проблему и без вас. Методом «залпового выброса». Но это будет шумно, грязно, и пара-тройка монстров неизбежно прорвется в город, — продолжал я давить, а то эти типы не понимают иной язык, кроме силы. — Молодцы графа Шувалова их, конечно, отловят, но несколько случайных жертв среди горожан гарантированы. Некрасиво. А можно решить проблему тихо, элегантно и с взаимной выгодой. Вы получаете работающие заводы и дармовую энергию. Я — стабильность башни и спокойствие в городе. Выбор за вами.

Они переглянулись. Шок на их лицах сменялся блеском холодного, расчетливого интереса. Они были дельцами до мозга костей. И они увидели сделку. Сделку века.

— Мы… должны это обсудить, — пробормотал Строганов.

— Обсуждайте, — кивнул я. — У вас есть время до завтрашнего утра. Потом я начну «стравливать» энергию по своему усмотрению. В землю. Со всеми вытекающими спецэффектами.

Я поклонился и, оставив их в состоянии глубокой задумчивости, вышел из кабинета. Шувалов последовал за мной.

— Блестяще, Михаил, — сказал он, когда мы уже были в карете. — Вы только что превратили врагов в контрагентов.

— Я просто показал им, что охранять золотую жилу выгоднее, чем пытаться ее взорвать, — усмехнулся я.

Шахматная доска снова была перевернута. И теперь на моей стороне играли новые, очень сильные фигуры.

* * *

Заседание Святейшего Синода проходило в огромном, отделанном темным дубом зале административного здания на Сенатской площади. Казалось, сам воздух был пропитан здесь вековой пылью догматов.

Седобородые митрополиты в тяжелых, шитых золотом облачениях сидели в высоких креслах с выражением скучающей скорби на лицах. Отца Иоанна ввели без конвоя. Он вошел в своей простой, почти нищенской черной рясе, худой, прямой, и остановился посреди зала. Он был спокоен, не выглядел ни обвиняемым, ни просителем.

Председательствующий митрополит, старик с лицом искушенного царедворца, начал зачитывать обвинения. Голос его был монотонен и скрипуч. Он говорил о порицании святых текстов, о хуле в адрес иерархов церкви, о внесении смуты в умы паствы. Приводил факты, называя конкретные случаи. Он говорил о страшном грехе гордыни. И, наконец, он обвинил его в самом страшном — в намеренном желании расколоть единую православную церковь, напомнив о кровавых ранах, оставленных прошлыми расколами.

— Что вы можете сказать в свое оправдание, отец Иоанн? — закончил он, и в наступившей тишине его вопрос повис, как дамоклов меч.

Иоанн поднял свои ясные, светлые глаза.

— А в чем я должен оправдываться, владыка? — голос его был тих, но он разнесся по всему залу, и в нем не было и тени страха. — В том, что Свет коснулся меня и дал мне силу исцелять, когда вы можете лишь отпевать? В том, что я несу людям живую веру, когда вы предлагаете им лишь мертвую букву?

Он обвел взглядом застывшие, напыщенные лица.

— Вы обвиняете меня в том, что я говорю правду. Вы погрязли в демагогии. Вы обсуждаете каноны, а про Веру забыли. Какая польза от ваших святых текстов, если люди страдают, если дети умирают на руках у матерей, а вы, пастыри, не в силах им помочь? А я — могу. И это значит лишь одно — Господь отметил меня. Он устал от вашего фарисейства.

В зале зашумели. Кто-то вскочил, выкрикивая «Ересь!».

— Вы говорите о расколе, — продолжил Иоанн, и голос его зазвенел. — Но разве не вы его учинили? Вы отгородились от народа стенами этих пышных залов, золотыми окладами, сложными обрядами! Вы забыли, что наш учитель, Иисус Христос, свободно ходил среди простого люда, делил с ними хлеб и горе! Он не заседал в синедрионах, решая, кто достоин спасения! Он шел к грешникам — к блудницам, грабителям, к страждущим — просто спасал!

Зарождался спор. Несколько молодых, амбициозных епископов, видевших в словах Иоанна не только ересь, но и опасную, привлекательную правду, попытались вступить в дискуссию. Но большинство — старая гвардия — уже вынесло свой приговор.

— Довольно! — прогремел председательствующий. — Твоя гордыня ослепила тебя! Постановлением Святейшего Синода, ты, иерей Иоанн, отстраняешься от служения и отправляешься в Соловецкий монастырь! На покаяние. Дабы в трудах и молитвах ты смог очистить свою душу от скверны.

— Я не подчинюсь этому решению, — ответил Иоанн спокойно. — Мой судья — не вы, а тот, кто послал меня.

— Взять его! — крикнул митрополит.

Двое дюжих монахов из охраны шагнули к нему. Но в этот самый момент в задних рядах, где сидели приглашенные на заседание младшие чины духовенства, поднялся шум. Несколько молодых иереев, тайных последователей Иоанна, вскочили, опрокидывая скамьи, крича о неправедном суде.

И пока охрана, растерявшись, бросилась наводить порядок, Иоанн поднял руку. Ослепительная, молочно-белая вспышка света на мгновение ударила по глазам, заставив всех зажмуриться.

Когда зрение вернулось, Иоанна в зале уже не было.

Он сбежал. Сбежал не как преступник, а как пророк, отвергнутый косными догматиками. Он окончательно порвал с официальной Церковью. Теперь он был свободен. И еще более опасен. Он уходил в подполье, к своим новым, могущественным покровителям, чтобы оттуда продолжить свою священную войну.

Глава 18

Наступила середина лета. Стояли столь редкие в Петербурге сухие и солнечные дни. Император Александр Павлович по старой, екатерининской привычке переехал на это время в Петергоф. Именно поэтому он принимал сейчас брата не в душном столичном кабинете, а в Нижнем парке Петергофа. Они шли по пустой, посыпанной песком аллее, и шум знаменитых фонтанов, доносившийся издалека, служил аккомпанементом их разговору.

— Итак, — произнес Император, останавливаясь у мраморной статуи Самсона, — инженер Молниев оказался не только ученым, но и весьма… эффективным дипломатом. Ты говоришь, Строганов и Нарышкин теперь его лучшие друзья?

— Они стали его деловыми партнерами, Государь, — поправил Николай. — Он предложил им то, от чего они просто не могли отказаться — бесплатную, неиссякаемую энергию. Теперь они заинтересованы в стабильности башни больше, чем мы. Угроза саботажа с их стороны снята. Конфликт улажен.

— Улажен, — вздохнул Александр, глядя на сверкающие на солнце струи фонтана, — чтобы освободить место для другого, куда более опасного.

Он повернулся к брату.

— Что с пророком? Я читал донесения Синода. Они в полной растерянности. Он сбежал прямо с заседания, унизив их!

— Похоже, Иоанн стал реальной угрозой, — голос Николая был тверд. — Он больше не проповедует смирение. Он открыто призывает к неповиновению. Он открыто воспротивился воле Синода. И, что самое тревожное, он не готов подчиняться Престолу, как тот же Молниев. С ним необходимо что-то делать!

Император надолго замолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если Церковь бессильна, придется вмешаться нам. Я хочу видеть Молниева. Помнится, он обещал сконструировать некий прибор… Полагаю, пора уже выяснить, насколько старательно этот господин исполняет свои обязательства! Вызови ко мне этого своего инженера. Немедленно!

Николай поклонился и твердым шагом направился обратно к ожидавшей его карете.

* * *

Аудиенция была назначена на следующий же день, в Большом Петергофском дворце. Нас провели через анфиладу позолоченных, гулких залов. Весь этот блеск, весь этот имперский размах, казалось, был призван лишь для одного — подавить, унизить, напомнить о ничтожности любого, кто переступал этот порог.

Император ждал нас в кабинете на втором этаже. Он был один, и в лучах заходящего солнца, бивших из огромных окон, его фигура казалась почти нереальной, будто сотканной из света и тени. Вот только я чувствовал пульсацию жизни за скрытыми портьерами. В широко открытые по случаю летней жары окна врывался свежий ветер с Финского залива. На лазурной морской глади, прямо напротив окна, виднелась стоявшая на якоре императорская яхта.

Мы с Николаем Павловичем остановились на положенном расстоянии.

Великий князь, стоявший рядом со мной, сделал шаг вперед.

— Государь, — сказал он. — Работа над прибором, о котором докладывал инженер Молниев, близится к завершению.

— Вы привезли его? — спросил Александр, с рассеянным видом рассматривая нас в лорнет.

— Да, Государь! — склонив голову, подтвердил Николай.

— Принесите его сюда! — коротко приказал император.

Николай кивнул своему адъютанту, и тот почти бегом выскользнул из зала. Я понял, что начинается нечто, к чему я не был готов.

Через десять минут в зал внесли мой прототип. Громоздкий, опутанный проводами ящик с медной пластиной, на которой тускло поблескивали тончайшие спирали. А следом за ним, в сопровождении двух гвардейцев, ввели князя Голицына. Он был бледен, но держался с вызывающей прямотой.

— Инженер, — обратился ко мне Император, — ваш прибор готов к демонстрации?

— Так точно, Ваше Величество. Но он еще требует калибровки и…

— Прекрасно, — прервал он меня. — Мы и проведем его первую калибровку. Здесь и сейчас. На вас.

Я бросил на него быстрый, удивленный взгляд. Похоже, демонстративное бегство отца Иоанна из зала суда Святейшего Синода коснулось и меня. Я ведь помню, как в прошлую нашу встречу император сравнивал нас и сказал, что мы очень похоже. И сейчас, судя по всему, ожидается уже проверка моей лояльности. Которую в отличие от Иоанна я просто обязан пройти. Иначе без помощи со стороны государства и императора мне с фанатиком не совладать. Нет, я мог его просто убить. В последнюю нашу встречу я ощущал уровень его силы. Даже несмотря на поддержку Лорда Света сам отец Иоанн не представлял для меня угрозы. В физическом плане. Но мне-то было нужно иное! Показать, что Иоанн — лишь оболочка, а не истинный враг. Чтобы даже после смерти священника Лорды Света не смогли найти себе новую, столь же эффективную марионетку.

— Наденьте на господина Молниева датчики, — приказал он.

Двое ассистентов из Комитета, вошедшие вместе с прибором, подошли ко мне и закрепили на моих висках и запястьях холодные медные пластины. Я молча терпел. Не время и не место показывать свой гонор.

Прибор включили. Две базовые спирали, отвечавшие за естественный фон, загорелись ровным, спокойным светом.

— Как видите, Ваше Величество, — начал я, пытаясь взять ситуацию под контроль, — прибор показывает норму. Никакого внешнего…

— Я вижу, — снова прервал меня Император. — А теперь давайте убедимся, что он вообще работает. Князь, — обратился он к Голицыну.

Взгляд Голицына встретился с моим. И я увидел в нем плохо скрываемое, хищное торжество. Это был его шанс. Его реванш.

— Князь, — повторил Император. — Возьмите под контроль господина инженера. А вы, Молниев — не сопротивляйтесь!

Я почувствовал это. Ледяное, почти невесомое прикосновение к моему разуму. Голицын не стал церемониться. Он ударил со всей своей ненавистью.

Мое тело дернулось. Я еле удержал свой рефлекс в узде, чтобы не скинуть атаку Голицына, как делал это раньше. Моя рука, не подчиняясь моему разуму, медленно, неестественно поднялась.

— Заставьте его станцевать, князь, — со скучающим видом произнес Император. — Что-нибудь веселое. Мазурку, например.

Голицын мстительно ухмыльнулся.

— Ну что вы, Ваше Величество! Господину Молниеву более подойдет что-то народное, например — «Комаринский».

Император не стал возражать, только подтверждая мой вывод — меня проверяли на смирение и подчинение. Наверняка они в курсе, что я легко могу скинуть контроль Голицына, и сейчас идет проверка не только работы прибора, но и моей лояльности трону. А князь в меру своей мстительности и недалекого ума лишь решил воспользоваться этой возможностью, чтобы мелко отомстить.

Мое тело, против моей воли, согнулось в дурацком, ухарском полупоклоне. Одна нога, неуклюже подпрыгивая, пошла вприсядку. Руки сами собой взметнулись вверх, одна уперлась в бок, другая начала выписывать в воздухе нелепые кренделя, ноги вдруг начали выписывать нелепые па. Я танцевал, как уродливая, сломанная марионетка. Голицын, ухмыляясь во весь рот, даже начал отбивать ладонями ритм.

Он действительно заставил меня плясать «Комаринского»! Это был самый унизительный, самый площадной, самый «мужицкий» танец, какой только можно было вообразить. Танец пьяных ямщиков и трактирных завсегдатаев.

Я чувствовал, как мое тело дергается в диком, разнузданном ритме. Притопывания. Ковырялочка. Присядка, от которой трещали колени. И все это — в гробовой тишине Тронного зала, под холодным, изучающим взглядом Императора. Моя воля бешено металась внутри этого кукольного тела, как зверь в клетке, борясь в первую очередь сама с собой. Гордость твердила, что пора прекратить этот фарс, а разум шептал, что тогда все мои старания канут в лету и придется начинать все с начала. А Иоанн как никогда близок!

Гад Голицын не просто заставлял меня выписывать коленца, нет! Заставляя мое тело плясать вприсядку, он низводил меня до самого унизительного положения — скомороха, мужика, грязи под его аристократическими сапогами. Каждый жест был пощечиной моему новому статусу и достоинству.

Отбивая коленца этого простонародного танца, краем глаза я ухитрился посмотреть на прибор. Он работал. Одна из тончайших, калибровочных спиралек загорелась тревожным, красным огоньком — таким образом устройство фиксировало вмешательство.

— Достаточно, — вдруг произнес Император. — Не увлекаетесь князь, и не забывайте — перед вами равный вам по статусу, — нахмурил брови самодержец, еще раз подтвердив мою теорию о проверке. — А теперь, инженер, главный вопрос. Вы можете это сбросить?

Могу ли я? О. да! Вся моя накопленная ярость, все унижение выплеснулись в одном, сокрушительном ментальном ударе, направленном не вовне, а внутрь, на чужие нити, опутавшие мои нервы.

Я почувствовал, как они лопаются, сгорают. Контроль вернулся ко мне так же резко, как и был потерян. Я замер посреди зала, тяжело дыша.

Голицын отшатнулся, прижимая руки к вискам. Мой контрудар дошел и до него.

— Ваше Величество… — прохрипел я, глядя на прибор. — Смотрите.

Все посмотрели на пластину. И я увидел то, чего не ожидал. В момент моей атаки, моего «освобождения», загорелась не только красная спиралька контроля. Рядом с ней вспыхнула еще одна, самая мощная, которую я установил для фиксации критических перегрузок. Затем обе они погасли — я освободился от контроля Голицына и ментальный нейрофон в помещении выровнялся.

— Любопытно, — произнес Император. — Прибор показывает вмешательство и тогда, когда вы под контролем, и тогда, когда вы сами применяете силу, чтобы освободиться. Это неприемлемо!

— Простите?

— Мне, собственно, что от вас нужно: устройство, которое покажет, что мой подданный, с которым я разговариваю в данный момент, не находится под чьим-то контролем, а значит, его верность — вне подозрений. Но если эта ваша спиралька всегда будет гореть, просто оттого, что входящий ко мне напряжен — это полностью обесценивает полезность этого устройства! Я не смогу отделить овен от козлищ! И кроме того, — тут Император сочувственно улыбнулся, — я не могу требовать от моих чиновников и офицеров, чтобы они постоянно носили в моем присутствии всю эту сбрую, — тут он указал на все еще обвивавшие меня контакты и провода. — Сделайте что-нибудь дальнего действия, чтобы можно было проверить сразу всех в моем кабинете… А лучше — всех во дворце!

Тут я понял, в чем проблема: мой детектор мог лишь констатировать факт аномальной активности в биотоках, но не различал характер этой активности. Он не отличал атаку от защиты. Для него оба всплеска были просто «вмешательством». Пусть я не был готов к аудиенции, но уже нельзя сказать, что она прошла зря.

— Вы правы, Ваше Величество, — сказал я. — Нейроспектрометр нуждается в доработке. Он должен научиться различать не просто силу сигнала, но и его… частоту. Сигнатуру. Чтобы отличать чужую волю от собственной. И надобно повысить чувствительность, добившись дистанционного действия. Я благодарю вас: вы только что помогли выявить его главный недостаток.

Император посмотрел на меня, и в его глазах я увидел нечто похожее на уважение.

— Что ж, господин Молниев, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали теплые нотки. — Ваш ум столь же остер, как и ваша сила. Это радует. Работайте. Создайте мне этот ваш «нейроспектрометр». Уверен, у вас получится. Я в вас верю.

Он кивнул, давая понять, что главная часть аудиенции окончена.

Голицына и его гвардейцев-конвоиров увели первыми. Проходя мимо меня, князь на мгновение остановился. Его лицо было бледным, на губах застыла кривая усмешка.

— Блестящий танец, господин дворянин, — прошипел он так, чтобы слышал только я. — Уверен, на петербургских званых балах вы будете иметь оглушительный успех!

— Не сомневайтесь, князь, — ответил я так же тихо. — А вы, я смотрю, отлично справляетесь с ролью лабораторного оборудования. Продолжайте в том же духе, и, возможно, заслужите право протирать в моем приборе контакты.

Он побледнел еще сильнее, но промолчал и вышел, провожаемый тяжелым взглядом Великого князя.

Когда мы с Николаем Павловичем остались одни, он подошел ко мне.

— Вы держались достойно, — сказал он коротко. Это была высшая форма похвалы, на которую он был способен. — Но вы, я надеюсь, поняли урок. Одного лишь превосходства в силе — недостаточно. Особенно здесь, в столице.

— Я понял, Ваше Высочество, — ответил я. — Теперь мне нужен не только меч, но и щит. И желательно, чтобы на этом щите был утвержденный Государем герб.

Он впервые за все время нашего знакомства почти улыбнулся.

— Работайте, Молниев. Чем быстрее вы дадите Империи то, что она просит, тем быстрее она даст то, чего просите вы.

Он остался во дворце для дальнейшего доклада брату, а я, получив разрешение, отправился обратно в Петербург, чувствуя себя, как студент после сложного экзамена, получивший высший балл, и, одновременно — новое, еще более трудное задание.

Всю дорогу я размышлял — как модифицировать мой прибор? Проблема была в «частоте», «сигнатуре». Мой прибор можно было сравнить с простым вольтметром — он измерял силу тока, но не его качество. А мне нужен был именно спектрометр — устройство, способное различать уникальные, как отпечатки пальцев, колебания ауры каждого одаренного. Создать такой «фильтр» с нуля, используя лишь медь, проволоку и мой собственный опыт — это была задача на месяцы, если не на годы.

Только вот император не дал мне «лет». Надо было найти выход в ближайшее время.

Я ходил по каземату, как зверь в клетке. Решение должно было быть! Простое, изящное, не требующее десятилетий исследований. Я перебирал в уме все, что знал. Все артефакты, все плетения, всех известных мне тварей…

И тут меня осенило.

«Пугач».

Я замер посреди комнаты. Ну конечно! «Каспер», мой сторож на заборе в деревне. Я создал его, скопировав матрицу примитивной твари. Твари, которая питалась не плотью и не энергией. А эмоциями.

Чтобы питаться страхом, «пугач» должен был уметь его распознавать. Отличать страх от ярости, любопытство от ненависти. А что такое эмоция, как не сложнейшее, уникальное колебание биотоков в мозгу жертвы?

Его природная матрица — это и был тот самый анализатор частот, который я пытался изобрести! Готовый, созданный самой природой спектрометр, идеально откалиброванный для чтения чужих аур.

Итак, мне нужно было поймать еще одного «пугача», выделить из него матрицу-анализатор. А затем — самое сложное: «перепрошить» ее. Подменить тот ее фрагмент, который отвечал за распознавание эмоций, на новый, откалиброванный на распознавание индивидуальной сигнатуры одаренного.

Это решало и вторую проблему — дистанцию действия аппарата. Ведь «пугач» чуял свою «пищу» на расстоянии. Его матрица была природным приемником дальнего действия. Если я встрою ее в свой прибор, я получу то, что необходимо — дистанционный детектор для душ.

Оставалась одна маленькая проблема. Поймать «пугача».

Эти твари были редки. Они были энергетически «тяжелее» червей, и просочиться сквозь Грань им было сложнее. Слабая прореха в пакгаузе на Выборгской стороне, где сейчас уже начинались подготовительные работы к строительству второй башни, для этого не годилась. Она была слишком мала.

Выход был только один. Рискованный, безумный, но единственно возможный.

Башня на Обводном.

Она работала как плотина, сдерживая напор из иного мира. Но у любой плотины есть шлюзы. Я мог устроить контролируемый сброс. Намеренно, на короткое время, ослабить барьер, позволив энергии хлынуть в наш мир. Это неизбежно протащило бы с собой несколько тварей. И была надежда, что среди них окажется и та, что мне нужна.

Возможно, придется делать несколько таких «выбросов». Возможно, вместо «пугача» прорвется еще один Голем, или даже тварь похуже. Риск был чудовищным, но…. Но альтернативы не было.

Приняв это как данность, я потушил свет в лаборатории и направился к выходу. Пора было нанести визит графу Шувалову. Уверен, моя просьба «немного приоткрыть врата ада в центре столицы» ему очень понравится.

* * *

После того, как святотатственное судилище окончилось полным унижением для церковных иерархов, отец Иоанн, отвергнутый Синодом, но не сломленный, нашел убежище во дворце графа Строганова. Здесь, вдали от глаз полиции, окруженный недругами своего врага, он готовился к следующему этапу своей священной войны. Некоторое время он пребывал в тихом убежище, предоставленном ему графом Строгановым. Внутренние покои роскошного дома на Невском проспекте стали его временным монастырем, где он молился и принимал своих ближайших последователей. Однако спустя несколько дней слуга уведомил его о необходимости немедленно явиться в малый салон — граф и его союзники желали аудиенции.

Встреча прошла во дворце Строгановых, в том самом зале, где недавно был заключён их альянс. Всё было, как прежде: стены, обитые багровым шёлком, портреты в золочёных рамах и те же самые лица, что составляли ядро столичной оппозиции. Граф Строганов, князь Нарышкин и управляющий герцога Ольденбургского сидели за круглым столом, но теперь их официальные, холодные лица и позы неуловимо отражали тот факт, что ситуация изменилась.

— Отче, — начал Строганов, и в голосе его звучала искусно сыгранная печаль. — Наша аудиенция у Государя Императора, равно как и последующее общение с Великим князем, принесло нам не самые утешительные известия. Его Величество, увы, недоволен тем, что наши дома открыто потворствуют… нынешнему положению дел.

— Потворствуют Свету, граф? — спокойно спросил Иоанн, его тонкая фигура в чёрной рясе резко контрастировала с пышностью обстановки. — Разве это не благо?

— Потворствуют беспорядкам, отче. И неповиновению Синоду, — поправил его Строганов, избегая прямого взгляда. — Нам, как верным подданным, предписано отныне воздерживаться от любого публичного или тайного проявления поддержки вашим, сколь бы праведными они ни были, деяниям. Мы не можем рисковать нашей верностью Империи.

Нарышкин, нетерпеливо постукивая по столу, не выдержал:

— Говоря прямо, отче, нам дали ясно понять, что-либо мы прекращаем нашу кампанию против инженера Молниева, либо наши заводы будут остановлены, но уже навсегда. Мы, разумеется, не предаём вас. Но вынуждены занять, скажем так… позицию нейтралитета.

Иоанн медленно оглядел их, и в его ясных глазах вспыхнул ядовитый огонь, который был страшнее любого крика.

— Нейтралитет, князь? — голос его был тих, но звучал, как удар колокола. — Не повлиял ли на ваше внезапное прозрение о «верности» тот медный истукан, что стоит ныне на Обводном канале? Не оттуда ли вы теперь черпаете дармовую энергию для ваших мануфактур? Значит, колдун, воздвигший бесовское капище, вам милее, нежели Свет, который его же последователи прогнали с улиц?

Строганов нахмурился, его маска благочестивой печали дрогнула.

— Можете думать что вам угодно, отче, — сказал он холодно. — Мы вам не судьи, и равно не ожидаем осуждения от вас. Нам лишь остаётся уповать на ваше благоразумие. Но я на вашем месте не стал бы ругаться с Синодом. А тем более — с вашими влиятельными сторонниками. Государево око, отче, оно повсюду. И оно не любит тех, кто нарушает порядок.

— Поймите нас правильно, — добавил Нарышкин. — Мы — верноподданные нашего государя императора и больше не сможем открыто финансировать вашу борьбу. Но, — он сделал многозначительную паузу, — мешать вам мы тоже не станем.

Иоанн склонил голову. Это было не просто предупреждение. Это была вежливая угроза, конец поддержки.

— Я понял вас, граф. Да будет Свет вам судьёй, — ответил Иоанн, поклонился и, не дожидаясь приглашения, покинул зал. Новость о том, что дворяне-промышленники, обещавшие ему поддержку, заключили сделку с «колдуном» Молниевым, не вызвала в нем гнева — лишь печальное, почти скорбное разочарование.

Глава 19

Приняв решение, откладывать его я не видел смысла и, не теряя ни минуты, я отправился прямиком в особняк графа Шувалова. Все неприятности прошедших суток были ничто по сравнению с ощущением нарастающей угрозы, исходящей от Иоанна.

Я вошёл в кабинет графа без доклада, не дожидаясь приглашения. Шувалов сидел за столом, обложенный бумагами. Он поднял на меня взгляд, в котором читалось удивление и раздражение.

— Я полагал, вы отдыхаете, Михаил, — сказал он, откладывая перо. — У вас был тяжелый день!

— В могиле отдохнем, граф, — отрезал я, подходя к его столу и разворачивая чертёж, который притащил с собой. — У нас всего несколько дней. Башня на Обводном на грани.

Пояснять, что мне нужен от туда «пугач» для создания нового прибора я не хотел. Был риск, что Шувалов просто меня пошлет. Ведь если твари вырвутся за пределы башни, первым с него спросят. Вот и стал я напирать на то, будто в башне проблемы.

— Простите? Я полагал, что с ее постройкой у нас все в полном порядке…

— Она переполняется, граф! Вы не понимаете. Башня — не щит, а скорее плотина. И за этой плотиной постоянно прибывает вода. Сейчас уровень энергии достиг критической точки. Если мы немедленно не сбросим излишки, она разрядится сама собой. И когда это произойдёт, произойдёт непредсказуемый Прорыв, который зацепит половину города.

Лицо Шувалова посерело. Он уже привык принимать мои предупреждения всерьез.

— Но позвольте! Вы же передаете энергию на заводы…

— Этого слишком мало. Не знаю, как пойдет дальше, но пока они берут меньше, чем накапливает башня. В самом ближайшем будущем нам надо сбросить энергию!

Шувалов побагровел.

— Сбросить? Вы предлагаете устроить взрыв в центре столицы? Вы безумец! Есть ли у вас хоть какой-то другой, менее… апокалиптичный вариант?

— Есть, — ответил я, наклонившись над чертежом. — Я могу направить излишки энергии в землю, но не сразу, а контролируемым импульсом. Это будет шумно, это привлечёт тварей, но это позволит мне контролировать точку прорыва и держать его внутри периметра башни. Кроме того, я могу попробовать облучить привезённые материалы и людей. Это хоть как-то оправдает трату ценной энергии.

Шувалов вздохнул, его пальцы сжались в кулак.

— Покажите, с чего вы взяли, что башня вот-вот взорвется, — не стал он мне верить на слово.

— Хорошо, тогда нам необходимо срочно выдвинуться к ней. На месте вы сами все увидите.

Через час мы уже ехали на Обводной канал. Трясясь в пролетке, мы двигались по Невскому. Рядом, застегнутый, несмотря на жару, на все пуговицы, сидел граф Шувалов. Лицо его было бледно и напряжено, но держался он прямо и твердо.

Наконец, перед нами выросла гигантская защитная башня, возвышавшаяся между заводами Строганова и Нарышкина. Шувалов, остановив кучера, выскочил из пролетки.

— Идёмте, Михаил, — сказал он коротко, не желая тратить время на препирательства. — Покажите мне, что там у вас «на грани».

Мы поднялись по внешней лестнице на нижнюю площадку башни. На медном кожухе, вмонтированные в него, светились руны контроля и стабилизации. Они должны были гореть ровным, синим светом, но сейчас пульсировали тревожным, багровым огнём.

— Вот, граф, — указал я на центральный рунический контур. — Это свидетельство перегрузки. Башня, которую я построил, сейчас на восемьдесят пять процентов заполнена хаотичной энергией, — мельком в мыслях я отметил, что заводы успели потребить уже два процента накопленного заряда. Можно было и не устраивать паники, если бы не моя потребность получить «пугача». Но приходилось нагнетать и дальше. — Ещё немного, и она разрядится сама собой, без всякого контроля, что приведёт к непредсказуемому и масштабному Прорыву.

Шувалов нахмурился, его взгляд проследил за тревожным светом рун. Мой план, в его глазах, был отчаянной, но единственно возможной мерой.

— Хорошо. Меня вы убедили. Но сам я решиться на такое не могу. Я должен немедленно доложить Великому князю, Михаил. Такого рода… чрезвычайщина требует высочайшего соизволения, — сказал он, отправляясь к пролетке.

Дозволение было получено в тот же день, пусть и выразился Великий князь о моей инициативе весьма нетривиально:

— Высшая инстанция утвердила ваш план, — сообщил Шувалов, предъявляя мне документ. — Великий князь, ознакомившись с докладом, заявил, что это «варварство, граничащее с гениальностью», и дал своё добро. Однако немедленного начала не будет. Нам нужно три дня. Чтобы подготовить оцепление, обеспечить подвоз материалов и, главное, убрать из района всех посторонних.

Что ж, подождать я могу. Заодно смогу подготовиться получше к поимке «пугача», создав специальную ловушку.

В эти три дня кипела работа. Оцепление вокруг башни удвоили, а затем утроили. В район, примыкающий к Обводному каналу, по ночам, скрываясь от посторонних глаз, прибыли тяжело груженые подводы. Мы привезли тонны меди, стальных слитков и даже куски руд, которые должны были стать материалом для «апгрейда» под воздействием выброса.

Именно тогда, в конце второго дня, на площадь был приведён батальон Семёновского полка. Их казармы, к счастью, находились неподалёку от канала, что позволяло переместить их быстро и тайно. Это были не добровольцы, а солдаты, которые, не задавая лишних вопросов, исполняли приказ. Они разгружали материалы, вытягивались в каре, не подозревая, что их тела вот-вот станут участниками огромного эксперимента, в результате которого жизнь некоторых из них может необратимо измениться.

К исходу третьего дня, когда над Петербургом сгущались душные летние сумерки, я, активировав своё энергозрение, увидел, что наша подготовка не осталась незамеченной.

Сначала это были просто какие-то зеваки. Обычные мастеровые, мещане, торговцы, — они собирались за гвардейским оцеплением. Внешне — просто любопытные. Но когда я присмотрелся, то увидел: в их аурах, как тусклые, едва заметные угольки, горели белые метки. Метки Лордов Света.

Иоанн, отлучённый от церкви, но не от своих хозяев, прознал, что у башни что-то происходит, и собрал своих адептов.

К моменту нашего прибытия площадь уже гудела. Это был не обычный шум. Это был многотысячный, животный вой фанатизма, на который накладывался низкий, утробный гул башни. Толпа, которую мы должны были облучать, оказалась в меньшинстве. Толпа, которую Иоанн привёл, чтобы сорвать наш план, в большинстве.

Мы стояли у подножия башни-стабилизатора, и я чувствовал, как гул толпы снаружи резонирует с низким, утробным гулом меди, которая все еще кипела от переизбытка энергии

— Вы уверены, Михаил, что здесь всё под контролем? — спросил Шувалов, стараясь перекричать нарастающий шум. Его рука, непроизвольно, коснулась эфеса сабли.

— Насколько это возможно, граф. Энергия, накопленная в башне, должна куда-то деться. Она не могла просто рассеяться, — ответил я, глядя на мрачные лица гвардейцев, вытянувшихся в цепь оцепления.

Я знал, что этот момент настал. Пора было подниматься на башню.

— Пора действовать, граф, — говорю я, кивком указывая наверх. — Я поднимаюсь. Ваша задача — держать оцепление. Если толпа попрет на башню…

— Мы будем стрелять, Михаил, — твёрдо отвечает Шувалов. — Защита государственного имущества — прямой наш долг.

Он не говорит «защита невинных жизней». Он говорит «защита имущества». И в этом — вся суть имперского порядка.

Я поднимаюсь по винтовой лестнице на верхнюю платформу. Гул башни здесь, наверху, превращается в вибрирующий рёв, который проникает в кости, в зубы. Я подхожу к центральному руническому контуру, где багровый, пульсирующий свет кристалла показывает отметку в восемьдесят процентов. Как хорошо, что граф не обратил внимания на эту деталь!

Толпа внизу, кажется, понимает, что час настал. Сквозь гвардейский кордон доносится пронзительный, фанатичный крик: «Клетка! Разрушим клетку Света!»

Всё. Время на исходе.

Приложив ладони к тёплому, вибрирующему металлу, я дергаю за специальный рычаг. Он идет неохотно, как заржавевший, несмазанный механизм — настолько собравшаяся энергия давит на него. Но вот он поддается, и…

Всё происходит в один миг. Небо, по вечернему чистое и летнее, внезапно чернеет, как будто провалилось в грозовую тучу. С башни срывается оглушительный, пронзительный гул, который заставляет солдат внизу приседать и закрывать уши. Медная обшивка, до этого багровая, вспыхивает ярким, фосфоресцирующим, иссиня-белым светом.

Из-под башни, из глубины земли, немедленно бьёт столб ослепительно-яркой, белой, концентрированной энергии. Эффект похож на взрыв гигантской магниевой вспышки. Столб света стоит лишь секунду, но его достаточно, чтобы осветить каждый уголок Петербурга.

Когда ослепление проходит, я вижу, что происходит внизу.

Толпа разделилась. Некоторые, обычные люди, в панике бегут, спотыкаясь и падая. Другие, фанатики Иоанна, напротив, счастливы! Они падают на колени, воздев руки к небу, и их лица в свете рассеивающегося сияния искажены экстазом. Они бьют поклоны, молятся, поют. А затем встают и бросаются на оцепление!

— Антихрист явился! Не дает Свету прийти в наш мир! Ломай его поганое капище! — вопят они, кидая камни в солдат.

Солдаты, уже напуганные происходящим вокруг, не выдержали. Раздаются первые, нестройные выстрелы. Пронзительные крики ужаса и боли тут же заглушают фанатичный рёв. Толпа, вместо того чтобы рассеяться, лишь вскипает с новой, ожесточённой силой. Первая кровь не охладила их, а лишь подогрела творящееся безумие.

Я перевожу взгляд туда, где стоит отряд гвардейцев, которых мы пригнали для активации дара. Некоторых корёжит. Они хватаются за головы, кричат. Один из них падает на колени и его тело начинает слабо светиться, испуская тончайшие, серебристые нити энергии. Дар открылся. Но мне сейчас не до этого.

Мой взгляд прикован к центру периметра. К тому месту, где всего секунду назад земля содрогалась от сброса энергии. Там, внутри защитного поля, воздух не успокаивается. Он продолжает дрожать, пульсировать.

Из этого дрожания, словно из гигантской, невидимой губки, выдавливается потусторонняя жизнь. Твари с той стороны Грани торопятся посетить наш мир с недружественным визитом.

Первыми, как водится, в прореху влетают светлячки. Они бодро кружат в летнем небе, разлетаясь по всей площади пустыря. Затем на разорванной земле появляется полоз. Электрическая змея, толщиной в мужскую руку, сплетённая из чистой, синеватой энергии беззвучно скользит по земле, расплавленной в месте сброса, и тут же, из-за огромного энергетического фона, начинает расти.

Следом за ним, бесшумно, как вытекающая тень, из того же разрыва Грани появляется нечто похуже. Огромный, бесформенный комок тёмной, маслянистой материи вываливается наружу. Это Голем!

И он сразу начинает тянуть к себе привезённый нами материал. Груда медных болванок и стальных слитков, сложенных для магического изменения, начинает трястись. Материал, который должен был стать ценными артефактами, становится телом монстра. Черт, да это прям катастрофа!

Вихрем слетаю вниз, но поздно: Голем уже закончил сборку. Он представляет собой чудовищный, асимметричный конгломерат из меди и стали, а его ядро — пульсирующую, тёмную сферу, укрытую за слоем толстенных болванок. И вот многотонная махина из меди и железа уже встаёт на расплавленную землю, угрожающе возвышаясь над людьми. Все собравшиеся у башни — и солдаты, и толпа зевак, и адепты Иоанна — с равным ужасом смотрят на это чудовище, порожденное, кажется, самыми жуткими кошмарами.

— Проклятье, — рычу я себе под нос. Голем, защищающий свое энергетическое ядро медью и сталью — это прям серьезно. Моих сил может и не хватить!

К счастью, энергии кругом полно. Она есть в башне, она есть в сохраняющей остаточную энергию разряда земле, и наконец — она имеется в собравшихся на площади людях. Эта толпа, заполняющая всё окружающее пространство — теперь моя личная батарея.

— Иди сюда, урод, — сквозь зубы говорю я, понимая, что, несмотря на окружающий шум, меня он услышит.

Так и есть. Уродливая голова чудища дрогнула, и он обернулся ко мне, будто вглядываясь. И, разумеется, монстр сразу же идентифицирует меня как главную угрозу! Тяжело развернувшись всем телом, он пошел ко мне, и каждый его шаг сотрясал площадь. Защитное поле может и не удержать такого монстра!

Я не тратил силы на создание кнутов из своего тела. Вся энергия вокруг — моя. Потянувшись к бушующему полю, я чувствую, как чужеродный, горячий поток вливается в меня, усиливая мою собственную силу в десятки раз. Тут же на меня наваливается тяжелое, тревожное, пульсирующее марево. Перегрузка! Но я держу её.

С моих ладоней срывается не один, а сразу три толстых, как судовые канаты, иссиня-белых энергокнута. Мгновенно воздев их ввысь, бью сразу по трём точкам: по «ноге», по «плечу» и, самое главное, по центру его груди. Туда, где должен быть энергетический мозг.

Тррах! Воздух взрывается озоном и горелым металлом. Кнуты впиваются в медную броню Голема. Медь шипит, плавится, искрит, но гигант лишь пошатнулся. Его тело, скрепленное силой Грани, оказалось слишком прочным, а вдарить особой частотой по самому ядру существа не дает металл его «тела». Он в ответ выбрасывает вперёд одну из своих «рук» — стальную балку.

Я уклоняюсь, но чудовищный удар стальным тараном сотрясает башню. Сверху на меня сыпется рой искр, слышен скрежет изуродованного металла. В обшивке башни возникает огромная дыра.

Голем использует моё замешательство и начинает вытягивать энергию из самой башни. Я чувствую, как его ядро начинает светиться, и с его поверхности срывается копьё — не столь пронзительное, как моё, но куда более толстое и быстрое.

Я парирую его, создав перед собой пламенный щит. Удар сотрясает мою ауру. Я едва удерживаю его, но щит выдерживает.

— Так-так… Ты, похоже, умный, — рычу я. — Используешь мои же козыри!

Я должен пробить его защиту. В этом и кроется проблема. Грубая сила, которую я могу взять извне, может плавить медь, но не разбивает энергетические связи внутри Голема.

Тогда я меняю тактику. Снова три кнута, сплетённые из яростно вибрирующей энергии, впились в корпус Голема, но не для того, чтобы жечь. Теперь я концентрировался на резонансе, заставляя кнуты вибрировать с той самой частотой, которая должна была разорвать молекулярные связи меди и стали.

Раздался высокий, пронзительный визг — звук разрываемой материи, от которого заломило в ушах. На его поверхности появились трещины, словно чугун раскололи морозом. Но Голем был прочен. Он не развалился, а лишь ощетинился. Мои кнуты, вгрызаясь в металл, остановились.

— Неплохо, — выдохнул я, чувствуя, как Голем в ответ сжимает свою «руку»-балку, готовясь к новому удару.

Я не мог дать ему время на восстановление. Я перенаправил всю силу с резонанса на разрушение. Три кнута слились в один, толстый, как корабельный трос, и я вогнал его прямо в сочленение «плеча». Грохот разнёсся по подвалу. Стальная балка, его правая рука, с диким лязгом отлетела в сторону и врезалась в стену.

Голем зашатался. Он был повреждён, но не сломлен. Я видел, как его тёмное, пульсирующее ядро пытается вытянуть ещё больше энергии из окружающего пространства. Раздался дикий визг рвущегося металла: это голем чудовищной лапой пытается оторвать от поврежденной обшивки башни покореженные медные листы, чтобы починить свой корпус.

— А вот этого я тебе не дам! — прорычал я.

Я собрал в свободной руке огромный, бесформенный сгусток сырой, необузданной электрической ярости — мощнейшее копье, таран из чистой, агрессивной силы. Я метнул его в корпус Голема, туда, где ядро было защищено теперь лишь покровом тонкой меди, не дающей однако провести точный выверенный импульс по ядру твари.

Удар был сокрушительным. Металл взорвался фонтаном искр, расплавленных брызг и дыма. Часть стальной брони, что прикрывала его ядро, крошится и осыпается, обнажая энергетический центр.

Цель была открыта.

Голем, истощённый и искалеченный, дёргался, как животное в агонии. Он был на грани, но всё ещё жив. Я не мог больше тратить ни секунды, ни чужой, ни своей.

Я собрал в своей правой руке весь оставшийся запас собственной энергии. Чистая, концентрированная сила моего рода. Не грубый кнут, не резонанс. А точечный, хирургический энергоимпульс, сфокусированный в острие. Сжав зубы, я почувствовал, как боль от перегрузки пронзает руку. К черту все! Я уничтожу тебя!

Я метнул его в открывшееся ядро. Точный, смертельный удар. Тёмное ядро вспыхнуло, как перегоревшая лампа, и погасло. Голем замер, а затем с грохотом развалился на части.

Я тяжело дышу. Энергетический фон вокруг меня всё ещё бушует, но я ослаблен. Ядро, которое я только что уничтожил, не успело подпитаться от башни, но потребовало от меня максимальной концентрации.

И в этот момент, когда Голем повержен, мой периферийный энергослух улавливает новую, невидимую, но знакомую сигнатуру.

Наконец-то! Пугач! Моя цель все же явилась в наш мир.

Он появился тихо, бесшумно, как и положено твари, которая охотится за эмоциями. Небольшой, пульсирующий сгусток синей, чуть светящейся ауры, похожий на скомканное полотенце, он застыл в нескольких метрах от меня, привлечённый выбросом страха от людей внизу и моей собственной яростью.

Ну конечно, он появился! Та бездна эмоций, которой была переполнена площадь вокруг башни, не могла не привлечь его. Вот он, мой ключ к Нейроспектрометру. Готовый, живой анализатор.

Но мне не дают времени. В этот самый миг, из дымящейся, разорванной воронки, оставленной Големом, начинает прорываться нечто третье.

Это не просто тварь. Это огромная, тёмная, разумная воля. Я чувствую, как она, подобно гигантскому спруту, щупальцами энергии тянется из Грани, стремясь прорваться. Если это Архонт, мы все мертвы.

Черт! Черт! У меня нет сил! Воля, которая только что была напряжена до предела, дрожит, как натянутая струна.

Я действую инстинктивно. Отрываю взгляд от разрастающейся воронки и фокусируюсь на Пугаче.

— Попался, — хриплю я.

Я дёргаю рукой, активируя ту ловушку, что подготовил заранее. На земле, чуть в стороне от Голема, лежит обычная на первый взгляд шкатулка. Вот только это аналог моего «короба», которым я пользовался в Кунгуре. Более совершенный, способный ловить тварей и без моего непосредственного участия, да еще и с функцией «приманки» внутри.

Пугач, привлечённый силой артефакта, мгновенно попадает в ловушку. Он сжимается, пытаясь вырваться, но тончайшее, ментальное плетение уже держит его.

Я чувствую, как инородная, чужая воля из воронки впивается в мой разум, пытаясь овладеть мной, прорваться сквозь меня в наш мир.

«Нет!»

И выставляю последний, отчаянный ментальный щит. Моя воля рвётся. А затем, собрав весь остаток силы, я создаю над рычагом башни гравитационное поле, переводя его в положение «закрыто» и обрываю поток, льющийся в наш мир.

Гул стихает. Башня замолкает. Накопленная энергия остаётся запертой. Воронка, лишившись подпитки, захлопывается, как челюсти. Воля из-за Грани исчезает, оставив в моём разуме лишь ледяной, высокомерный отпечаток.

В этот момент, оглушённый, едва стоя на ногах, я понимаю, что у меня все получилось. Пугач в ловушке и никуда не денется. Попался, голубчик!

Между тем, на площади продолжалась стрельба. Гулкие, одиночные выстрелы, крики раненых, звериный рёв фанатиков — всё это просачивается сквозь гул в моих ушах, напоминая о цене моего научного эксперимента.

Медленно проверяю целостность работы башни, на ходу восстанавливая контроль над собой и своей аурой. Голем повержен, Пугач в ловушке, прореха закрыта, башня несмотря на потерю некоторых частей вполне работоспособна и сбоев в ней нет. Главная задача выполнена. Но теперь пришла пора заняться политикой, иначе сектанты Иоанна завершат то, что не удалось у тварей.

Ступаю на площадь. Снаружи защитного периметра — картины, достойные кисти самого мрачного баталиста. Земля усеяна камнями, кирпичами, брошенными факелами. Дым от сгоревшей одежды и пороховой гари висит в воздухе.

Гвардейцы держат строй, но они измотаны и напуганы. Из их цепи выносят раненых. А впереди, метрах в десяти, всё ещё стоит толпа. Она поредела, но ярость её не иссякла. Треть людей разбежалась, напуганная и магическими эффектами, и стрельбой, но ядро фанатиков осталось. Они стоят, сгрудившись вокруг тех, кто бьётся в религиозном экстазе, и не сводят с башни глаз, полных ненависти.

Первым ко мне подбегает Шувалов. Он бледен, сюртук его покрыт пылью, но глаза горят, как у охотника.

— Михаил! Слава Богу! Что там было? — голос его срывается на хрип. — Что это за тварь?

— Враждебная биоформа, граф, — сухо отвечаю я. — Очень неудачная инкарнация Голема. Пришлось применить весь арсенал.

— Вы… Вы справились?

— Как видите. Угроза нейтрализована, башня отключена. Все под контролем.

Я оглядываю поле боя. И тут мой взгляд падает на горстку оставшихся на площади семеновцев. Тот солдат, в котором я видел вспышку дара, всё ещё стоит на коленях, сжимая кулаки. Вокруг него крутятся двое, пытаясь поднять его на ноги.

— Граф, — говорю я, указывая на них. — Позаботьтесь о раненых, но, главное, вот об этих. Этой ночью у нас появились новые одарённые. Их надо изолировать и поставить под особое наблюдение.

Затем я обращаюсь к капитану, командовавшему гвардейцами:

— Прекратить огонь! Они уже не опасны. Оставшихся — рассеять прикладами!

Солдаты, повинуясь приказам, опускают ружья.

Я смотрю на фанатиков, и в этот момент, как ни странно, в моей голове вспыхивает яркая картина: я, танцующий «Комаринского» в тронном зале. Унижение, которому подверг меня Голицын, теперь должно обернуться против моих врагов.

«Они видят во мне чудовище? Отлично. Я дам им чудовище, которое можно и нужно бояться. Моя сила — это не только молния, но и пиар».

Я делаю несколько шагов к оцеплению, становясь перед солдатами. Толпа, увидев меня, замолкает, переключая весь свой гнев с гвардейцев на мою фигуру.

— Взгляните на него! Вот он, слуга Антихриста! — кричит кто-то из толпы.

Я не говорю ни слова, но делаю одну вещь: я намеренно выпускаю на волю часть той чужой, Големовской энергии, которую только что впитал из башни. Это не моя, не Молниева аура. Это чистая, первозданная мощь Грани.

В тот же миг воздух вокруг меня уплотняется. Мои глаза, кажется, светятся в темноте, а вокруг головы на мгновение вспыхивает разряд статического электричества.

Толпа инстинктивно пятится. Они видят не человека, а нечто потустороннее. Что-то, что дышит тем же огнём, что и твари.

— Убирайтесь, — говорю я, и мой голос, усиленный резонансом, звучит глухо, тяжело, как раскат грома. — Ваш пророк лжёт. Он продаёт ваши души, чтобы развязать войну, о которой вы не имеете понятия. Я спас этот город. Я убил ту тварь. А теперь — убирайтесь.

Мой расчет верен. На них действует не сила убеждения, а первобытный страх. Они видели моё сражение. Они видели, как развалилась на части стальная махина. И они видят, что я стою над ней — живой и неповреждённый.

Толпа, наконец, ломается. Оставшиеся в живых фанатики подхватывают своих раненых и, бормоча проклятия, начинают нестройно отступать. Хаос, который они устроили, сменяется тяжёлым, полным ненависти отступлением.

Шувалов подходит ко мне. На лице его — смесь облегчения и явного, нескрываемого восхищения.

— Это было… впечатляюще, Михаил, — произносит он, и в его голосе слышится новое, почтительное уважение. — Та тварь выглядела невероятно опасной! И, в довершение всего, вы усмирили смуту.

— Это была всего лишь демонстрация силы, граф. Против толпы она работает лучше, чем десять полков, — пожимаю я плечами.

Я знаю, что это событие не пройдёт даром. Смерти, моё «чудесное» появление, испепеление Голема — всё это станет легендой. Легендой, которую Иоанн не сможет игнорировать.

«Пусть пишут. Пусть боятся. У меня наконец появился рычаг давления».

На следующий день газеты в столице выходят с сенсационными заголовками. О «чудовище из подвала», о «чудесном инженере», который «в одиночку остановил легион Тьмы» и «возвысил голос против ереси».

Моя слава взлетает рывком, перекрывая славу Иоанна, и сам я становлюсь центральной фигурой столичных сплетен. Я — Антихрист для фанатиков, но для дворянства, для Императора, я становлюсь спасителем.

* * *

Солнце ещё не успело сесть, а слухи о событиях у башни уже наполнили город. В тайном убежище, предоставленном Иоанну одним из последних лояльных сторонников, священник требовал от своих последователей подробностей. Он сидел в углу, на самодельном стуле, а глаза горели лихорадочным огнём.

— Рассказывайте! Всё! Каждое слово! — приказывал он, обращаясь к перепуганным, измотанным сторонникам, которые только что избежали ареста на Обводном.

Они говорили сбивчиво, перебивая друг друга.

— … Сперва он заставил огонь вырваться из земли! Чудо, отче! — говорил один.

— Нет! Это было дьявольское волшебство! Из его рук били синие кнуты! Он… он сражался с Тварью! — кричал другой. — А потом прельщал народ, похвалялся победой над Зверем и хулил твоих сторонников!

Иоанн слушал, и в его душе росло холодное, омерзительное осознание проигрыша. Не прямого, а за умы горожан.

Он отпустил своих вернейших последователей и остался один, погружённый в мучительное раздумье. Победа Молниева была неоспорима. Аристократы, которых он считал своими союзниками, получили дармовую энергию и теперь смотрели на него с подозрением. Если бы они помогли, то башня пала бы уже этим вечером, как и сам Враг. Народ, который он вёл, видел, как этот колдун поразил страшного Зверя.

«Как мне вернуть их доверие? — думал он, сжимая кулаки. — Я не могу критиковать Власть — это лишь усиливает ее сопротивление мне. Льется лишняя кровь. Люди смущены произошедшим на площади. Их гнев пока еще силен, но ослабевает с каждым днем. Мне нужно, чтобы они стали еще сильнее ненавидеть Врага, а не боятся его».

И тут его осенило.

«Государь! Государь невиновен! Он — жертва! Он — его пленник!».

Всё сходилось: Император не отдавал приказа стрелять в народ. Он не выходил из дворца. Он был изолирован.

Иоанн поднялся. На его лице появилась новая, холодная маска смиренного пастыря и освободителя. Теперь он знал, что делать. Он должен отделить Империю от колдуна, провести между ними четкую линию, а не говорить как до этого, что они заодно. Использовать любовь народа к своему Царю.

В этот же вечер отец Иоанн, находящийся в тайном убежище, распространил новый слух. Он не критиковал власть, как советовали ему Строгановы. Он перевел стрелки.

И вскоре по столице разнесся слух: «Император, наш возлюбленный Государь, находится под колдовскими чарами уральского самозванца. Он — пленник злого волшебника, который окопался в столице, чтобы плести сети. А битва около башни — большая и искушенная ложь, дабы смутить умы христиан. Наш долг, воинов Света, крестовый поход на дворец, чтобы вызволить нашего Государя из лап Антихриста!»

Дело шло к решающей схватке.

Глава 20

В прохладной тишине Каменноостровского дворца, где через высокие окна в залитый солнцем кабинет Государя влетал свежий ветер, пахнущий липовым цветом, повисло напряжение. Спустя неделю после инцидента у башни, я стоял рядом с громоздким ящиком собранного нового варианта «Нейроспектрометра» — здоровенным аппаратом, упакованным в резной ящик бразильского дерева, укрывающий сложный механизм из тончайших проводов, кристаллов, реле, аккумуляторных батарей и полированного обсидиана. На его поверхности, словно глаз, горел единственный, пока ещё тусклый кристалл и рядом — шкала с уровнями от одного до десяти.

Император Александр Павлович, утомлённый, сидел за массивным столом с неизменным лорнетом в руках. Напротив меня, бледный и сдержанный, но с хищным огоньком в глазах, стоял князь Дмитрий Голицын. В этот час, когда решалась не только моя судьба, но и судьба его тайного дара, он не позволял себе и тени излишних эмоций.

— Итак, господин Молниев, — начал Император, опустив свой лорнет. — Вы утверждаете, что на этот раз сей прибор способен отличить свободную волю от порабощённой? И с его помощью можно видеть то, что доселе сокрыто от глаз смертных?

— Именно так, Ваше Императорское Величество, — ответил я, подходя к прибору. — Нейроспектрометр анализирует не просто электрические токи мозга, но и их частоту. Каждая воля, собственная или чужая, обладает уникальной сигнатурой, подобно отпечатку пальца. Прибор улавливает эти колебания и выводит их на индикаторный кристалл.

Я указал на прибор.

— Зелёный свет сигнализирует о нормальном, естественном фоне биотоков, которые завязаны на наше тело. Красный — о наличии агрессивного, контролирующего сигнала извне, когда естественный ход биотоков принудительно нарушен. А белый, Ваше Величество, — я сделал паузу, — это отметка присутствия сущности, которую я называю Лордом Света. Его присутствие — неоспоримый знак чужого владычества над душой.

Император кивнул, его взгляд стал серьёзнее. Голицын же, казалось, лишь усмехнулся, но я видел, как желваки ходят на его скулах.

— Превосходно, — произнёс Александр. — Проверим. Князь Голицын, — обратился он к Дмитрию. — Приступайте. Возьмите господина Молниева под свой… контроль. Но, умоляю, держите себя в рамках. Нам нужен эксперимент, а не дуэль. Обойдемся без «Комаринского».

Голицын медленно кивнул, и его взгляд впился в меня. Я почувствовал его удар — холодный, тонкий, как игла, проникающий сквозь ментальные щиты, которые я опустил ради эксперимента. Он не стал церемониться, пытаясь лишь «сжать» руку. Нет. Он целился в мозг, стремясь подчинить мою волю, заставить меня плясать вновь. Пусть и не «комаринского».

Моё тело, я сам чувствовал, задрожало, а руки с ногами задергались. Кровь отлила от лица. Не сопротивляясь, я позволил его воле проникнуть в себя, чувствуя, как его чужая, зеленоватая сигнатура пытается наложить себя на мою собственную, серебристо-голубую. Это было отвратительно. Он не просто давил. Он шептал моим нервам приказы, убеждая их, что это моя воля.

Прибор ожил. Кристалл, мерцавший до этого зелёным, сначала вспыхнул серебристо-голубым светом, показывая сильный, но естественный фон моей ауры. А затем, мгновенно, цвет его изменился. Кристалл запылал тревожным, резким красным огнем.

Рядом, на тонкой шкале, разбежались деления.

— Нижний уровень — произнёс один из ассистентов, записывая показания.

— Достаточно, — коротко бросил Император. — Господин Молниев, можете освободиться.

Ярость, которую я держал в узде, выплеснулась в одном, сокрушительном ментальном ударе. Моя воля, серебристо-голубая и чистая, словно разряд молнии, сожгла чужие нити, опутавшие мой разум. Голицын отшатнулся, прижимая руки к вискам. Мой контрудар, усиленный накопившимся унижением, дошел и до него.

Кристалл на приборе сперва мигнул красным, затем вновь вспыхнул зелёным, но не успокоился. Сразу после этого он вспыхнул ослепительно-синим, указывая на резкий выброс энергии, а шкала рядом буквально рухнула.

— Высший уровень — выдохнул ассистент.

Наступила тишина. Император медленно поднялся, подошёл к прибору и внимательно посмотрел на кристалл. Он уже снова горел ровным зелёным светом.

— Итак, — произнёс Александр, — прибор работает. Он не только видит чужой контроль, но и различает его. И, что немаловажно… — он перевёл взгляд на меня, затем на побледневшего Голицына, — он показывает уровень силы. Десять к одному, князь. Не в вашу пользу.

Лицо Голицына исказилось от смеси неверия и злобы. Он не мог скрывать своего унижения. Его дар, его гордость, его секретное оружие — оказалось, что оно не просто уступает моему. Оно ничтожно по сравнению с ним.

В этот момент я почувствовал не столько триумф, сколько холодное удовлетворение. Александр же, напротив, был явно доволен. Он получил свой вожделенный прибор, детектор ментальной зависимости и инструмент для её выявления.

— Вы оправдали мои ожидания, господин Молниев, — произнёс Император, и в его голосе впервые прозвучали тёплые нотки. — И даже превзошли их. Прибор работает. Мы видим чужое вмешательство. Но теперь, когда мы четко знаем, что подобный контроль возможен… Я не могу спать спокойно. Я должен быть уверен в лояльности каждого своего подданного. В их самостоятельности в принятии решений, чтобы никто не мог сослаться, будто был под контролем.

Он поднялся и подошёл к окну, за которым сгущались сумерки Петергофа.

— Мне нужна тотальная проверка, господин инженер. Я хочу знать, кто из моих приближённых тайно носит в себе дар и, главное, кто из них — одержимый фанатик Иоанна или марионетка чужой воли. Как нам это устроить?

Я обменялся быстрым взглядом с Великим князем Николаем.

— Прибор, Ваше Величество, уже дистанционный, — начал я. — Но для массовой, негласной проверки его необходимо замаскировать. И сконцентрировать всех потенциальных объектов в одном месте.

— Бал, — внезапно предложил Император, и в его глазах вспыхнул азарт политика. — Мы устроим большой бал в Зимнем дворце. С приглашением всего двора, всех министров, всех генералов. Они будут танцевать, говорить о моде и политике, а мы, брат мой, — он повернулся к Николаю, — узнаем, чьи души кому принадлежат.

Николай, человек военный, сразу оценил масштаб операции, нахмурившись.

— Это будет самый дорогой и самый важный прибор в истории Империи, Михаил, — продолжил император. — Ваша задача: замаскировать его так, чтобы ни одна любопытная дама, ни один подозрительный чиновник не заподозрил подвоха.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — ответил я. — Прибор будет выглядеть как элемент декорации.

Следующий вечер Петербург встречал в золотом и бархатном убранстве. Бал в Зимнем дворце был не просто светским раутом, а тщательно спланированной операцией.

* * *

Император собрал весь свой двор, все сливки высшего общества — от министров и генералов до самых влиятельных князей и графов. И все они должны были пройти через «Врата Правды», о которых даже не догадывались.

Вход в Китайскую гостиную, где Император принимал гостей, представлял собой пышную арку, украшенную цветами и матовыми стеклянными панелями. За одной из этих панелей, искусно замаскированный, я установил Нейроспектрометр. Устройство было настроено на дистанционное сканирование и подключено к системе индикаторов, скрытых под столом, где стоял поднос с бокалами.

Я занял позицию рядом с Великим князем Николаем, изображая скучающего эксперта, беседующего о последних вестях из-за границы. На самом деле мой взгляд был прикован к индикаторам.

Зал постепенно наполнялся. Изящные дамы в бриллиантах, обвешанные орденами мужчины в мундирах, каждый из которых нёс на себе печать родовой гордости и вековой власти. Они проходили через арку, не подозревая, что их души сканируются с холодной, хирургической точностью.

Первый час прошёл в рутинной работе. Нейроспектрометр фиксировал только зелёный фон — естественные биотоки и легкие волны возбуждения. А затем пошли первые «особые» отметки.

— Пять, шесть, семь, — тихо шепчу я, записывая данные в блокнот.

Это были скрытые одарённые. Прибор фиксировал наличие магического дара — сильное, уникальное колебание ауры, но оно было стабильно. В итоге — восемь магов, скрывавших свои способности или же не знающих о них, прошли через арку. Император мог быть спокоен — у него в свите был тайный запас собственной силы, которая могла быть приведена в действие в любой момент.

— Восемь, — киваю Николаю. — Все лояльны, без внешнего контроля.

Николай, чьё лицо было непроницаемо, лишь незаметно кивнул.

И тут на приборе вспыхнул новый сигнал.

На индикаторе, помимо зелёного, появился слабый, но отчётливый, мерцающий белый ореол. Он окутывал естественный, зелёный фон.

— Мужчина в мундире чиновника с красным платком в нагрудном кармане. Старик, барон, опирается на трость. Молодой франт с вихрями на голове, — едва слышно произношу я. — Три человека. Ядро ауры — зелёное, но внешняя оболочка — белый свет. Великий князь, перед нами те, кого коснулся Иоанн. Это адепты Света.

Николай, не меняя выражения лица, жестом подозвал флигель-адъютанта. Короткий, беззвучный приказ — и три ничего не подозревающих придворных, один за другим, были тактично уведены из зала под предлогом срочной депеши.

А затем прибор буквально взорвался сигналом.

Кристалл запылал яростным, неистовым, пульсирующим красным светом. Шкала ментального контроля взлетела на максимальный уровень.

— Прямой, агрессивный контроль, Ваше Высочество, — говорю я, чувствуя, как адреналин хлещет в кровь. — Это марионетка. Сейчас!

Объектом оказался высокий статский советник, только что поклонившийся Императору. Он стоял, улыбаясь, но его аура была полностью заблокирована чужой, красной сигнатурой.

Николай мгновенно отреагировал. Ещё один знак — и советника тут же, под видом сердечного приступа, вывели из зала. Мужчина пришел одним из последних и я, Шувалов и Николай Павлович поспешили за ним.

Разборки заняли не больше четверти часа. Статский советник, попавший под мой грубый, но эффективный ментальный допрос, быстро сломался. Он не помнил, что делал последние месяцы. Он не знал, кто им управляет. Он был пустой куклой.

Провели следствие. Его подчинённые, напуганные внезапным арестом, заговорили.

Контролёром оказалась его собственная служанка, некая Агафья, которая сопровождала его во время весеннего посещения завода Строганова на Обводном канале. Там, в атмосфере магического фона, у неё проявился дар менталистики. Умная, цепкая женщина, она быстро поняла, какую власть получила, и не стала её раскрывать.

— Она… она его полностью подмяла, — говорил один из слуг, дрожа от страха. — Положение её улучшилось. Он стал ее выделять, строго наказывал каждого, кто посмел косо посмотреть в ее сторону. Он собирался… жениться на ней!

Всё сходилось. «Агафья…» — имя это, казалось, ударило меня по голове молотом.

«Чёрт! Вот уж не думал, что столкнусь с ней! Я был сосредоточен на Иоанне, на больших тварях, на политике, и совершенно забыл, из-за чего в моем времени произошла смена императорской фамилии».

В моей памяти, как вспышка молнии, проносится сцена из далёкого будущего. Эта самая Агафья. Она не просто вышла замуж за статского советника. Она родила ему сына, унаследовавшего дар менталиста, но в разы более сильного. Вдвоём, мать и сын, они не спеша, методично, подбирались к самому Императору. Сын, став камер-пажом, получил прямой доступ к телу Государя. И они взяли его под контроль.

Империя, управляемая двумя безродными менталистами, едва не рухнула. Пошли безумные указы, странные назначения, казни. Когда правда вскрылась, было уже поздно. Династический кризис, смута, убийство Агафьи и её сына, и, как итог, новый виток борьбы за престол.

Всё это — из-за маленького, незамеченного менталиста в юбке.

— Найдите её, — говорю я, и мой голос становится холодным и жёстким, как сталь. — Немедленно. И, главное, — я смотрю на Шувалова. — Приведите сюда. Живой.

Я поймал её. Поймал до того, как она изменила историю Империи, которую я пришёл спасать. Это не просто победа. Это доказательство того, что моё присутствие здесь — не случайно. Я корректирую историю.

Рассвет над Петербургом застает меня в кабинете Великого князя Николая Павловича. Агафья уже в казематах, а статский советник, освобождённый от чужого контроля, находится под присмотром медиков.

— Вы сберегли Империю, инженер, — произносит Николай, и в его голосе нет и тени высокомерия. — Если бы эта… женщина… достигла своей цели, последствия были бы немыслимы.

Я не говорю ему, что эти последствия уже были — в моей временной линии. Я лишь киваю, принимая должное.

— Придуманный и заказанный вами прибор оказался бесценным инструментом, Ваше Высочество, — говорю я. — Но дело не только в этой служанке — авантюристке. Трое адептов Иоанна, которых мы выявили — это доказательство того, что пророк целенаправленно внедряет своих людей в высший свет.

Николай Павлович, человек порядка и политической хватки, немедленно взялся за работу. Он понимал, что прямое объявление о том, что среди представителей высшего света имеются люди, которые тайно носят в себе дар, вызовет панику и хаос. Потому он принял решение действовать тонко, используя методы, которым позавидовал бы сам Шувалов.

Он передавал информацию о проведённом сканировании через свой ближний круг. Это делалось не в виде официального указа, а как секретный слух, который, как известно, распространяется быстрее любого манифеста, становясь «истиной в последней инстанции».

В высшем обществе стали шептаться: «Император, благодаря новому прибору, лично убедился в нашей преданности». Аристократам сообщалось: «Все вы, милостивые государи и государыни, прошли проверку, и все признаны лояльными. А тем, у кого был выявлен талант к магии, говорилось следующее: ваш природный дар — это дар от Бога, который вы верно храните, и Государь в вас верит».

Этот ход был гениален. С одной стороны он легитимизировал одарённых в глазах Императора. С другой — продемонстрировал абсолютное всеведение царской власти.

Но тут же, как тень, следовал и второй слух: «Зато среди прислуги были выявлены тайные пособники Иоанна — люди, чьи души светятся „Белым огнём“. И даже одна марионетка — человек, лишённый собственной воли».

Эффект был колоссальным. Аристократы, гордые своим статусом «лояльных», были в ужасе от мысли, что спят под одной крышей с фанатиками и шпионами. Они увидели, что я был не их врагом, а их защитником от смуты, которая проникала в их дома через чёрный ход.

Доверие к власти, к Комитету, а главное — ко мне, резко возрастало. Я стал не просто инженером. Я стал оком Империи, способным отличить верного слугу от затаившегося врага.

Эффект от этого дозированного слива информации превзошёл все наши самые смелые ожидания. Император, словно Всевидящее Око, показал, что знает о каждом скрытом даре, о каждой тайной интриге в их домах. Но одновременно с этим, он дал им индульгенцию, подтвердив их лояльность и узаконив дар, у тех, у кого он появлялся.

Поток прошений на имя Шувалова, моего политического союзника, рос, как снежный ком. Дворяне наперегонки засыпали его просьбами: «Проверьте моих лакеев! Проверьте мою гувернантку! А вдруг она тоже под контролем?» Каждый аристократ боялся, что его дом станет очагом скандала, подобно дому статского советника.

Круг почитателей Иоанна стремительно сужался, сжимаясь до самого ничтожного, маргинального слоя. Аристократы, прежде тайно финансировавшие его, теперь, боясь обнаружить в своих рядах «белый свет» Иоанна и потерять свой статус «лояльных», отдавали жёсткие приказы своей прислуге: ни помощи, ни ночлега, ни денег. Покинутый своими могущественными покровителями, Иоанн остался наедине с фанатиками, готовыми биться за идею, но не имеющими ни денег, ни влияния.

Казалось, я загнал Иоанна в угол, лишив его всякой опоры. Вот только это было не совсем так.

* * *

Князь Дмитрий Голицын пробирался по задворкам Лиговки. Никогда бы он не подумал, что по своей воле явится в такое место. Но ненависть и страх за собственное будущее привели его сюда. В грязной, провонявшей ладаном и нищетой каморке, куда его проводил один из последних верных учеников он, наконец-то, нашёл Иоанна. Князь был одет в простое, тёмное платье, но даже под ним ощущалась резко контрастировавшая с убожеством прибежища аристократическая стать.

— Отче, — Голицын склонил голову в подобострастном поклоне. Внутри него боролись два чувства: страх перед Молниевым и яростное желание мести. — Я принёс вам плохие вести.

Иоанн сидел за столом, заваленным летописями о конце света. Услышав князя, он поднял на него взгляд своих ясных голубых глаз.

— Свет не боится тьмы, князь. Говорите.

— Колдун… Молниев… он создал прибор, — голос Голицына дрожал от смеси страха и злорадства. — Он выявил ваших сторонников при дворе. Все трое задержаны. Они были видны на его… «спектрометре».

Иоанн медленно повернулся. Его лицо было спокойно, но ясные глаза метнули молнии.

— Чудо Божье невозможно измерить машиной, князь. Его Свет чист, — ответил он, не допуская мысли о том, что его дар может быть измерен.

— Он видит его, отче! — Голицын сделал шаг вперёд, и его голос сорвался в шёпот. — Его прибор показывает белый свет вокруг их душ. Он считает это меткой чужого контроля.

Иоанн нахмурился. Голицын же, убеждённый, что Иоанн сам был искусным менталистом или марионеточником, говорил быстро, вкладывая в слова всю свою ненависть к Молниеву:

— Вы, отче, обладаете даром, не уступающим моему, но куда более искусным. Вы не вторгаетесь в разум, как я, грубо. Вы его озаряете, подчиняя! И этот прибор принял ваш… Свет… за чужое, агрессивное вмешательство! И если вы проиграете, отче, — Голицын не сдержал своего страха, — этот человек уничтожит меня. Я его враг. Он знает, что я пойду на все, чтобы уничтожить его при первой возможности. Пока вы — угроза, он терпит меня, чтобы я был лабораторным экспонатом, игрушкой в его планах. Но если вас не станет…

Он посмотрел на Иоанна, и в его глазах стояли мольба и отчаяние.

— Вы единственный, кто может меня защитить. Уничтожьте его.

Князь Голицын ушёл, оставив за собой лишь смрад дорогого одеколона и семена ярости. Иоанн остался один. Он медленно опустился на ящик, склонив голову и приложив руку к виску. Он пытался осмыслить слова Голицына.

В этот момент, в тишине грязной каморки, к нему снизошло Озарение. Но это был не мягкий, успокаивающий голос Света, который он привык слышать. Это был удар — холодный, яростный, нечеловеческий приказ, который пронзил его до костей, как осколок льда. Он почувствовал, как чужая воля, воля его истинных хозяев, ворвалась в его разум, подавляя остатки его собственного сознания.

Смерть. Колдун должен быть уничтожен. Инструмент его — разрушен. Немедленно. Его победа — конец всему сущему. Иди. Настало время

Это не было предложением. Это было повелительное, неоспоримое требование. Иоанн поднял голову. Его глаза, всегда ясные, голубые, теперь светились чистым, ледяным, нечеловеческим белым светом. Его собственная душа ушла куда-то в глубину, погребённая под чужой, страшной волей. Он принял приказ своих хозяев.

— Да будет так, — прошептал он, и голос его прозвучал, как эхо в склепе. — Настало время.

Глава 21

Буквально через день после этих событий от агентов столичной полиции посыпались донесения, что сектанты Иоанна что-то затевают. На базарах, площадях, на улицах города вдруг пронеслись темные, апокалиптические слухи: что Государь опутан и зачарован «Колдуном» — то есть, мной. Что надо его освободить. Что «Колдун» не устоит перед силой божьего слова, несомой верным рабом божьим — Иоанном.

— Лжепророк Иоанн сделал свой новый ход, Михаил, — сказал Шувалов, с досадой бросив на стол папку с однотипными донесениями. — Нам приписывают самые чёрные замыслы. В глазах народа мы теперь — не спасители Империи, а её губители.

— Нам нужно действовать, граф, — сказал я, игнорируя политические последствия. — Слухи — это только прелюдия. Иоанн не просто зовёт людей на молитву. Он готовит удар. И удар его сторонников, этих фанатиков, может быть очень силён. Мы обязаны выяснить, что именно задумал Иоанн, куда он направит свой «крестный ход» и какова его истинная цель.

— Это я и сам прекрасно понимаю. Мы поставили задачу столичной полиции. Но, возможно, этого недостаточно. Иоанн не раскрывает своих планов даже самым ближайшим своим сторонникам! — с сожалением заметил Шувалов.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге, запыхавшись, предстал… Илья Верхотуров! Он был в грязной дорожной одежде, его лицо было обветренным, но глаза его горели радостным огнём.

— Простите, ваше сиятельство! — сбивчиво произнёс он, обращаясь к Шувалову, а затем посмотрел на меня. — Михаил! Я только что из Кунгура!

— Илья! — обрадованно я поднялся. Он был единственным человеком, который мог принести мне весть из мира, который я покинул. — Как там Семён?

— Семён успешно обслуживает башню, — ответил Илья, его слова были музыкой для моих ушей. — Всё в норме. Прорехи под контролем, энергия идёт ровно. Но я не мог оставаться там, когда здесь, в столице, творится такое!

Я кивнул. Верхотуров был не просто талантливым магом земли, он был своим.

— Ты вовремя, Илья, — сказал я, улыбаясь. — Граф, позвольте взять господина Верхотурова в нашу команду? — Шувалов лишь молча кивнул, и я повернулся к Илье. — С этого дня ты с нами. У нас назревает бой, и твоя помощь будет бесценна.

Илья, расплылся в улыбке, приняв назначение.

Прошёл ещё один томительный день. Слухи в городе множились, но что именно предпримут сектанты, всё ещё не было понятно. Я сидел у окна, наблюдая за серым небом. Предчувствие, отточенное годами войны, томило меня: Иоанн вот-вот пойдёт ва-банк.

— Он не будет отсиживаться, граф, — сказал я Шувалову, не отрываясь от стекла. — Погоняемый волей Лорда Света, он пойдёт в атаку. Но когда? И как? Нам нужно спровоцировать его.

— Провоцировать такого фанатика, Михаил, — вздохнул Шувалов, — всё равно, что тыкать палкой в берлогу.

— Именно! Но это даст нам инициативу. Ведь вы же помните, как зимой стреляют медведя? Прежде чем бахнуть ему из ружья в морду, надо хорошенько пошуровать в его берлоге палкой! Именно поэтому я предлагаю устроить публичное, пропагандистское выступление с участием князя Голицына.

Шувалов удивлённо поднял бровь.

— Мы должны показать всем механику менталистского «одурманивания». И лучший способ — это заставить князя Голицына, нашего аристократа-злодея, взять под контроль простолюдинов. Наш нейроспектрометр зафиксирует красный сигнал. Это покажет всем, что его сила отнимает волю. Мы объясним, что именно так действует Иоанн, что он одурманивает своих сторонников. И заодно это заставит Иоанна думать, что он теряет инициативу. Что мы перехватываем у него народ.

Шувалов кивнул.

— Пусть будет так, Михаил. Выведите князя на площадь.

Я тотчас отправился в Инженерный замок, в ту самую каморку, которая служила нам лабораторией. Голицын сидел там, сгорбившись. Он был уверен, что меня вызвали к Императору за голову Иоанна.

— Князь, — начал я без предисловий. — Вы отправляетесь на Сенную площадь. Там вам предстоит публично продемонстрировать свой дар.

Я объяснил ему суть плана. Поняв, что ему предстоит публичное выступление в качестве лабораторной мыши, граничащее с унижением, ради победы над Иоанном, Голицын побледнел.

— Я⁈ — вскинулся он, и в его голосе зазвенела аристократическая спесь. — Вы заставляете меня унижаться перед чернью! Никогда! Я не буду участвовать в этом скоморошестве, инженер! Я князь!

— Выбора у вас нет, — отрезал я.

— Я скорее сгнию в крепости! — выкрикнул он, поднимаясь.

Не став тратить время на споры, я нанёс ему мощный ментальный удар. Я ворвался в сознание князя, как таран. Боль, дикая, выворачивающая, пронзила его от макушки до кончиков пальцев. Его тело согнулось, он издал короткий, нечеловеческий стон, и его стошнило прямо на каменный пол.

Князь рухнул на колени, пытаясь выставить ментальные щиты, но они рассыпались, как песочные замки. Я был на голову выше его как маг. И моя сила позволяла мнее быть универсальным — как в прямой атаке, так и в тонких манипуляциях на уровне мозга. В этот момент, во время вторжения в его сознание, я почувствовал след. Холодный, слабый, но узнаваемый отпечаток воли Лорда Света. Сам такой имею.

— Вы — предатель, князь, — прошипел я, глядя ему в глаза. — Вы встречались с ним.

Лицо Голицына стало пепельным. Он понял, что я знаю теперь про него все.

— Либо вы безропотно сделаете всё, что я прикажу вам — публичное «унижение» на площади, борьба с Иоанном, либо я уничтожу вас самым мучительным способом. Я доставлю вам такую боль, что вы будете молить о смерти, как о милости. Выбор за вами.

Князь, обмякший, дрожащий, со стоном кивнул. Он был окончательно сломлен.

* * *

На следующий день мой план был приведен в исполнение. На Сенной площади, среди телег, торговок и нищих, под присмотром роты гвардейцев, развернулось небывалое зрелище.

На импровизированный помост, бледный, но собранный, вышел князь Дмитрий Голицын. В его глазах плескалась чистая, кипящая ненависть. Выступать перед чернью, как какой-то скоморох, была для него сущим унижением, но вынужден был терпеть все это. Животный страх не оставил ему иного выбора.

Рядом с помостом стоял сам Митрополит Петербургский Иоаким, чей авторитет должен был придать нашему начинанию вес Церкви.

— Слушайте, люди добрые! — начал мой ассистент, бывший попович, с голосом, поставленным для проповедей. — Пред вами предстал князь Голицын, раскаявшийся сторонник лжепророка Иоанна! Он здесь не по своей воле, но по высочайшему приказу. Теперь он покажет, как лжепророк и его прихвостни дурманят народ, овладевают его волей!

Митрополит Иоаким, с выражением скорби, подтвердил слова ассистента: «Церковь призывает вас, дети мои, узреть ложь!»

Ассистент обвёл толпу руками.

— Выходите, кто смелый! Не бойтесь! Князь покажет, как вас обманывает Иоанн!

Первым, толкаемый любопытством, вышел крепкий мастеровой.

Князь, сцепив зубы, выполнил свою роль. Он подошёл к мастеровому, его рука вытянулась, и мужик, против своей воли, начал плясать, отбивая ногами дробь. Затем его тело выгнулось, и он попытался ходить колесом, нелепо махая ногами в воздухе. Публика ахнула, смех смешался с ужасом.

— Вот видите! Это скверная, бесовская сила! — кричал ассистент, указывая на Нейроспектрометр, чей кристалл ярко вспыхивал красным. — Она отнимает вашу волю! Она делает человека рабом!

Вторым, дерзко, вышел молодой семинарист.

— Лжецы! Иоанн — наш святой! — выкрикнул он.

Князь Голицын усмехнулся. Он заставил его замолчать, а затем, к вящему ужасу толпы, семинарист начал публично стягивать с себя штаны.

— Так сектанты дурачат народ! — кричал ассистент. — Они позорят вас, смеются над нашей верой! А прибор, данный нам Государем, видит эту тьму!

Голицын перевел взгляд на другой объект — старую торговку. Он заставил её, смеясь, бросать свой товар в толпу.

Агент продолжал:

— А теперь скажите! Если этот князь может отнять вашу волю, то что может сделать сила в десять раз больше⁈ Сила, что приходит не изнутри, а от неведомых сущностей! Сила Иоанна!

— Иоанн исцеляет! Он дарует надежду! — кричит кто-то из толпы, фанатик.

— Исцеляет, чтобы заставить вас делать свою волю! — парирует агент. — Вы думаете, это ваш экстаз? Нет! Это чужой приказ! Воля, которая заставляет вас идти против Государя! Он отнимает вашу волю, как этот князь! Но только Иоанн не даёт вам понять, что вы — кукла на веревочках, болванчик, марионетка! А мы сейчас все покажем и объясним!

Затем наши глашатаи объясняли собравшимся, что сила Голицына отнимает свободу, превращая человека в безвольную куклу. Сила Иоанна, хоть и выглядела как чудо, навязывает ложную свободу, заставляя верить, что чужая воля — твоя собственная. Оба были злом, которое Нейроспектрометр видел и измерял.

* * *

Постепенно, изо дня в день, слухи о «Приборе Правды» расползались по Петербургу. Толпа, до этого единодушно поддерживавшая Иоанна, раскололась. Я получил то, что хотел: аргумент, который невозможно было опровергнуть одними словами. Теперь мне оставалось лишь одно — дождаться ответного хода Врага. Вскоре донесения агентов подтвердили: Иоанн в ярости.

Я понял, что мы на верном пути. Надо было продолжать разоблачительные выступления, чтобы выманить крысу из ее норы. И пока Голицын, превратившийся из гордого аристократа — бунтаря в послушного исполнителя моей воли, гастролировал по петербургским площадям, просвещая народ, наглядно показывая мерзкие приемы марионеточников, до нас с Шуваловым дошли тревожные, но ожидаемые вести. Моя пропаганда заставила Иоанна действовать. Он решил — не много не мало — устроить Крестный ход. Вернее — под видом крестного хода он решил провернуть то, что в будущем назовут «Оранжевой революцией»: направить людей к Зимнему дворцу, захватить Государя и превратить его в свою марионетку. Одним ударом он мог отыграть всё: кто контролировал Императора, тот владел всей Империей.

Из кабинета Шувалова я смотрел на донесение, принесённое фельдъегерем: «Пророк Иоанн, во главе многотысячного сборища, выдвинулся по направлению к центру столицы. Намерения — прямое движение к Зимнему дворцу».

— Они идут, — констатировал Шувалов, сжимая в руке эфес шпаги.

— Они не идут, граф. Их ведут, — поправил я, глядя на карту. — Это уже не просто толпа. Это живая стена, которая должна пробить себе путь к Императору.

Мои глаза видели Крестный ход: это было жуткое, величественное зрелище. Впереди, как знамёна, шли калеки, которых Иоанн ранее исцелил. Они бились в экстатических молитвах, их искажённые верой лица были полны безумной решимости. За ними, держа в руках обгоревшие на Обводном канале иконы, шагали самые яростные фанатики, маргиналы, которым терять было нечего. В хвосте тянулись толпы испуганных, но ведомых мещан, которые боялись гнева пророка больше, чем гвардейских пуль.

— Что скажете, Михаил? — спросил Шувалов, невольно отдавая мне главенство в этой войне. Все-таки благодаря Иоанну именно я стал его главным врагом, мне и идти с ним на бой. — Гвардия готова открыть огонь.

— Ни в коем случае, граф, — ответил я, качая головой. — Любая кровь обернётся для Иоанна триумфом. Он — мученик. Он этого и ждет.

Я принимаю единственно верное решение. Бой должен быть на глазах у всех.

— Наш бой будет на Дворцовой площади. Это самое важное место в Империи. Я выйду к нему.

Шувалов вздрагивает:

— Это самоубийство! Вы один против лжепророка, которого поддерживает такая толпа!

— Вы не поняли, граф. Я не буду биться против толпы. Я буду биться за толпу. Наша победа должна быть не физической, а символической.

— Что же нам делать?

— Прежде всего — не стрелять. Гвардия должна защищать дворец, но никто не должен вмешиваться в нашу дуэль. Если мы победим, толпа увидит правду и разойдётся. Если проиграем… что ж, значит, Империя заслуживает того, чтобы ею управляли Лорды Света.

* * *

К вечеру того же дня толпы народа, ручейками стекаясь со всех сторон, заполнили Дворцовую площадь. Звук их молитв, низкий и монотонный, волнами накатывал на Зимний дворец. Вся площадь, от арки Главного штаба до самых стен Зимнего, представляла собой живой, колышущийся ковёр.

Перед дворцовыми воротами, подобно дамбе, стояло плотное оцепление гвардейцев. Над толпой, в ее центре, на импровизированном помосте возвышалась фигура отца Иоанна.

Он был спокоен, неистов и величественен.

— Выходи, Колдун! — гремел его голос, усиленный чужой силой. — Слуга Антихриста, оплетавший чарами нашего Государя! Я пришёл к тебе, чтобы сорвать маску и очистить Империю!

Его слова были мне на руку. Если бы он призывал толпу бороться со мной, было бы хуже.

Быстро спустившись вниз, я вышел из ворот Зимнего дворца. Я не надел мундир. Я был в своём лучшем, тёмном сюртуке. Единственное, что привлекало внимание — это Нейроспектрометр, который я нёс в руках.

Я прошёл через оцепление. Гвардейцы вытянулись в струнку, не сводя с меня глаз. Толпа, увидев меня, смолкла. В этот момент я был фокусом их фанатизма и их сомнений.

Я шёл по длинному, узкому коридору, который сама толпа, подавляемая страхом и любопытством, невольно создала между нами. Я шёл один. Напротив меня стоял один Иоанн. Но за его спиной — стояли десятки тысяч душ.

Я остановился. Положил Нейроспектрометр на парапет. Прибор, как живой, начал гудеть, и его кристалл, настроенный на окружающий фон, мерцал жёлтым.

— Ты лжец, Иоанн, — сказал я, и мой голос, хоть и не усилен магией, звучал холодно и громко в наступившей тишине. — Ты пришел не освобождать Государя от чар. Твоя цель — вернее сказать, цель того беса, которым ты одержим — власть. Но я могу освободить тебя от твоего хозяина!

— Мой хозяин — Свет! — кричит Иоанн, и его руки возносятся к небу. — Я — воин Господа! А ты — исчадие Тьмы!

— Твой свет — ложь. Твой дар — клеймо раба! — парирую я, указывая на прибор. — Ты здесь для того, чтобы я доказал всем: твоё пророчество — чужая воля. Твой хозяин — не Бог, а чудовище, которое питается заблудшими душами.

Я объявляю правила:

— Ты вызывал меня на бой. Да будет так. Ставка — моя жизнь и этот прибор. Если ты победишь, Империя твоя. Твоя ставка — твоё пророчество и твоя жизнь. Пусть никто не мешает нам — только ты и я. Пусть эта толпа будет нашим единственным судьёй!

На лице Иоанна проступает торжество. Он чувствует, что ему дано право уничтожить меня.

Время будто остановилось. Иоанн торжествующе скидывает с плеч белоснежную накидку, а его глаза вспыхивают белым, мертвенным светом, и он бросается в атаку.

Я успеваю выставить ментальный щит за мгновение до того, как Иоанн обрушивает на меня свою атаку. Это не физический удар, нет — это волна чистой воли Лорда Света, ослабленная лишь вместимостью души самого священника, которая, подобно молоту, бьёт по моему разуму.

— Твоя сила — ничто перед мощью Света! — кричит Иоанн, и его голос сотрясает площадь.

Нейроспектрометр, лежащий на парапете, реагирует мгновенно. Его кристалл вспыхивает ослепительно-белым, тревожным светом, сигнализируя о присутствии чужого, мощного, агрессивного сигнала. Толпа видит это. Фанатики ликуют: «Свет! Это Свет!». Они принимают белый цвет, цвет чистоты, за Божественное вмешательство.

Иоанн, видя их реакцию, усиливает давление.

Я держу щит. Отблеск силы Лорда Света давит, пытается проникнуть, но моё сознание, закалённое предыдущей нашей встречей и годами тренировок — это стальная крепость. Я не могу позволить ему проникнуть внутрь, но и долго держать такую оборону невозможно.

Мой план должен сработать сейчас.

Я отвечаю своим ударом.

— Твой свет — цепи! — рычу я, и моя рука вытягивается вперёд.

С моей ладони срывается не один, а сразу пять тонких, как паутина, но крепких, как стальные тросы, энергокнутов. Я не целюсь в тело Иоанна. Я бью в его ауру.

Моя цель — Лорд Света, отблеск его силы, а не оболочка смертного, принявшая его.

Я охватываю кнутами ауру Иоанна, опутывая с головы до ног, и начинаю выжигать невидимые обычным глазом нити, которыми его душа соединена с волей Лорда Света. Это работа, требующая не мощи, а ювелирной точности. Мне нужно разорвать чужое клеймо, не убив при этом тело.

Иоанн взвывает — не от боли, а от ужаса. Его крик — это не крик человека. Это больше похоже на скрежет металла по стеклу.

— Что ты делаешь⁈ — вопит он, пытаясь сбросить мои невидимые путы. Его белые глаза расширяются.

Мои кнуты, сплетённые из серебристо-голубых молний, впились в ауру Иоанна, и начали отрывать от нее нити щупалец, которыми впился в него Лорд Света. Я действовал, как хирург, разрывающий невидимые, но прочные волокна чужой воли.

На парапете Нейроспектрометр сходил с ума. Белый свет, сигнатура Лорда Света, пульсировал и дрожал с безумной частотой, борясь с моим, серебристо-голубым сигналом. Шкала контроля металась, словно невидимая стрелка не могла решить, кто здесь агрессор, а кто — жертва.

— Свет! Наш Свет бьётся с Тьмой! — прошептал один из фанатиков в толпе, бледный, но ликующий.

— Смотри! Колдун слабеет! — кричал другой.

Но моё давление усиливалось. Частичка воли Лорда Света, сидящая внутри Иоанна, ощутила, что теряет свой самый ценный сосуд. Тварь не могла позволить себе такой провал.

И тут Дворцовая площадь ощутила Присутствие.

До этого я никогда не видел истинного облика Лордов Света. Они приходили во снах, в видениях — и всегда выглядели так, как наиболее желал человек. Но сейчас из тела Иоанна, из его рта, ушей, глаз, начала сочиться Тень. Это было нечто омерзительно живое. Нечто чёрное, маслянисто-тёмное, похожее на густую, пульсирующую тьму, которую выдавливали сквозь тончайшую черную ткань. Оно стремилось вырваться, покинуть свой сосуд. Мысленно я порадовался, что здесь лишь отблеск силы твари, а не полное ее воплощение.

— Что это⁈ — выдохнул один из адептов. В его голосе уже не было ликования — только животный ужас.

— Батюшки святы…— прошептала женщина, закрывая рот рукой. — Дух лихой из пророка-то хлещет!

Грань в центре столицы была слишком плотна, тварь не могла материализоваться полностью, она проявилась лишь частично, как отражение в кривом зеркале.

Над головой Иоанна, из сгущающейся Тьмы, сформировалась проекция его хозяина. Огромное, бесформенное, монстрообразное подобие головы. Пасть из чёрной, вязкой смолы, с двумя горящими багровыми глазами, которые смотрели на меня с непередаваемой ненавистью и ледяным, нечеловеческим презрением. Это была Воля Лорда Света, чистый, неземной ужас, материализовавшийся из эфира. Оно материализовалось из чистого ужаса, давя на всех присутствующих одной своей формой.

На мгновение над площадью повисла тишина. Гвардейцы замерли, фанатики застыли с открытыми ртами. Наконец-то все они увидели истинное лицо «Света».

Толпа, до этого ликовавшая и молившаяся, в ужасе отшатнулась. Они воочию увидели Зверя, и чудовищного Левиафана, и этот чудовищный паразит, определенно, выходил из тела их пророка. Молитвенные вопли стихли, сменившись сдавленным, животным стоном.

Иоанн, видя проявленного над собой хозяина, закричал, и его голос был полон чистого, голого ужаса.

— Нет! Нет! Не может быть! — восклицал он. Его фанатичная маска спала. Он увидел — все увидели — что это чудовище, этот Зверь с багровыми глазами, вышло из него. Он увидел, что его «Свет» был лишь гниющей, тёмной сущностью, которая использовала его тело как тряпичную куклу. Ужас перед самим собой, перед своей чудовищной гордыней, которая позволила Тьме завладеть им, был невыносим. Он увидел свой обман, свою продажность, свою гибель.

Я не дал им времени. Собрав последнее усилие, я рванул остатки связи. В этот момент я не думал о победе или поражении. Я видел перед собой не врага, а сосуд, из которого пыталась прорваться катастрофа. Моя задача была уже не в том, чтобы доказать что-то толпе, а в том, чтобы вырвать этого человека из лап чудовища.

Я не мог допустить, чтобы частичка Лорда Света смогла прорваться в наш мир или забрать с собой душу Иоанна, оставив за собой лишь труп. Моё Копьё было создано для того, чтобы убивать, но я вложил в него тонкий, тщательно выверенный нейроимпульс, и направил его в точку, где тончайшие нити ещё связывали священника с тварью.

Я порву его связь с монстром, освобожу его душу, пусть даже ценой его рассудка. А затем пусть сам Бог судит его за то, что он натворил.

— Уходи! — выкрикнул я, и мой разум выбросил в Тень мое копье.

Результат был ужасающ. Толпа ахнула. Люди падали на колени, хватаясь за головы. Ужасающий вопль поразил всех — вопль, который был слышен не ушами, а в самой душе. Вслед за копьем в дело пошли энергокнуты — они разорвали последние нити. Тень Лорда Света, взревев беззвучным, ментальным криком, начала стремительно сжиматься и отступать. Она не могла оставаться в мире, где ей нечем было питаться.

Иоанн рухнул на колени. Его глаза вернулись к своему естественному, карему цвету, но в них поселилась пустота и страшное, леденящее осознание. Он был свободен от контроля, но его смысл жизни был утерян.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Нейроспектрометр на парапете успокоился. Теперь он светился ровным, спасительным зелёным светом. Белого сигнала не было. Контроль отсутствовал.

Это была победа.

Глава 22

Иоанн, как пустой мешок, рухнул на колени. Его глаза, из которых ушёл белый огонь, смотрели на меня с полным осознанием собственного поражения. Он был сломлен.

Я тяжело дышу, косясь на нейроспектрометр, лежащий на парапете. Белый свет, цвет агрессивного контроля Лорда Света, исчезал. Кристалл загорелся ровным, спокойным зелёным светом. Контроля нет. Иоанн свободен… и пуст.

Я стою над ним, и мой голос, несмотря на усталость, звучит громко и твёрдо:

— Вы видели! Все вы видели! Разве мог бы я, простой человек, сразиться с Богом и победить его? Нет! Вы видели его хозяина! Это не Свет! Это Тьма, которая жила в его душе! Ваш пророк — марионетка! Его слова — чужие приказы!

Слова, усиленные только что увиденным ужасом, бьют по толпе, как молот. Но… здесь что-то не так…

Странные колебания, как рябь, пробегают по толпе.

Я чувствую новую волну энергии, но она не исходит от Иоанна. Теперь она исходит от самой толпы! Белый свет вспыхивает на Нейроспектрометре. Множественный, грубый, отчаянный контроль.

Лорд Света не сдался. Он не мог позволить себе поражение! В панике, он схватился за ближайшие к нему, самые фанатичные души. Фанатики, до этого стоявшие в ступоре, резко, неестественно задергались. Их лица искажались, приобретая ужасные черты. Они бросились вперёд, не издавая звуков — просто масса тел, ведомая чужой, тёмной волей, готовая закидать меня телами.

— Взять его! Уничтожить Колдуна! — этот приказ, грубый и нечеловеческий, звучит в голове каждого из них настолько громко, что даже я слышу отголосок этого приказа.

Я выставляю щиты. Сил у меня нет, но энергия вокруг — кипит. Мой бой продолжается.

Фанатики, управляемые грубой, чужеродной волей, наступают. Их лица, искажённые насильственным контролем, уже не похожи на человеческие. Это уже не люди, это — живые снаряды, брошенные в меня в последней, отчаянной попытке.

Я вижу, как Нейроспектрометр сходит с ума. Кристалл горит яростным, неистовым белым светом, а шкала контроля мечется, фиксируя десятки одновременных вторжений.

— Проклятье, их слишком много! — рычу я, поднимая руку.

Но в этот критический момент я не остался один. Неподалеку из-за стены солдат оцепления выскочили два человека, и я почувствовал облегчение: Оболенский и Верхотуров уже были здесь.

— Поручик! — кричу я, хватая его за плечо. — Огонь! Разгони толпу! Не убивать! Вихрь!

Огнемаг не стал целиться в людей. Он выпустил в воздух мощные огненные вихры. Это было не боевое заклинание, а психологическая атака. Жар от вихрей обжигал лица и одежду, не давая фанатикам сомкнуться.

— Илья! — кричу я, обращаясь к магу земли. — Металл! Барьеры! Отрежь их!

Верхотуров, мгновенно оценив ситуацию, направил свой дар на металлические люки и решётки площади. За время нашего расставания он изрядно преуспел в контроле над собственной силой, что сейчас и демонстрировал. Люки, решетки ограды, даже бочки с металлическими ободами с лязгом поднялись, образуя грубые, но эффективные металлические барьеры, изолируя группы фанатиков.

Я же, получив секунды передышки, начал свою чистку. Сосредоточившись, я выпускал в каждого фанатика точечные нейроимпульсы. Моё Копьё теперь стало целительным разрядом. Я рвал белый сигнал — грубый контроль Лордов Света — и люди падали, теряя сознание, но освобождённые.

— Смотрите! — кричал кто-то из толпы, видя, как их товарищи, чьи черты были искажены, падали, а затем их лица разглаживались. — Они спасают их! Колдун освобождает!

Простые люди, до этого нападавшие на меня или просто стоявшие в оцепенении, пришли в себя. Увидев, как их товарищи, чьи лица были искажены, падали после моих ударов и обретали нормальный вид, они поняли. В их глазах вспыхнул не фанатизм, а гнев — гнев на обманщика.

С криками и воплями они сами бросились на тех, кого ещё не коснулся мой импульс.

— Наваждение! Его околдовали! — кричала одна из торговок, с силой хватая за руку фанатика, который бился в припадке.

— Я сам себя не чуял! Будто кто управлял мною! — орал, хватаясь за голову, один из освобождённых, пытаясь оттащить своего соседа.

— Спасайте околдованных! Валите их на землю!

Простые люди начали действовать. Они сами оттаскивали фанатиков, валили их на землю, не давая им дойти до меня. С этого момента они стали моими союзниками, моими невольными помощниками, которые поняли: их друзей контролируют, и эта Белая магия — их истинный враг.

— Не дайте ему дойти до колдуна! Валим его на землю! Колдун потом спасет! — кричит кто-то из толпы.

В этот момент, когда Верхотуров и Оболенский держат фланги, а простая толпа обеспечивает тыл, я совершаю финальный рывок. Я разрываю последние, натянутые, как струны, нити контроля.

Площадь наполняется стонами и плачем. Из-за возникшего хаоса и рвущихся ко мне околдованных фанатиков, толпа много кого затоптала. Сотни погибших, но рядом — десятки, сотни спасённых, освобождённых от чужой воли. Они лежат на земле, не понимая, что произошло.

Над нами восходит луна, освещая разрушенную площадь, усеянную телами и обломками металла из-за действий Ильи.

— Уберите их, — говорю я, и мой голос хрипит.

Оболенский, лицо которого покрыто копотью и сажей, кивает. В его глазах — не только усталость, но и новое, нескрываемое почтение. Он видел, как я превратил прибор в оружие, а магию — в научную тактику.

— Взять их под стражу. Всех, кто нападал. И обеспечить медицинскую помощь, — приказывает он гвардейцам, и те спешат выполнить приказ.

Я смотрю на Иоанна. Он сидит на земле, скрестив ноги, в своей порванной рясе. В его глазах, теперь уже не белых, а карих, нет ни ярости, ни фанатизма. Только пустота и страшное, леденящее осознание происходящего.

— Иоанн, — говорю я, подходя к нему.

Он поднимает глаза.

— Ты победил, — его голос слаб и безжизненен — голос человека, которого разбудили в чужой комнате. — Я… я был игрушкой. Я видел.

Я не чувствую злорадства. Только холодное удовлетворение.

— Ты был инструментом, Иоанн. Ты хотел очистить мир, но принёс в него Тьму.

* * *

Прошёл год с момента «битвы за умы и души», как прозвали наше сражение.

Мой кабинет в Инженерном замке теперь больше напоминал штаб, чем лабораторию. На смену раздражению от «копошения в песочнице» пришла атмосфера деловой, напряжённой работы. На стенах висели не только карты Петербурга, но и подробные схемы европейских столиц, отмеченные потенциальными «геопатогенными зонами».

Я выполнил приказ Императора. Команда обученных мной инженеров и чертёжников неслась по Европе, устанавливая «Врата Правды» при дворах коронованных особ. Нейроспектрометр стал первым по-настоящему международным стандартом в борьбе с магической угрозой. Мой Красный сигнал стал универсальным языком для обозначения «чужого контроля», а Белый — прямым предупреждением о вмешательстве Лордов Света. Я диктовал правила, Европа их принимала. Чем бы ни пленили умы людей Лорды Света, под какой личиной бы ни являлись им — их отпечаток прибор с легкостью находил, не позволяя расширить их паству.

Меня поставили во главе Комитета, а Шувалова сделали ответственным представителем Комитета на международной арене. Оболенский стал моим заместителем, Верхотуров же возглавил отдел по контролю за аномалиями. Мы контролировали магический мир Империи, а через неё — и всего континента.

Европа, напуганная слухами о «костромском пророке» и «чудовище из Петербурга», приняла мою технологию безоговорочно.

— Лондон, Вена, Варшава — все работают по вашей схеме, — докладывает Шувалов, который теперь является моим ближайшим политическим союзником. — Правители в восторге. Они наконец могут хоть как-то отслеживать и выявлять своих подданных с открывшимся даром или взятых под контроль тварями из-за Грани. Вы стали героем мирового масштаба, Михаил.

Я лишь усмехаюсь. Герой. Инструмент. Какая разница? Главное, что теперь в какой-то степени правила игры диктую я.

Оболенский кроме должности моего заместителя возглавил боевое крыло Комитета. Его огненный дар в прямом противостоянии любому магу оказался бесценным. А Верхотуров, в нагрузку к отделу по контролю за аномалиями, разрабатывал новые, более совершенные башни.

Что до Голицына, то он получил своё. Счастливо избежав отправки в крепость, он отправился служить на Кавказе, где, под надзором местных офицеров, он должен был использовать свой дар для шпионажа. Вдали от столицы, в грязи и опале, он служил живым напоминанием о том, что даже великий дар не исключает необходимости сохранять верность Отечеству и Короне.

И, когда положение мое окончательно укрепилось, я наконец задумался о финальной цели, о той самой, ради которой я здесь оказался.

— Нам нужно переходить к следующему этапу, граф, — сказал я Шувалову, разворачивая перед ним новый, сложный чертёж. — Борьба с прорехами была лишь латанием дыр на палубе. Мы должны поставить над планетой единый мощный щит.

Шувалов нахмурился.

— Что вы задумали, Михаил? Неужели ещё одна башня?

— Мегабашня, граф. Та, что должна будет контролировать не отдельную прореху, а всё электромагнитное поле планеты.

Я объяснил свой план, который до этого держал в строжайшем секрете. Лорды Света не могли прорваться в наш мир самостоятельно. Им был нужен канал. Тот самый, который пыталась построить Церковь Света в моём времени, подключаясь к ядру планеты. И я решил взять их идею, но использовать уже в наших интересах.

— Новая башня позволит пробиться к единому электромагнитному полю планеты и играть с ним так, как это нужно нам, — объяснил я, склонившись над чертежом. — Но кроме этого, башня даст нам не просто доступ к геомагнитному полю Земли. Она должна будет вытягивать хаотичную энергию из самой Грани — из энергетического поля, где обитают Лорды. Это ослабило бы их, обескровило. И всю эту изъятую энергию мы направим на создание глобального, непроницаемого Купола — электромагнитного щита, который покроет всю планету.

Шувалов смотрел на чертёж. В его глазах отражалась смесь страха и благоговения перед масштабом замысла.

— Это… это задача на десятилетия, Михаил, — пробормотал он.

— Я знаю, граф. Но альтернатива — это конец нашей Империи и всего человечества. Настало время перестать реагировать на их удары. Пора нанести наш собственный, финальный удар.

Я получил его молчаливое согласие. С его поддержкой, мы получили «зеленый свет» и на самом высшем уровне. Работа началась.

Пять лет пронеслись, как один длинный, напряжённый день.

К 1825 году Комитет по необычным явлениям был упразднён. На его руинах, с высочайшего соизволения Императора Александра I, а затем и его преемника, Великого князя Николая Павловича, возник Орден Стражей. Структура, подобная Ордену из моего времени, но созданная не на руинах мира, а в зените его могущества.

Мой кабинет — теперь не комната в Инженерном замке, а просторный зал в новом, специально отстроенном здании на Литейном проспекте. На стенах висят не карты, а схемы электромагнитного поля планеты. Я стал Главой Ордена Стражей, и моя власть простиралась далеко за пределы Невы.

Вскоре нейроспектрометр стал частью структуры Империи. Он висел в каждом министерстве, в каждом гвардейском полку, в каждом европейском дворе. Мой Красно-Белый сигнал предотвратил десятки малых и одну крупную интригу в Берлине, где Тьма пыталась прорваться через придворного казначея. Европа жила под моим Щитом, и я диктовал ей правила.

Сейчас я стоял перед огромным, вибрирующим чертежом. Это была не бумага. Это был сложнейший механизм из проводов и кристаллов, соединённый с миниатюрной моделью планеты. Проект «Мегабашня».

— Готовность к закладке первого камня — три месяца, Ваше Сиятельство, — доложил мне Оболенский, теперь уже ротмистр гвардии, но всё ещё мой заместитель.

Я не смотрел на него. Мой взгляд был прикован к центру модели — к ядру Земли.

— Это не закладка камня, Оболенский, — сказал я, и мой голос был тих. — Это закладка нового мирового порядка.

«Я здесь не случайно, — думал я, вглядываясь в чертёж. — Я пришёл сюда не просто, чтобы спастись от Лордов Света. Я пришёл, чтобы забрать их оружие и обратить его против них самих».

Я сумел объяснить свой главный, самый амбициозный план, который сейчас воплощался в жизнь, окружающим меня людям. Лорды хотели подключиться к электромагнитному полю планеты. Это были их ворота, их ключ к тотальному вторжению. Мы строили то же самое. Мы протягивали канал к ядру Земли, но не для того, чтобы впустить их. А для того, чтобы контролировать поток.

Это будет не просто защита. Это будет война на истощение, которая должна лишить Лордов Света самой возможности прорыва.

Я поднял голову, и впервые за долгие годы почувствовал, что моя миссия близится к завершению. Я получил титул, я построил Орден, я перевернул ход войны задолго до того, как человечество прошло точку невозврата. Я не просто устранил Иоанна, прежде чем он успел стать непоправимой катастрофой. Я сумел убедить мир, что дело не в нем, а в тех, кто стоит за ним. Открыл их истинную сущность и тем самым победил Врага.

Путь будет еще долгим. Но теперь контроль над магией, над этой новой силой, был в руках человечества.

— И я не дам Лордам Света шанса. Никогда больше.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Страж Ордена 2

Content

Страж Ордена 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene