Наследник 4

Глава 1

Глава 1

«…Сим повелеваем тебе, князю Андрею Володимировичу, нашему ближнему родичу и первому сенатору, оставив все дела и не мешкая ни единого дня, возвращаться в наш царствующий град Москву. Ибо нужны нам твои советы и присутствие при дворе для решения дел государственных наиважнейших…»

Я дочитал до конца. Причина вызова была понятной, свадьба царя. Тысяцким он меня же назначал в прошлом послании.

— Марфа, — крикнул я, и она тут же направилась ко мне от какого-то сарая. — Позаботься о людях царевых, устали они с дороги. А мне в Москву пора собираться, царь зовет, — улыбнулся я.

«Вот и началось», — промелькнула у меня мысль, и я направился в зал.

— Окиш, зови скоморохов и деда с Поздеем, — приказал я.

Окиш молча поклонился и тут же побежал исполнять приказ.

Первым в залу вошли дед и Поздей.

— Значит, на царскую свадьбу поедешь, — хмыкнул дед.

— На нее, деда, на нее, — кивнул я. — Садитесь.

— На кого Старицу оставишь? — тут поинтересовался Поздей.

— На вас и оставлю, только ненадолго, — улыбнулся я.

— Эт как же? — нахмурился дед.

— Позже, — махнул я рукой, когда расслышал шаги по коридору, и спустя десяток секунд в залу завалились скоморохи.

— Княже, — тут же протянули они, отвесив поклон.

— Слушайте мой приказ, — обратился я к ряженым. — Дело для вас есть важное. Как я уеду, сидеть здесь без дела нечего. Ты, Рыжий, — кивнул я вожаку первой ватаги, — со своими людьми отправишься дорогой — через Смоленск на Псков да Великий Новгород. А ты, — повернулся я к другому, что сейчас был без маски, — пойдешь на Нижний Новгород, Владимир, а там и на Тулу, да по южным городам пройдетесь.

Скоморохи переглянулись, не понимая.

— А что делать-то там, княже? — осмелился спросить Рыжий.

— Песни петь! — отрезал я. — Те самые, новые, которым я вас учил. Про Русь, про дела ратные, про князя Старицкого, что порядок наводит да святыни древние обретает. Пусть народ слушает, запоминает да другим пересказывает. Дабы молва шла добрая обо мне! Поняли?

— Поняли, князь-батюшка! — наперебой заверили скоморохи. — Исполним!

— Чтобы в пути вас не обижали, дам каждому по охранной грамоте с моей печатью. И по двое служивых из полка в сопровождение и для пригляду, чтобы не буянили зря. Архипка, проследишь!

— Выполните добро мое поручение, по тридцать рублев получите на ватагу, — посулил я им, и скоморохи довольно начали улыбаться.

Следующим я вызвал Илью.

— Илья о том, что я ныне на Москву еду, весь город, поди, знает, — ухмыльнулся я.

— Весь ли город, того я не знаю, — пожал он плечами.

— Поручение у меня к тебе, ибо более не к кому, — начал я, а Илья напрягся. — Надо, чтобы съездил в Царев да прикупил еще коней на развод, и меринов пару десятков.

— Да как же, я ж за палатами слежу, — начал Илья.

— Марфа уследит, за столь короткое время ничего не случится. Дед же за городом присмотрит, а Поздей за окрестностями, да и продолжать полк готовить надо. Василия же с Елисеем я заберу, так что больше и некому, Илья, а тебе доверяю, — увещевал я его.

Нужно было мне его отослать из города, как и тех из полка, в ком сомнение есть, чтобы раньше времени не донесли ни о чем.

Илья же молча исподлобья на меня смотрел.

— К тому же летний поход грядет, сам царь говорил. Надобно бы там, на южных рубежах, мне подворье крепкое заиметь, где и припасы хранить можно, и людям отдохнуть. Посему, как я уеду, возьмешь три десятка с полка, Поздей тебе их даст, и отправишься с ними в Царев. Коней прикупишь, подворье там подыщешь али прикажешь выстроить, да дороги разведаешь — как лучше обозы гнать, случись что. Дело ответственное, справишься?

— Не изволь сумлеваться, князь! Все исполню! И коней лучших найду, и подворье крепкое поставлю, и дороги все изучу! — ответил Илья, вот только его лицо и тон говорили, что он не очень доволен.

— Вот и ладно. Выступайте дня через два после моего отъезда, не раньше.

План был прост: убрать из Старицы ненадежного Илью и самых мутных бойцов, перед тем как начнется основное действо. Пусть лучше дороги в Цареве разведывают, чем грамотки шлют, что весь полк убыл.

Как только Илья нас покинул, я глянул на Окиша и указал на дверь, которую он за собой затворил.

— Поздей, — обратился я к дяде, — дашь Илье тех самых, что не вызывают доверия. — И дядя зло усмехнулся.

— Спровадить его решил? — улыбнулся дед.

— Именно, не нужен он пока здесь, — почесал я щеку. — Как только Илья с людьми уйдет, — говорил я на всякий случай тихо. — Ты, деда, возьми десяток Микиты и немедля скачи в Москву. Будешь на подворье жить, ну том, которое в Китай-городе, я покупал. А ты, Поздей, дня через три-четыре после деда веди остальных в Москву. К Прокопу на подворье. Да осторожно в Москву заезжайте, дабы не привлечь внимания. Не всей толпой, а по десяткам. Сядете на подворье у Прокопа и сидите тише воды, ниже травы. Никому не показывайтесь без нужды, но будьте готовы по первому моему знаку выйти.

— Зачем? — серьезно спросил у меня дед, прямо глядя в глаза.

— Чует мое сердце, что пригодитесь. Ну а нет так нет. Лучше, если вы под рукой будете.

Дед и дядя слушали молча, их лица были серьезны.

— Сделаем, Андрюша, — коротко кивнул дед.

— Не подведем, — добавил Поздей.

— И еще, когда с полком пойдете, возьмете с собой старца Варлаама, он в монастыре, Арину Тучкова, она при монастыре, Иов знает, кого и где, да его самого захватите. В Москву их тоже надо тихо доставить, чтобы ни одна живая душа не проведала!

Сборы в дорогу были недолгими, но лихорадочными. Я брал с собой только самое необходимое и самых надежных. Мой костяк: дядя Олег, Елисей и Василий Бутурлин, Викша. С ними дюжина моих «гвардейцев» — сторожей во главе с Федотко, да еще пятерку лучших мальчишек-отроков из учеников Карася, они и подглядеть и послушать смогут, уж на мальчишек не должны подумать, да пятерка самых толковых и метких посадских — тех, что лучше всех освоили огненный бой.

Тишком еще и в одну телегу пушечку уложили, да пороху со свинцом. Про серебро я тоже не забыл и целую тысячу взял, так сказать, на представительские расходы. Да и про подарок царю на свадьбу не забыл, что мы с Тараем сделали.

Прощание с дедом и дядей Поздеем устроили прилюдно, на княжеском дворе.

— На вас Старицу оставляю! — говорил я громко, чтобы слышали все. — Полк готовьте, город крепите, казну берегите! Вернусь — проверю!

Мы обнялись — крепко, по-мужски. В глазах деда я видел тревогу, но и твердую решимость.

«Свадьба… — думал я, уже сидя в седле и глядя на удаляющиеся стены Старицы. — Свадьба полячки и царя. Интересно, Шуйский пойдет на бунт или будет сидеть тихо? Надо, чтобы он решился, и тогда я смогу это использовать. Ставки слишком высоки».

Путь до Москвы пролетел быстро. Гнали коней, останавливаясь лишь для короткого отдыха.

— Главное — держаться вместе, — наставлял я своих людей. — В Москве не расслабляться. Ухо востро держать, поляков сторониться, в драки не лезть без моего приказа. Наше подворье — наша крепость.

По дороге до нас долетали слухи: о пышном посольстве, что уже идет от Смоленска.

В Москву мы въехали в первых числах мая. Город гудел, как растревоженный улей. Улицы были полны народу, виднелись украшения, готовились к встрече царевой невесты. Но за внешней суетой чувствовалась затаенная враждебность. Особенно заметно было обилие поляков — шляхтичи в ярких кунтушах, наемники с наглыми лицами — они вели себя по-хозяйски, задирали горожан, смеялись над местными обычаями. Гости, что съезжались на царскую свадьбу.

Мой отряд хорошо вооруженных воинов в добротной броне проехал по улицам, сохраняя строгий порядок, привлекая всеобщее внимание и вызывая неприязненные взгляды встреченных нами поляков. Так и московские жильцы нас сопровождали, с ними мы расстались при въезде в белый город.

Мы без происшествий добрались до нашего подворья в Китай-городе, что от казны мне досталось. Я немедленно распорядился выставить охрану. Пушку, привезенную тайно в телеге, вместе с бочонками пороха и свинцом велел осторожно перенести в амбар и укрыть под мешками с овсом и старой соломой — пусть лежит, ждет своего часа. Василия я отпустил проведать родичей, давненько он их уже не видел.

Мое подворье превращалось в маленькую крепость посреди бурлящей Москвы.

Переодевшись в подобающий моему статусу богатый кафтан, в сопровождении Елисея и Дяди Олега отправился засвидетельствовать свое почтение союзникам и родичам — князьям Одоевским и Хованским. Нужно было узнать последние новости из первых уст.

Первым делом мы направились к Хованским. Их подворье, обширное и богатое, располагалось неподалеку. Узнав, кто прибыл, меня тут же встретил сам князь, а рядом стоял и его младший брат Никита.

— Андрей Владимирович! Князь! С возвращением в Москву! — Иван Андреевич радушно раскинул руки для объятий.

— Уж заждались тебя! Вести дошли, что царь тебя срочно вызвал.

— Здрав будь, Иван Андреевич, здрав будь, Никита Андреевич, — ответил я, обнимаясь с князем. — Да, царь-батюшка повелел быть, да еще и тысяцким на свадьбе назначил. Вот и поспешил из Старицы.

— Тысяцким? Вот так честь! — усмехнулся Хованский, но без веселья.

Мы прошли в просторную горницу, убранную дорогими коврами и лавками под сукном. Слуги тут же внесли мед и закуски.

— Ну, сказывай, князь, что на Москве творится? — спросил я, усаживаясь. — По дороге слухи разные ходят, да хочется правду из верных уст услышать.

— Правда такова, Андрей Володимирович, что — Поляков этих понаехало — тьма, и еще понаедут! А невеста-то даже еще и не прибыла! Ведут себя нагло, людей обижают, церкви наши не чтут. Народ ропщет, еле сдерживается. Сам Димитрий… — князь понизил голос, — чудит. То пиры до утра с ляхами, то в немецком платье щеголяет, то посты не блюдет. А тут еще свадьба эта с католичкой… Поговаривают, что многие бояре зело недовольны. Так еще царь разрешил инородцам свои обряды открыто справлять… Ох, не к добру все это.

— А народ московский? — поинтересовался я.

— А что мы? Свадьбу цареву ждем, да смотрим и терпим, — усмехнулся Хованский.

— А как торговля наша? — решил я сменить тему.

Лицо Хованского тут же посветлело.

— Ох, княже, вот уж чем порадовал, так это стеклом своим! — воскликнул он. — Идет нарасхват. Вот уж зря тебе тогда не верил.

— И славно, главное, что без обману, — едва улыбнулся я.

— За то не беспокойся! — заверил Хованский. — Мы сами за купцами своими присмотрим, чтобы все честно было!

Мы поговорили еще немного о торговых делах, и я, поблагодарив за беседу и советы, откланялся. Посещение Одоевских принесло те же вести: тревога из-за политики царя и поведения поляков, удовлетворение от торговли стеклом и советы держаться осторожно.

Вернувшись на свое подворье, я помылся в истопленной баньке и завалился спать. Как только наступило утро, я направился в Кремль.

Путь от нашего подворья в Китай-городе до Кремля был недолог, но показателен. Улицы уже кипели жизнью.

У Спасских ворот моя не большая, но ладно одетая и вооруженная свита привлекла внимание. Стража — московские стрельцы — пропустила нас без вопросов, узнав меня, но наемники, что стояли рядом, проводили долгими, оценивающими взглядами.

Внутри Кремля царила суета. Слуги сновали туда-сюда, бояре в сопровождении челяди спешили по своим делам, иностранные наемники, я заметил даже знакомую фигуру капитана Маржерета, несли караул у палат.

Я направился к царским палатам, намереваясь доложить о своем прибытии, а может, и, как всегда, сопроводить царя на заутреннюю. Не успел я дойти до крыльца, как мне навстречу быстрым шагом двинулся боярин, которого я смутно припоминал по заседаниям Думы.

— Князь Андрей Владимирович! Какая встреча! — Боярин расплылся в подобострастной улыбке, кивнув мне, как равный равному. — С прибытием вас на Москву! Слыхали мы, государь на вас великую честь возложил, тысяцким изволил назначить!

— Бог милостив, и государь тоже, — сдержанно ответил я, внимательно глядя на боярина.

— Воистину! — поддакнул тот. — Времена нынче, княже, непростые… Забот у государя много. А тут еще свадьба, гости иноземные… Нам бы, Рюриковичам, да людям православным, держаться вместе надобно, друг другу помогать… Князь Василий Иванович вам, княже, поклон свой передать просил и о здоровье справиться. Весьма он ценит ваше родство и радение об отечестве…

«Быстро он однако!» — промелькнуло у меня в мыслях.

Глава 2

Глава 2

— Благодарю за теплые слова князя Василия Ивановича, — ответил я ровным тоном. — Передай и ему мой поклон. Здоровьем Бог не обидел, слава Ему. А что до дел… дел много, только прибыл, надобно сперва осмотреться, да и к чину тысяцкого, что на меня возложен, готовиться.

— Разумеется, разумеется, княже! — закивал боярин. — Коли будет время да желание, князь Василий Иванович был бы рад с вами по душам потолковать, дела обсудить… Как-никак, забота общая.

— Непременно, как только дела позволят, — уклончиво ответил я, давая понять, что разговор окончен.

Боярин, еще раз поклонившись, поспешил прочь. Я проводил его взглядом. Первый зонд от Шуйского. Князь Василий не терял времени. Нужно было быть еще осторожнее.

«Интересно, он вчера еще узнал о моем прибытии или это домашняя заготовка, а боярин просто слышал об интересе Шуйского ко мне вот и вылез? — мелькало в голове. — Ну встретиться с ним теперь уж точно не помешает, посмотреть да прощупать. Вот только идти мне к нему первым невместно, да, он старше по возрасту, а я старше по статусу, ладно, потом решу».

Пока я обдумывал произошедшую встречу, из дверей царских палат выскользнул молодой стольник. Увидев меня, он поспешил навстречу, низко кланяясь.

— Князь Андрей Владимирович! Государь Дмитрий Иоаннович вас к себе требует! Немедля! — Ну, тут наверняка кто меня углядел, въезжающим в кремль, а там и доложили, я сильно не торопился.

— Иду, — бросил я стольнику и махнул головой дяде Олегу, чтобы он меня ждал, и сам последовал за стольником в глубь дворца.

Меня провели по запутанным коридорам, мимо богато украшенных покоев, где суетились слуги и толпились придворные. Наконец стольник остановился перед резными дверями, охраняемыми двумя рослыми иноземцами.

Я ожидал увидеть царя за делами или в окружении советников, но попал в совершенно иную обстановку. Покои были завалены ворохами дорогих тканей: парчи, бархата, шелков. Посреди комнаты на небольшом возвышении стоял сам Дмитрий Иоаннович, примеряя роскошный свадебный кафтан жемчужного цвета. Вокруг суетились портные, судя по всему, иноземцы, ибо одежды были не наши. В воздухе пахло благовониями и дорогим вином. У окна за столиком с бумагами сидел секретарь царя Ян Бучинский. Рядом с возвышением стоял Мацей и что-то говорил Дмитрию по-польски.

Увидев его, я едва удержался, чтобы не скривиться, второй день в Москве, и уже встретил заказчика своего несостоявшегося убийства.

— А-а, Андрюша! Родич! Брат мой! — воскликнул Дмитрий, заметив меня, и его лицо расплылось в широкой, почти детской улыбке. — Наконец-то! Я уж думал, не успеешь! А ты как раз вовремя!

Он легко спрыгнул с возвышения и, подойдя, по-свойски хлопнул меня по плечу, совершенно игнорируя чины и этикет. Бучинский и Мацей молча наблюдали.

— Ну, как тебе? А? — Он горделиво повернулся, демонстрируя кафтан. — К свадьбе шьем! Сам Ежи Мнишек ткань прислал! Хорошо ли сидит? Тебе нравится?

Кафтан был действительно прекрасен.

— Великолепно, государь! — поспешил заверить я, склоняя голову. — Достойно величия царского! Такого и у цесарцев, поди, не видывали.

— То-то же! — рассмеялся Дмитрий, явно довольный похвалой. — Эх, Андрюша, скорее бы! Жду не дождусь! Невеста моя, красавица Марина, уже под Смоленском! Дня через два, не позже, здесь будет! Представляешь? Свадьба! Пиры! Вся Москва гулять будет! А ты у меня тысяцким станешь, первым человеком после меня! Как я рад, что ты успел, родич! Ты ж у меня самый близкий по крови, Рюрикович, первый сенатор! Вместе мы с тобой горы свернем!

«Теперь уж точно придется разбираться, что к чему в этом чине, да еще и на такой свадьбе», — подумал я.

Он говорил быстро, возбужденно, глаза его блестели не то от радости, не то от выпитого вина. Он был полностью поглощен предстоящей свадьбой и, казалось, не замечал ничего вокруг.

— Рад служить, Дмитрий Иоаннович, — заверил я его вновь, стараясь, чтобы голос звучал искренне.

— Верю, Андрюша, верю! — Он снова хлопнул меня по плечу. — Ведь и твой прадед был тысяцким на свадьбе моего отца. Ладно, погоди пока… — Он вдруг нахмурился, будто что-то вспомнив. — Тысяцкий… чин важный! Надо ж, чтобы ты не спутал ничего, а то дел-то будет невпроворот! Эй, кто там! Позвать ко мне дьяка Грамотина! Живо!

Дмитрий снова повернулся к портным и Мацею, махнув мне рукой, мол, подожди у стены. Я отошел, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

Грамотин? Ловкий и изворотливый дьяк, успевший послужить Годунову, теперь один из ближайших к царю людей? Интересный выбор для инструктажа…

Не прошло и пяти минут, как в дверях появился человек средних лет, с проницательными, бегающими глазками и холеной бородой — Иван Грамотин. Он отвесил царю поясной поклон, скользнув по мне взглядом.

— Звал, великий государь?

— А, Ивашка, вот и ты! — кивнул Дмитрий, не отвлекаясь от портных. — Вот, князь Андрей Владимирович. Тысяцким у меня на свадьбе будет. Изложи ему толком всю роспись свадебную, что да как. Чтобы знал, что делать. Ступайте в соседнюю палату, потолкуйте. А мне тут… — он снова обернулся к кафтану, — … закончить надо!

Грамотин еще раз поклонился царю, затем повернулся ко мне с подобострастной улыбкой:

— Прошу, князь. За мной.

Я последовал за думным дьяком в соседнюю комнату. Грамотин указал на скамьи у стены.

— Волею государя нашего тебе, Андрей Володимирович, предстоит исполнять чин тысяцкого, — начал Грамотин вкрадчивым голосом. — Дело почетное и хлопотное. Главное, быть при государе неотлучно во время всех церемоний и шествий, водить его под руку, являть собой первую опору жениха.

— Ясно, — кивнул я, переваривая услышанное. — Быть при государе неотлучно. Хотелось бы уяснить остальное. Когда ожидается прибытие… будущей царицы?

— Невеста государя нашего, Марина Юрьевна, ожидается послезавтра, князь, — ответил Грамотин. — И торжественный въезд в столицу. Разместят ее в Вознесенском монастыре, где будущую царицу будет принимать инокиня Марфа, матушка царя нашего.

— А далее? Венчание? — уточнил я.

— Ну-у-у… — Глаза дьяка забегали. — Не сразу, — протянул он. Там уж в Успенском соборе. Невеста будет благославлена как царица и великая княгиня всея Руси. Сам патриарх Игнатий проведет чин. С миропомазанием, это уже сговорено, невеста настояла на том, а царь и пошел навстречу невесте своей, — вздохнул дьяк.

И, видимо, ему это не по нраву.

Я едва заметно нахмурился. Коронация до венчания? Странный порядок, не по нашим обычаям. И миропомазание вместо крещения?

— Миропомазание? — переспросил я как можно более нейтрально. — Значит, невеста примет веру православную?

Грамотин развел руками с видом сожаления.

— Чин миропомазания присоединит ее к Святой Церкви, князь. Этого достаточно для таинства брака с православным государем. Таково решение государя и святейшего патриарха. Вы же понимаете…

Понимаю. Уступка католикам. Значит, полноценного крещения не будет. Уже одно это вызовет ропот, если не бурю. И ставит под сомнение саму свадьбу.

— А после? — спросил я.

— В тот же день, восьмого мая, там же, в Успенском соборе, состоится и венчание государя нашего Дмитрия Иоанновича с царицей Мариной Юрьевной, — продолжил Грамотин. — Обряд также совершит патриарх Игнатий. Вам, как тысяцкому, вновь надлежит быть подле государя.

— Кто еще назначен на свадебные чины? — спросил я, внимательно глядя на дьяка. — Кто будет у бояр, у поезжан?

Грамотин замялся, достал бумаги, но почти сразу спрятал их обратно.

— Роспись еще дорабатывается, князь, — сказал он чуть тише. — Дружком царя будет Михаил Васильевич Скопин-Шуйский… Боярин князь Федор Иванович Мстиславский будет при государе. Другие назначения государь объявит сам в свое время. Все будут знатнейшие люди.

«Снова уходит от ответа или он просто не хочет раскрывать все карты передо мной?» — подумалось мне.

— Понятно, — медленно произнес я. — А после венчания — пиры?

— О да, князь! — оживился Грамотин. — С дня святителя Николая начнутся пиры в Грановитой палате. Несколько дней праздновать будем! Музыка, угощения! — зажмурил дьяк глаза.

— Много поляков прибудет с царицей? — задал я последний, самый тревожный вопрос.

— Свита у Марины Юрьевны велика, разумеется, — заискивающе улыбнулся Грамотин. — Отец ее, воевода сандомирский пан Ежи Мнишек, знатнейшие паны, шляхта, воины… тысячи две душ, быть может. Но государь все предусмотрел, князь. Разместят их по дворам. Беспокоиться не о чем.

Не о чем беспокоиться? Две тысячи вооруженных поляков в и так уже накаленной столице? Грамотин либо лгал мне в лицо, либо был таким же слепцом, как и его повелитель.

— Благодарю вас, Иван Тарасьевич, — поднялся я. — Теперь мне яснее.

Только на этом я решил не останавливаться, а, так сказать, потыкать палкой. Так что, захватив Грамотина, я решил посетить Успенский собор, а после кухню. Задалбливал разными вопросами, кто и где на пирах будет сидеть. Какие будут блюда, кто будет встречать будущую царицу, что лучше надеть, когда царь будет принимать подарки. — В общем, включил на полную внутреннего душнилу, таская по кремлю бедного дьяка, который лишь тяжко вздыхал, возводя глаза к небу.

Ближе к обедне мне это надоело, и я отпустил дьяка восвояси и, захватив дядю и сторожей, вернулся на свое подворье.

Там позвал Елисея себе.

— Да, княже. — Спустя пару минут он появился рядом.

— Агапку-то помнишь? — глянул я на него.

— А как же, он и на Москве нам помог пороху прикупить, с Савелием свел, — ухмыльнулся весело Елисей.

— Вот найди его и ко мне пригласи, а еще нужно выяснить, где живут Шуйские! Сам Василий, его братья да Скопин-Шуйский. А ежели выяснишь, кто к ним захаживает из бояр, то совсем хорошо будет, — поставил я задачу перед Елисеем.

— Где живут, узнать-то нетрудно, — и Елисей почесал затылок. — А вот кто ходит в гости, тут посложнее. Смотреть надо, да так, чтобы не увидели, а то могут бока намять и не только.

— Да, тут с осторожностью надо, — кивнул я. — Ты подумай, ежели чего, можешь пару сторожей взять да мальчишек, на них уж вряд ли подумают.

— Постараюсь, княже, — пробормотал Елисей.

Настроение было странное, думать не хотелось, да и напряжение было, ведь оставалось только ждать. Потому я решил размять и поиграть с сабелькой.

И вместе с дядей Олегом, как и прежде, мы скрестили клинки, за прошедшее время мой уровень сильно подрос, так что в бою бойца средней руки я разделаю спокойно. А вот с кем посильней, как повезет, про настоящего мастера вообще молчу, но и их немного. Да, дядя Олег меня по-прежнему превосходил, но и чтобы победить, ему приходилось напрячься.

Отложив сабли, мы тяжело дышали. Разминка помогла немного сбросить напряжение, но тревога никуда не делась, лишь затаилась глубже. День клонился к вечеру. С улицы доносился гул возвращающихся с работ москвичей, скрип телег, редкие выкрики торговцев.

Я сидел у себя в горнице, разбирая привезенные бумаги, когда в дверь постучали. Вошел один из моих сторожей.

— Княже, там люди от боярина Шуйского. Двое. К тебе просятся.

Я поднял бровь.

«Вот как? Уже и посыльных шлет? Настырный какой», — промелькнуло у меня в голове.

Первый раз — через боярина, теперь напрямую. Видимо, мой уклончивый ответ его не устроил.

— Зови, — коротко бросил я.

Вошли двое — крепкие молодцы в добротны кафтанах, явно из дворовых людей Шуйского. Поклонились низко.

— Князь Андрей Владимирович, — начал старший из них. — Боярин наш, князь Василий Иванович, зовет тебя к себе на вечерню да на ужин.

Шуйский явно не собирался ждать, пока я «осмотрюсь». Что ж, может, он и прав. Хватит ходить вокруг да около. Времени мало, события несутся вскачь. Надо уже решать, что и как, определяться со стороной. Сидеть на двух стульях долго не получится.

— Князь Василий Иванович оказывает мне честь, — ровным голосом произнес я. — Передайте вашему боярину мой поклон и скажите, что буду непременно.

— Дозволь, княже, проводить? — тут же нашелся с ответом один из них.

— Дозволю, — И я махнул рукой, указывая на дверь.

— Ты и впрямь пойдешь? — спросил дядя Олег.

— Пойду, дядя. Пора познакомиться с еще одним родичем, — усмехнулся я. — Понять, чего он хочет и что предлагает. Может, наши пути и сойдутся.

— Осторожнее там, кто ж знает этих бояр, — пробурчал дядя.

— Знаю. Возьми пятерых сторожей, — поднимаясь с лавки, ответил я.

Минут через двадцать мы выехали с подворья. Я, дядя Олег и пятеро бойцов. Путь к хоромам Шуйских лежал через Китай-город, как я понял, подворье Шуйского стояло в другом конце. Улицы были уже не так многолюдны, как днем, но то тут, то там мелькали фигуры прохожих, спешащих к ужину или в кабак.

Именно здесь, на одном из перекрестков у питейного дома, откуда несло кислым пивом и криками, мы и наткнулись на неприятную сцену. Двое поляков, судя по богатой одежде, относящихся к шляхте, но уже изрядно подвыпивших, окружили немолодого мужика в простой рубахе и портах. Мужик испуганно жался к стене, а ляхи, хохоча, толкали его и что-то лопотали по-польски, перемежая речь грязными русскими ругательствами. Один из них, долговязый блондин с закрученными усами, ткнул мужика кулаком в плечо.

— Что, быдло? А? Смотри, а то хуже будет!

— Пся крев! — поддержал его второй, пониже ростом, но более плотный, с багровым лицом. — Кланяться надо панам ниже! А ты грязь под ногами!

Мужик только бормотал что-то неразборчивое, пытаясь закрыться руками. Несколько прохожих опасливо косились на происходящее, но спешили пройти мимо. Вмешиваться никто не хотел — связываться с пьяными иноземцами.

Меня злость взяла. Вот оно, то самое польское своеволие, о котором шепчутся по всей Москве! Наглость и спесь захмелевших уродов.

— Оставьте человека! — шагнул я вперед, мой голос прозвучал резко в вечерней тишине.

Поляки обернулись. Они явно не ожидали вмешательства. Несколько секунд с пьяным недоумением разглядывали меня и моих людей за спиной.

— А ты еще кто такой? — презрительно скривился долговязый. — Иди своей дорогой, не мешай панам развлекаться!

— Вали отсюда, пока цел! — рявкнул второй, багровея еще больше. — Не твоего ума дело!

Они явно не понимали, с кем говорят. Ни мой богатый кафтан, ни суровые лица моих воинов за спиной не произвели на них впечатления. Хмель и спесь напрочь отшибли им остатки разума.

Глава 3

Глава 3

— Прочь от него и пошли вон! — Приказал я ледяным тоном, сидя в седле. Мои люди за спиной напряглись, готовые к действию.

— А ты нам не указ! — огрызнулся долговязый пан, повернувшись ко мне и уперев руки в бока. — Иди своей дорогой!

— Мы тут с быдлом, не мешай! — поддакнул его приятель, делая шаг ко мне и угрожающе выпячивая грудь. — А то и тебе достанется!

— Взять их! — коротко скомандовал я.

Мои воины ждали только этого и мигом покинули седла. Пятеро теней метнулись вперед. Дядя Олег остался рядом со мной, положив руку на саблю, но не вмешиваясь — пятерых с лихвой хватит на двоих пьяных шляхтичей.

Поляки не успели толком среагировать. Один из моих сторожей, низкорослый, но верткий Степан, подсек долговязого под колени. Тот с удивленным воплем рухнул на грязную мостовую. Двое других воинов мгновенно навалились сверху, выкручивая руки.

Второй поляк успел выхватить саблю, но не успел ей взмахнуть. Мощный удар кулаком в челюсть от Игната отправил его в полет к стене дома. Сабля со звоном отлетела в сторону. Прежде чем он успел подняться, еще двое моих людей прижали его к земле, один коленом на спину, другой выламывая руку.

«Не прошли зря тренировки с моими сторожами», — довольно отметил я про себя. Вся стычка заняла не больше десяти ударов сердца. Быстро, жестко и эффективно.

— Ну что, панове? — Хмыкнул я, глядя на барахтающихся на земле поляков, которых крепко держали мои воины. — Все еще хотите развлекаться?

Долговязый что-то мычал, пытаясь вывернуться, а второй только стонал, держась за разбитую челюсть. Спесь с них слетела мгновенно.

Мужик, которого они задирали, смотрел на происходящее с открытым ртом, в глазах его был ужас пополам с изумлением.

— Что с ними делать, княже? — спросил Игнат, все еще придавливая коленом своего противника.

— Бока им намните, пусть навсегда запомнят, — поморщился я.

Мои люди тут же оскалились и с видимым удовольствием начали втаптывать поляков в грязь. Мне шляхтичей совсем не жалко было, по-хорошему повесить бы их на ближайшем суку, и всех делов.

— Спасибо, князь-батюшка! Век не забуду! — пролепетал мужик, кланяясь в пояс.

— Ступай своей дорогой, — отмахнулся я и повернулся к дяде Олегу. — Поехали.

Мы двинулись дальше, оставив позади поверженных поляков и быстро удаляющегося мужика. Несколько зевак, наблюдавших за сценой издалека, торопливо отвернулись и постарались раствориться в сумерках.

— Лихо ты их, Андрей, — хмыкнул дядя Олег. — Но шуму теперь может быть… Узнают, кто их побил… Пожалуются поди.

— Пусть узнают, — пожал я плечами. — Нельзя позволять им так себя вести в нашем городе. Это только начало, дядя. Чем ближе свадьба, тем больше будет таких вот стычек.

Посмотрим, что скажет князь Василий Иванович. Инцидент придал моему походу к Шуйскому еще больше остроты. По прибытии на подворье к Шуйскому меня тут же провели в горницу, с собой я взял только дядю.

В горнице нас уже ждал хозяин. Князь Василий Иванович Шуйский стоял у окна — невысокий, сухопарый, с клиновидной, тронутой сединой бородкой и пронзительными, умными глазами. Рядом с ним стояли еще двое мужчин — его братья. Старший, Дмитрий Иванович, был повыше и поплотнее Василия, с тяжеловатым взглядом исподлобья, в котором не чувствовалось хитрости, скорее, упрямство и некоторая тугодумность. Младший же, Иван Иванович по прозвищу Пуговка, наоборот, был невысок и довольно неказист, с маленькими глазками-бусинками, которые цепко и незаметно следили за всем происходящим — прозвище свое он получил, видимо, не зря. Все трое приветствовали меня сдержанным поклоном.

— Андрей Владимирович, — проговорил Василий Иванович тихим, ровным голосом, в котором, однако, слышались стальные нотки. — Рад узреть родича, как я был рад, что род Старицких жив и ныне процветает, — и он указал рукой на накрытый стол.

Я сел, дядя Олег встал у меня за спиной, на него с недовольством покосились Шуйские. Братья Василия сели за старшим, их лица были непроницаемы, как у истуканов.

— Благодарю за приглашение, князь Василий Иванович. Я тоже безмерно рад с тобой встретиться и печалюсь о том, что раньше не довелось свидеться, — ответил я, стараясь соответствовать его тону.

— Славно, — улыбнулся он уголками губ, и понеслось словоблудие обо всем и ни о чем. О здоровье, о тетушке, о Старице и полку моем, о предстоящем походе на крымчаков.

Спустя полчаса разговоров Шуйский перешел к иной теме.

— Беспокоюсь я ныне о земле православной, князь, — со вздохом начала Василий, пересев ближе ко мне. Его цепкий взгляд, казалось, пытался проникнуть мне под кожу. — Москва шумит, Андрей Владимирович. Приезд твой — событие заметное. И чин тысяцкого, что государь наш Дмитрий Иоаннович тебе пожаловал… Великая честь. И великая ответственность ложится на твои плечи.

«Начинает издалека. Честь, ответственность… К чему клонит?» — мелькало в голове.

— Государь был милостив, — так же уклончиво ответил я. — Готовлюсь служить ему верой и правдой, как подобает. Дьяк Грамотин уже рассказал о свадебной росписи.

— Росписи… — Шуйский чуть заметно поджал губы. — Воистину, грядет небывалое на православной земле. И не все из них, думается мне, на пользу земле нашей пойдет. Князь, видишь сам — город полон иноземцев. Шумят, безобразничают… Народ косится, духовенство шепчется. Негоже это.

— Видел сегодня непотребство на улице, — подтвердил я. — Пришлось угомонить пару шляхтичей.

Глаза Шуйского на миг блеснули интересом.

— Вот как? Стало быть, и ты не одобряешь сие? И правильно, князь. Не по нутру мне засилье иноземцев, что веру нашу не чтят, порядки не уважают. А ведь их еще тысячи прибудут с воеводой Мнишеком… Боюсь, как бы не дошло до беды великой. И свадьба эта… — Он вздохнул, словно сетуя. — Столько разговоров… Порядки новые вводятся. Коронация царицы до венчания… Миропомазание вместо крещения… Говорят, сама невеста настояла, а государь… уступил. Тяжело ему, видно, одному супротив такого напора стоять. Советники нужны верные, кто бы подсказал, как по старине, как по вере нашей положено…

«Вот оно. Он не царя винит напрямую, но сетует на „иноземный напор“, на „неверных советников“. Намекает, что царь слаб или введен в заблуждение и нужны „правильные“ люди рядом. То есть он сам и его братья. Ловко плетет, старый лис», — мелькнуло в голове.

— Государь молод, горяч, — осторожно заметил я, продолжая игру. — Возможно, ему и впрямь нужен мудрый совет от опытных бояр. Но решения он принимает сам, как помазанник Божий.

Шуйский чуть прищурился, уловив мой ответный ход.

— Помазанник Божий… — повторил он задумчиво. — Дай-то Бог… Дай Бог ему мудрости править нами. А мы и помогать ему должны, князь, как верные слуги и бояре. Указывать на ошибки. Уберегать от неверных шагов. Особенно сейчас, когда столько шатаний. Нам, Рюриковичам — Старицким и Шуйским — нужно стоять вместе. Ради блага всей земли православной. Как думаешь, князь Андрей Володимирович?

Он снова прощупывал меня, предлагая объединиться под знаменем «общего блага» и «древних родов». Но я видел холодный расчет в его глазах. Власть — вот чего он жаждал. И я все больше убеждался, что иметь с ним дело опасно и… противно. Он ничем не лучше тех, против кого якобы собирается бороться.

Я помолчал с мгновение, собираясь с мыслями, а затем медленно поднялся.

— Думаю, князь Василий Иванович, что долг каждого из нас — честно служить тому, кого Бог дал нам в правители, — произнес я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Государь Дмитрий Иоаннович оказал мне доверие, назначив тысяцким на своей свадьбе. И мой долг — обеспечить, чтобы воля его была исполнена, а торжества прошли гладко и без помех. Сомнения же и советы лучше высказывать государю лично, а не шептаться по углам.

Лицо Шуйского застыло, превратившись в непроницаемую маску. Лишь в глубине глаз мелькнул холодный огонек. Братья его за спиной замерли, напряглись. Он понял. Понял, что я не стану участвовать в его интригах, что выбираю сторону царя — по крайней мере, на словах. И что я могу быть опасен.

— Что ж… — после паузы произнес он совершенно ровным, бесцветным голосом. — Вольному воля. Благодарю за беседу, князь Андрей Владимирович. Время позднее уже.

«Без поддержки Шуйских вся моя затея с судом над „царем“, многое теряет. Это и так была авантюра, а сейчас уж тем более. Да и Шуйский легко обернёт это к своей выгоде, а меня за борт. Нет, нельзя с ним иметь дел!» — промелькнуло в голове. «Единственный мой козырь это знание будущего и это надо использовать, и что бы оно произошло».

Я решил добить Шуйских, чтобы уж они точно не свернули с пути бунта, да заодно и про меня не забыли. Быть не только «наследником» царя, но и врагом для них, лютым!

Я не спешил вставать, хмыкнув, глянул на Дмитрия Ивановича Шуйского и медленно, вкрадчиво заговорил:

— Дмитрий Иванович, ты, кажется, женат на Екатерине Григорьевне, дочери Малюты?

— Женат, — напряженно кивнул он, не понимая, к чему веду я. Брат его Иван Пуговка тоже подался вперед, а Василий Иванович прищурился.

— Эх, часто моя тетушка его вспоминает Малюту да жалеет, — улыбнулся я.

— И о чем жалеет? — с интересом вклинился Василий.

— О том, что помер он, и не удалось ей узреть, как его на кол посадили. Но у него же остались дети… А там и другие родичи, — многообещающе глянул я на Дмитрия, а после и на Василия. Они же замерли и окаменели. Дмитрий побагровел, Иван Пуговка стиснул кулаки. Лишь Василий Иванович сохранил внешнее спокойствие, но глаза его метали молнии.

— Спасибо за хлеб за соль, Василий Иванович, — поднялся я с лавки. Он даже не встал. Это был знак явного разрыва и холодной вражды, это-то мне и требовалось.

Ну вот и все. Я сделал свой ход. Он теперь видит во мне не только препятствие, но и врага. Это должно заставить его действовать, пока я не успел укрепиться при царе. Опасная игра, но выбора у меня не было.

— Князь Василий Иванович, Дмитрий Иванович, Иван Иванович, — я коротко кивнул ему и его братьям и, не оглядываясь, направился к выходу. Дядя Олег молча последовал за мной. За спиной я чувствовал ледяное молчание. Теперь Шуйский точно не остановится. Обратный отсчет пошел.

Мы выехали из ворот шуйского подворья обратно на темную улицу. Мои сторожа окружили нас плотным кольцом.

— Ну ты, Андрей! — не удержался дядя Олег, как только мы отъехали. Голос его был скорее удивленным, чем встревоженным. — Прямо сказал боярину! Сердитый он какой-то был под конец.

— Так надо было, дядя, — ответил я, понимая, что Олег мог не уловить всех тонкостей разговора. — А я хитрить не люблю. Сказал как есть — служу государю.

— И правильно! — хлопнул меня по плечу Олег. — Ты князь и боярин, царский родич! Чего перед ним хвостом вертеть? А то расселись тут, бояре… Но все ж таки… не по себе мне от него. Хмурый больно, и братья его тоже глядят исподлобья. Ты поосторожнее с ними, Андрей. Мало ли что удумают.

— Я всегда осторожен, дядя, — заверил я его. Простота Олега была по-своему обезоруживающей, но посвящать его во все хитросплетения я счел лишним. — Не беспокойся.

Мы молча вернулись на свое подворье. У ворот нас уже ждал Елисей.

— Княже, как приказал. Агапка здесь, ждет тебя в горнице.

— Добро, — кивнул я. — Еще вести есть?

— По Шуйским не быстро. Теперь знаю, где живут, да и тебя видели в гостях. Смотреть буду.

— Ступай, Елисей, сделай дело. Только не попадись.

Я вошел в свою горницу. За столом при свете одинокой свечи сидел Агапка.

— Здрав будь, Агапка, — сказал я, закрывая дверь.

— И тебе, князь Андрей Владимирович. — Он поднялся и поклонился. — Елисей сказал, звал ты меня.

— Звал, — кивнул я, садясь напротив.

— Помнишь путь наш в старицу, как меня подстерегли и что мы узнали? — глянул я на него проникновенно.

Агапка хмыкнул:

— Как не помнить, княже. Хорошая была тогда драка.

— Я потому и позвал тебя, Агапка. Чует мое сердце, скоро здесь большая буча начнется. И всплывет то самое нападение, и кто за ним стоял! Когда придет время, мне твоя помощь понадобится и твое слово. Поможешь?

Агапка посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был твердым и ясным.

— Ты спрашиваешь, княже? За тебя мы завсегда готовы слово сказать. И не только я. Десяток мой за мной пойдет! Только скажи когда.

На душе у меня немного полегчало. Боярские интриги, польская спесь, царская слепота… Но была еще и эта опора — служилые люди, готовые постоять за свое.

— Скоро, Агапка. Думаю, очень скоро. Будь готов. И людей своих предупреди.

— Будем готовы, князь. Не сомневайся.

Он снова поклонился и вышел. Я остался один в тишине горницы, думая, что стоит сделать. Меня в Москве долго не было, а холопы оставались на подворье. Могли их купить? Вполне.

— Олег, — крикнул я громко, и спустя пару минут в горницу зашел дядя в простой рубахе. Видимо, ко сну готовился.

— Чего? — зевнул он.

— Скажешь Федотко и другим, чтобы холопов с подворья не выпускали никуда и ни под каким предлогом. Коли снедь закончится, самим ходить на торг. Без них.

— А чегось? — тут же стал серьезен дядя.

— Сболтнуть лишнего могут, а оно мне не надо.

— Понял, — только и сказал он и скрылся за дверью.

Я же посидел немного в тишине, глядя на огонек свечи, а потом, затушив его, отправился спать.

Два дня пролетели в лихорадочной суете, которая все больше охватывала Москву. Город готовился к встрече царской невесты и невиданной доселе свадьбе. Улицы спешно украшали, где-то подновляли терема, мимо которых должен был проехать свадебный поезд. В Кремле и вовсе царило столпотворение: слуги носились туда-сюда, приказные и дьяки составляли бесконечные росписи для пиров и церемоний, из Грановитой палаты доносились то звуки иноземных музыкальных инструментов, то крики распорядителей. Сам царь Дмитрий был словно на крыльях — неугомонный, возбужденный, он лично вникал во все мелочи, от убранства палат до покроя новых кафтанов для себя и своих приближенных.

Меня он тоже не оставлял без внимания. Как тысяцкому, мне надлежало присутствовать при многих приготовлениях. Дмитрий то и дело звал меня к себе, показывал привезенные из Польши диковинки, советовался о расстановке бояр на пирах, хотя слушал вполуха. С восторгом рассказывал о красоте и уме своей нареченной Марины. Он совершенно не замечал ни моего сдержанного поведения, ни мрачных лиц старых бояр, ни глухого ропота, что нарастал в городе из-за бесчинств поляков, прибывавших с каждым днем все в большем числе. Шуйские затаились, после нашего разговора от них не было ни слуху ни духу, но я знал — они действуют, плетут свои сети в тишине палат.

Елисей доносил о встречах.

На исходе второго дня, когда я вновь был у царя, обсуждавшего с Грамотиным порядок встречи невесты, в палату ворвался запыхавшийся гонец.

— Государь! Весть! Марина Юрьевна в двух переходах от Москвы! Завтра к полудню будут!

— Едет! Едет! — Дмитрий подскочил с места, глаза его сияли. — Наконец-то! Андрюша, слышал⁈ Завтра! Готовиться! Живо! Ты, как тысяцкий, рядом со мной поедешь! Встретим мою голубку со всей пышностью! Грамотин, распорядись! Все должно быть по высшему разряду! Музыку! Трубы! Знамена!

Он метался по палате, отдавая отрывистые приказания, смеясь и потирая руки. Весь двор мгновенно пришел в движение. Зазвучали трубы, призывая к сбору, во дворе заржали кони, забегали оруженосцы, бояре спешно облачались в самые нарядные одежды.

Мне предстояло исполнять свою роль тысяцкого — быть неотлучной тенью царя на этой встрече. Я надел парадный княжеский кафтан, проверил саблю. Дядя Олег и мои сторожа были наготове.

С утра пышная процессия выстроилась во дворе Кремля. Впереди — сам царь Дмитрий на белом аргамаке, сияющий и возбужденный, рядом — я, как и положено тысяцкому, и Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, как дружка. За нами ближние бояре, включая князя Мстиславского и Шуйских, что старались на меня не смотреть, думные люди, отряд телохранителей в иноземных мундирах, сотня стрельцов со знаменами.

— Ну, Андрюша, с Богом! — крикнул мне Дмитрий, трогая коня. — К невесте!

Глава 4

Глава 4

Мы ехали неспешно, растянувшись длинной сверкающей лентой. Царь Дмитрий, казалось, совершенно не замечал ни пыли, летящей из-под копыт, ни палящего майского солнца. Он оживленно болтал то со мной, то со Скопиным-Шуйским, своим дружкой, то еще с кем. Рассказывал о планах на пиры, о подарках для невесты, о том, как поразит он Марину и ее отца своим великолепием. Я отвечал односложно, больше наблюдая. Князь Мстиславский ехал с непроницаемым лицом, Шуйские держались чуть поодаль, мрачные, как тучи, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Чем дальше мы отъезжали от Москвы, тем меньше становилось провожающих. Дорога опустела, лишь изредка попадались телеги или пешие путники, испуганно жмущиеся к обочине при виде нашей кавалькады. Наконец, миновав несколько подмосковных сел, мы достигли места, назначенного для встречи — большого луга у речки Вяземки. Здесь уже были расставлены шатры для отдыха, суетились царские слуги, готовили легкое угощение.

Спешившись, Дмитрий не находил себе места. Он то подходил к краю луга, всматриваясь вдаль, то возвращался к боярам, отдавая новые распоряжения, то снова вскакивал на коня, гарцуя перед строем стрельцов. Его нетерпение передавалось и другим, но по разным причинам. Бояре перешептывались, хмуро поглядывая на дорогу. Вот она, встреча, которая должна была соединить два мира, но которая, скорее всего, лишь подчеркнет их несовместимость.

— Вон! Вон едут! — раздался наконец крик дозорного с ближайшего холма.

Все взгляды обратились на запад. Вдалеке, на дороге, показалось огромное облако пыли, из которого постепенно начали вырисовываться знамена, блеск оружия, крытые повозки и несчетное число всадников. Поезд невесты приближался.

Даже издали было видно, насколько он огромен и богат. Сотни всадников в польских кунтушах и шлемах, слуги, музыканты. Несколько больших, богато украшенных карет, в одной из которых, несомненно, находилась сама Марина. Процессия двигалась медленно, но неотвратимо, демонстрируя мощь и богатство польского воеводы Мнишека. Это был не просто свадебный поезд — это была армия, вступающая в сердце России.

— Андрюша! Михаил! За мной! — крикнул Дмитрий, вновь вскакивая на коня и оправляя свой сверкающий наряд. — Встретим как подобает!

Мы с Михаилом Скопиным-Шуйским и несколькими ближними боярами последовали за царем навстречу приближающейся процессии. Остальная свита осталась у шатров.

Польский поезд остановился. Из передней кареты, обитой алым бархатом с золотым шитьем, вышел высокий статный пан лет пятидесяти с гордым и властным лицом, в богатом кунтуше и собольей шапке — Ежи Мнишек, воевода Сандомирский, отец невесты. Следом за ним показалась и сама Марина.

Она была молода, невысока ростом, но держалась с большим достоинством. Темные волосы скрывались под жемчужной сеткой, на ней было дорожное платье из темно-зеленого бархата, расшитое золотом. Лицо ее было миловидным, но твердым, с чуть капризным изгибом губ и проницательными темными глазами, которыми девушка смело и оценивающе оглядывала встречающих. Она не выказывала ни робости, ни девичьей скромности.

— Светлейшая панна Марина! Пан воевода! Наконец-то! — воскликнул Дмитрий, подскакав к карете и спешиваясь. Он буквально сиял от счастья. — Добро пожаловать на русскую землю! Заждался я вас!

— Великий царь московский! — Ежи Мнишек склонил голову с достоинством, но без подобострастия. — Дочь моя и я прибыли исполнить уговор и волю Божью.

Марина лишь слегка кивнула, холодно улыбнувшись. Ее взгляд скользнул по Дмитрию, затем по мне и Скопину-Шуйскому.

— Благодарю за встречу, ваше царское величество, — произнесла она чистым, но чуть резким голосом с заметным польским говором.

Дмитрий, казалось, не замечал ее сдержанности. Он расточал комплименты, говорил о предстоящей свадьбе, о любви, о Москве, которая ждет свою царицу. Мнишек слушал его с непроницаемым лицом, Марина — с вежливой улыбкой.

Я стоял рядом, исполняя роль тысяцкого, и наблюдал эту картину. Исторический момент растак его. После недолгих приветственных речей Дмитрий предложил невесте и ее отцу проследовать к шатрам для отдыха и угощения перед торжественным въездом в Москву. После небольшого перерыва поезд тронулся снова, теперь уже наши отряды смешались с польскими. Я ехал рядом с царем, наблюдая за Мариной, сидящей в открытой повозке рядом с отцом, и думал о том, что фитиль уже поднесен к пороховой бочке. Оставалось только дождаться искры.

Следующий день выдался солнечным, но напряженным. Успенский собор был полон — здесь собрался весь цвет московского боярства, духовенство, приказные люди, а также многочисленные польские паны из свиты невесты, многие из которых, к неудовольствию русских, были при оружии и вели себя довольно развязно. Мне, как тысяцкому, надлежало стоять рядом с царем Дмитрием, который был облачен в новый, сверкающий драгоценностями наряд и с трудом сдерживал возбуждение.

Первым и самым необычным для русского обычая действом стала коронация Марины. Ее, еще не венчанную жену, короновали как царицу и великую княгиню всея Руси Патриарх Игнатий. Это был уже пожилой мужчина, грек по происхождению, с окладистой седой бородой, строгим, но несколько усталым лицом и проницательными темными глазами. Облаченный в тяжелые, шитые золотом патриаршие ризы, он двигался с подобающей сану торжественностью, однако во взгляде его порой проскальзывала какая-то неуверенность, словно и он сам не до конца понимал или одобрял все происходящее.

Марина держалась гордо и даже надменно, с явным сознанием своего нового величия. Она была в роскошном платье европейского покроя, которое резко контрастировало с нарядами русских боярынь. Когда же вместо положенного по нашим канонам крещения для иноверки патриарх совершил лишь обряд миропомазания, по собору пронесся явный ропот. Это была уступка, но для православных это выглядело как настоящее оскорбление! Я видел, как мрачнели лица бояр, как неодобрительно качали головами священники. Шуйские стояли с каменными лицами, царь сам давал им в руки оружие против себя.

Сразу после коронации началось венчание. Обряд вел тот же патриарх Игнатий. Дмитрий и Марина стояли под венцами, но выглядело это странно. Царь сиял, а новоявленная царица сохраняла холодное и чуть презрительное выражение лица. Кульминацией же, вызвавшей настоящий шок у присутствующих, стал момент причастия. Когда дьякон вынес Святые Дары, и Дмитрий, и Марина отказались причаститься! Для православного венчания это было немыслимо, прямой вызов основам веры, публичное отвержение таинства. Даже патриарх Игнатий растерялся, его лицо выразило явное смятение, по собору прокатился гул негодования. Этот поступок окончательно убедил многих, что на троне не истинно православный царь, а непонятно кто, попирающий русские святыни.

На следующий день, девятого мая, в день святителя Николая, начались многодневные свадебные пиры в Грановитой палате. Здесь уж польские обычаи и нравы воцарились в полной мере. Гремела иноземная музыка, столы ломились от яств, среди которых была и телятина, считавшаяся у бояр «поганой» пищей. Сам Дмитрий, стараясь угодить жене и ее соотечественникам, ел ее вместе с ними, чем вызывал ужас и отвращение у многих. Поляки пили немерено, горланили песни, вели себя шумно и вызывающе.

Я не раз видел, как они отпускали насмешки в адрес бояр, их одежд, бород, обычаев. То осмеют чей-то тяжелый кафтан, то подивятся «медвежьей» медлительности, то примутся откровенно потешаться над строгими лицами тех, кто не разделял их буйного веселья. Марина Мнишек на этих пирах держалась царицей, окруженная своими панами, и почти не обращала внимания на русских. Устраивались и отдельные пиры только для польской свиты. А еще по распоряжению Дмитрия на пирах присутствовали женщины, боярыни — и это тоже считалось нарушением. И было по лицам бояр заметно, как это не укладывается у них в головах. Разве можно на пиру да с бабами? Все это лишь усиливало взаимную неприязнь и готовило почву для взрыва.

Я сидел за столом, исполняя роль тысяцкого, больше наблюдая, чем участвуя в этом шабаше. Взгляд мой скользил по лицам: вот хмурый Мстиславский, вот затаившиеся Шуйские, вот пьяные, горланящие поляки, вот растерянные русские бояре… И среди всего этого вертепа я невольно выделил Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, что исполнял роль дружки царя.

Племянник самого Василия Ивановича, но как же он был не похож на своих дядюшек! Молод, с открытым и умным лицом, ясным взглядом. Он тоже пил мало, больше разговаривал с кем-то из воевод, и на лице его не было ни злобы Шуйских, ни показного веселья сторонников царя. Он держался с достоинством, но без спеси.

В нем чувствовалась порода, но иная, нежели у его дядьев — порода воина, а не интригана. Он был единственным из Шуйских, кто не вызывал у меня неприязни, скорее наоборот — какое-то необъяснимое сочувствие и симпатию. Казалось, ему тоже было не по себе на этом пиру чужих нравов, но долг дружки обязывал его присутствовать. Интересно, на чьей он стороне на самом деле? Царя, который его приблизил? Или семьи, которая явно готовила недоброе? В тот вечер мы несколько раз встречались с ним взглядами, и мне показалось, что в его глазах я увидел схожую тревогу и… понимание? Или это была лишь игра воображения? Так или иначе, но он определенно нравился мне больше, чем вся остальная знать, собравшаяся в Грановитой палате.

Пока Кремль и знатные дворы пировали, в городе все чаще стали происходить стычки. То пьяные поляки к горожанке пристанут, то в кабаке драку затеют, то просто изобьют подвернувшегося под руку москвича. Мои сторожа то и дело доносили о новых бесчинствах. Настроение в народе накалялось с каждым днем.

На третий день пиров, под вечер, мне наконец удалось вырваться из душных, пропитанных вином и чужой речью палат Кремля. Сославшись на нездоровье, я ускользнул на свое подворье. Голова гудела от шума и напряжения последних дней. Нужно было узнать, что творится на самом деле в городе за пределами кремлевских стен.

Едва я вошел в свою горницу, как позвал Елисея. Он явился почти сразу, лицо его было озабоченным.

— Что скажешь, Елисей? Какие вести в городе?

— Худые вести, княже, — тихо ответил он, убедившись, что дверь плотно притворена. — Народ ропщет все громче. Ляхи совсем распоясались. Третьего дня у церкви Николы Явленного двоих горожан избили ни за что, просто так, потехи ради. Купца на торгу ограбили средь бела дня, грозились лавку спалить, коли жаловаться пойдет. А вчера… вчера и вовсе срамота случилась. — Елисей понизил голос. — Дочку одного подьячего… обесчестили. Пятеро их было, пьяных в дым. Поймали девку вечером у колодца… Отец ее теперь убивается, не знает, куда и кинуться — жаловаться страшно, ляхи грозятся всех извести. И это только то, что на слуху, княже. Сколько еще такого по дворам творится…

Я стиснул кулаки. Предчувствия меня не обманывали.

— А еще что говорят?

— Говорят разное… — Елисей замялся. — Слух идет робкий… будто царь наш… совсем ляхам продался. Будто веру нашу православную хочет отдать на поругание схизматикам… Шепчутся, что царица-католичка его к тому склоняет да священники ее. Боязно людям, княже. Очень боязно и гневно.

— Это опасный слух, Елисей. Очень опасный. Узнай, кто его пуще других разносит.

— Постараюсь, княже. А по Шуйским… Ходят к ним люди. Много. И часто. Князья Голицыны были вчера, Василий да Иван. Федор Иванович Мстиславский сегодня заезжал, хоть и при царе постоянно. Боярин Татищев Василий вчера весь вечер провел. Шереметевы тоже бывают. Из духовных лиц кто-то, да не признали кто. Купцы заходят, люди посадские. Да еще сказывают, будто с Новгородчины какие-то людишки приезжали, тайно, ночью…

Список был внушительным. Шуйский не терял времени даром, собирая под свои знамена всех недовольных — и знатных, и простых. И Мстиславский там… Это было серьезно.

— Добре, Елисей. Следи дальше. Осторожно. Дед прибыл уже?

— Да, княже, вчера прибыл. Заходил, — тут же кивнул Елисей.

— Отлично, — улыбнулся я. Хоть какая-то приятная новость. — Пусть у себя на подворье сидит и носу не выказывает. Трех-четырех людей у него возьмешь, и к нам проведешь, тайно. Чтобы никто не видел!

— Слушаюсь, княже, — кивнул он и тут же удалился.

Надо, чтобы у меня тут на подворье было побольше людей, и желательно, чтобы о них не знали. Когда начнется, меня наверняка прихлопнуть попытаются, чтобы не мешался. Натравят народ или еще чего. Ведь они думают, что людей у меня немного. Вот сюрприз будет, и я оскалился.

Елисей вышел. Я остался один. Город бурлил, готовый взорваться. Заговор ширился, втягивая в себя все новых и новых людей. А царь… царь пировал на своей свадьбе, не видя и не слыша ничего. Искра, которой я ждал, могла вспыхнуть в любой момент. И нужно было быть к этому готовым.

Следующие несколько дней прошли в непрекращающихся пирах и гуляниях в Кремле. Царь Дмитрий, казалось, решил отпраздновать свою свадьбу так, чтобы запомнила вся Москва на века. Музыка гремела не умолкая, вино лилось рекой, столы ломились от яств. Но за стенами Грановитой палаты атмосфера была иной.

Город все больше напоминал пороховую бочку. Стычки между москвичами и поляками вспыхивали то тут то там, становясь все ожесточеннее. Слухи, один страшнее другого, ползли по рядам и слободам. Глухое недовольство перерастало в открытую ненависть.

Я, вынужденный по долгу тысяцкого присутствовать на бесконечных застольях рядом с царем, видел, как мрачнеют лица даже самых лояльных бояр, как растет пропасть между русскими и поляками, как сам Дмитрий, ослепленный любовью и властью, не замечает или не хочет замечать края пропасти, к которой он вел и себя, и всю Москву.

В одну из ночей на подворье тайно прибыли дед, дядя Поздей и Прокоп, у него и схоронили основную часть людей. Вместе с ними на мое подворье привели еще три десятка бойцов во главе с десятниками Ивашкой, Василием и Микитой. Разместить их незаметно на моем подворье было непросто, но необходимо. Мои сторожа и три десятка — это была страховка, если действительно ко мне нагрянут. Я чувствовал себя человеком, сидящим на вулкане — под ногами клокотала лава народного гнева и боярского заговора, а наверху царь плясал на своей свадьбе.

Пиры продолжались. Шестнадцатое мая сменилось семнадцатым. Ночь прошла тревожно, то тут то там слышались пьяные крики, звуки драк. А под утро, когда город только начал просыпаться, тишину разорвал тяжелый, гулкий удар колокола. Ударили в набат на колокольне церкви Илии Пророка в Китай-городе. Этот тревожный звон летел над Москвой.

Я был на ногах мгновенно. Что это? Пожар? Или… началось? Во дворе уже метались мои люди, хватаясь за оружие. Дядя Олег, бледный, но решительный, влетел ко мне в горницу.

— Андрей! Набат! По всем церквям бьют!

— Слышу! — Я быстро натягивал сапоги и подпоясывался. — Надо узнать, что стряслось! Елисей!

Но Елисею не пришлось бежать далеко. С улицы уже доносился нарастающий гул множества голосов, крики, топот сотен ног.

— Ляхи царя убить хотят! — раздался чей-то истошный вопль совсем рядом. — Бояре-изменники! Царя нашего православного губят! Вставай, народ!

Шуйские сработали. Именно этот клич — защита царя от поляков-изменников — был нужен, чтобы поднять народ. Толпа, подогреваемая страхом, ненавистью и умело пущенными слухами, хлынула на улицы. Началось. Послышались крики ужаса, звон разбитого стекла, звуки борьбы — москвичи начали громить дворы, где жили поляки.

Я выскочил на крыльцо. Мои воины тоже были здесь, и все прислушивались.

— Брони вздеть, готовь пушку, — рявкнул я, и тут же началось движение, народ быстро одевался и готовился.

— Никого не впускать и не выпускать без моего приказа! — скомандовал я. — Елисей, отправь кого к кремлевским воротам, пусть приглядывают, а если отряды воинов туда едут, быстро ко мне.

Елисей тут же отправил троих приглядывать за воротами в кремль. Время шло, минуты тянулись.

И тут до моих ушей донесся новый, страшный гул, приближающийся именно к нашему подворью. Это была другая толпа. И кричали они совсем иное.

— Старицкий! Предатель! Выходи! Ляхам продался! Царя продал! Иуда! Смерть изменнику!

Я замер. Толпа шла ко мне.

«Ко мне⁈ Шуйский и сюда запустил свои щупальца, направив часть народного гнева на меня, как на возможного соперника и свидетеля? Или просто обезумевшая толпа готова была рвать любого, кто близок к царю, кто пировал с поляками? Сомнительно. Шуйский! Как я и думал, ну, это предсказуемо», — промелькнули у меня мысли.

Толпа начала ломиться в мои ворота, обвиняя в измене тому самому царю, которого другая толпа якобы спасала от поляков. Москва сходила с ума. Это был уже не просто бунт. Это был кровавый хаос. И я оказался в самом его центре, окруженный врагами со всех сторон.

— Ну что, Андрюша, гости к нам пожаловали, — хмыкнул дядя Олег, вытаскивая саблю из ножен.

В этот момент мне стало вдруг спокойно, сколько я этого ждал? Сколько готовился, и вот она кульминация. Будущий день определит историю страны на десятилетия, а может, и дольше!

Гул нарастал. В ворота уже начали колотить чем-то тяжелым. Крики становились все яростнее.

— Отдайте князя-изменника! Смерть Старицкому!

Глава 5

Глава 5

Гул нарастал. В ворота уже начали колотить чем-то тяжелым. Крики становились все яростнее.

— Отдайте князя-изменника!

— Смерть Старицкому!

Я подскочил к воротам, приник к узкой щели между досками. То, что я увидел, заставило сердце упасть. Улица была забита людьми — чернь, мужики, посадские, вооруженные кто чем: кольями, топорами, рогатинами. Лица перекошены от ярости. Но среди этой ревущей массы я отчетливо разглядел группу людей — человек тридцать, не меньше, — стоявших плотно, ближе к воротам. Они были в стеганых тегиляях, некоторые даже в кольчугах, со шлемами на головах, при саблях. Простые горожане так не ходят. Это явно были не случайные бунтовщики, а опытные бойцы, направляющие толпу. Шуйский или кто-то еще позаботился о том, чтобы я не ушел.

Ворота затрещали под новыми, еще более сильными ударами. Кто-то притащил бревно и бил им, словно тараном. Мои люди, стоявшие за воротами, с трудом удерживали тяжелые засовы.

— Княже, долго не продержимся! — крикнул десятник Ивашка, один из людей Поздеева, выглянув из-за щита. — Бревно у них, воротную перекладину разобьют скоро!

— Пушка где⁈ — рявкнул я. — Тащите ее к воротам! Заряжай каменным дробом!

Люди засуетились, подкатывая небольшую легкую пушку, которую удалось привезти тайно, — к главному входу. Загрохотали шомпола, бойцы засыпали порох и дробь.

— Луки, самопалы, пистоли! Огонь по толпе! Не насмерть, но чтобы охладить пыл! Отгоните от ворот!

Внутри же все сковало холодом. Ведь толпа — это обычные люди, которых обманули, и они пришли. Если не сработает, придется бить по людям.

Войны разбежались по позициям. Все заняли места на невысоких стенах подворья и на крышах построек. Викша вскарабкался на тесовый забор, чтобы лучше разглядеть происходящее снаружи.

— А ну слезай, смерд! — раздался рев из толпы.

Не успел Викша и рта раскрыть, как в него полетел град камней. Один угодил прямо в голову. Парень вскрикнул и кулем свалился вниз, во двор. Его тут же подхватили товарищи.

— Стреляйте! — яростно крикнул я людям на стенах. — Не жалеть стрел! — И они начали стрелять поверх стен.

Послышался свист тетивы, редкие вскрики в толпе снаружи.

— Стреляют! Изменник! — взревела толпа еще яростнее. — Ломай ворота! Бей предателя!

Удары бревном стали чаще и сильнее. Дерево жалобно трещало.

Но я понимал — это лишь временная передышка. Толпа была огромна и разъярена, и среди шли умелые бойцы. Долго нам так не продержаться с полумерами. Нужно было что-то решать.

— По толпе бей, — решился я.

Здесь или я, или они!

Войны переглянулись, но приказ есть приказ. Во дворе снова началась лихорадочная подготовка, но теперь уже не к обороне, а к отчаянной атаке.

— Заряжай! Быстрее! — командовал Ивашка у пушки. Мои люди строились сзади, дабы после выстрела пойти в бой.

Все в доспехах, на конях, оружие наготове. Снаружи ревела толпа, ворота трещали под ударами бревна.

— Княже, благослови! — прохрипел Ивашка, поднося тлеющий фитиль к запальному отверстию пушки.

— Отворяй. — Засовы с грохотом отодвинули, створки распахнулись.

— С Богом! Пали! — Я выхватил саблю.

Грянул выстрел, картечь хлестнула по самым плотным рядам у ворот. Крики, паника…

— За царя Дмитрия! Вперед! Руби! — взревел я и ударил по бокам Черныша, вылетая на улицу.

Наш клич «За царя Дмитрия!» и стремительный натиск хорошо вооруженных людей возымели действие. Часть толпы, поднятая смешалась, не понимая, кто враг, кто свой. Другая часть, пришедшая сюда явно по наущению Шуйских или им подобных, на миг дрогнула от неожиданности и ярости нашего удара. Простые мужики с кольями и топорами, столкнувшись со сталью и дисциплиной, стали пятиться и разбегаться.

Но три десятка доспешных бойцов, стоявших ядром атаки, так просто не отступили.

— Держись! Бей изменника! — крикнул их предводитель.

Завязалась короткая, но злая рубка прямо перед воротами моего подворья. Эти были не чета пьяным шляхтичам — дрались умело и отчаянно. Лязг стали, хрипы, крики боли смешались с ревом разбегающейся толпы. Мои люди, воодушевленные прорывом, дрались яростно.

Преимущество в выучке и решимости было на нашей стороне. Через несколько минут сопротивление доспешной группы было сломлено. Больше десятка их лежало на земле — убитыми или тяжело раненными. Остальные, видя, что дело плохо, пытались смешаться с остатками толпы и удрать.

— Не упускать! — крикнул я. — Брать живьем!

Мои люди бросились вдогонку, сбивая с ног и обезоруживая пытавшихся скрыться бойцов. Вскоре перед нами на коленях стояло пятеро пленников, крепко связанных и изрядно помятых. Остальные либо погибли, либо сумели сбежать в общей суматохе. Толпа же рассеялась, оставив после себя пустую улицу, усеянную телами, брошенным оружием и мусором.

Я спешился, подошел к пленным. Они злобно зыркали исподлобья.

— Кто такие? Чьи люди? — спросил я. Пленные молчали. И тут подошел Елисей, который участвовал в захвате. Он вгляделся в лицо одного из пленников, затем другого. — Княже… — Он удивленно поднял на меня глаза. — Я ж их знаю! Вот этот, рябой, — ткнул он пальцем, — у Шуйского во дворе не раз виден был! А этот, чернявый, кажись, сынок князя Голицына!

Я присмотрелся. И впрямь, лицо рябого показалось мне смутно знакомым — кажется, я видел его среди челяди у Шуйского. А чернявый… Да, что-то знакомое было и в нем.

— Голицыны… — пробормотал я. — Значит, не только Шуйские. Все они заодно. И решили меня убрать руками вот этих псов да обманутых.

Я посмотрел на дымы, поднимающиеся над Москвой, прислушался к далекому гулу продолжающегося бунта. Идти сейчас к Кремлю, оставляя здесь этих пленных и не зная точной обстановки, было бы безрассудно.

— Затащить их во двор! — приказал я. — Допросить с пристрастием. Узнать все: кто послал, какой был приказ, что еще замышляют.

— Елисей, отправь людей к деду, Поздею, Агапке, к Одоевским и Хованским, Волынским пусть скажут, что в Москве беспорядки и бунт. Князь Старицкий к царю на выручку идет, и если они со мной, то я их жду на подворье. Только пусть поспешают. Ждать долго невмочно.

— Исполню, княже, — кивнул Елисей, и четверо запрыгнули в седла и помчались.

— Остальным — убрать убитых с улицы, раненым помочь, ворота укрепить. Мы пока остаемся здесь.

Мне оставалось только ждать, пока придут остальные и привезут вести с ворот кремлевских, проехал ли туда Шуйский или еще нет. Главное, не опоздать.

Время шло, минуты тянулись. Двор моего подворья гудел, как растревоженный улей.

Прибыл мой полк вместе с дядей и дедом. Приехал князь Одоевский с двумя десятками дворни, обряженной в тигеляи. Запыхавшись, подоспел князь Иван Хованский со своими людьми — тоже два десятка сабель и Агапка со своим десятком жильцов — лица у всех были мрачные, но решительные. Последними прибыли Волынские — степенный Матвей Григорьевич с двумя сыновьями, Иванами Большим и Меньшим, но людей с ними было всего пятеро. Видимо, не все решились или успели собраться.

Пленных после допроса крепко заперли в погребе под усиленной охраной. Двор очистили от тел, раненых перенесли в избы, ворота снова заперли и укрепили. Но расслабляться было некогда. Я собрал всех старших: дядю Олега, деда Савелия, Поздеева, Одоевского, Хованского, Агапку, Матвея Волынского — у себя в горнице. Мои десятники и сыновья Волынского остались ждать распоряжений снаружи.

В горнице было тесно и душно. За окном не умолкал гул набата и далекие крики. Все смотрели на меня, ожидая решения.

— Итак, бояре, воеводы, люди добрые, — начал я, обводя всех взглядом. — Вести у нас скудные, но происходит страшноей. Москва охвачена бунтом. По слову Шуйских народ поднялся ляхов бить да царя спасать. Пленные же наши показали, что Шуйские, Голицыны, Татищевы и иже с ними сами этот бунт и затеяли, дабы ляхов извести, а заодно, может, и царя. На меня же толпу натравили, чтобы я им не мешался.

— Предатели! — глухо прорычал Хованский, сжимая кулаки. Он был известен своей прямой натурой и нелюбовью к Шуйским.

— Что с царем Дмитрием — неведомо, — продолжил я. — Что думаете делать?

Наступила тишина. Первым заговорил Поздей, потирая рукоять сабли.

— Коли царь еще жив — идти на выручку надо, княже. Долг наш. Разбить изменников, пока они верх не взяли. Силы у нас теперь есть, пусть и невеликие. Внезапным ударом можем смять их.

— А коли мертв? — возразил степенный Матвей Волынский. — Коли Шуйский уже взял верх? Тогда идти в Кремль — самим в ловушку лезть. Нас там всех и положат. Может, лучше переждать здесь? Поглядеть, чья возьмет?

— Переждать⁈ — возмутился Одоевский. — Пока изменники трон захватывают? Да как можно⁈ Идти надо! Мертв царь или жив — идти и бить предателей!

— Горяч ты, князь Юрий, — покачал головой дед. — Прав Поздей — коли жив царь, идти надо. Прав и Волынский — коли мертв, идти в Кремль — погибель верная. А мы не знаем, как там дело обернулось.

— А толпа эта? — вмешался Агапка. — Вы супротив бояр идти хотите, а народ-то за них! Они ж кричат: «Ляхов бей, царя спасай!» Как мы супротив них пойдем? Нас свои же и побьют.

— Толпа обманута, — сказал я. — Но ты прав, Агапка. Идти против толпы сейчас — гиблое дело. И ждать здесь — тоже не выход. Шуйские про нас не забудут. Как только с Кремлем разберутся — придут сюда со всеми силами.

— Так что же делать, Андрей? — спросил дядя Олег, до этого молча слушавший. — Прикажи — мы исполним.

Я снова обвел взглядом собравшихся. Их лица выражали разное — решимость, сомнение, гнев, тревогу. Но все они ждали моего слова. Ответственность за их жизни, за исход этого дня лежала на мне.

— Мы пойдем в Кремль, — сказал я твердо. Все взгляды устремились на меня. — Но не сейчас и не с боем против всех. Мы пойдем под тем же кличем, что и Шуйские: «За царя Дмитрия!».

— Но зачем, княже? — удивился Хованский. — Если царь мертв, а Шуйские — предатели?

— Если царь мертв — мы это увидим. И тогда… тогда будет видно, что делать. Может, придется с Шуйскими говорить, а может, и против них идти, коли сила будет. А если царь жив? Если он еще держится? Тогда мы явимся как его верные слуги, как подмога. Наш клич собьет с толку и толпу, и самих заговорщиков. Они не посмеют открыто напасть на тех, кто идет «за царя». Это даст нам время осмотреться, понять, что происходит, и, возможно, мы решим, кто будет на троне. К тому же наш долг — быть при государе в лихую годину, мы ему крест целовали.

Я посмотрел на Поздеея, Одоевского, Хованского, Волынского, Агапку, Олега и деда Прохора.

— Это опасный путь. Почти такой же опасный, как и сидеть здесь. Но он дает нам хоть какой-то шанс действовать, а не ждать, пока нас придут резать нас, как овец. Кто со мной?

Мужчины переглянулись. План был дерзкий, рискованный, но это лучше, чем бездействие или слепая атака.

— Мы с тобой, княже, — первым сказал Поздей.

— С тобой! — поддержали Одоевский и Хованский.

— Веди, — кивнул Агапка.

— Будь по-твоему, племянник, — вздохнул Волынский. Дед Прохоро и дядя Олег молча кивнули.

— Тогда готовиться! — Я поднялся. — Сотня и люди Одоевского — впереди. Мы с Олегом, Савелием и моими сторожами — в центре. Хованский, Волынский, Агапка, прикрываете тыл. Двигаемся быстро, но плотно. На крики не отвечать, в мелкие стычки не ввязываться. Наша цель — Кремль, Спасские ворота! По коням!

И наша небольшая, но отчаянная рать двинулась из ворот подворья — навстречу неизвестности, бушующему хаосу и своей судьбе в сердце охваченной мятежом Москвы.

— За царя Дмитрия! — ревел Поздей, возглавляя авангард.

— За царя! — подхватывали мы в центре.

— За царя! — гулко отдавалось в арьергарде, где шли Хованский, Волынские и Агапка со своими людьми.

Мы двигались быстро, плотной колонной, стараясь не растягиваться. Улицы были завалены мусором, где-то валялись брошенные вещи, виднелись следы крови. Воздух был пропитан дымом и гарью — горели дворы, где жили поляки. То тут, то там попадались их трупы, растерзанные толпой. Те же, кто встречался нам на пути, заслышав наш клич «За царя!», шарахались в стороны, испуганно или недоуменно глядя нам вслед. Лишь изредка из подворотни раздавался враждебный выкрик или летел камень, но вступать в бой с нашим внушительным и организованным отрядом никто не решался.

Путь к Кремлю был недолог, но казался вечностью. Наконец впереди показались башни и стены древней крепости. Спасские ворота были открыты настежь, но охранялись усиленным караулом стрельцов. Увидев наш отряд, они заколебались, но, услышав знакомый клич «За царя Дмитрия!» и признав меня, тысяцкого пропустили без возражений, лишь провожая тревожными взглядами.

Внутри Кремля царил хаос, но иного рода, чем на улицах города. Здесь толпились растерянные придворные, лежали тела убитых — в основном поляков из царской охраны и свиты Мнишека, но были и русские. Следы недавнего боя были повсюду. Гул голосов, лязг оружия, тревожные крики эхом разносились по площади.

— К палатам! Живо! — скомандовал я, направляя коня к видневшимся впереди царским палатам.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее становилась картина. Перед входом в палаты на площади застыли в нерешительности две сотни стрельцов. Они были при оружии, но явно не понимали, что происходит и чьи приказы выполнять. Их командиры либо были убиты, либо перешли на сторону заговорщиков.

Рядом с ними плотным кольцом стояли вооруженные люди — боярские дети, дворяне, челядь — это был отряд Шуйских и их союзников. Они держали оборону, не подпуская никого ко входу. И у их ног, на земле, залитой кровью, лежал… царь Дмитрий.

Он был еще жив, но тяжело ранен — голова разбита, одежда разорвана и пропитана кровью, лицо искажено болью и, кажется, ужасом, а еще нога вывернута в иную сторону. Рядом с ним валялась сабля. Верные телохранители-иноземцы, пытавшиеся его защитить, лежали мертвые.

А над всей этой сценой, словно победитель, стоял князь Василий Иванович Шуйский. Рядом с ним — его братья, Дмитрий и Иван Пуговка, а также Голицыны, Татищев и другие знатные заговорщики. Лицо Василия Ивановича было спокойным, почти бесстрастным, но в глазах горел холодный огонь торжества.

Наш отряд остановился как вкопанный. Мои люди с ужасом и гневом смотрели на поверженного царя и торжествующих бояр.

Шуйский медленно повернул голову в нашу сторону. Увидев меня во главе прибывшего отряда, он не выказал ни удивления, ни страха. На его губах появилась ледяная, презрительная усмешка.

— А, и Андрюшка! — выплюнул он с презрением. — Явился, не запылился! — произнес он громко, так, чтобы слышали и стрельцы, и его люди, и мои воины. — Вот и еще один воренок подъехал. К своему дружку спешил? Да опоздал малость.

Глава 6

Глава 6

Наш отряд остановился как вкопанный. Мои люди с ужасом и гневом смотрели на поверженного царя и торжествующих бояр. Василий Шуйский, стоявший над раненым Дмитрием, медленно повернул голову в нашу сторону. На его лице не было ни удивления, ни страха — лишь холодное торжество победителя. Он собирался что-то сказать, но я опередил его, не в силах сдержать гнев и омерзение при виде этой сцены.

— Ах ты, Васи́лька! — выкрикнул я, чтобы слышали все: и мои воины, и его приспешники, и растерянные стрельцы. — На государя помазанного руку поднять посмел⁈ Кровью царской землю обагрил! Я — князь Андрей Старицкий, Рюриковой крови! А ты — пес смердящий! И не тебе, псу, на меня брехать и суд рядить!

Мои слова прозвучали как удар грома на затихшей площади. Братья Шуйские дернулись. Его люди угрожающе шагнули вперед, руки легли на эфесы сабель, послышался сухой щелчок взводимого пистольного курка. Сам Василий Иванович на мгновение застыл, затем на его лице отразилось нечто вроде ледяного презрения, смешанного с досадой на мою дерзость. Усмешка, которая только что играла на его губах, исчезла.

— Пес? — тихо переспросил он, но голос его звенел от ярости. — Ты смеешь так говорить, воренок? Да какой ты Старицкий? Ты приспешник вора, что посмел себя выжившим Дмитрием назвать! Ты с ляхами пировал, молча смотрел, когда они веру нашу поносили! Воренок и есть, как и он, — и Шуйский пнул ногой стонущего «царя». — Разве истинно православный царь стерпел бы, что ляхи тут хозяйничают, что веру нашу поносят? Никакой он не царь, то мое слово!

— Врешь, пес, — неожиданно подал голос Дмитрий, превозмогая боль. — Меня мать признала!

Мои люди и люди Шуйского стояли друг против друга, разделенные лишь несколькими шагами напряженной тишины, готовые сцепиться насмерть. Воздух, казалось, загустел, звенел от ненависти. Колеблющиеся стрельцы растерянно переводили взгляды с меня на Шуйского, не зная, кому верить. Судьба бунта и моя собственная висели на волоске и зависели от того, чью сторону примет эта вооруженная, но дезориентированная масса.

И в этот самый напряженный момент со стороны Спасских ворот послышался отчаянный, нарастающий конский топот. Все головы повернулись на звук. На площадь вылетели три всадника. Лошади были в мыле, бока их тяжело вздымались, одеяния людей — в пыли и грязи, лица — возбужденные и красные. Среди них был князь и Боярин Голицын, он осадил коня прямо посреди площади, между нашими рядами и людьми Шуйского, и, не обращая внимания ни на кого, зычно, на всю Ивановскую, завопил:

— Слово царицы-инокини Марфы! Слово матери!

Все замерли. Даже Шуйский удивленно вскинул бровь. Имя Марфы Нагой, матери убиенного царевича, той, что признала Лжедмитрия своим сыном и тем самым открыла ему дорогу к трону, было у всех на устах.

— Царица Марфа… — продолжал кричать всадник, его голос дрожал от волнения или спешки. — Сказала слово свое! Перед всем честным народом и Богом сказала!

Он обвел взглядом застывшую площадь, его глаза горели фанатичным огнем.

— Сказала царица Марфа… — он набрал в грудь воздуха, — что сей человек… — Голицын указал рукой на лежащего на земле раненого Дмитрия, — не есть сын ее! Что вор он и самозванец! А истинного сына ее, царевича Димитрия, убили в Угличе по приказу Годунова! Отреклась она от него! Слышите⁈ Отреклась!

Слова эти упали в мертвую тишину и взорвали ее. Это было страшнее выстрела из пушки. Отреклась! Та, чьим признанием он держался на троне!

Я увидел, как лицо Шуйского озарилось мрачным, злым торжеством. Он хищно улыбнулся.

Реакция стрельцов была мгновенной. Все их сомнения, вся их нерешительность исчезли в один миг. Если сама мать от него отреклась — значит, Шуйский говорил правду. Значит, на земле лежит вор, обманщик, а они проливали кровь за него! На их лицах отразился гнев и стыд. Они стали поворачиваться к Шуйскому, опускать оружие или, наоборот, сжимать его крепче, скрипя зубами, но уже глядя не на меня, а на поверженного Дмитрия.

Мои люди за моей спиной ахнули. Поздей выругался сквозь зубы, сплюнув на камни. Дядя Олег схватил меня за руку, его пальцы стиснули мое предплечье как стальные клещи.

— Андрей… это конец…

— Ха, — в этот напряженный момент из меня вырвался смешок, а после я начал хохотать. Звонко, во всю грудь. Может, напряжение сказалось, может, еще чего. Но мне так стало смешно от этого театра абсурда. Мой смех летел во все стороны, отражаясь от стен Кремля, и на меня уставились с непониманием как свои, так и чужие.

Шуйский нахмурился, его кустистые брови сошлись на переносице. Голицын, привезший весть, смотрел недоуменно, теребя бороду. Стрельцы замерли в растерянности. Даже мои люди за спиной вопросительно переглядывались.

Я отсмеялся, вытер рукавом выступившие слезы. Безумие схлынуло, оставив место холодной ярости и расчету. Я выпрямился в седле, обвел взглядом площадь и снова обратился к стрельцам, которые все еще не знали, куда направить оружие.

— Смех, да и только! — крикнул я громко, перекрывая гул толпы и стоны раненого царя. — Смешно от лжи и коварства! Вы что же, уши развесили⁈

Я указал саблей на Голицына, который привез весть от Марфы.

— Кто вам эту весть принес⁈ Князь Голицын⁈ Тот самый Голицын, чей сынок только что у моего подворья с оружием в руках стоял рядом с людьми Шуйского, пытаясь меня, царского родича, убить⁈ Вы слову изменника верите⁈

Стрельцы снова зашумели, словно потревоженный улей, глядя на Голицына, который побагровел от моих слов и судорожно сглотнул.

— А ты, Васи́лька! — повернулся я к Шуйскому. — Год назад царица Марфа перед всей Москвой, при народе и боярах, признала Дмитрия сыном своим! Плакала, обнимала! А теперь, значит, когда ты со своими подельниками ворвался в Кремль, пролил кровь верных царю людей, поднял руку на самого помазанника Божия — теперь она вдруг от него отреклась⁈ Да кто ж этому поверит⁈

Я видел, как дрогнули ряды стрельцов. Мои слова попадали в цель.

— Ее силой заставили! — продолжал я кричать, чувствуя, как ко мне возвращается уверенность. — Или обманом! Приставили нож к горлу старухе или нашептали ей лживых слов! А Голицын примчался сюда с этой «вестью» в самый нужный для вас момент, изменники! Чтобы оправдать свое предательство! Чтобы на крови и лжи взобраться на трон!

— Ложь! — взвизгнул Шуйский, теряя свое показное спокойствие. Его лицо исказилось от злобы. — Он все лжет! Царица сама…

— Сам ты лжешь, пес! — перебил я его. — При Годунове ты орал, что Дмитрий в Угличе убит! А потом сам его Дмитрием признал! Теперь вновь орешь, что он не царь! Нету твоему слову веры! Тебя уже раз царь пощадил за игрища твои и семейку твою. Только я не пощажу! Потому что ты сам — вор и предатель! Власть тебе нужна, а не правда!

— Стрельцы! — снова обратился я, видя их растерянность и сомнения. — Опомнитесь! Не дайте обмануть себя! Лжет Шуйский! Вспомните, кому вы крест целовали! Государю Дмитрию Иоанновичу! Он еще жив! — Я указал на стонущего на земле царя. — Ваш долг — защитить его от предателей!

Мои слова произвели эффект. Часть стрельцов снова заколебалась, опуская оружие, глядя на Шуйского с подозрением. Другие, наоборот, крепче сжали бердыши, готовые драться — видимо, из тех, кто был подкуплен или крепко связан с заговорщиками. Раскол среди стрельцов стал явным, площадь разделилась на два враждующих лагеря, еще не скрестивших оружие, но уже готовых к этому.

— Не слушать его! — закричал Шуйский, видя, что ситуация снова выходит из-под контроля.

— А мы уже послухали! — вдруг раздался дерзкий крик из рядов стрельцов ближе к моим людям. Несколько стрельцов демонстративно вскинули бердыши, направляя их в сторону бояр.

Шуйский же, видя, что его почти загнали в угол и что часть стражи готова обернуться против него, выхватил саблю из богато украшенных ножен и с перекошенным от ярости лицом заорал:

— Смерть продавшим веру нашу на поругание! — И с размаху ударил саблей Дмитрия. Клинок со свистом рассек воздух. Голова несчастного дернулась, хрип оборвался.

— Бей предателей! — В тот же миг я выхватил свой верный колесцовый пистоль и прицелившись, выстрелил в Шуйского.

Грохот выстрела потонул в реве толпы. Пуля попала Шуйскому в плечо. Он взревел от боли и ярости, выронив саблю и схватившись за рану.

— Взять его! Убить! — закричал Шуйский своим людям, зажимая окровавленную рану. — Не дайте воренку уйти!

Люди Шуйского и стрельцы, вставшие на его сторону, с дикими криками ринулись на нас.

— Огонь! Бей пистолями! — отдал я новый приказ, и тут уже мой полк грянул дружным выстрелами. Пятьдесят стволов рявкнули почти одновременно, изрыгая дым и свинец. Грохот выстрелов ударил по ушам, смешиваясь с криками ужаса и боли. В передних рядах людей Шуйского образовались страшные бреши — кто-то рухнул на камни сразу, кто-то закружился, хватаясь за раны, прежде чем упасть. Пороховой дым на мгновение заволок площадь едкой пеленой, сквозь которую доносились вопли раненых и предсмертные хрипы. Этот залп на мгновение остановил их натиск, внеся смятение в ряды атакующих.

— Вперед! К Шуйским! — взревел я, перекрывая шум закипающей битвы, выхватывая саблю. — Руби изменников! За мной!

Я пришпорил коня, и мой отряд, как стальная лавина, ринулся вперед, в дым, в крики, в самую гущу врагов. Поздей, Олег, мои верные стражи — все рванулись за мной. Копыта загрохотали, сабли взлетели над головами, сверкая в утреннем свете.

И началась рубка. Площадь перед дворцом мгновенно превратилась в кипящий котел из стали, ярости и смерти. Лязг клинков о клинки, глухие удары по доспехам, треск древков бердышей, хриплые крики атакующих, вопли раненых — все слилось в невообразимый гул. Люди и кони смешались в беспорядочной свалке. Кто-то падал, сбитый с ног, и его тут же затаптывали. Кто-то, потеряв оружие, отбивался кулаками или кинжалом. Пыль взметнулась столбом, смешиваясь с пороховым дымом и алыми брызгами крови. Воздух стал тяжелым, пахло железом, потом, пороховой гарью и смертью.

Но мы не просто рубились — мы пробивались. Наша цель была ясна — достать главарей заговора, Шуйских и их ближайших приспешников. Каждый взмах сабли, каждый удар был направлен на то, чтобы расчистить путь к центру, где раненый Василий Шуйский пытался удержать своих людей.

Мой клич и ярость нашего натиска, а главное, вид явной измены бояр, убивших царя на их глазах, возымели действие. Раскол среди стрельцов стал очевиден прямо посреди боя. Часть их начала драться за Шуйского, больше по инерции или из страха, но многие другие колебались. Я видел, как один стрелец опустил бердыш, пропуская моего воина, как другой замахнулся на боярского сына рядом с собой, крича:

— Измена! Царя убили! — Эта сумятица в рядах противника стала нашим лучшим союзником, превращая их оборону в хаос.

Рядом со мной бился дядя Олег, его сабля с хрустом проламывала шлемы и доспехи врагов, каждый его удар был смертелен. Стражи, верные и опытные воины, сомкнули ряды вокруг меня, принимая на себя удары, предназначенные мне, и беспощадно разя врагов пиками и саблями.

Я сам, не видя ничего, кроме ненавистных лиц заговорщиков, рубился с яростью берсерка. Стрелец с бердышом попытался стащить меня с коня — я отбил древко и рубанул его по незащищенной шее.

Боярский сын, размахивая саблей, кинулся наперерез — мой конь сшиб его с ног, а я, не останавливаясь, полоснул его по спине. Сабля моя нашла Дмитрия Шуйского — он неуклюже отбил первый удар, выбив искры, но второй, более быстрый и точный, распорол ему бок сквозь кольчугу. Он с криком боли и изумления рухнул под копыта мечущихся лошадей. Иван Шуйский-Пуговка попытался ударить меня сзади, но мой верный Игнат успел подставить саблю и тут же свалил неказистого боярина ударом ноги по шлему, тот мешком осел на землю.

Главный враг — Василий Шуйский — видя гибель брата и неумолимый натиск моих людей, понял, что дело плохо. Его взгляд встретился с моим через кипящую свалку — в нем не было страха, только ледяная ненависть и звериный расчет. Прикрываясь своими людьми, которые дрались с отчаянием обреченных, и оставшимися верными стрельцами, он начал медленно, шаг за шагом, отступать к спасительным дверям дворца, огрызаясь проклятиями и редкими приказами.

— Не упускать! — крикнул я, пытаясь пробиться к нему, но его люди дрались отчаянно, прикрывая отход своего господина, бросаясь под наши сабли, чтобы дать ему уйти, и он не упустил возможности рвануть во дворец.

Бой на площади начал затихать, сменяясь стонами раненых и редкими, отчаянными вскриками добиваемых. Увидев, что их предводитель отступает, а сопротивление сломлено, оставшиеся люди Шуйского и верные ему стрельцы дрогнули и побежали — кто ко дворцу, кто к воротам Кремля. Часть стрельцов, что сражалась против Шуйского или колебалась, побросала оружие или осторожно перешла на нашу сторону, поднимая руки в знак сдачи или опуская глаза.

Площадь была наша, но победа оказалась горькой. Десятки тел моих людей, союзников, врагов, стрельцов устилали окровавленные камни. Воздух был тяжел от едкого запаха пороха, густого металлического запаха крови и смрада смерти. Тишину нарушали лишь стоны и плач.

Я спешился, чувствуя, как дрожат ноги от напряжения, подошел к тому месту, где лежал Дмитрий. Рядом уже стоял дед Прохор и дядя Олег, их лица были мрачны и усталы.

— Мертв? — спросил я.

Глава 7

Глава 7

— Жив… — выдохнул дед Прохор с изумлением, глядя на распростертое тело Дмитрия. — Но плох, ох, плох… Рана на голове страшная….

Я застыл. Жив⁈ После такого удара саблей по голове? В голове царил сумбур. Мы только что рубились насмерть, проливали кровь — за него, за царя Дмитрия Иоанновича.

«И что мне теперь делать?» Мысль, быстрая и холодная, как змея, скользнула в сознание: «Может, добить? Пока никто не видит… Свалить все на Шуйского. Ведь он и так его ударил…»

Я огляделся. Мои люди и стрельцы — все смотрели на меня, на раненого царя. Их лица были покрыты грязью и кровью, в глазах застыло напряженное ожидание.

Нет, слишком много глаз. Да и не по-княжески это. И потом… он ведь и так, похоже, не жилец. С такой-то раной… Пусть судьба сама решает, а если что, я помогу!

«Но я это сделал! Шуйский не станет царем, да и Дмитрий, хоть и жив, но история уже изменилась. Может, и смуты не будет. Но точно еще ничего не кончено».

— Он жив, — громко, стараясь придать голосу твердость, произнес я скорее для себя, чем для окружающих. — Государь ранен, но жив!

— А-а-а! — тут же разнеслись радостные, хотя и немного растерянные крики среди тех, кто был поближе.

Площадь, только что бывшая ареной смертельной схватки, на мгновение замерла, а затем снова взорвалась гулом голосов. Стоны раненых смешивались с выкриками победителей и испуганными возгласами тех, кто еще не понял, что произошло. Воздух был тяжел от запаха крови, пороховой гари и пота.

Нужно было брать ситуацию в свои руки, пока растерянность и сумятица не переросли в новый хаос. Шуйский хоть и бежал во дворец, но там у него еще могли быть силы.

— Олег! Поздей! — крикнул я. — Собрать бойцов! Шуйский укрылся во дворце! Не дать ему уйти! Возьмите с собой пару десятков стрельцов, кто покрепче! Вперед! Двери там, кажется, настежь остались после его бегства! Еще царицу Марину бы найти. Жива ли она? Да царские регалии, а то сопрут, поди, еще! — хмыкнул я, хотя на душе было совсем не до смеха. Усталость от боя и от напряжения давали о себе знать.

Дяди, переглянувшись, коротко кивнули и тут же начали собирать людей для погони. Гул голосов и лязг оружия показали, что мои воины готовы к новому броску.

Я повернулся к стрельцам, что сгрудились неподалеку, растерянно глядя то на меня, то на раненого царя. Они все перемешались и уже нельзя было понять кто встал на мою сторону, а кто за Шуйского или вообще в стороне от боя.

— Кто у вас старший? Сотник?

Из толпы, прихрамывая, выступил дюжий стрелец.

— Видимо я, княже. Полусотник Афанасий. Что прикажешь?

— Приказываю, Афанасий, — кивнул я. — Во-первых, охранять государя. Поставить вокруг него десяток и никого не подпускать. Деда, — обратился я к Прохору, — присмотри тут, чтоб все было как надо. Во-вторых, Афанасий, немедленно организовать сбор раненых и убитых. Наших и верных царю — отнести к стене Архангельского собора. Предателей и людей Шуйского — в другую сторону. Да смотрите, не перепутайте!

Стрелецкий полусотник кивнул.

— Будет исполнено, князь Андрей Владимирович! И еще! — остановил я его. — Лекаря! Срочно нужен лекарь! Разыщите немедля! И не одного, если получится! Раненых много, им помощь нужна! — Я обвел взглядом площадь, заваленную телами. Горечь снова подступила к горлу. Цена этой победы была слишком высока. А раненый царь… он был сейчас скорее обузой, чем символом власти. Но я сделал свой выбор!

Пока дядья с отрядом скрылись в арке, ведущей во внутренние дворы дворца, и площадь начала понемногу оживать под командами стрелецкого полусотника, я подошел ближе к Дмитрию. Он лежал без сознания, лицо его было бледным, с синевой у губ. Дыхание едва заметно. Сердце почти замерло. Да, похоже, долго он не протянет. И что тогда? Смута, безвластие… или мой шанс? Голова шла кругом. Нужно было думать, решать. Но сначала — покончить с Шуйским. И найти лекаря.

Тут же все закружилось в движении, я же присел на какой-то камень, пытаясь унять дрожь в руках и собрать мысли, думал, что еще сделать надо и что я мог упустить, а вокруг стонали раненные и лежали мертвые.

«Так, на ворота Кремля караулы надо поставить, чтобы никто не убег и вести раньше времени не разнесли», — мелькнула дельная мысль.

— Эй, Афанасий! — закричал я, оглядывая толпу.

— Туточки я, княже, — спустя пару минут вырос он рядом со мной, уже без оружия, руководя уборкой тел.

— На все кремлевские ворота по десятку выставь, никого не пускать и тем паче не выпускать без моего слова. За этим пусть следит… — И я на секунду задумался, кого бы поставить главным. Взгляд мой упал на Матвея Григорьевича Волынского, который с сыновьями и остатками своей небольшой свиты держался поодаль, но с явным интересом наблюдал за моими распоряжениями.

— Матвей Григорьевич Волынский будет головой, он человек опытный, воеводой в Пскове был, — решил я и указал на него пальцем.

Он сидел на земле рядом с сыновьями. Младший был ранен, рука висела плетью. Волынский, хоть и выглядел изрядно потрепанным после недавней схватки, кивнул, принимая приказ. — Ответ держать передо мной! Да и кого пускать — разберешься, чай не младенчик! — добавил я уже ему лично, чтобы не расслаблялся.

Отдав распоряжения по караулам, я повернулся к своим союзникам, которые участвовали в бою на моей стороне.

Князья Одоевский и Хованский, только что вышедшие из этой кровавой мясорубки плечом к плечу со мной и моими людьми, тяжело дыша подходили ко мне. Их доспехи были забрызганы кровью — и своей, и чужой, — лица распалены боем.

— Вот же Иуда проклятый этот Шуйский! — прорычал Иван Никитич Большой Одоевский, с силой убирая саблю в ножны. — На государя помазанного… такое замыслить и содеять! В голове не укладывается! А ты, князь Андрей, — он смерил меня взглядом, в котором смешались усталость, уважение и некоторая растерянность, — если бы не ты да не полк твой, не знаю, чем бы все это кончилось. Ты один не дрогнул!

— Государь… как он? — обеспокоенно спросил Иван Андреевич Хованский, подходя ближе и заглядывая в сторону, где дед Прохор и мои воины образовали живой щит вокруг раненого Дмитрия.

— Плох, княже, очень плох, — ответил я, голос мой был хриплым. — На голове рана страшная, да и других хватает. Едва дышит. Но он жив. Однако нам нужно не допустить смуты в городе. Пока неясно, кто еще за Шуйского, этого пса смердящего, встанет.

Я обвел их тяжелым взглядом.

— Иван Никитич, Иван Андреевич! Вы видели все своими глазами. Вы сейчас нужны как никогда. Берите своих людей, кто еще на ногах, и немедля объезжайте всех бояр из Думы, кто не здесь оказался, да всех глав приказов! Махом их сюда! Пусть видят, что произошло и кто стоит за правое дело! И главное — о случившемся пока ни слова лишнего! Только то, что изменник Шуйский покусился на жизнь государя, но был отбит верными людьми во главе с князем Старицким. И что государь жив. Понятно? Чтобы паники не было, и слухи не поползли раньше времени. Надо город утихомирить, стрельцов под руку взять, а после уже и объявлять!

Одоевский и Хованский переглянулись. Они понимали, что я, по сути, беру на себя управление ситуацией, и, похоже, не возражали — альтернативы сейчас не было, да и мой решительный отпор Шуйскому произвел на них впечатление.

— Мы все поняли, Андрей Володимирович, — твердо ответил Хованский.

— Ты прав, медлить нельзя. Положись на нас.

— Да поторопитесь! — напутствовал я их. — От вашей расторопности сейчас многое зависит!

Когда они, отдав команду своим уцелевшим людям, поспешили выполнять мой приказ, я снова подозвал полусотника Афанасия.

— Афанасий! — Голос мой звучал хрипло от крика и напряжения.

— Ты человек бывалый, слободы стрелецкие знаешь.

— Знаю, княже, — подтвердил тот.

— Бери пару коней Бутурлина, — кивнул я в сторону Василия, — да еще с пяток людей в подмогу, и немедля скачи в стрелецкие слободы. Найди там сотников и полковых голов. Приведи их сюда. Скажешь, что князь Старицкий зовет первый боярин, по государеву делу великой важности. И тоже о том, что здесь стряслось, до поры молчок! Пусть думают, что просто сбор. И чтобы без бузы там, понял? Нам сейчас единство нужно как никогда.

— Ясно, князь Андрей Владимирович! Мигом обернусь! — Афанасий кивнул и бросился выполнять приказ.

Площадь понемногу очищалась от тел. Мои люди и оставшиеся стрельцы под руководством дьяка Савки, которого я выдернул из толпы и назначил ответственным за учет и порядок, растаскивали убитых и перевязывали раненых. Лекарей все еще не было, и стоны несчастных рвали душу.

Мой взгляд упал на группу воинов, сгрудившихся поодаль. Там лежал Вишка, один из первых моих гороховецких послужильцев, держась за пробитый бок. Рядом Стенька пытался неумело перетянуть ему рану тряпицей. Сердце неприятно сжалось. Эти мальчишки прошли со мной первые бои, делили хлеб и опасности. Их лица, искаженные болью, были мне не чужими. Я быстро подошел к ним.

— Как ты, Вишка? — спросил я, присаживаясь на корточки. — Ничего, княже… выдюжу… — прохрипел тот, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла жалкой гримасой.

— Терпи, воин, — я ободряюще хлопнул его по здоровому плечу. — Лекаря найдем, подлатают. А там и свадебку сыграем, я тебе такую девицу подберу, ух!

Оглядев площадь, я заметил нескольких бояр из числа приспешников Шуйского, которые валялись на земле, кто раненый, кто просто сбитый с ног и испуганный. Некоторые пытались отползти или смешаться с толпой.

— Эй! — крикнул я. Ко мне тут же подскочили несколько сторожей из личного отряда.

— Тех бояр-изменников, что живы остались, немедля связать! Да рты им заткнуть, чтобы не брехали чего не надо! Свалить всех в одно место, под охрану. После допросим, кто и как в этом сговоре участвовал. Нечего им тут рассиживаться!

Мои люди с готовностью бросились выполнять приказ, сгоняя уцелевших заговорщиков, как скот. Рычание и проклятия быстро сменились мычанием, когда им затыкали рты. Среди связанных бояр я заметил знакомые лица — Дмитрия Шуйского и Ивана Шуйского по прозвищу Пуговка. Оба были ранены, но живы. Дмитрий злобно зыркнул на меня. Его брат, Иван, выглядел не лучше, но спеси не убавилось.

Я подошел к ним. Мои сторожа, что их связывали, расступились.

— Ну что, князья? — усмехнулся я, глядя им в глаза. — Не вышло вашего дела? Решили на государя руку поднять, кровью царской умыться?

Дмитрий Шуйский сплюнул кровью себе под ноги.

— Вор ты! Самозванец! Пригрелся у другого вора на груди! — прохрипел он, пытаясь вырваться из веревок. — Мы за веру истинную! А ты… ты продался ляхам вместе со своим вором!

— Заткнись, собака! — рявкнул я, и мой голос эхом пронесся над площадью. — За веру они! А сами царя законного и помазанного убить пытались! Это, по-вашему, вера? Кровью своей умоетесь за такие слова и дела!

Иван Пуговка, который до этого молчал, скрипя зубами, вдруг подал голос, полный яда:

— Недолго тебе, выскочка, радоваться! Придет час, и тебя на кол посадят, как пособника антихристова! Москва не простит поругания!

— Рты им кляпами заткнуть покрепче! — приказал я своим людям, не желая больше слушать бредни. — И этих — особо сторожить. Они нам еще много интересного расскажут, когда время придет. А пока пусть посидят, подумают о своих грехах.

Мои воины тут же исполнили приказ, и вопли Шуйских потонули в мычании. Презрительно глянув на поверженных врагов, я отвернулся. Их судьба решится позже, если доживут. А сейчас были дела поважнее.

«Нужно что-то делать с ранеными, — снова вернулась неотступная мысль. — И с Дмитрием…» Я подошел к месту, где лежал царь. Дед Прохор неотлучно находился рядом.

— Как он, деда?

— Так же, внучек. Еле дышит. Не приходит в себя, — покачал головой Прохор. — Без лекаря тут никак.

Я выругался сквозь зубы. Где же эти лекари, когда они так нужны! В этот момент со стороны дворца послышались громкие крики и звуки учащающейся стрельбы. Кажется, мои дядья нащупали осиное гнездо Василия Шуйского. Я обернулся к дворцовым воротам, рука сама легла на эфес сабли. Нужно было заканчивать это дело.

— Деда, остаешься здесь за главного на охране государя, — твердо сказал я. — Я — во дворец. Помогу нашим. Пора эту гадину Шуйского из норы вытащить.

Прохор только молча кивнул, его старые глаза сурово блеснули. Он все понимал без слов. Я подозвал Елисея и сторожей, включая Прокопа, который уже успел перевязать какую-то царапину.

— За мной! Посмотрим, как там наши дядья управляются!

И мы ринулись во дворец.

Глава 8

Глава 8

И мы ринулись ко дворцу. Адреналин опять сделал свое дело, и руки начали подрагивать от напряжения, но отступать было нельзя. Василий Шуйский, эта та еще змея подколодная, его надо было обязательно взять, а то сбежит еще куда. Вон к тем же ляхами или Швецию, а то и к татарве — и будет гадить. Черт бородатый!

Распахнутые настежь главные двери царского дворца зияли как пасть голодного зверя. Оттуда доносился лязг стали, яростные крики и предсмертные хрипы — родичи со своими людьми уже вовсю хозяйничали внутри.

Мы с Елисеем, Богданом, Прокопом и десятком верных сторожей ворвались в гулкие сени. Здесь царил полумрак и запустение. Похоже, большинство дворцовой челяди разбежалось или попряталось по щелям при первых же признаках бунта. Только несколько опрокинутых лавок да брошенная кем-то в спешке шапка свидетельствовали о недавней панике.

Звуки боя доносились откуда-то сверху, со второго этажа. Мы рванули туда с саблями наголо.

— Княже, глянь! — вдруг воскликнул Богдан, указывая на приоткрытую дверь одной из боковых палат, откуда тянуло тяжелым запахом крови и еще чего-то…

Я махнул рукой, приказывая остальным двигаться дальше, а сам с Елисеем, Прокопом и тремя сторожами свернул к этой двери. Осторожно толкнув ее, мы вошли. На полу, на дорогих персидских коврах, в луже собственной крови лежал человек в богатом кафтане. Он был еще жив, тяжело хрипел, одна рука судорожно сжимала край ковра.

— Басманов! — узнал я его. — Петр Федорович Басманов, любимец царя… и голова стрельцов.

«Так вот он где. Один из тех, на ком держалась власть царя», — мелькнула мысль.

Ранен смертельно, судя по всему. Глаза его были полузакрыты, но, кажется, он нас заметил. Губы слабо шевельнулись.

— Госу…дарь… — едва слышно прошептал он.

«И этот о государе, — подумал я с какой-то злой иронией. — У каждого свой государь, своя правда».

— Вы двое здесь, — приказал я и покосился на сторожей. — Помочь, как сможете. А как лекаря найдем — сюда его. Хотя, боюсь, поздно уже. Остальные — за мной!

Мы выскочили из палаты и снова устремились на шум боя. Пробегая мимо еще одной двери, на этот раз плотно затворенной изнутри, мы услышали какой-то сдавленный писк и возню.

— Вышибить! — коротко бросил я сторожам. Двое моих с разбегу ударили плечами в резную дубовую доску. Засов хрустнул, дверь распахнулась, и мы увидели трясущегося от страха человека, пытавшегося забиться за массивный ларец.

— Молчанов! — узнал я очередного государева мужа, одного из самых деятельных и беспринципных приспешников «Дмитрия».

Петр Молчанов, дьяк его… или кто он там был.

Молчанов при виде нас взвизгнул и упал на колени, протягивая руки.

— Андрей Владимирович! Не губи! Я все скажу! Я… я ни при чем!

«Знакомая песня, — усмехнулся я про себя. — Как крысы с тонущего корабля».

— Взять его! — приказал я. — Связать и под охрану на улицу. Этот нам еще пригодится. Возможно.

И снова вперед, туда, где лязг стали становился все громче. Наконец мы вылетели в просторную палату.

Мои родичи, Олег и Поздей с десятком воинов и примкнувших к ним стрельцов пытались сломать массивную дверь. Дверь была явно заперта изнутри. Рядом валялись три трупа, видимо, пытались охранять дверь или не успели спрятаться.

— Что тут у вас?

— Андрей! — рявкнул Олег. — Шуйский там засел! С пятью своими холуями! Дверь крепкая, сволочь, дубовая!

— В сторону! — скомандовал я и, вытащив пистоль, тут же выстрелил в дверь, в место, где должен быть запор.

Бах — ударило по ушам, а комнату заполонило дымом.

— А-а-а-а, — раздался крик, полный боли, когда дым рассеялся, я увидел, что в двери зияла дыра. Сантиметров пять в диаметре, не меньше.

«Видать, еще и зацепило, кого с той стороны», — мелькнула мысль.

— А теперь ломайте, — хмыкнул я и кивнул на дверь.

Бердыши стрельцов застучали с удвоенной силой. Из-за двери доносились ругательства и отчаянные выкрики Шуйского. Вот только дверь держалась, наверняка забаррикадировались.

«Нужно это заканчивать», — подумал я.

И огляделся. Палата была богато убрана, но сейчас все оказалось перевернуто. В углу валялись опрокинутый стол и лавка.

— Лавку! Как таран! — скомандовал я. Мои люди подхватили тяжелую дубовую скамью и, раскачав ее, с силой ударили в дверь. Раздался оглушительный треск. Еще удар! Дверь зашаталась.

— Еще раз! Навались!

Третий удар оказался решающим. Сорванная с петель и разломанная посередине дверь рухнула внутрь, открывая небольшую комнату, где, прижавшись к стене, стояли Василий Шуйский и пятеро его оставшихся приспешников. Их лица были бледны, но полны отчаянной решимости.

— Взять их! — взревел я, и мы хлынули в пролом.

Схватка была короткой и яростной. В тесном пространстве особо не развернешься. Мои люди, разъяренные, дрались беспощадно. Двое из людей Шуйского были убиты на месте, троих удалось скрутить. Сам же Василий Иванович, видя, что все кончено, отбросил саблю и с неожиданным для его возраста проворством попытался метнуться к окну.

— Держи его! — крикнул Поздей и, прыгнув, сбил Шуйского с ног. Через мгновение главный заговорщик лежал на полу, тяжело дыша, его руки были заломлены за спину моими сторожами. В глазах его горела лютая, бессильная ненависть.

— Ну что, князь Василий Иванович, — проговорил я, подходя к нему и глядя сверху вниз. — Доигрался?

Он ничего не ответил, только сверлил меня взглядом.

Я же смотрел в его глаза и думал.

Кончить его здесь и сейчас или он пригодится еще? Как следует расспросить, кто замешен, а там и думать, как поступить.

— Связать его покрепче, — решил наконец я. — На улицу его ко всем.

Под моим взглядом его тут же связали поясами, взятыми у мертвых, да еще и рот заткнули.

— Олег, Поздей! — обратился я к родичам. — Обыскать тут все! Найти царицу Марину! Она где-то здесь должна быть. И царские регалии — все найти и в ларец, под строгую охрану! Елисей, Богдан, помогите им!

И народ тут же рванул исполнять приказ, я же махнул рукой в сторону связанного Шуйского, и его тут же подхватили и понесли вслед за мной.

Мы вышли из разгромленной палаты. Дворец постепенно затихал. Лишь изредка слышались отдельные вскрики. Я же, чувствуя, как гудят ноги и руки от усталости, должен был закрепить победу и готовиться к следующему акту этой кровавой драмы. Прибытие бояр и стрелецких голов не заставит себя ждать, и я должен был встретить их во всеоружии, как единственный, кто контролирует ситуацию. Мысли снова вернулись к Дмитрию. Жив ли он еще? И что, если нет? Ответ на этот вопрос мог изменить все.

Я вернулся на площадь. За время штурма ее уже успели немного привести в порядок. Тела убитых были снесены в стороны: мои верные и павшие за царя стрельцы к собору, изменники — грудой напротив. А над живыми и связанными предателями стояла стража. Раненым пытались оказать помощь кто чем мог. Вокруг распростертого на земле Дмитрия, которого мои люди уже перенесли в тень Успенского собора и уложили на спешно притащенные войлоки, суетился благообразный старичок в простом кафтане.

Под моим взглядом Шуйского отволокли к другим предателям.

Я же направился к царю, дед находился рядом и с каменным лицом наблюдал.

— А это кто? — указал я на старичка рукой.

— Травник, слуг потчевал. Сам к нам вышел, вот теперь помогает, — угрюмо ответил дед, наблюдая за действиями старика.

— Перенести бы царя в палаты, — вдруг повернулся к нам старик. — Да омыть его.

— Делай, помогут, но смотри у меня! — показал я кулак.

Дед тут же кликнул десяток людей, и царя аккуратно потащили в палаты.

Как только они скрылись с глаз, появился Елисей и тут же бросился ко мне.

— Княже! Царицу Марину нашли! Слуги ее верные укрыли в дальних покоях, в целости и сохранности, только напугана до смерти. Что прикажешь?

— Охрану к ней приставить из моих людей, — распорядился я. — И пока не беспокоить. Пусть в себя придет. Позже разберемся. Регалии царские нашли?

— Да, княже! — оживился Елисей. — Олег с Поздеем вскрыли комнату царскую, там и печать государева, и скипетр с державой, и другое. Все под замком теперь и в сундук спрятали, охрану выставили.

«Хоть что-то идет по плану», — с некоторым облегчением подумал я. Царские регалии — это не просто драгоценности, это символ власти. И они сейчас в моих руках.

В этот момент доложили о прибытии гонца от Матвея Волынского. Тот сообщал, что караулы на воротах выставлены, а перед кремлем спокойно, но слухи о бунте и стрельбе уже поползли, народ волнуется.

Следом начали прибывать и первые бояре и дьяки, вызванные Одоевским и Хованским. Их приводили небольшими группами, и лица у всех были растерянные, испуганные, многие с трудом скрывали любопытство и даже… заискивание.

Я же молча наблюдал за приезжающими: князь Василий Михайлович Мосальский-Рубец, князь Иван Михайлович Воротынский оглядывали следы побоища. Михаил Федорович Нагой и его брат Григорий Федорович тряслись от тревоги и гнева. За ними спешили думный дьяк Богдан Сутупов и приказные — Василий Яковлевич Щелкалов, Власьев, Иван Филиппович Стрешнев, Василий Осипович Янов, Иван Тарасьевич Грамотин, Васильев, Семен Ефимьев, Корнила Иевлев, Василий Нелюбов. Казначей Василий Петрович Головин с озабоченным видом держался чуть поодаль.

— Где царь⁈ — первым выкрикнул Григорий Нагой, едва увидев меня. — Что с государем⁈ Мы желаем немедленно видеть его!

Я жестом указал на палаты, возле которых стоял десяток Ивашки.

— Государь Дмитрий Иоаннович тяжело ранен изменником Шуйским, — спокойно, ответил я. — Ему оказывается вся возможная забота. Сейчас он без сознания.

— Забота⁈ Какая Забота⁈ — не унимался Григорий Нагой.

И тут, словно провидение вмешалось, со стороны Спасских ворот послышался шум, и несколько стрельцов, почти вволокли на площадь двух степенных мужей в иноземном платье с сундучками. Это были лекари из Аптекарского приказа.

— Княже! Лекарей доставили! — радостно выкрикнул один из стрельцов.

— Славно! Немедленно их к государю! И к боярину Басманову, если тот еще жив! — Я махнул в сторону дворца.

Лекари, кланяясь и испуганно косясь на следы побоища, поспешили к раненым в сопровождении моих людей. Вслед за ними на площадь въехал взмыленный Ежи Мнишек, отец царицы. За ним семенили несколько секретарей и знатных поляков, их лица выражали откровенный ужас. Среди них были Ян и Мацей.

— Что с моей дочерью⁈ Где Марина⁈ Что здесь происходит⁈ — почти выкрикнул Мнишек, бросаясь ко мне.

— Ваша дочь под моей охраной, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие перед этим нарастающим хаосом. — Ей ничего не угрожает. Но сейчас пройдем в Грановитую палату. Там я все и расскажу.

Название места коронаций и важнейших государственных советов произвело должное впечатление. Гудение голосов на мгновение стихло, но затем возобновилось с новой силой — все перешептывались, пытаясь угадать, что последует дальше.

Я отдал приказ Олегу и Поздею, которые как раз вышли из дворца, закончив там, обеспечить порядок при перемещении и выставить усиленную охрану в самой Грановитой палате.

Елисею же шепнул:

— Приведи царицу Марину в Грановитую. Под надежной охраной.

Через четверть часа Грановитая палата была забита до отказа. Бояре, дьяки, Нагие, поляки, мои верные дядья, дед Прохор, Одоевский с Хованским — все были здесь.

Можно было поставить и кресло для себя, но я не стал судьбу за бороду дергать.

Мои вооруженные сторожа стояли вдоль стен, недвусмысленно демонстрируя, кто контролирует ситуацию.

Привели царицу Марину. Бледная, с расширенными от ужаса глазами, но гордо поднявшая голову, она вошла в сопровождении Елисея.

Ежи Мнишек тут же бросился к ней, что-то быстро говоря по-польски. Марина едва заметно кивнула, но взгляд ее был прикован ко мне.

Наконец, последним, спешно протискиваясь сквозь толпу, появился полусотник Афанасий, а с ним — человек десять хмурых, внушительного вида стрелецких сотников и голов. Они встали плотной группой у входа, с любопытством и некоторой настороженностью разглядывая собравшихся.

Я обвел тяжелым взглядом всех присутствующих. Гудение голосов стихло. Все ждали. Я чувствовал на себе сотни глаз, полных страха, надежды, любопытства, ненависти.

«Вот он, момент истины, — подумал я, вспоминая свою прошлую жизнь. — Кто бы мог подумать, что я буду решать судьбу Московского царства?»

Глава 9

Глава 9

— Бояре, воеводы, служилые люди! — начал я, и мой голос, усиленный акустикой древней палаты, прозвучал неожиданно твердо и властно. — Вы все видели или наслышаны о страшных событиях, что произошли сегодня. Изменник, князь Василий Шуйский, замыслил и содеял страшное злодеяние! Он посмел поднять руку на государя нашего, царя и великого князя Дмитрия Иоанновича!

По палате прокатился сдавленный гул. Кто-то ахнул, многие начали креститься, испуганно переглядываясь. Лица Нагих исказились еще большей тревогой, Ежи Мнишек вцепился в руку дочери.

— Но Господь не допустил свершиться этому! — продолжал я, возвышая голос. — Верные государю люди и честные стрельцы дали отпор изменникам! Заговор подавлен, главные злодеи схвачены! Государь наш, Дмитрий Иоаннович, — я намеренно сделал паузу, давая словам вес, — жив!

Новая волна шепота, на этот раз с оттенком недоверия и проблеска надежды, прошла по рядам.

— Но он тяжело ранен, — вынужден был я добавить, пресекая возможные радостные иллюзии. — И сейчас лекари борются за его жизнь. Пока государь наш не придет в себя и не сможет вершить дела государственные, вся тягость правления по обычаю ложатся на плечи Боярской думы! — Я обвел взглядом собравшихся бояр, многие из которых поежились.

«Думы, которую изрядно проредили!» — промелькнула мысль.

Одоевский и Хованский согласно кивали. Нагие выглядели несколько успокоенными упоминанием о верности Дмитрию, но все еще напряженными. Большинство бояр опустили глаза или поспешно закивали. Стрелецкие головы стояли неподвижно, их лица были непроницаемы.

— В это тяжелое для Отечества время я, князь Андрей Владимирович Старицкий, по праву крови и как первый боярин, назначенный самим царем, готов разделить с честными боярами это бремя и приложить все силы для наведения порядка, дознания этого гнусного заговора и наказания виновных! Всякий, кто попытается посеять смуту или не подчинится решениям Боярской думы и моим приказам, отданным во благо всей земли православной, будет считаться изменником и понесет суровую кару! Но один я с этим не справлюсь, ибо молод еще и горяч. Мне нужна помощь и совет опытных и верных государевых людей.

Я помолчал, давая им осознать сказанное.

Воцарилась напряженная тишина. Первым ее нарушил Власьев:

— Твои слова мудры и справедливы. Боярская дума готова положиться на тебя, Андрей Володимирович. Мы готовы служить отечеству.

Некоторые бояре, осмелев, тоже начали выражать поддержку.

— Славно! — заключил я. — Князья Одоевский и Хованский, вы первыми войдете в число тех, кто будет вести сыск по делу об измене Шуйских. Рассчитываю на вашу мудрость и беспристрастие. Афанасий Иванович! — обратился я к главе Посольского приказа. — Твой опыт в делах государственных и знание людей будут неоценимы. Прошу твоего участия в сыскном деле.

Власьев, явно польщенный таким обращением, низко поклонился:

— Готов служить, князь, как умею.

— Василий Петрович! — продолжал я, обращаясь к Головину. — Государева казна — основа силы государства. В эти смутные дни ее сохранность — дело большой важности. Надеюсь, ты приложишь все свои знания и усердие, чтобы она не оскудела, покуда царь наш не поправится.

Головин, бледный, но собранный, также отвесил поклон, пробормотав:

— Постараюсь, князь Андрей Владимирович.

— Князь Иван Михайлович Воротынский! — Голос мой прозвучал твердо, и я пристально посмотрел на него. — Надеюсь на твое содействие и верный совет. Порядок в Кремле и на Москве, вот на что я хотел бы опереться.

Воротынский, после секундного замешательства — видимо, не ожидал такого от меня после наших прошлых пикировок — выпрямился и с неожиданным достоинством произнес:

— Если моя служба может быть полезна государству и тебе, князь, я готов.

«Вот так, — подумал я. — Не прямые приказы, а просьба о помощи и совете. И каждому — лестные слова о его значимости. Посмотрим, как они себя проявят. По крайней мере, на время будут заняты и, возможно, почувствуют свою причастность к наведению порядка. А там видно будет, кто чего стоит».

— Стрельцы! — повернулся я к ним. — Надо обеспечить спокойствие в стрелецких слободах и готовность полков. На всех воротах Кремля выставить усиленную охрану! То же самое — на всех воротах Белого города и Китай-города и Земляного! За людишками всякими внимательно следить! Если кто бузу поднимет или грабежом промышлять станет, невзирая на чин, хватать, бока мять и на правеж тащить! Порядок должен быть!

Большинство присутствующих, получив указания, начали расходиться, негромко обсуждая услышанное.

Тут вперед выступил думный дьяк Богдан Иванович Сутупов, человек осторожный, но весьма сведущий в делах бумажных.

— Князь Андрей Володимирович, бояре честные! — начал он, низко кланяясь мне, а затем и собранию. — Ныне, когда свершилось такое великое и страшное дело, и когда народ московский в смятении и неведении пребывает, не худо было бы от имени Боярской Думы и всех чинов государевых составить грамоту ко всему православному христианству. Дабы разъяснить случившееся, вину изменников объявить и народ успокоить, дабы не было шатания в умах.

«А ведь дело говорит дьяк, — подумал я. — Именно это я и собирался сделать, но его предложение, высказанное при всех, только укрепит вес грамоты».

— Слово твое разумно, Богдан Иванович, — кивнул я. — Именно об этом я и хотел сейчас говорить. Такая грамота необходима, и составить ее нужно немедля, пока ложные слухи не поползли по городу. Ты же, как человек в слове искусный, и поможешь нам ее составить. Бумагу, чернила, перо — сюда, на стол!

Мигом принесли все необходимое. Сутупов, поклонившись еще раз, занял место за столом, готовый писать. Вокруг стола сгрудились Одоевский, Хованский, Власьев, Головин, Воротынский и другие наиболее знатные бояре. Дядья и дед встали позади меня.

— Пиши, Богдан Иванович, — начал я диктовать, стараясь, чтобы каждое слово звучало веско и убедительно. От Боярской Думы и от воевод московских, от князя Андрея Володимировича Старицкого и от всего освященного собора всему православному люду…

Сутупов быстро заскрипел пером. Я продолжал, тщательно подбирая слова, иногда советуясь тихим шепотом с Одоевским или дедом Прохором по поводу той или иной формулировки.

— Ведомо вам чиним, православные, какое великое и страшное злодейство замыслил и содеял бывший боярин, а ныне изменник и клятвопреступник, князь Василий Иванович Шуйский со своими братьями и советниками богомерзкими. Восхотел он, окаянный, по наущению диавольскому, пролить кровь христианскую неповинную, на государя нашего, царя и великого князя Дмитрия Ивановича всея Руси, руку поднять и престол его восхитить…

Я говорил, а дьяк писал. Присутствующие бояре слушали внимательно, кто-то одобрительно кивал, кто-то хмурился, но возражать никто не смел.

— И напали они, изменники, на государя нашего в его царском дворце, и ранили его тяжко, так что ныне государь наш лежит в болезни великой, и лекари лучшие борются за жизнь его… — Тут я сделал паузу. — Но по милости Божией и заступничеством Пречистой Богородицы, и молитвами всех святы, злодейство их до конца не свершилось. Мы, верные государю бояре и воеводы и князь Андрей Старицкий со своим полком и с верными стрельцами, и все православное воинство грудью встали на защиту помазанника Божия и изменников тех разбили, а главного злодея, Василия Шуйского, и его братьев, и многих их советников в руки взяли…

И ныне, по причине тяжкой болезни государя нашего, мы, Боярская Дума и все чины Московского государства, по совету и приговору, для сохранения мира и тишины в государстве, и для сыска над изменниками, и для управления всеми делами земскими, доколе государь наш не воспрянет от болезни своей, положили всю надежду на князя Андрея Володимировича Старицкого, яко на первого боярина, царского родича и доблестного воеводу, дабы он вкупе с Боярской Думой блюл порядок и справедливость…

Посему повелеваем всему народу православному сохранять спокойствие и порядок, не слушать никаких подметных грамот и ложных слухов, которые могут распускать недобитые изменники. А кто будет уличен в буйстве, грабеже или неповиновении, тот понесет кару суровую. А вы, православные, молитесь Господу Богу о здравии государя нашего Дмитрия Ивановича и о даровании мира и тишины земле Русской. А мы, бояре и воеводы, и князь Андрей Старицкий, клянемся вам живот свой положить за веру православную, за государя и за Отечество наше… — Я немного подумал. — К сей грамоте бояре и воеводы, и князь Андрей Старицкий, и думные люди руки свои приложили… И число поставь сегодняшнее!

Сутупов закончил писать и с поклоном подал лист мне. Я быстро пробежал его глазами.

— Хорошо изложено, — кивнул я. — Теперь пусть дьяки сделают несколько списков. Один прочитать на Лобном месте, другие разослать по приказам и в стрелецкие слободы и читать по всей Москве. Чтобы все знали, что в Москве есть порядок. А вы, бояре, — обратился я к присутствующим, — прошу вас также приложить свои руки к сей грамоте в знак общего согласия.

Это был важный момент. Подписав грамоту, они фактически признавали мою власть и ту версию событий, которую я изложил. После недолгого замешательства первым подошел князь Одоевский и поставил свою подпись. За ним — Хованский, потом Воротынский, Власьев, Головин… Один за другим бояре и думные дьяки прикладывали руки к документу. Я внимательно следил за каждым. Это была их первая присяга, можно сказать.

Когда с формальностями было покончено, я распустил бояр, оставив при себе лишь самых близких. Усталость навалилась с новой силой. Ежи Мнишек подошел ко мне, лицо его было полно тревоги.

— Князь, я прошу позволения видеть государя…

— Что до государя… лекари сейчас с ним. Как только они закончат, я сообщу вам о его состоянии.

Отпустив Мнишека и Марину, я подозвал одного из своих сторожей.

— Узнай у лекарей, что с царем и Басмановым. И пусть старший из них немедля явится ко мне сюда.

Я остался в Грановитой палате с дедом Прохором, дядьями Олегом и Поздеем, Прокопом, да Хованским и Одоевским. Рядом терлись Нагие, но я на них так глянул, что они предпочли уйти.

Вскоре вернулся сторож, а с ним — один из пожилой немец с усталым и озабоченным лицом.

— Ну, что скажешь, лекарь? — спросил я его без предисловий.

Немец почтительно поклонился.

— Государь Дмитрий Иоаннович получил тягчайшую рану головы, княже. Кость черепа пробита. Мы очистили рану, наложили целебные мази и повязку, но… — Он развел руками. — Боюсь, все в руках Божьих. Да и других ран у государя хватает.

— А боярин Басманов?

— У боярина Басманова множественные колотые и рубленые раны. Мы сделали все, что в наших силах, но и его состояние худо. Боюсь, и он эту ночь может не пережить.

Я молча выслушал. Новости были ожидаемы, но от этого не менее тяжелы.

— Делайте все, что должно, — твердо сказал я лекарю.

Тот снова поклонился и удалился.

Тишину нарушил Елисей, вернувшийся с лобного места перед Кремлем и наблюдавший как читают грамоту.

— Княже, в городе пока тихо. Стрельцы, что в кремле приняли весть спокойно, ждут приказов. Волынский доносит, что караулы на местах усилены. Но народ напуган, слухи ходят самые разные. Грамоту нашу уже читают на площади, народ толпится.

— Это ожидаемо, — кивнул я. — Главное, не допустить паники и грабежей.

Мы остались в узком кругу.

— Ну вот, внучек, — проговорил дед Прохор, нарушая молчание. — Взял ты на себя воз неподъемный. Что дальше думаешь делать?

Дальше… А что дальше? Лжедмитрий и Басманов, скорее всего, умрут. Шуйские в моих руках, но это не решает всех проблем. Смута… она как пожар, один потушишь — десять новых займется.

«Нужно действовать на опережение, — подумал я. — Пока все растеряны и напуганы, пока у меня в руках реальная сила — и военная, и символическая, в виде регалий и контроля над Кремлем. И нужно срочно связаться с теткой. Ее опыт может помочь».

— Дальше, деда, — сказал я, поднимаясь. — Дальше нужно удержать то, что мы взяли. Готовьте гонца. Срочно. К инокине Марфе, в Подсосенский монастырь. Пусть доложит ей обо всем, что здесь произошло. И ждет ее ответа или приказа.

Я посмотрел в глаза родных. В них была усталость, тревога, но и решимость идти со мной до конца. И от каждого моего следующего шага зависела не только моя судьба, но и, возможно, судьба всей этой огромной, мечущейся в преддверии новых потрясений страны.

Так, же я направил людей к подворьям Шуйских. Дабы они там все взяли под охрану, про Скопина я тоже не забыл. А то разбегутся кто куда, да и народ мог к ним заявиться и устроить бучу.

День сменился вечером. Суматоха в Кремле постепенно улеглась, сменившись напряженной, выжидательной тишиной. Я провел все это время на ногах, обходя посты, отдавая распоряжения, стараясь лично удостовериться, что мои приказы выполняются. Дворец и прилегающая территория были взяты под плотный контроль моими людьми и стрельцами. Пленные изменники, включая Василия Шуйского с братьями, сидели под крепкой стражей в одном из подклетов, ожидая рассвета и начала допросов.

Мне даже успели подготовить опочивальню, но идея остаться на ночь в кремле вызывала отторжение. Я решил вернуться к себе на подворье в Китай-городе. Там в привычной обстановке и думалось легче, и отдохнуть можно было хоть немного, не опасаясь, что за каждым углом подслушивают или строят козни.

Оставляя Кремль, я позаботился о надежной охране. Половина моего старицкого полка осталась нести караулы вместе с людьми Хованского, Одоевского и Волынского, которого я назначил главным над всеми кремлевскими караулами и ответственным за ворота.

«Старый воевода, опытный, — размышлял я. — Не допустит оплошности. А то, что сын его ранен по моей вине… может, это даже заставит его служить усерднее, дабы показать свою преданность и заслужить милость для рода».

Перед отъездом я еще раз зашел в палату, где под присмотром лекарей лежал Дмитрий. Картина была безрадостной. Бледный, неподвижный, с редким, прерывистым дыханием. Немец-лекарь лишь развел руками, подтверждая свои прежние опасения. Басманов, которому тоже пытались оказать помощь, был не лучше.

«Два почти покойника» — мрачно подумал я, покидая дворец.

Агапка же со своими послужильцами также отправился со мной. Москва гудела, как рассерженный улей, но беспорядка или побоища нигде не было. Народ толпился у церквей.

Усталость валила с ног, но сон не шел. Мысли крутились в голове, одна тревожнее другой. Гонца к инокине Марфе отправили, но ответа от нее можно было ждать не раньше чем через день-два, если повезет. А события могли развиваться стремительно.

Под самое утро, когда небо только начало сереть, я наконец забылся тяжелым, беспокойным сном, но всего на пару часов, а потом меня разбудил встревоженный голос Елисея, вломившегося в комнату.

— Княже, проснись!

Сон как рукой сняло. Я рывком сел на лавке, где и уснул, не раздеваясь. Сердце тревожно заколотилось.

— Что случилось⁈

— Сторожа от государевых покоев прибыли… с вестью черной. — Елисей понизил голос.

Через мгновение в горницу ввалились два моих сторожа, бледные, с красными от бессонной ночи и, кажется, слез глазами. Они рухнули передо мной на колени.

— Княже… государь… — начал один, но голос его прервался.

— Говори! — приказал я.

— Государь Дмитрий Иоаннович… преставился, — выдавил наконец второй. — Перед самым рассветом. Лекари ничего сделать не смогли… Отмучился.

Я молча смотрел на них. Теперь все менялось. Кардинально.

— Басманов? — коротко спросил я.

— Тоже плох, княже, — ответил сторож. — Лекари говорят, не жилец. Едва дышит.

— Ясно. — Я поднялся. Голова была тяжелой, но мысли, наоборот, прояснились, стали острыми и холодными. — Собирайтесь. Нужно ехать в Кремль. Немедля. Деда, дядьев поднять, всех моих людей. И быть наготове.

Я начал быстро одеваться, затягивая пояс с саблей. Прокоп и Богдан уже влетели в горницу, услышав шум. Их лица были встревожены.

«Теперь все зависит от того, как я поведу себя, — думал я, натягивая кафтан. — Кто первым заявит о своих правах, кто покажет силу. Марина? Бояре? Или…»

Не успел я додумать эту мысль, как со двора донесся громкий шум, крики, лязг оружия. Елисей, выглянув в окно, побледнел еще больше.

— Княже! Там… там много людей! Вооруженных! Ворота ломают!

Мы выскочили на крыльцо.

— Пушку заряжай, — тут же рыкнул я, готовясь к неприятностям.

Выкатили пушку и тут же принялись заряжать. Народ готовился к бою.

Когда пушка была заряжена и готова, я приказал открыть ворота.

Впереди, с наглой ухмылкой на лице, стоял Мацей. Рядом с ним — капитан иноземной гвардии Маржерет, его рука лежала на эфесе шпаги.

Мацей развернул какой-то свиток с вислой печатью.

— Именем ее величества государыни царицы и великой княгини Марины Юрьевны! — провозгласил он громко, так, чтобы слышали все. — Князь Андрей Володимирович Старицкий! Ты обвиняешься в государственной измене, в участии в заговоре боярина Шуйского с целью убийства государя нашего, царя и великого князя Дмитрия Ивановича, и в попытке захвата власти! А также в намерении покуситься на жизнь ее величества государыни царицы!

Глава 10

Глава 10

Я посмотрел на своих людей, которые уже сгрудились рядом: дед Прохор, дядья Олег и Поздей, Прокоп, Богдан, Елисей, и остальных. Их лица выражали ярость и готовность драться. Но силы были слишком неравны.

— Что за чушь ты несешь, Мацей⁈ — рявкнул я. — Какая измена⁈ Я спас государя от Шуйского! А схватить меня, князя Старицкого, первого боярина, вы можете только по приказу самого царя! Я ему крест целовал!

Я перевел взгляд на хмурых стрельцов, стоявших за спинами поляков и иноземцев.

— Стрельцы! А вы кому крест целовали? Государю Дмитрию Иоанновичу или… этой полячке? Той, что до сих пор веру нашу православную не приняла? Той, которой никто из вас креста не целовал и верности не присягал⁈ Кто она такая, чтобы грамоты такие писать и верных государевых слуг изменниками объявлять⁈ Вчера вся Боярская дума утвердила грамоту, где сказано, кто истинный изменник, а кто за царя и Отечество стоял! Или вы ту грамоту уже забыли⁈ Вы что же, стрельцы, хотите, чтобы теперь схизматики и ляхи здесь власть имели и веру нашу православную на поругание отдали⁈ Вы вообще кому верите?

Стрельцы замялись, послышался неясный гул. Мои слова явно задели их за живое. Многие из них действительно были вчера на площади или слышали о грамоте, и теперь их ряды заметно дрогнули.

Но тут вперед выступил их сотник, дородный мужчина с рыжими, нахально топорщившимися усами.

— Не слушайте его, братцы! — зычно крикнул он, перекрывая шум. — Врет все князь! Старицкий сам на него руку поднял, с Шуйским в сговоре! Я сам слышал, как царица Марина…

«Продался, тварь, полякам! — с яростью подумал я. — Или давно уже был их человеком. Вот почему эти стрельцы так покорно за Мацеем пошли».

Слова сотника, однако, возымели действие. Ропот среди стрельцов стих, они снова неуверенно сжимали оружие, растерянно глядя то на своего командира, то на меня.

Мацей, которому явно придало уверенности выступление продажного сотника, снова расплылся в ухмылке.

— Приказ отдан ее величеством государыней царицей Мариной Юрьевной! Именем ее и действуем! Так государь наш, царь Дмитрий Иоаннович, к великому прискорбию, от ран, нанесенных тобой и Шуйским, сегодня на рассвете преставился. И ее величество царица, как законная его супруга и наследница, приняла на себя бремя правления. А первым ее указом было — покарать изменников! Всех изменников, князь! Включая тех, кто под личиной верности пытался проложить себе дорогу к трону!

Я же, не давая ему насладиться моментом, повернулся к иноземным наемникам Маржерета.

— А вы! — крикнул я им, стараясь говорить громко и отчетливо. — Где вы были вчера, когда царя убивали⁈ Почему не защитили своего господина⁈ А теперь, значит, здесь, чтобы хватать тех, кто его спасал? Продались уже новым хозяевам, так быстро?

Капитан Маржерет, нахмурившись, что-то прорычал своим людям, но было видно, что мои слова не пришлись ему по вкусу.

— Я больше дам! — крикнул я следом. — Вдвое больше, чем вам пообещали эти! Служите честно, и будете вознаграждены!

Маржерет на мгновение задумался, но затем покачал головой.

— Князь, ты проиграл, — сказал он уже по-русски, хоть и с сильным акцентом. — Приказ есть приказ. Мы служим тому, кто платит и кто у власти.

— Уверен? Это твое последнее слово, капитан? — спросил я, чувствуя, как внутри все холодеет.

Маржерет молча кивнул, его рука крепче сжала эфес сабли.

«Твари! — ярилась мысль. — Окружили. И что теперь? Сдаться? Нет уж! А может… дать бой? Здесь, на улице? Пушка из ворот ударит картечью. Да, их больше. Но мы у своего дома. Устроить им тут баню! Вырезать чертям!»

Рука сама легла на рукоять пистоля. Взгляд мой метнулся к деду, дядьям. Они поняли. В их глазах была стальная решимость.

Мацей снова осклабился:

— Ну что, князь? Время вышло. Сдаешься или…

В этот самый напряженный момент, когда я уже почти готов был отдать приказ своим людям открыть огонь, с противоположного конца улицы, из-за спин отряда Мацея, что блокировал выход с подворья, донесся нарастающий гул множества голосов, конский топот и зычные команды.

Люди Мацея и Маржерета, стоявшие лицом к моему подворью, встревоженно заозирались, их строй дрогнул.

— Что там еще за шум⁈ — взревел Мацей, еще не понимая масштаба новой угрозы.

Из-за поворота улицы показалась внушительная сила — плотная масса пеших и конных воинов, которая быстро отрезала людям Мацея пути к отступлению по улице.

И тут же с той стороны улицы, из-за их спин, раздался грозный крик Матвея Григорьевича Волынского:

— Именем Боярской думы! Что за сборище здесь⁈ Кто смеет угрожать князю Андрею Володимировичу Старицкому⁈ А ну, расступись, сволочь, или всех на плаху пошлем!

Голос Волынского был подхвачен его людьми:

— Дорогу! Дорогу верным государевым слугам!

Вот теперь Мацей понял, что оказался в полной ловушке. Его лицо исказилось от ярости и отчаяния. Он оглянулся на меня, стоящего у ворот своего подворья, затем на неумолимо приближающихся сзади воинов Волынского.

Шансов на переговоры или бегство у него не оставалось. Его глаза безумно сверкнули, и он вдруг с неожиданной прытью выхватил из-за пояса короткий пистоль.

— Zdechnąć! — истошно завопил он по-польски, направляя пистоль прямо на меня. Видимо, решил, что если погибать, то хотя бы утащить с собой и меня.

Время, казалось, замедлило свой бег.

Я видел расширенные зрачки Мацея, его палец, нажимающий на курок. Но прежде чем Мацей успел выстрелить, раздался сухой щелчок другого курка.

Игнат, мой верный сторож, стоявший рядом, успел раньше. Пуля ударила Мацея. Его выстрел ушел в небо, а сам он с воплем боли повалился на землю.

Рыжий сотник со своими стрельцами, понимая, что их зажали с двух сторон, и их предводитель-поляк ранен, окончательно пали духом и начали бросать оружие.

Тут же, видя падение Мацея и понимая, что это их последний шанс, отчаянно завопил капитан Маржерет. Он и его иноземные наемники, а также поляки, с ревом ринулись вперед, на моих людей, стоявших у ворот подворья, пытаясь прорваться через нас, а там и уйти, ведь путь назад, был отрезан людьми Волынского. А нас меньше.

— Держать их! Пали! — взревел я, и мои люди ответили залпом из пистолей.

Пушка, удачно развернутая во дворе и нацеленная на выход с улицы, грохнула прямо в гущу атакующих, разметав первые и вторые ряды тех, кто еще пытался прорваться к нам, и создавая еще больший хаос.

Завязалась короткая, но невероятно ожесточенная рубка на пятачке перед моими воротами и в самой арке ворот. Выжившие поляки и наемники Маржерета дрались с отчаянием обреченных. Но люди Волынского уже ударили им в спину. Мы теперь сами перешли в атаку, тесня деморализованного врага. Схватка быстро пошла на убыль.

Маржерет, получив ранение в плечо от сабли дяди Олега и видя, что его люди перебиты или сдаются, с проклятием опустил шпагу.

— Довольно! — прохрипел он, зажимая рану. — Мы сдаемся.

Через несколько минут все было кончено.

Улица перед моим подворьем была завалена телами убитых и раненых поляков и наемников. Несколько моих людей тоже получили раны, но, слава Богу, убитых среди моих не было.

Игнат, мой спаситель, отделался лишь царапиной на щеке. Я подошел к нему и крепко стиснул плечо.

— Спасибо, Игнат. Жизнью тебе обязан.

Парень только смущенно улыбнулся.

Раненый Мацей корчился на земле, его уже связывали мои сторожа. Рыжий сотник и его стрельцы, не участвовавшие в последней атаке, стояли под охраной воинов Волынского, дрожа от страха.

Во двор, отряхивая с себя пыль и кровь, вошел Матвей Григорьевич Волынский.

— Ну ты тут устроил, княже! — крякнул он, оглядывая побоище. — Едва успели! Рассказывай, что за чертовщина приключилась? А этот, — он кивнул на скулящего Мацея, — я смотрю, особо буйный оказался?

— Здравствуй, Матвей Григорьевич! — ответил я, тяжело дыша и утирая пот со лба. — Спасибо, что подоспел! Без тебя бы нам туго пришлось. Да вот, гости незваные пожаловали. С грамотой от имени «царицы Марины». Меня, оказывается, в государственной измене обвиняют, в сговоре с Шуйским и в убийстве государя Дмитрия Иоанновича. А этот вот, — я ткнул пальцем в Мацея, — еще и в меня стрелять пытался.

Волынский изумленно покачал головой.

— Вот как? А я-то думал, мы вчера вместе с тобой, княже, Шуйского и ловили, а государя от его сабли спасали! Чудны дела твои, Господи!

— И как же ты здесь оказался? — поинтересовался я.

Волынский крякнул, поправляя на себе кольчугу.

— Едва рассвело, княже, как меня подняли твои люди, что несли службу у царских покоев.—Доложили — государь преставился. Царствие ему Небесное, — Волынский истово перекрестился, и все вокруг, включая моих людей, последовали его примеру. — А следом почти тут же донесли, что поляк этот, Мацей, с десятком своих иноземцев спешно покинул Кремль. Я сразу неладное почуял, послал за ним своих, — проследить, куда это он так спозаранку. А те вернулись, да и доложили: Мацей этот, оказывается, не просто так уехал. Встретился он за кремлевской стеной с сотней стрельцов этих, — Волынский презрительно махнул рукой в сторону обезоруженных стрельцов рыжего сотника, — да с наемниками Маржерета, да другими ляхами, и вся эта орава прямиком к твоему подворью направилась. Я тут же понял — быть беде. Поднял всех, кого смог: остатки твоего полка, что в Кремле были, да своих людей и стрельцов с кремлевских караулов. Вот, едва успели…

— Ты спас мне жизнь, Матвей Григорьевич, — сказал я искренне. — И не только мне, но и всем моим людям. Этого я не забуду. Я обернулся к своим дядьям и деду. — Что ж, — голос мой обрел стальную твердость, — кажется, все окончено. Мацея, который теперь еще раз в покушении на мою жизнь обвиняется, этого рыжего сотника-предателя и капитана Маржерета — под усиленную стражу и в колодки! Остальных пленных разоружить и также взять под присмотр. Будем разбираться, кто по злому умыслу пришел, а кто по глупости или по приказу. Мои люди и воины Волынского с готовностью принялись выполнять приказ.

— Теперь, Матвей Григорьевич, — сказал я, когда непосредственная угроза миновала, — нужно немедля возвращаться в Кремль. Пока мы тут разбирались, в городе черт знает что могло начаться. Пленных этих, — я кивнул на связанных людей Мацея, — тоже туда, под усиленный конвой.

— Верно говоришь, княже, — согласился Волынский. — Негоже нам здесь прохлаждаться. В Кремле сейчас каждое верное слово и каждая сабля на счету.

Я подошел к своим людям, что стояли во дворе, кто перевязывая раны, кто просто пытаясь отдышаться.

— Спасибо! — сказал я громко, глядя им в глаза. — За верность вашу, за отвагу! Не забыть мне этого. Но главные дела еще впереди. Собирайтесь, едем в Кремль!

Попытались найти грамоту с печатью, что была у Мацея, но так и не смогли.

Во дворе снова все пришло в движение. Мои люди, воодушевленные победой, быстро строились. Пленных подгоняли пинками.

Усталость как рукой сняло, вместо нее пришло злое, решительное возбуждение.

Я понимал, что этот день только начался.

Пока ехал, размышлял о случившемся и понимал, что сам позволил этому случиться. Надо было вчера в кремле остаться, но очень уж устал за день, да и не комфортно мне там было. Вот и решил дома выспаться. Выспался… Чуть навечно не уснул!

Немногие стражники, что остались на постах в Кремле, выглядели растерянными. Матвей Григорьевич, спеша мне на выручку, забрал с собой почти всех.

Кремль, сердце Москвы, оказался практически беззащитен!

Едва мы въехали на Соборную площадь, я спешился.

— Дядя Олег, дядя Поздей! — Голос мой звучал резко, не терпя возражений. — Немедленно найти Ежи Мнишека и его дочь, Марину! Они где-то во дворце. Доставить их в Грановитую палату, где я буду ждать. Под усиленной охраной, разумеется. И без всяких нежностей, пока я не разберусь, кто из них какую игру ведет. Живо!

Дядья, понимая всю срочность, коротко кивнули и, собрав по десятку бойцов, скрылись в дворцовых переходах.

— Прокоп! — Я повернулся к нему. — Старец Иов, бывший патриарх, все еще у тебя на подворье?

— Да, — подтвердил Прокоп.

— Людей к нему! С почетом, но быстро! Пусть немедля едет в Кремль. Скажешь, князь Старицкий его совета и благословения ждет по делам великой государственной важности. Его слово нам сейчас может стоить дороже золота.

Прокоп поспешил исполнять.

— Елисей! — продолжал я раздавать приказы. — Всех бояр Думы и глав приказов — немедленно сюда, в Кремль! Одоевского, Хованского, Власьева — в первую очередь! Сбор также в Грановитой палате. Никто не должен отсидеться!

Елисей метнулся исполнять.

Я же повернулся к деду Прохору и Матвею Григорьевичу Волынскому.

— Деда, Матвей Григорьевич! На вас — пленные. Мацея этого, поляка языкастого, да рыжего сотника-предателя и Маржерета — немедленно на допрос! В разные места их, чтобы не сговорились! И вытрясти из них все, до последней капли! Кто отдал приказ? Кто за этим стоит? Какие у них были дальнейшие планы? Все! И как только что-то узнаете — немедленно доложить мне! Времени у нас мало. Остальных пленных — поляков, наемников, стрельцов этих заблудших — пока просто приглядывать. С ними позже разберемся.

Дед Прохор и Волынский обменялись понимающими взглядами.

— Будет сделано, Андрей, — твердо сказал дед.

— Постараемся, княже, — добавил Волынский.

Они отправились организовывать допросы.

Я же направился в Грановитую палату. Прежде чем туда войти, решил взглянуть на тело покойного Дмитрия.

Меня провели в одну из опочивален, где на высоком ложе, уже укрытый парчовым покрывалом, лежал тот, кто именовался царем и великим князем Дмитрием Иоанновичем. Возле него, со скорбными лицами, стояли лекари — старик-русич и немцы из аптекарского приказа. Увидев меня, они почтительно поклонились.

Я подошел к ложу. Лицо Дмитрия, уже тронутое печатью смерти, было мертвенно-бледным, с заострившимися чертами. На голове, под сбившейся повязкой, виднелась страшная рана.

«Высоко ты забрался, парень, — подумал я, глядя на него без жалости, скорее с холодным, отстраненным пониманием. — На самый престол московский. И ведь почти получилось. Но сам же ты себе эту яму и выкопал. Слишком много врагов нажил, слишком многим поверил, слишком на ляхов своих понадеялся. И вот итог».

Я покачал головой. Властелин огромной страны, а сегодня — бездыханное тело.

— Вы сделали все, что могли? — тихо спросил я у немца-лекаря.

Тот лишь скорбно развел руками.

— Раны его были тяжелы, княже. Боюсь, он так и не пришел в себя.

Я кивнул и отвернулся. Этот акт драмы был окончен.

Войдя в Грановитую палату, я велел усилить охрану у входов. Палата теперь казалась пугающе огромной и тихой. Лишь эхо моих шагов гулко отдавалось под высокими сводами, когда я принялся мерить ее взад-вперед.

«Царь мертв, — эта мысль теперь была неоспоримой данностью. — Это меняет все. Формально, до решения Думы и Земского собора, я, как первый боярин, взявший на себя ответственность, имею наибольшие права на временное управление. Но это „формально“. На деле же — шаткое равновесие».

Я остановился перед царским троном, пустым и холодным.

«Мнишеки, — мысль переключилась на поляков. — Марина — теперь уже вдова, но все еще именует себя царицей. За ней — отец, Ежи Мнишек, и вся польская партия при дворе. Они попытались меня убрать. Значит, видят во мне угрозу. И это хорошо. Боятся — значит, считаются с моей силой».

Я потер лоб. Усталость давала о себе знать. Нужно было поговорить с ними, понять их намерения. И решить, что делать дальше. Заложники, которых можно будет использовать в будущей игре с Польшей? Или лучше просто прикопать всю семейку на заднем дворе и забыть.

Минут через двадцать — время в этой напряженной тишине тянулось мучительно медленно — двери палаты отворились, и вошел дядя Поздей и Олег с десятком воинов. Поздей был злой, рука перевязана, свежей тряпицей, на которой уже проступала кровь. За ними двое моих сторожей втащили упирающегося Ежи Мнишека и бледную, но все еще гордую Марину.

— Вот, княже, — прохрипел дядя Поздей, указывая на пленников. — Едва не упустили этих голубков.

— Что случилось? — нахмурился я, подходя ближе. — Ты ранен?

— Пустяки, царапина, — отмахнулся дядя. — Не хотели идти, да и охрана была, — протянул Поздей, а дядя Олег довольно хмыкнул. — А потом, когда вели уже сюда, попытались рвануть в другой коридор, к какому-то боковому выходу. Думали, там охраны меньше. Еле скрутили. Этот вот, — он снова мотнул головой на Мнишека, — еще и кинжальчик при себе припрятал, пытался пырнуть одного из наших. Да не вышло.

Я посмотрел на Мнишека, тот злобно сопел, но молчал. Марина стояла рядом, сжав губы, в ее глазах плескался страх, смешанный с вызовом.

«Значит, не так уж они и сломлены, — подумал я. — Пытаются действовать, даже оказавшись в западне. Это нужно учесть».

— Хорошо, — кивнул я. — Перевяжи рану как следует. А этих оставьте со мной. И проследите, чтобы у дверей никого лишнего не было. Разговор у нас будет… доверительный.

И отворив боковую дверь, направился по коридору, в бывший кабинет Дмитрия. Мнишеков же повели за мной следом.

Когда дяди и сторожа вышли, я указал Мнишекам на лавки, стоявшие вдоль стены.

— Присаживайтесь, воевода. И вы, государыня… бывшая.

Сам же, не спеша, направился к другой части кабинета, где за массивным столом, покрытым алым сукном, обычно сидел покойный царь, разбирая бумаги с Яном Бучинским. Здесь было тише, и свет из высоких окон падал так, что лица моих собеседников были хорошо видны, а мое оставалось в полутени. Я по-хозяйски опустился в одно из резных кресел, стоявших у стола.

Несколько мгновений я молча разглядывал Мнишеков, давая им почувствовать всю шаткость их положения. Ежи Мнишек ерзал на лавке, Марина же, наоборот, сидела прямо, стараясь сохранять царственное спокойствие, хотя дрожащие пальцы, сжимавшие платок, выдавали ее волнение. Наконец, я нарушил тишину.

— Ну что ж, — голос мой прозвучал спокойно, но с едва уловимой угрозой. — Поговорим?

Глава 11

Глава 11

— Аль предпочитаете сначала с людишками моими в подклете беседу повести? Бают, они там искусны языки развязывать. Особливо у тех, кто бежать норовил да на охрану кидался. Дядя Поздей мой вон до сих пор рану свою латает после вашей утренней «прогулки».

Мнишек вздрогнул и торопливо замахал руками, будто от мухи отмахиваясь.

— Что вы, что вы, княже! Какое такое бегство! Недоразумение все это! Дядя ваш больно уж… нахрапист, мы лишь хотели… воздухом подышать малость! — Он попытался состроить улыбку, да только вышла она жалкой. — А что до дел утренних… всеми святыми клянусь, я тут ни сном, ни духом! Мацей этот, ваш… тьфу, покойного государя… он самовольничал! Я бы последним был, кто зла бы вам княже, пожелал, аль… аль государю!

На одном дыхании выдал Ежи, с непередаваемым польским акцентом, это даже смотрелось забавно. В особенности его оправдания.

— Самовольничал, сказываешь? — Я прищурился. Взгляд мой стал тяжел, и Мнишек под ним так и съежился. — Любопытно. Особливо если учесть, что этот «самовольный» Мацей приволок с собой сотню стрельцов да гвардию иноземную. Уж не вы ли, часом, пособили ему силу такую собрать?

— Помилуйте, княже! — Мнишек аж подпрыгнул на лавке. — Да как такое и подумать можно! Я… я был убит горем по государю! Все думы мои были лишь о нем да о дочери моей горемычной, что вдовой осталась!

Он картинно шмыгнул носом. «Лицедей хренов, — с омерзением подумал я. — Хвостом виляет, что твой пес шкодливый».

Тут Марина Мнишек, до сего хранившая горделивое молчание, не стерпела:

— Батюшка! Полно вам унижаться перед этим! — Голос ее, хоть и дрожал, был полон спеси. — Я — царица! И я требую, чтобы со мной и с отцом моим обходились как подобает! А Мацей… он, может статься, и переусердствовал, движимый скорбью да желанием покарать душегубов моего августейшего супруга!

— Душегубов, говорите, ваше… «величество»? — медленно, с ядовитой усмешкой, протянул я. — И кого же вы так прытко в душегубы записали? Уж не меня ли, князя Старицкого, который вчера на этой самой площади грудью встал на защиту вашего «супруга» от сабли Василия Шуйского? Ежели вы вообще что-либо видели из окон дворца, окромя нарядов своих пышных?

Марина вспыхнула.

— Я… я ведаю, что вы завсегда недолюбливали супруга моего! И Шуйский… может статься, вы с ним заодно были! Путь себе к престолу расчищали!

— К престолу, значит? — Я откровенно расхохотался, но смех мой был злым и не сулил ничего доброго. — Да кабы я к престолу путь себе искал, пани Марина, не стал бы я вашего муженька от Шуйского спасать, а преспокойно выждал бы, пока они друг дружку не перегрызли! И уж точно не стал бы нонче время на пустые разговоры с вами тратить, а отправил бы вас обоих туда же, куды и Мацея — в подклет!

От моих слов и тона Мнишеки заметно побледнели. Ежи снова залепетал что-то о своей невиновности и преданности, а Марина, хоть и силилась сохранять гордый вид, уже не смела поднять на меня глаза.

В этот самый миг дверь тихонько приотворилась, и появился Елисей. Он быстро подошел ко мне и, наклонившись, прошептал на ухо.

— Мацей заговорил, да и сотник стрелецкий. Сначала запирались а сейчас соловьем поют. Первые его слова о Мнишеке были.

Я слушал, не меняясь в лице, но внутренне усмехнулся.

— Добро, Елисей, ступай, — кивнул я ему. — Жди за дверью.

Когда Елисей вышел, я снова вперил взгляд в Ежи Мнишека. Злость, кипевшая во мне после утреннего нападения, требовала выхода, но ум подсказывал действовать тоньше.

— Так вот, — голос мой стал ледяным, но внешне я оставался невозмутим. — Ваш верный Мацей, коего люди мои нонче весьма убедительно расспрашивают, уже начал сказывать речи весьма любопытные. И ведаете ли, Ежи, его сказ несколько разнится с вашим. Он утверждает, что именно вы, вкупе с несколькими иными ретивыми панами, порешили, что смерть Дмитрия — это прекрасный повод сделать вашу дочь полновластной царицей, а себя — ее опекуном. И что именно вы отдали приказ Мацею устранить меня как главную помеху вашим великим замыслам. Что скажете на сие, пан Мнишек?

Лицо воеводы покрылось бисером пота. Он судорожно сглотнул, его глаза забегали, как у пойманного вора.

— Это… это навет! Гнусная ложь! Оговорил он меня! Я… я ничего такого не замышлял!

— Не замышляли? — Я медленно поднялся из-за стола и подошел к нему вплотную, нависая над съежившимся поляком.

— А кинжал, который вы супротив людей моих обратить пытались? Это тоже «навет»? А попытка к бегству? Аль, может, скажете, что и вооруженный отряд к моему подворью заявился просто так? Полно вам вилять, воевода! Я не вчера на свет родился и цену словам вашим знаю. Говорите правду, покуда у меня еще есть терпение слушать. Кто еще был с вами? И какую роль во всем этом играла ваша дочь, «царица» Марина, что так смело меня в убийстве мужа своего винит?

Я в упор смотрел то на перепуганного Мнишека, то на его дочь. Марина, услыхав последнюю фразу и смекнув, что ее собственная неосторожность может ей дорого обойтись, закусила губу, но гордости не теряла.

Ежи Мнишек, казалось, понял, что дальнейшие отпирательства бессмысленны. Он бросил затравленный взгляд на дочь, потом на меня. Лицо его исказила гримаса отчаяния, и он вдруг заговорил, торопливо, сбивчиво, словно боясь, что я его оборву:

— Княже! Не слушайте ее! Не ведает она, что несет! Горе… женское горе разум помрачило! Это все они… езуиты! Они всему виной!

Мнишек, поймав мой взгляд, зачастил еще быстрее:

— Да, да, княже, именно езуиты! Они давно уже сети свои плели вокруг покойного государя… и вокруг Марины. Особливо ее духовник, Каспар Савицкий, да этот Миколай Чижовский, что себя Циховским кличет! Они беспрестанно нашептывали ей, что она должна влиять на государя, дабы тот обещания исполнял, данные стороне католической, дабы орден их поддерживал. Савицкий этот… он же грамотки свои тайные вел, где все подмечал про государя, все его слабости… Они тут надолго обосноваться рассчитывали, чернецы эти!

— И Мацей, — я чуть прищурился, — он тоже из их числа?

— Да, да! И Мацей! — с готовностью подтвердил Мнишек. — Он самый главный смутьян! Это он, я уверен, и подбил Марину отдать тот приказ безумный! А с ним еще были Анджей Лявицкий да Станислав Гродзицкий, они со свадебным поездом Марины прибыли, дабы усилить здесь влияние католическое! И еще пятеро езуитов, имен их не упомню, но они все заодно! Они хотели использовать дочь мою, ее горе, ее… ее неопытность в делах государственных! А я… я пытался ее предостеречь, да разве ж женщина послушает советов разумных, когда вокруг столько льстецов да нашептывателей⁈

Он говорил долго, с каждым словом все больше «топил» своих соотечественников и духовников дочери, пытаясь выставить себя и Марину лишь невинными жертвами иезуитских козней.

«Хитрый лис, — подумал я. — Пытается всю вину на езуитов свалить, а себя представить чуть ли не спасителем от их влияния. И дочь свою выгораживает, как может, представляя ее слабой женщиной, попавшей под дурное влияние. Что ж, это уже кое-что. По крайней мере, он готов говорить. И готов предавать своих».

Марина слушала отца с широко раскрытыми глазами, в которых изумление боролось с гневом и отчаянием. Кажется, такой откровенной подлости она от него не ожидала.

Информация была ценной. Иезуиты… я и раньше догадывался об их влиянии, но теперь у меня были конкретные имена и факты. И главное — готовность Мнишека свидетельствовать против них, лишь бы спасти свою шкуру.

— Весьма любопытно, воевода, — произнес я наконец, когда он замолчал, тяжело дыша. — Весьма любопытно. Стало быть, вы утверждаете, что ни вы, ни ваша дочь не причастны к утреннему нападению, а всему виной — козни езуитов, которые хотели использовать царицу Марину в своих целях? И Мацей действовал по их наущению?

Мнишек яростно закивал.

— Именно так, княже! Клянусь вам! Мы сами жертвы!

«Жертвы, значит, — усмехнулся я про себя. — Ну что ж, поглядим».

Я прошелся по кабинету, давая Мнишеку немного успокоиться, а самому — обдумать услышанное.

— Постойте, воевода, — будто бы что-то вспомнив, остановил я его, когда он уже начал было немного приходить в себя. — Еще один вопрос, покуда не забыл. Грамота та, коей ваш Мацей сегодня утром так усердно размахивал… Уж больно любопытно мне стало. Неужто сама царица Марина ее подписала? И печать там чья стояла, не припомните? Уж не государева ли?

Ежи Мнишек, который уже было немного воспрял духом, снова сник. Он бросил быстрый взгляд на дочь, потом на меня.

Марина гордо вскинула подбородок:

— То была моя воля и мой приказ! И печать…

— Молчи, дура! — внезапно оборвал ее Мнишек, и в его голосе прозвучали неподдельный страх и отчаяние. Он понял, что это не праздный вопрос.

— Не ее это была воля, княже, не ее! Мацей… он все подстроил!

— Подстроил? — я изобразил удивление. — Каким же это образом? Принудил царицу подписать грамоту супротив ее воли? Аль, может, подпись подделал? А печать? Неужто и печать государеву умыкнул?

— Нет, нет! — Мнишек затрясся еще сильнее. — Не государева то была печать! И Марина… она не подписывала! Мацей пришел к ней с уже готовой грамотой, сказал, что это для ее же блага… Она женщина слабая, испугалась, вот и… и не воспротивилась, когда он ее имя в грамоту вписал. А печать… — Мнишек понизил голос до заговорщицкого шепота. — Печать ту Мацей у казначея Головина взял!

— У Головина? — переспросил я.

Василий Петрович Головин… Вот так поворот.

— И с чего бы это казначею свою печать кому ни попадя давать?

— Так Головин этот… он же вор княже! — выпалил Мнишек. — Он из казны суммы немалые утягивал! А Мацей об этом прознал. Видать, грамотки какие у него были уличающие. Вот он Головина и стребовал. Сказал, что ежели тот печать свою казначейскую на грамоту не поставит — всем о его воровстве расскажет. Да еще и заплатить ему сулил! Головин испугался, вот и согласился. Печать там казначейского приказа стояла, не государева! Мацей думал, что никто разбираться не станет!

«Головин… Вот тебе и тихий казначей, — подумал я. — И этот туда же. А Мацей, значит, не только интриган, но и шантажист. Что ж, это многое объясняет. И дает мне еще один козырь».

Ежи Мнишек, видя, что я не спешу с выводами, кажется, немного осмелел.

— Князь Андрей Володимирович… — начал он заискивающе. — Раз уж все так обернулось… раз уж вы видите, что мы с дочерью моей, Мариной, сами оказались жертвами этих интриг… Нельзя ли… нельзя ли смилостивиться над нами? Отпустите нас в домой. Мы не будем никому помехой, клянусь вам! Уедем и забудем все, что здесь было, как страшный сон. Марина… она молода, ей надобно… ей надобно от горя такого оправиться…

Я смотрел на него с плохо скрываемым презрением.

«Запел соловьем. Только что сдавал всех направо и налево, а теперь о милости молит. Но отпускать их сейчас… это было бы верхом безрассудства».

— Ежи, — произнес я медленно, взвешивая каждое слово. — Вы о многом просите. Сегодня утром люди ваши, действуя якобы от имени вашей дочери, пытались меня убить. Государь, ваш зять, лежит мертв, и во многом по причине тех смут и интриг, что вы и соотечественники ваши здесь посеяли. А вы говорите о возвращении домой, будто ничего и не было?

Мнишек сжался под моим взглядом.

— Но мы… мы не виноваты, княже! Это все они…

— Разберемся, кто виноват, а кто нет, — прервал я его. — Сыск покажет. А покуда… — я сделал паузу, — покуда вы и дочь ваша останетесь здесь, в Москве. Под моей охраной. Государь Дмитрий Иоаннович еще не предан земле. Его надобно проводить со всеми подобающими почестями, отслужить панихиды, помянуть как положено. Это наш долг. А вот когда земля примет его тело, когда страсти улягутся… вот тогда и подумаем о дальнейшей судьбе вашей. И о судьбе вашей дочери. А нонче — ступайте.

Я кликнул сторожей, стоявших за дверью.

— Уведите их. В разные покои. И чтобы никакого общения меж ними. И глаз с них не спускать.

Когда Мнишеков увели, я остался один, обдумывая только что услышанное. Игра становилась все сложнее и запутаннее. Головин, казначей… его нужно будет брать тепленьким. И как можно скорее. Но теперь у меня появились новые ниточки, за которые можно было потянуть. И я намеревался тянуть за них до тех пор, пока весь этот клубок интриг не распутается. Да и потом отпускать Марину нельзя…

Ладно разберемся.

— Поздей — заорал я, и он тут же вошел в кабинет.

— Берешь Елисея, Агапку и еще людей у Волынского из тех кто Москву знает. Да стрельцов, — задумчиво произнес я.

— Чего сделать то? — не утерпел дядя.

Глава 12

Глава 12

— Чего сделать-то? — не утерпел дядя Поздей, шагнув в кабинет после разговора с Мнишеками.

— Тихо, дядя. — Я жестом велел ему прикрыть дверь. — Дело важное, и шума не надобно. Бери Елисея, Агапку и еще десяток людей у Волынского из тех, кто Москву знает. Да стрельцов верных прихвати.

Я на мгновение задумался, выстраивая в голове порядок действий.

— Первым делом — казначей Головин. Он пособник изменников. Взять его нужно тихо, без шума и пыли, чтобы по приказам паника не пошла. Может, еще у себя на подворье, а может, уже и здесь. Не в общий подклет его, а запереть в одной из палат в Кремле, под крепкой охраной. Чтобы ни одна душа о нем не знала. Мне нужно знать, что он успел натворить и с кем связан.

Поздей мрачно кивнул, его глаза хищно блеснули. Он любил такие дела.

— А Елисею, — продолжал я, — задача похитрее будет. Мнишек сдал своих духовников-иезуитов. Каспара Савицкого, Миколая Чижовского, Анджея Лявицкого, Станислава Гродзицкого и еще пятерых из их братии. Я хочу, чтобы Елисей их нашел. Пусть берет людей, кого сочтет нужным. Переверните город, но найдите мне этих чернецов! Мне они нужны живыми, для допроса. Действуйте тихо, но, если будут сопротивляться, берите силой. Они не должны уйти! Кто-то из них наверняка должен быть в кремле и следить за всем. Сейчас наверняка затихарился. Как Головина возьмете, поможешь Елисею.

— Понял, княже, — кивнул дядя. — Сделаем все в лучшем виде. Головина возьмем, а Елисей, он хитрец и проныра тот еще, отыщет этих ксендзов, хоть они под землю провались.

Он вышел, а я остался в кабинете, чувствуя, как начинают двигаться запущенные мной шестеренки. Пока одни ищут, другие уже говорят.

Через полчаса ко мне вошел дед Прохор, а с ним и Матвей Григорьевич Волынский.

— Заговорили, Андрей, — начал дед без предисловий. — Оба. И Мацей, и сотник рыжий.

— Сотник сознался, что Мацей ему двадцать рублей серебром дал, да еще тридцать посулил, чтобы он смуту в рядах стрельцов чинил и тебя оговорил, — добавил Волынский. — Дешево же он свою честь продал, собака.

— А Мацей? — спросил я, подаваясь вперед.

— Этот поначалу запирался, — хмыкнул дед, — да только люди наши ему слово доброе сказали, он и поплыл. Подтвердил все, что Мнишек наплел. И про иезуитов, и про их планы, и про Головина с печатью. Только одно уточнил, — дед хитро прищурился, — что сам воевода Мнишек был не просто жертвой, а одним из главных зачинщиков, надеялся регентом при дочери стать и казной московской по своему усмотрению ворочать.

— Я так и думал, — проговорил я. — Хитрый лис. Спасибо. Теперь у нас есть все, что нужно для разговора с боярами.

В этот момент вернулся Прокоп, его лицо было серьезным.

— Княже, старец Иов прибыл. С почетом доставлен, ждет тебя в малой приемной палате, что примыкает к Грановитой.

— Чудесно. — Я поднялся. — Деда, дядя Олег, вы со мной.

Встреча с Иовом была тем, чего я ждал. Бывший патриарх, одетый в простую черную рясу, сидел на дубовой лавке. Он выглядел старым и немощным, но стоило ему поднять на меня глаза, как я почувствовал исходящую от него внутреннюю силу. Взгляд его был ясным, строгим и пронзительным. Мы поклонились друг другу.

— Отче, — начал я без предисловий, понимая, что времени на пустые речи нет. — Вы, верно, уже наслышаны о беде, что приключилась. Царь Дмитрий Иоаннович преставился. Боярин Шуйский, поднявший на него руку, схвачен. Поляки, пытавшиеся захватить власть под шумок, также разбиты и пленены. Но Москва сейчас как пороховая бочка. Одно неверное слово — и все полыхнет.

Иов молча слушал, его тонкие губы были плотно сжаты.

— Мне нужна ваша помощь, ваше святейшество, — продолжал я. — Ваше место — на патриаршем престоле. Пора вам вернуться и помочь умиротворить паству.

Иов медленно покачал головой.

— Стар я стал для таких дел, князь, — произнес он своим тихим, но веским голосом. — Силы мои на исходе, и путь земной близится к концу. Да и место то не пусто. Игнатий там сидит, по воле того, кто ныне мертв лежит.

— Игнатий⁈ — Я не сдержал усмешки. — Его сюда ляхи привели! Кто его теперь слушать станет? Он сбежит при первой же возможности! А ваша мудрость, отче, сейчас нужнее, чем когда-либо. Начать надобно с малого, но важного. Помогите похороны государя справить как подобает.

При словах «похороны государя» глаза Иова сверкнули холодным огнем.

— Какого государя, княже⁈ — Голос его вдруг окреп. — Гришки Отрепьева, расстриги и самозванца⁈ Чтобы я, патриарх московский, служил панихиду по еретику и слуге антихристову⁈ Никогда!

— Отче, — я шагнул ближе, понижая голос, — для тебя, для меня, для бояр, что правду знают, может, и расстрига. А для остальных людей по всей Руси он был царь Дмитрий Иоаннович, чудесно спасшийся сын Иоанна Васильевича!

— Ложь не может быть основой царства! — отрезал Иов.

— А кровь может⁈ — почти зашипел я. — А смута и братоубийство⁈ Представь, отче, что будет, коли мы сейчас выйдем на площадь и крикнем, что царь-то был ненастоящий, а вор и обманщик? Что тогда начнется? Народ, что вчера за него кровь лил, не нас ли с тобой на вилы поднимет⁈ Шуйский, который сейчас сидит в подклете как изменник, тут же в правдолюбца и мученика превратится! Ляхи завопят, что их царицу обманули, и потребуют отмщения! Начнется такая смута, какой мы еще не видели! Дом наш горит, отче, а вы предлагаете спорить о том, кто первым искру высек!

Иов молчал, его лицо было каменно.

— Он был на царствие помазан? — продолжал я давить, чеканя каждое слово. — Помазан. Страной правил? Правил. Народ ему присягал? Присягал. Посему, покуда не предан земле, он — государь и Рюрикович. И похоронен будет как государь, со всеми почестями. И болтать по-другому не след. А всяк, кто будет утверждать иное, — изменник и пособник смуты, желающий крови и погибели земле русской.

Я замолчал. В палате повисла тяжелая тишина. Иов долго смотрел на меня, и в его глазах боролись догма и понимание суровой правды. Наконец, он медленно, тяжело вздохнул, будто снимая с плеч непосильную ношу.

— Тяжкий грех на душу берешь, князь… и на мою вешаешь, — глухо произнес он. — Но, видно, правда твоя. Смута хуже лжи во спасение. Будь по-твоему. Помогу, чем смогу. Но на престол патриарший не вернусь. Стар. Выбирайте нового, достойного. А я лишь советом помогу, коли спросишь.

Этого было более чем достаточно. Я получил главное — его молчаливое согласие и благословение на мои действия. Теперь у меня был не только меч, но и крест.

— Благодарю, отче. — Я низко поклонился. — И ваш первый совет и помощь нужны мне немедля. Пойдемте со мной в Грановитую палату. Одно ваше присутствие укрепит правду и остудит горячие головы.

Иов на мгновение заколебался, но затем, тяжело опершись на свой посох, медленно поднялся.

— Коли так, веди, князь. Посмотрим, что скажет твоя Боярская дума.

Выйдя из приемной, я увидел Елисея, который доложил, что бояре собраны. Прибыли и Одоевский с Хованским.

— Пора, — сказал я им. — Идемте.

Когда массивные двери Грановитой палаты распахнулись, гул голосов мгновенно стих, сменившись гробовой тишиной. Первыми вошли мои сторожа, расчищая путь. Затем я. А рядом со мной медленно, с достоинством ступая и опираясь на посох, шел бывший патриарх московский и всея Руси Иов.

Эффект был подобен удару грома. Я видел, как вытянулись лица бояр. Видел, как кто-то испуганно вжал голову в плечи, а кто-то, наоборот, выпрямился, с надеждой глядя на старца. Но самое интересное творилось на почетном месте, где, растерянно моргая, сидел грек Игнатий, нынешний патриарх, посаженный на престол рукой покойного Дмитрия. В руках он держал драгоценный патриарший посох. Увидев Иова, своего предшественника, идущего рядом со мной, Игнатий побледнел как полотно и, кажется, даже перестал дышать.

Я не пошел сразу к царскому месту. Вместо этого медленно, шаг за шагом, направился прямо к Игнатию. Вся палата, затаив дыхание, следила за каждым моим движением. Я остановился прямо перед греком, глядя на него сверху вниз. Он съежился в своем кресле, его глаза испуганно бегали.

— Подержал, и хватит, — тихо, но так, чтобы слышали все в мертвой тишине, произнес я.

Игнатий вздрогнул, его рука, сжимавшая посох, ослабла.

— Отдай, не твое, — добавил я с ледяным спокойствием.

И протянул руку. Грек, не смея поднять на меня глаз, с дрожью вложил драгоценный посох, символ высшей духовной власти в государстве, в мою ладонь. Я крепко сжал его. Он был тяжелым. Тяжелым от золота, камней и веса ответственности.

Не говоря больше ни слова, я развернулся и так же неспешно подошел к почетной лавке, где заранее велел сесть Иову. Опустился на одно колено и с глубочайшим почтением протянул посох ему.

— Отче, прими, что твое по праву, — сказал я громко, на всю палату.

По собранию прокатился вздох изумления. Иов, лишь посмотрел на посох, а затем на меня, и медленно покачал головой.

— Эх, княже, — тяжко вздохнул Иов, и в сторонку отставил свой деревянный посох, и принимая патриарший. — Умеешь ты убеждать!

Я на мгновение замер Я не сел на трон, а остановился рядом.

Этот жест был понятен всем без слов. Символ веры теперь был рядом с символом власти.

Я обвел взглядом окаменевшие лица бояр, глядя, как они переводят взгляды с меня на униженного Игнатия, а затем на суровое, сосредоточенное лицо Иова.

— Бояре, воеводы, служилые люди! — начал я, и мой голос, усиленный акустикой, прозвучал властно. — Прежде чем мы начнем совет, я должен сообщить вам прискорбную весть. Государь наш, царь и великий князь Дмитрий Иоаннович, от ран, нанесенных изменниками, на рассвете преставился.

Тяжкий вздох пронесся по палате. Теперь это было официально.

— Изменник Шуйский, поднявший на него руку, и поляки, пытавшиеся захватить власть под шумок, схвачены, — продолжал я. — Их признание получено. Но государство наше осталось без государя. И сейчас, в этот страшный час, мы должны решить, как жить дальше, дабы не ввергнуть землю нашу в распри. Слово за вами.

Я намеренно отдал инициативу Думе, желая посмотреть, кто и что скажет. Первым, как я и ожидал, не выдержал Афанасий Нагой.

— Государя нашего не стало! — выкрикнул он, его лицо было красным от горя и гнева. — Погубили его изверги! Но род его не пресекся! Есть царица законная, Марина Юрьевна! Ей и править, покуда…

— Помолчи, Афанасий! — прервал его князь Одоевский. — Какая она царица? Веры нашей не приняла, на царство не венчана! Да и как женщина может на престоле московском сидеть? Не бывало такого!

— А что же делать⁈ — тут же вступил кто-то из бояр помельче. — Без государя нельзя! Земля без хозяина осталась!

Тут же раздались голоса.

— Может, избрать кого из знатнейших боярских родов?

— Шуйские — изменники! Голицыны — там же!

Начался гул, споры, каждый тянул в свою сторону и даже пара иностранцев что-то выкрикнули.

Я молча наблюдал за этим, давая им выговориться. Было видно, как расколота Дума, как каждый боится и одновременно желает урвать свой кусок. И тут, в самый разгар споров, зычный голос князя Хованского перекрыл весь шум:

— Почто спорите, бояре, когда ответ перед очами вашими⁈ Царский род не пресекся! Вот он, князь Андрей Володимирович Старицкий! Крови той же, что и государи наши! Он один не дрогнул, когда изменники на царя руку подняли! Он один порядок в Москве навел! Ему и шапка Мономаха по праву! Князя Андрея на царствие!

Повисла гробовая тишина. Все взгляды устремились на меня. Предложение было брошено. Я видел, как загорелись глаза моих сторонников, как испуганно переглянулись другие, как нахмурились Нагие.

Медленно поднял руку, призывая к молчанию.

— Благодарю тебя, князь Иван Андреевич, за доброе слово и доверие, — сказал я спокойно, но твердо. — Но не время сейчас для таких речей.

Я обвел взглядом всех присутствующих.

— Государь наш еще не предан земле. Тело его лежит неоплаканное, панихиды по нему не отслужены. А вы уже о новом царе речь ведете! Не по-христиански это, не по-божески! Стыдно, бояре!

Мои слова подействовали. Многие опустили глаза.

— Верно говорит князь! — тут же поддержал меня князь Иван Михайлович Воротынский. — Первым делом нужно долг покойному государю отдать!

— И землю нашу оповестить о случившемся, — добавил дьяк Власьев. — Дабы не было слухов ложных и смуты в городах. Надобно грамоты составить и во все концы разослать.

— А опосля, — заключил Хованский, — когда траур минет, надобно собрать Земский собор, как бывало! Пусть все чины Московского государства, вся земля русская решает, кому быть на престоле! Так будет по правде и по покону!

Я кивнул, показывая свое полное согласие.

— Мудрые слова, бояре. Именно так и должно поступить. Посему объявить по всему Московскому государству траур по почившему государю! Похороны состоятся через три дня в Архангельском соборе. Думный дьяк Сутупов! Немедля составить две грамоты. Одну — к людям о смерти государя. Чтобы во всех церквях били в колокола и служили панихиды. Вторую — о созыве Земского собора по окончании траура для избрания нового царя, и разослать ее с гонцами во все концы земли нашей. А вы, бояре, приложите к ним свои руки в знак общего согласия.

Это предложение не вызвало возражений. Оно было разумным, следовало обычаям и давало всем время. Бояре, успокоенные тем, что решение будет приниматься не в спешке, а на общем соборе, согласно закивали.

«А за это время, — подумал я, — я успею укрепить свою власть, разобраться с изменниками и подготовиться к этому самому собору. И кто знает, чье имя тогда прозвучит громче всех».

Собрание было окончено. Я распустил бояр, оставив при себе лишь ближний круг. Когда палата опустела, ко мне подошел Степка, один из моих сторожей.

— Княже, казначей Головин доставлен. Заперт в одной из малых палат, как ты и велел. Ждет.

«Время для еще одного разговора», — подумал я.

— Веди, — коротко бросил я и в сопровождении деда Прохора и двух верных сторожей направился к палате, где держали казначея.

Василий Петрович Головин стоял посреди комнаты бледный, но полный показного негодования.

— Князь! Что за беззаконие⁈ Я государев казначей, думный человек! По какому праву меня держат здесь, как татя⁈

Я посмотрел на него холодным, тяжелым взглядом.

— На колени, Василий Петрович.

Казначей от возмущения даже задохнулся.

— Да кто ты такой, чтобы я, думный человек, перед тобой на колени становился⁈ Это произвол!

Я, не меняя тона, кивнул своим сторожам.

— Помогите боярину. Спина, видать, от сидения в казне затекла, не гнется.

Двое моих гридней без лишних слов шагнули вперед и, грубо схватив Головина за плечи, с силой опустили на колени. Он охнул и зашипел от унижения и боли.

Глава 13

Глава 13

— С чего ради⁈ — прохрипел он, пытаясь приподняться. — В чем моя вина⁈ Я требую суда боярского!

Я усмехнулся.

— Ниже, — бросил я сторожам. Один из них надавил ему на затылок, заставляя почти уткнуться лицом в пол.

Я медленно подошел и, не говоря ни слова, поставил ногу в тяжелом сапоге ему на голову, слегка надавив и впечатывая его щеку в ковер.

Головин замер, перестав дышать. В палате повисла звенящая тишина.

— Вот так и поговорим. — Мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине каждое слово весило пуд.

Я чуть усилил нажим.

— А то ты не знаешь, в чем твоя вина?

— Не ведаю… — выдавил он. — Клевета это… навет…

Он все еще упорствовал. Жалкий, раздавленный, но все еще пытался цепляться за ложь.

— Навет? — Я наклонился, не убирая ноги. — А печать твоя, казначейская, на грамоте о моей поимке — тоже навет? Той самой грамоте, с которой Мацей ко мне сегодня утром явился?

Головин дернулся.

— Я… меня принудили… — прохрипел Головин.

— Молчи, — оборвал я его. — Мацей, Василий Петрович, оказался на редкость разговорчив. Особенно после того, как на дыбу подвесили. И пан Мнишек поет соловьем, спасая свою никчемную шкуру. Рассказать, что они поведали? Про то, как ты ему о казне пустой плакался? Про то, как Мацей тебя за жабры взял, зная о твоем воровстве?

Головин обмякал все больше.

Упоминание о том, что его сдали, стало последней каплей. Его сопротивление иссякло.

— Я… я все скажу, княже… — прошептал он в пол. — Все напишу… Только… не губи…

Я убрал ногу.

— Деда, — не глядя на трясущегося казначея, сказал я. — Позови дьяка Сутупова. С пером и бумагой. Пора записывать.

Дед молча вышел. Головин остался на коленях, тяжело дыша и не смея поднять головы. Я сел на лавку, давая ему несколько мгновений, чтобы осознать свое положение. Страх — лучший помощник в таком деле.

Вскоре в палату вошел Богдан Сутупов. Увидев казначея на полу, он побледнел, но, поймав мой взгляд, поспешно поклонился и устроился за небольшим столом, разложив письменные принадлежности.

— Пиши, Богдан Иванович. Слово в слово, — приказал я и снова повернулся к Головину. — Начнем по порядку, Василий Петрович. Сколько ты из казны украл за время службы при покойном государе? Отвечай.

— Княже… помилуй… — пролепетал он.

— Сколько? — отрезал я.

Головин сглотнул.

— Тысяч… тысяч пятьдесят… может, с небольшим.

Даже я, готовившийся к худшему, внутренне содрогнулся. Пятьдесят тысяч рублей! Это была колоссальная сумма, на которую можно крепость поставить да пару полков полностью снарядить.

— Серебром? Али рухлядью? — продолжил я допрос, голос мой оставался ровным.

— И серебром, княже, и соболями, и иным товаром… — Он начал говорить быстрее, словно прорвало плотину. — Что труднее сосчитать, то и брал… Пошлинные недоимки списывал за долю малую, цены для царского двора завышал… Выделял мало из казны, а писал много.

— Где прячешь?

— В подклете у себя на подворье… да у шурина в Коломне часть… Все отдам, княже! До последней полушки!

— Отдашь, — кивнул я. — Теперь главное. Кто еще? Кто с тобой воровал? Имена.

Головин замялся, его взгляд забегал. Это был последний рубеж — сдать подельников.

— Не тяни, Василий, — надавил я. — Или мне отдать тебя деду на «беседу»? Он у меня старой закалки, разговоры любит долгие.

Казначей вздрогнул и торопливо закивал.

— Дьяк Янов, что в Поместном приказе сидит… Ефимьев Семен… Нелюбов Василий… Да многие… Кто от подношений не отказывался, кто сам приворовывал…

Сутупов едва успевал скрипеть пером, записывая имена. Картина вырисовывалась страшная — прогнила вся верхушка приказной системы.

— Хорошо, — прервал я его. — Теперь о другом. Сколько сейчас в государевой казне осталось? По-честному.

— Мало, княже… очень мало… — Головин съежился еще больше. — Тысяч сорок.

— Почему так мало? Куда тратилось? — нахмурился я.

— Так… на пиры эти свадебные ушло много… на наряды царице и ейным ляхам… на подарки Мнишеку. Государь не считал, велел давать, сколько просят. А они просили много. Казна почти вся и разошлась…

Я стиснул зубы. Значит, я сел на пустой сундук. Это сильно осложняло дело.

— Последний вопрос, Василий Петрович. Что Мацей пообещал тебе за помощь? За грамоту, за печать твою?

— Место… место в новой Думе, когда государыня Марина Юрьевна править станет, — выдавил Головин. — И долю малую с новгородских и псковских торговых пошлин… Сказал, что скоро вся торговля с Европой через их руки пойдет.

Теперь все встало на свои места. Это был не просто бунт, а продуманный государственный переворот с далеко идущими планами.

— Все записал, Богдан Иванович? — повернулся я к дьяку.

— Все, князь Андрей Владимирович, — тут же кивнул он.

— Дай ему. Пусть руку приложит.

Сутупов протянул лист Головину, и тот приложился малой печатью.

Я взял документ, внимательно прочел, посыпал песком и аккуратно свернул.

«Вот и поводок для всей приказной своры. И удавка для поляков», — подумал я с мрачным удовлетворением.

— Увести, — бросил я сторожам. — Деда, собери малый совет, Воротынского и Власьева еще туда да наших.

Интерлюдия. Поздей.

С Головиным все просто оказалось, на подходе к кремлю его прихватили под белы рученьки. Я лично отвел его к одной из палат, запер, а там и сторожей поставил, наказав, чтобы и мышь мимо них не проскользнула. На душе было муторно, но и спокойно — одна змея в мешке.

Только я вышел из дворца, как из полумрака вынырнул Елисей. Проныра, а не человек, всегда там, где нужен.

— Голова, — зашептал он, и глаза его азартно блестели. — Пока ты с Головиным возился, я тут посидел со слугами да со стольниками, что при бывшей царице служили. Поспрашивал, посулил…

— И? — прервал я его.

— Главный их чернец, духовник Марины, пан Савицкий. Его мы уже взяли, молчит. Как воды в рот набрал. Но слуги его все рассказали. Вся остальная их братия отсиживается на подворье у польского посла, пана Гонсевского. Уверены, что там их никто не тронет, да и искать не будут.

«Подворье посла… — мелькнула мысль. — Змеиное гнездо. Если я сейчас пойду к племяннику за приказом, можем упустить время. Чернецы эти не дураки, разбегутся еще поди. Нет. Решать надо здесь и сейчас. Андрей дал мне дело, мне его и доводить до конца».

— Народ собирай, живо. В гости наведаемся, — приказал я.

И через десяток минут почти семь десятков было готово. И из полка, и Агапка со своими, и люди Волынского, и три десятка стрельцов.

Мы выехали в сторону польского подворья. Разговор с послом предстоял не из легких, но теперь, когда главные изменники сидели по подвалам, я чувствовал в себе силу и правоту. Мы на своей земле. И никакое посольское право не укроет шпионов и смутьянов.

Москва гудела. Ото всех церквей доносился тяжелый, скорбный колокольный звон. Он не призывал к молитве, а будто бы давил на плечи, расползаясь по улицам вместе с утренним туманом. Люди толпились на углах, у ворот монастырей, на площадях. Лица у всех были растерянные, испуганные. Кто-то плакал в голос, кто-то крестился, глядя на маковки церквей. До нас долетали обрывки разговоров:

— Не верю! Не мог государь умереть! Он молодой, здоровый…

— Ляхи погубили! Точно тебе говорю, извели своими бесовскими яствами!

— А я слышал, бояре-изменники руку приложили…

— Что ж теперь будет-то, Господи…

«Как натянутая тетива, — подумал я, глядя на эти толпы. — Один громкий крик, одна искра — и снова полетит стрела бунта, только теперь уже не пойми в кого. Племянник прав, нужно душить гадину быстро, пока город в горе, а не в ярости».

Подворье посла было настоящей крепостью: высокий каменный забор, массивные ворота, на которых дежурила собственная стража — усатые ляхи в кунтушах и с саблями на боку. С нахрапа такие не возьмешь.

Я оставил отряд в переулке, а сам подошел ближе с Елисеем и одним из стольников — молодым, но спесивым на вид парнем в дорогом кафтане.

— Пойдешь ты, — сказал я стольнику. — Вид у тебя боярский. Подойдешь к воротам и потребуешь пана посла. Скажешь — срочная весть от Боярской Думы и князя Старицкого. Говори громко, уверенно. Как только ворота отворят, чтобы тебя впустить, — это наш знак.

Тот кивнул, поправил шапку и смело направился к воротам.

Я и Елисей с остальными затаились за углом.

— Именем Боярской Думы! — зычно крикнул стольник, подойдя к воротам. — Срочное слово к пану послу Гонсевскому!

Стража на воротах засуетилась. Упоминание Думы и, главное, имя князя Старицкого, который только вчера навел в Кремле свой порядок, произвели впечатление. Они не посмели отказать. Заскрипел тяжелый засов. Одна из створок ворот медленно поползла внутрь, пропуская нашего «посланца».

— Теперь! — прошипел я.

И мы ринулись из-за укрытия. За те несколько мгновений, пока оторопевшая стража пыталась понять, что происходит, мы уже были во дворе. Мои ребята тут же блокировали ворота, отрезая путь к отступлению.

Ляхи из посольской охраны, что несли службу у ворот, бросились было к оружию, но, увидев, что нас куда больше, застыли на месте.

Из главного крыльца на шум выскочил и сам посол — пан Гонсевский.

Высокий, холеный, в бархатном кафтане, расшитом золотом. Лицо его было багровым от гнева.

— Что сие значит⁈ — взвизгнул он, подбегая ко мне. — Это подворье короля Речи Посполитой! Вы ступили на чужую землю! Это повод к войне!

Я смотрел на него спокойно, даже с некоторым любопытством.

«Кричит. Значит, боится. Кто уверен в своей силе — тот голоса не повышает».

— Земля эта, пан посол, — ответил я ровным голосом, — московская. И стоите вы на ней, покуда князь Андрей Владимирович то дозволяет.

— Да я жалобу королю пошлю! Ваши головы на колья пойдут! — не унимался он.

— Война? — Я чуть прищурился. — Вы уверены, что хотите говорить о войне, пан посол? Особенно сейчас, когда много ляхов уличено в сговоре с изменником Шуйским? Думаю, ваш король Сигизмунд будет не в восторге, когда узнает, что его посол в Москве укрывает государственных преступников и убийц.

Лицо Гонсевского вытянулось. Он понял, что я пришел не наугад.

— У меня есть имена, — продолжил я все тем же спокойным тоном. — Пятеро иезуитов, что гнездятся здесь, в вашем доме. Имена их мне назвал воевода Мнишек. Выдайте их мне. Тихо и без глупостей. И тогда, быть может, Боярская Дума поверит, что вы лично в этом грязном деле не замешаны.

— Я… я ничего не знаю! — залепетал он. — Я посол и не слежу за каждым гостем…

— Тогда я отдам приказ своим людям обыскать здесь каждый закуток, пан посол. — Я шагнул к нему ближе. — Каждый погреб, каждую каморку. Но тогда, боюсь, мы найдем не только иезуитов. А за укрывательство изменников на Москве нынче одно наказание. Выбирайте.

Гонсевский сдулся. Весь его гонор испарился. Он бросил затравленный взгляд на своих охранников, потом на моих ребят, что стояли стеной, и понял, что выбора у него нет.

— Они… они там, — махнул он рукой в сторону небольшого каменного строения в глубине двора. — Делайте что хотите, проклятые еретики!

Я кивнул Елисею.

— Бери десяток. Остальные — держать двор.

Мы двинулись к отдельному дому. Дверь была заперта изнутри. Двое моих бойцов с разбегу ударили в нее плечами. Раздался треск, и створка слетела с петель.

Внутри, в просторной комнате, находились пятеро. Четверо вскочили, испуганно глядя на нас. Но пятый, плотный мужчина с бородавкой у носа — я опоразу узнал его по описанию как Чижовского, — не растерялся. С проклятием он выхватил из-под рясы пистоль.

Грянул выстрел.

Пуля со свистом пролетела у меня над ухом и впилась в косяк двери. В тесной комнате стало нечем дышать от порохового дыма. А я уже был рядом.

Мой удар пришелся ему по вооруженной руке. Пистоль со звоном отлетел в сторону. Чижовский взревел от боли и ярости и выхватил кинжал другой рукой, пытаясь пырнуть меня в живот. Но Елисей, налетевший сбоку, сбил его с ног.

Остальных четверых мои ребята скрутили за несколько ударов сердца. Они даже не пытались толком сопротивляться, видя ярость, с которой мы ворвались.

Через минуту все было кончено. Пятеро иезуитов, стояли на коленях посреди комнаты со связанными руками. Мы вывели их во двор. Посол Гонсевский смотрел на нас с ужасом и ненавистью.

Я подошел к нему.

— Благодарю, пан посол, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Князь Андрей непременно оценит вашу… сговорчивость.

Отвернувшись отдал приказ своим людям:

— Уводить. Всех.

* * *

Я вошел в кабинет, где уже собрался мой малый совет: дед Прохор, дядя Олег, князья Одоевский, Воротынский и Волынский, а также думный дьяк Власьев.

— Признание нашего бывшего казначея у меня, — сказал я, кладя на стол свернутый лист.

— Сговор с поляками, передача печати, измена. А еще воровство. Он сознался в краже пятидесяти тысяч рублей. — И я вкратце описал им нашу беседу.

— Пятьдесят тысяч! — ахнул Одоевский. — Змей!

— Это не все. — Я обвел их тяжелым взглядом. — Казна почти пуста.

В палате повисла гнетущая тишина.

— Головин сознался, где прячет награбленное, — первым подал голос дьяк Власьев. — Нужно немедля послать людей и забрать все. Это хоть какая-то малость.

— Малость! — фыркнул Воротынский, ударив кулаком по столу. — Что нам его деньги! Главные богатства у Шуйских! Они теперь изменники, род их опозорен. Все их вотчины, подворья, все злато-серебро в их сундуках — по праву отходят в казну! Надо брать и трясти, как грушу!

— И не только их, — подхватил Одоевский. — Милославских тоже пощупать надобно, да и остальных!

Я слушал их. Это был единственный выход — забрать у врагов, чтобы наполнить казну и отблагодарить верных. Путь опасный, но другого не было.

— А как быть с племянником их, с князем Михаилом Васильевичем? — осторожно спросил Волынский. — Со Скопиным-Шуйским?

— Скопин не его дядья, — сказал я твердо. — В нем стать воина. Такими людьми не разбрасываются. Его мы не тронем. Наоборот. Я сам с ним поговорю. А пока надо готовить людей. По всем подворьям Шуйских и их подельников метлой пройтись.

В этот самый момент дверь отворилась, и в кабинет, чеканя шаг, вошел дядя Поздей.

— Княже. Бояре, — коротко кивнул он. — Гнездо иезуитов на посольском подворье взято. Шестеро иезуитов, включая их главаря, схвачены. Ждут твоего слова.

Не успел я ответить, как дверь снова распахнулась, и в палату вбежал бледный стольник.

— Княже, беда!

— Говори, — кивнул я ему.

— Царица-инокиня Мария Нагая у тела покойного государя! Плачет в голос и клянет тебя! Кричит, что это ты государя погубил, чтобы трон себе забрать! Челядь сбежалась, слушает…

Я сжал кулаки.

«Одно к одному. Старая лиса решила ударить в самый сложный момент».

— Это нужно прекращать, — сказал я, поднимаясь.

Я посмотрел на деда и дядю Олега.

— Идемте. Пора поговорить с «убитой горем» матерью.

Глава 14

Глава 14

Мы шли по гулким дворцовым переходам. Мои шаги были твердыми, за мной топали дед Прохор и дядя Олег с Поздеем. Моя молчаливая решимость, казалось, заставляла встречных слуг испуганно жаться к стенам. Я принял решение. Хватит полумер. Хватит играть в доброго боярина, задрали! С волками, как говорится, нужно выть по-волчьи. И сегодня эта волчья стая Нагих услышит мой рык.

Чем ближе мы подходили к царской опочивальне, тем громче становились рыдания и причитания. Когда мы вошли, я увидел тщательно разыгранное представление. В полумраке комнаты, освещенной лишь лампадами и оплывшими свечами, на высоком ложе под парчовым покрывалом лежало тело Дмитрия. Воздух был тяжел от запаха ладана, воска и чего-то еще — сладковатого запаха тлена. У ложа на коленях, в черной иноческой рясе, заламывая руки, билась в истерике Мария Нагая.

Она была еще не стара, но годы, проведенные в монастырской ссылке, и вечная обида и злость на весь мир оставили на ее лице глубокие следы. Сейчас ее платок сбился, седеющие волосы выбились из-под него, лицо было красным и мокрым от слез, но глаза… глаза горели сухим, яростным, абсолютно не скорбным огнем. Это был огонь ненависти и расчета. За ее спиной, мрачные как тучи, стояли ее братья: Михаил и опухший от пьянства Григорий, — всем своим видом изображая скорбь и праведный гнев. И самое главное — в углу, пытаясь совершать заупокойные молитвы, но явно сбитый с толку этим представлением, стоял бывший патриарх Иов. Вокруг, боясь подойти ближе, сгрудилась толпа дворцовой челяди, со страхом и любопытством впитывая каждое слово.

Увидев меня, Мария Нагая вскочила, ее движение было по-змеиному быстрым.

— Вот он, душегубец! — пронзительно закричала она, указывая на меня дрожащим пальцем. — Пришел полюбоваться на дело рук своих! Кровиночку мою извел! На крови сына моего на трон взойти хочешь, волк Старицкий!

Я не стал вступать с ней в перепалку. Вместо этого обвел тяжелым взглядом толпу челяди.

— Всем вон! — Голос мой прозвучал негромко, но властно и эхом разнесся по палате. — Оставить лишь родню покойного и отца Иова! Мои дядья и дед, не дожидаясь повторного приказа, сделали несколько шагов вперед, и толпа, не смея ослушаться, поспешно ретировалась, пятясь к дверям. Вскоре в опочивальне остались только мы.

Я медленно подошел к Марии Нагой, глядя ей прямо в глаза.

— Перестань, инокиня, — тихо, но так, чтобы слышали все, произнес я. — Твой сын, царевич Дмитрий, умер еще в Угличе. Младенцем. И ты сама это знаешь лучше всех.

Нагие остолбенели от такой прямоты. Иов замер, прекратив молитву, да и дед с дядьями начали переглядываться и корчить друг другу рожи.

— Что ты несешь, щенок⁈ — взвизгнула Мария. — Да как ты смеешь хулу возводить⁈

— Я смею, — оборвал я ее. — А вот ты смеешь обвинять меня в убийстве царя, когда сама виновата в гибели своего истинного сына? Сама его в ненависти ко всем растила, сама и не углядела! А теперь, когда этот самозванец мертв, снова пытаешься разыграть карту убитой горем матери? Ты сама назвала его сыном! Перед всей Москвой! Зачем? Власти захотела? Вернуться из монастыря, снова стать царицей-матерью? Была дурой, когда сына своего не уберегла, дурой и осталась, когда на эту авантюру с лжецом пошла!

— Да как ты смеешь, пес⁈ — не выдержал Гришка Нагой, который до этого лишь злобно сопел, и, выхватив саблю, бросился на меня. Я этого ожидал. Не делая ни шагу назад, просто ударил его кулаком в лицо. Коротко, жестко, без замаха. Гришка охнул, из носа его хлынула кровь, и он мешком осел на пол. Афанасий Нагой отшатнулся.

— Ты кем себя возомнил, пьянь? — прошипел я, глядя на поверженного Михаила. — Достал уже со своей спесью. Еще раз сунешься — башку отрублю, и род твой не поможет.

В наступившей звенящей тишине раздался сухой голос Иова.

— Довольно! — Старец медленно поднялся, опираясь на посох. — Перед телом усопшего и перед лицом Господа негоже чинить распрю и проливать хулу! Государыня, уйми свою скорбь и гнев, ибо ведут они лишь к новой смуте. А ты, князь, укроти ярость свою, хоть и справедливую. Не время для суда, время для молитвы.

Слова Иова подействовали на Марию отрезвляюще. Она посмотрела на поверженного, скулящего брата, на мое непроницаемое лицо, на суровые лица моих дядьев и деда, и поняла, что проиграла. Ее публичное представление провалилось. Она замолчала, лишь тяжело дыша и метая на меня полные ненависти взгляды.

— Дядя Олег, — спокойно сказал я. — Проводите государыню-инокиню и ее братьев в подобающие им покои. И приставьте надежную стражу. Чтобы никто их не беспокоил и чтобы они никого не беспокоили. Зорко за ними следить.

Нагие, сломленные и униженные, под конвоем моих людей покинули опочивальню.

Я остался наедине с дедом, Поздеем и Иовом. Кризис был купирован. Жестко, даже жестоко, но по-другому, видимо, было нельзя.

— Жестоко ты с ними, князь, — произнес старец, будто прочитав мои мысли. — Но, может, иначе в наше время и нельзя.

— Они сами выбрали этот путь, отче, — ответил я.

По пути обратно дед тихонько спросил, так чтобы слышали лишь я, дядя и он.

— Андрей, это правда, что ты сказал про сына Марии?

— Правда, дедушка, — кивнул я. — Забудьте о том, будто и не слышали никогда, — серьезно глянул на них, и дед с Поздеем кивнули.

Я вернулся в кабинет, где меня дожидались. Дверь за моей спиной тихо прикрылась. В палате воцарилась тишина, все смотрели на меня в ожидании: князья Одоевский, Воротынский, Волынский, дьяк Власьев. Они видели, как я ушел разбираться с Нагими, и по моему мрачному, решительному лицу догадывались, что разговор был не из приятных и закончился не в пользу царицы-инокини.

Я не стал тратить время на объяснения.

— Казна почти пуста, — начал я без предисловий, и бояре напряглись. — Войску надобно платить жалованье. Ждать, пока сыск окончится, времени нет. Вина главных изменников очевидна и подтверждена.

Я обвел взглядом дядю Поздея и князя Хованского, который выпрямился, поняв, что речь пойдет о деле.

— Дядя Поздей, князь Иван Андреевич! — Голос мой звучал твердо, не допуская возражений. — Берите с собой Василия Бутурлина, верных людей и сотню стрельцов. Немедля! Обыскать подворья Шуйских, Головина и других заговорщиков. Найти их богатства.

Затем я повернулся к дьяку Власьеву, который внимательно слушал, вцепившись в подлокотники кресла.

— Афанасий Иванович, подьячие нужны для описи. Они пойдут с отрядом и будут следить, чтобы все изъятые ценности: золото, серебро, меха — немедленно вносились в государеву казну. Все должно быть по порядку.

Приказ, отданный с такой скоростью, заставил бояр переглянуться. Это было не просто решение — это акт захвата финансовой власти в государстве, совершенный без оглядки на Думу и прочие формальности. Но никто не возразил. Все понимали: это необходимость.

Тут же подал голос князь Одоевский, поднимая следующий насущный вопрос:

— Княже, а что со Стрелецким приказом? Басманов при смерти. Приказ без головы остался. Стрельцы — сила грозная, но без твердой руки опасная.

Я кивнул, показывая, что уже обдумал и это.

— Матвеем Григорьевичем Волынским приказ укрепим, — сказал я, глядя на него, и он удивленно вскинул брови, услышав свое имя. — Он и воеводой был, и рода не худого, и в деле себя показал. — Я обвел всех взглядом.

Возражений не последовало. Кандидатура была сильной и неожиданной.

— Значит, в Боярской думе это завтра и решим, — подытожил я, формально соблюдая приличия, но давая понять, что решение уже принято.

Продолжая военную тему, я повернулся к дяде Поздею.

— Найди мне князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Доставь его сюда. С почетом, но неотлагательно. У меня к нему разговор есть.

Это распоряжение заставило бояр напрячься еще больше. Судьба племянника главного изменника была неясна, и это создавало новую интригу. Что я задумал? Помиловать и приблизить? Или казнить вместе с дядьями? Я оставил их гадать.

Решив финансовый и военный вопросы, я перешел к последнему пункту повестки.

— Теперь о деле скорбном, но необходимом. О похоронах.

Я посмотрел на Власьева.

— Афанасий Иванович, на тебя с думными дьяками — подготовка погребению царя, патриарх Иов поможет, он уже занимается. Хоронить будем в Архангельском соборе, рядом с отцом его, государем Иоанном Васильевичем и братьями его.

— А народ, княже? — спросил Воротынский. — Допустить к прощанию?

— Обязательно, — твердо сказал я. — Любой москвич сможет прийти и проститься. Но порядок должен быть строгий. Открыть для входа Троицкие и Спасские ворота Кремля. А для выхода — все остальные. Чтобы давки не было. Вот ты, Матвей Григорьевич, со стрельцами за порядком и приглядишь.

Я отпустил их выполнять приказы. Москва снова пришла в движение, теперь уже под моей властной рукой. Я выиграл еще один раунд, но война за будущее России только начиналась.

Теперь надо было заняться не самым приятным делом, но таким необходимым.

Пышные палаты Кремля остались позади, сменившись узкими, сводчатыми коридорами, что змеились вглубь, под землю. Воздух становился холоднее с каждым шагом, пахло сыростью, затхлостью и той особой, ни с чем не сравнимой безнадегой, которой, казалось, пропитались сами камни этих подклетов. Пляшущие тени от факела в руках идущего впереди сторожа выхватывали из мрака потемневшие от времени стены, низкие дубовые двери, обитые железом, и редкие, забранные ржавыми решетками оконца под самым потолком.

Я шел молча, мои шаги гулко отдавались в тишине. За мной, стараясь не отставать, следовали дед Прохор, вернувшийся дядя Олег, доложивший, что Нагие под присмотром, и князь Воротынский. Воротынский же, бледный и сосредоточенный, исполнял роль главы сыскной комиссии, и по его напряженному лицу было видно, что эта новая обязанность дается ему нелегко.

— Открыть, — приказал я у первой двери.

Засов со скрежетом отодвинули.

Внутри на соломенной подстилке сидел Василий Шуйский. Он был грязен, одежда его порвана, но глаза… глаза горели неукротимой гордыней и лютой ненавистью.

— Ну что, князь Василий Иванович? — начал я спокойно, входя в камеру. Дед встал позади меня. — Посидел, подумал о грехах своих?

— Не тебе, выскочка, меня судить! — прохрипел Шуйский, вскидывая голову. — Ты такой же вор, как и он! Только он украл корону у Годунова, а ты — у меня, у Рюриковича, который хотел очистить Русь! Я хотел спасти Отечество!

— Спасти? — Я усмехнулся. — Ты хотел власти, князь. И ради этой власти готов был утопить Москву в крови. Но у тебя не вышло. Твои братья, Дмитрий да Иван Пуговка, сейчас сидят в соседних камерах.

Я наклонился к нему, понижая голос до шепота:

— И последнее. Все твои вотчины, все подворья, все злато-серебро, что ты копил для своего восшествия на престол, теперь пойдут в государеву казну. Чтобы я мог платить верным мне людям.

Я видел, как с каждым моим словом из глаз Шуйского уходит жизнь. Гордыня, ненависть… все сменилось пустотой. Он понял.

— Ты хотел стать царем, а стал никем. Все, ради чего ты пролил кровь, все, ради чего предал, — все это теперь мое. Скажи мне, Василий Иванович, оно того стоило?

Шуйский не ответил. Он был сломлен.

— Запереть, — бросил я сторожам.

Следующим был князь Федор Иванович Мстиславский. Он не проклинал меня, а сидел на лавке с холодным, обреченным достоинством.

— И ты, князь Федор Иванович… — начал я. — Зачем? Власти тебе не хватало или чести?

— Чести, — тихо, но твердо ответил Мстиславский. — Не мог я больше видеть еретика-расстригу и ляхов на престоле православном. Шуйский был меньшим из зол.

— И ради этого «меньшего зла» вы едва не отдали Москву на растерзание? — Я покачал головой. Но он не ответил, лишь опустил лицо.

Последним я посетил Михаила Салтыкова. Этот, в отличие от первых двух, рухнул на колени, едва я вошел в камеру.

— Княже! Государь! Помилуй! Не по своей воле, по принуждению! Шуйский силой заставил! К остальным изменникам я не стал заходить, много чести.

Покончив с изменниками боярами, я направился туда, где было жарче и пахло паленым — в пыточную. Здесь, в отдельной камере, сидели иезуиты. Главный мастер заплечных дел, кряжистый мужик с пустыми, усталыми глазами, почтительно поклонился.

— Ну что? — коротко спросил я.

— Молчат, княже. Зубы стиснули, терпят все. Крепкие, как железо, — вздохнул он, и указал на одного из них уже висевшего на дыбе.

Поймали семерых, включая их главаря Савицкого. Но, по сведениям от Мнишека, было их больше.

— Мне нужны не их стоны, — сказал я твердо. — Мне нужны имена кто еще замешан, кто прибыл и кто это придумал. Узнайте!

— Постараемся, княже.

Обратный путь наверх, к свету и воздуху, показался быстрым. Контраст был разительным. Я смыл с себя тюремную тяжесть, переоделся в чистый кафтан. В малой палате уже был накрыт скромный обед. За столом сидели только свои — дед и дядья.

— Крепкие орешки эти ляхи-чернецы, — пробасил дядя Олег, наливая себе кваса.

— Ничего, расколем, — хмуро ответил дед. — Не таких видали.

В самый разгар обеда дверь отворилась, и в палату стремительно вошел Василий Бутурлин. Его лицо было серьезно.

— Княже. — Он поклонился. — Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский доставлен, как ты и приказывал. Ждет.

Всякая расслабленность мгновенно слетела с моего лица. Я медленно отставил серебряный кубок. Взгляд мой стал жестким и сосредоточенным. Впереди был сложный разговор. Не хотелось мне терять такого талантливого военачальника.

— Зови.

Глава 15

Глава 15

В кабинете было тихо. После суматохи дня эта тишина давила на уши. Я не стал садиться за массивный стол, заваленный бумагами, — это место казалось мне все еще чужим. Здесь, у окна, я был просто наблюдателем, пытающимся осознать масштаб того, что свалилось на мои плечи.

Дверь тихо скрипнула. Я медленно обернулся.

Михаил Скопин-Шуйский стоял посреди комнаты. Он был бледен, под глазами залегли тени, но держался он прямо, не опуская взгляда. В его фигуре не было ни тени отчаяния, лишь холодная, собранная готовность принять свою судьбу. Он не знал, как себя вести: я больше не был просто князем Старицким, первым боярином при дворе, а его собственный статус висел на волоске. Он был племянником главных изменников, и это клеймо могло стоить ему головы.

Я молча смотрел на него несколько долгих мгновений, давая тишине сделать свое дело, усилить напряжение. Затем отошел от окна и указал на лавку, обитую потертым бархатом.

— Здрав будь, князь Михаил Васильевич. Присядь.

Он вздрогнул.

Этот спокойный, почти будничный тон был не тем, чего он ожидал. Он готовился к обвинениям, к допросу, но не к приглашению сесть. Поколебавшись секунду, молча поклонился и опустился на самый краешек лавки.

Я не стал садиться напротив, а подошел и прислонился к подоконнику, сохраняя неформальную, но доминирующую позицию.

— Как твое здоровье? — спросил я тихо, и от этого вопроса он вздрогнул еще сильнее. — Как спится в эти смутные ночи? Кошмары не мучают?

Я видел, как в его ясных глазах мелькнуло полное недоумение. Все его заранее заготовленные ответы, вся его выстроенная оборона рухнули в один миг. Этот обезоруживающе заботливый вопрос был последним, чего он мог ожидать. Он несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем сумел выдавить из себя слова.

— Думы тяжкие одолевают, — ответил он сдержанно, но уже без той ледяной враждебности, с которой, видимо, готовился встретить допрос. — Сон бежит от меня.

Я молча кивнул, принимая его ответ. Взгляд мой смягчился, я медленно прошелся по кабинету, давая ему мгновение, чтобы прийти в себя. Тишину нарушал лишь треск воска в высокой свече на столе.

— Верю, — наконец произнес я, и голос мой звучал тихо, почти сочувственно. — Весь твой мир рухнул в один день. Род, которому ты был верен, оказался в яме предательства. Нелегко это принять и понять.

Я остановился у стола, повернувшись к нему. Видно было, как он с благодарностью ловит эту нотку понимания, как немного расслабляются плечи. Он, видимо, решил, что самое страшное позади.

— На меня тоже свалилась ноша, которой я не просил, — продолжил я все тем же доверительным тоном, создавая видимость общей проблемы. — И мне, как и тебе, нужны ответы…

Я замолчал, сделав шаг к нему. И в этот миг все изменилось. Мой голос, когда я заговорил, утратил всякую теплоту, став жестким и холодным.

— И вот какой ответ мне нужен в первую очередь, князь. Как же так вышло, что вечером перед нападением ты лично забрал из царских палат государеву саблю?

Удар был нанесен.

Я видел, что лицо Скопина утратило всякий цвет, став белым, как полотно. Он резко втянул воздух, и его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

Несколько мгновений он просто молчал, опустив голову, и я видел, как ходят желваки на его скулах. Наконец, он медленно, с огромным усилием, поднял на меня глаза. В них было лишь отчаяние и осознания того, как глупо его использовали.

— Дядя, князь Василий Иванович, просил принести, — голос Михаила был хриплым, но он заставил себя говорить ровно. — Сказал, что нашел мастера, который сделает для царской сабли чудесные ножны, и что каменья для украшения уже готовы. Я… — он запнулся, — поверил ему.

Рассказ звучал гладко. Слишком гладко? Нет, скорее, по-юношески доверчиво. История мальчика, который безмерно уважал своего старшего дядю и не мог даже в мыслях допустить, что тот способен на такое чудовищное предательство. Он был пешкой, которую сыграли втемную. Я решил поверить. Но вера моя не прощение. Это инструмент, чтобы вскрыть его до самого дна.

— Допустим, я верю в рассказ про ножны, — произнес я, и от моего спокойного тона Скопин, кажется, немного воспрял духом. Но я тут же обрушил на него новый удар. — Но это лишь говорит о том, что ты был слепым орудием в руках изменников.

Он снова побледнел, осознав всю тяжесть этого вывода.

— Теперь ты должен ответить на главный вопрос, — я подался вперед, не давая ему опомниться. — Почему, когда они перешли черту, когда ударили в набат и пошли проливать кровь, тебя не было с ними?

Густая краска залила его щеки и шею, в глазах вспыхнул огонь оскорбленной чести.

— Меня никто не звал! Никто! — выкрикнул он срывающимся от волнения голосом. — А ежели бы и позвал, я не пошел бы с ними! Дядя знал это! Знал, что я откажусь марать руки в таком грязном деле! Вот, наверное, и не позвал!

Я молча кивнул, внимательно наблюдая за его реакцией, за тем, как ходят желваки на его лице, за сжатыми в кулаки руками. Он был искренен в своем гневе.

— А коли узнал бы… доложил бы на родичей своих?

Он замер. Вся краска сошла с лица. Вопрос повис в мертвой тишине кабинета, тяжелый, как топор палача. Он опустил взгляд в пол, и я видел, как мучительно работает его мысль. Молчание затягивалось. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он снова поднял на меня глаза. В них уже не было гнева — лишь смертельная усталость и готовность ко всему.

— Нет, княже, — выдохнул он. — Не доложил бы. Это родичи мои… как бы я мог.

— И, несмотря на то что они предали крестное целование? Предали царя? — уточнил я, нанося последний, контрольный удар.

Он не ответил. Лишь раз медленно кивнул, принимая свою судьбу. В его взгляде читалось: «Да. Я знаю, что это предательство. И готов за это умереть».

Я смотрел на него, и в наступившей тишине кабинета холодный расчет сменился чем-то вроде уважения. Он не солгал. Лжец, пытаясь спасти свою шкуру, без колебаний ответил бы «да, донес бы!». Он бы предал родных на словах так же легко, как его дядья предали царя на деле. А этот сказал правду, зная, что она равносильна смертному приговору. Его молчаливый кивок был не знаком согласия с моей правотой, а знаком принятия своей судьбы. Его честность — высшее доказательство благородства.

Я уже открыл было рот, чтобы озвучить свое решение, но он опередил меня.

Михаил Скопин-Шуйский, считая, что его судьба решена и впереди лишь плаха, медленно, с достоинством поднялся с лавки. А затем, сделав шаг вперед, тяжело опустился на колени. Движение это было лишено унижения, в нем была лишь последняя, отчаянная просьба.

— Милости прошу, не для себя, княже, — голос его был глух, но тверд. Он не просил, он молил. — А для жен родичей моих. Оставь их в живых, княже, невинные в делах мужей. Меня же казни с остальными родичами.

Я медленно подошел и положил руку ему на плечо.

— Встань, князь. Негоже человеку твоей стати на коленях стоять.

Он, шатаясь, поднялся, все еще глядя на меня с отчаянной мольбой. Он ждал ответа, приговора. Но вместо этого я, отпустив его плечо, отошел к окну и начал рассуждать вслух, будто сам с собой.

— А давай представим, князь, что все у твоего дяди Василия получилось. Вот случилась такая оказия, и он стал царем…

Скопин замер. Он не понимал, к чему я веду, но молчал, слушая с напряженным, почти болезненным интересом.

— Василий Иванович уже немолод, да и детей, как я знаю, нет у него, — продолжал я, глядя на городские крыши. — Ты же по крови — старше и его, и его братьев. Скажи мне, если бы Василий, поцарствовав год-другой, преставился, допустили бы его братья, Дмитрий да Иван, чтобы ты взошел на престол впереди них?

Я обернулся и посмотрел на него. Михаил был в шоке. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова, лишь хватал ртом воздух. Эта мысль, простая и очевидная для любого интригана, никогда не приходила ему в голову.

— Я… я и не думал о таком даже, князь… — с трудом протянул он.

— А я думал. — На моих губах появилась горькая усмешка. — Ибо думать на три шага вперед — это обязанность государева мужа. Как в делах государственных, так и на поле брани. Обо всяком нужно думать.

Я подошел к нему почти вплотную, и голос мой стал тихим и безжалостным.

— Так вот, скажу как есть: не допустили бы. Не успел бы Василий Иванович глаза закрыть, как от тебя бы избавились. И знаешь, кто, скорее всего, поднес бы тебе чашу с ядом? Улыбаясь? Жены их, та же самая Екатерина Григорьевна, за которую ты милости просишь. Корня она малютиного, не забывай.

Я видел, как гаснет свет в его глазах. Это был удар страшнее, чем вид топора палача. Вся его вера в род, в семью, в благородство, за которое он был готов умереть, рухнула в одно мгновение. Михаил был потрясен до гллубины души.

Я сменил тон с жесткого на более доверительный, почти тихий.

— А знаешь, почему я вижу это так ясно, князь? — начал я. Он поднял на меня пустой, непонимающий взгляд. — Потому что мы с тобой и с ними родичи, как ни крути. Одной крови.

Это его окончательно сбило с толку. Он лишь непонимающе нахмурился.

— Ты хорошо знаешь историю моего рода? — спросил я. — Историю рода Старицких?

Михаил неуверенно кивнул, не понимая, к чему я веду.

— Позволь, я напомню. — На моих губах появилась горькая усмешка. — Мой прапрадед, князь Андрей Иванович Старицкий, был родным дядей царя Ивана Васильевича. Его уморила в темнице мать царя, Елена Глинская, боясь соперничества за власть. А прадеда моего, князя Владимира Андреевича, талантливого полководца и героя взятия Казани, уже сам Иван Грозный обвинил в измене и заставил принять яд вместе со всей семьей. А там и дед мой недолго прожил. Так уж повелось на Руси, что Рюриковичи Рюриковичей за власть режут. А твои дядья нравом те же.

Я видел, как он начинает понимать. Он не первый и не последний, кто мог пасть жертвой интриг собственной родни в борьбе за престол. Наша общая кровь была не только привилегией, но и проклятием.

— И мне уже нашептывали, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза, — отправить тебя следом за родичами. Покончить с родом Шуйских раз и навсегда. Но я так не считаю, ибо вижу, что не виновен ты. Однако пойми: шепотов и наветов на тебя теперь будет много. Каждый твой шаг, каждое слово будут толковать в вину. Тебе придется не словами, а делом доказывать свою честь.

Я сделал паузу, а затем ответил на его, так и не услышанную просьбу.

— А насчет жен дядьев твоих не беспокойся. Я сохраню им жизнь. В монастырь Екатерина Григорьевна поедет, грехи замаливать. Туда, где нынче тетка моя сидит. — И я не смог сдержать злой, мстительной усмешки, вспомнив свою тетю Марию. Для дочери Малюты Скуратова это будет достойная компания, а для Марии просто праздник. — Остальные пусть живут, будет им мое попечение, — была мысль их скинуть на Михаила, но наверняка гадости будут нашептывать, отправлю их подальше да пусть живут.

Я видел его смятение и решил покончить с этим. Мой тон снова изменился, став сухим и официальным, как у дьяка, зачитывающего государев указ. Время эмоций прошло, настало время закона и воли.

— Теперь о делах земных, князь, — произнес я. — Ты наследник своих родичей. Но вотчины твоих дядьев отныне прокляты изменой. В казну их передашь после, послужит это на благо Отечества. Это справедливо.

Я сделал паузу, давая ему осознать сказанное. Он терял колоссальное состояние, наследие многих поколений Шуйских. Князь молча кивнул, принимая это как должное.

— Однако, — продолжил я, и в голосе моем прозвучала новая нота, — твоя собственная вотчина, та, что от отца к тебе перешла, не запятнана их грехом. Ее никто не тронет. Ты сохранишь свое достояние.

Он вскинул на меня глаза, и в них блеснуло откровенное изумление. Он был готов потерять все. Этот жест — четкое разделение вины — был актом высшей справедливости.

— А сам пока отдыхай, князь, — заключил я, давая понять, что разговор окончен. — Набирайся сил. Скоро для тебя найдется государева служба.

Скопин-Шуйский смотрел на меня еще мгновение, затем медленно, с глубоким почтением поклонился и, пятясь, вышел из кабинета.

Я смотрел ему вслед.

— Надеюсь, я не ошибся? — пробормотал я себе под нос и рухнул на лавку.

Пару минут я сидел в тишине, обдумывая встречу.

Да уж, о таком я и не думал. Полагал, остановлю Шуйского и все, пресеку смуту и все как-то само по себе наладится.

— Гераклом блин себя чувствую, разгребая эти конюшни, — нарушил я тишину кабинета. — Эх, надо дальше делами заниматься, благо их хватает, — тяжко вздохнул я, подымаясь и направляясь к двери.

Глава 16

Глава 16

— Федотко, — позвал я, и в дверях тут же вырос мой верный гвардеец. — Сторожей со мной. Пройдемся.

Мы вышли из душных палат на свежий вечерний воздух. Я направился к стенам Кремля. Здесь, наверху, гулял прохладный ветер, он трепал волосы и немного приводил мысли в порядок.

Внизу притихшая, но не спящая Москва мерцала редкими огнями. Где-то вдалеке еще разносились отголоски колокольного звона, но в целом город замер, переваривая события страшных дней. Я шел вдоль стены, сторожа молча следовали за мной, их шаги гулко отдавались по каменным плитам.

«Что дальше?» — этот вопрос сверлил мой мозг. Я выиграл битву за Кремль, но не войну за Россию. Сейчас я был здесь, на вершине, но положение мое оставалось шатким, как у канатоходца. Один неверный шаг — и я сорвусь в ту же пропасть, куда только что отправил Шуйских.

Покидать Кремль сейчас было бы верхом безрассудства. Да, мое подворье в Китай-городе — крепость, но крепость маленькая и уязвимая. Здесь я не просто князь, а хозяин цитадели, контролирующий сердце государства. Но оставаться тут опасно. Сотни придворных, слуг, челяди, оставшихся без дела боярских детей… кто из них был тайно верен Шуйским? Кто был подкуплен поляками? Кто угодно мог подсыпать яду в кубок или вонзить нож в спину в темном переходе.

«Нет, останусь здесь, — решил я. — В мышеловке, но за каменными стенами. По крайней мере, до похорон и созыва Земского собора. А доверять нельзя никому».

Эта мысль тут же повлекла за собой другую, более приземленную. Я подозвал к себе Архипку, одного из сторожей.

— Возьмешь парочку людей с полка и скачи на наше подворье, что в Китай-городе. Передай холопам, чтобы ужин сообразили и привезли. Здешним я пока не верю. И чтобы ни одна мышь чужая к котлу не подобралась. Головой отвечаешь.

Архипка кивнул и тут же сорвался с места, исчезая в сумерках.

Мои мысли снова вернулись к делам государственным. Главная проблема после бунта — казна. Она была почти пуста еще до меня, а теперь, с конфискацией богатств Шуйских, в нее должны были хлынуть средства. И требовался человек, который не даст им снова утечь сквозь пальцы. Человек абсолютно верный, не связанный с московскими приказными кланами, привыкшими запускать руку в государеву мошну.

И тут я вспомнил. Подьячий Савка, что помогал мне еще со сбором тягла, а после с радостью согласился перейти ко мне на службу. Он был не слишком знатен, но умен, честен и всем своим возвышением обязан только мне. Идеальный кандидат. Он не предаст, хотя бы в первое время.

«Вызвать его, — решил я. — Но позже. Когда все немного уляжется. Поставить его помощником казначея. Он будет моими глазами и руками там, где воруют больше всего».

Я остановился, опершись на зубец стены, и снова посмотрел на раскинувшийся внизу город. План начал выстраиваться. Медленно, шаг за шагом, я буду менять эту прогнившую систему, ставя на ключевые места своих проверенных людей. Людей, верных не знатным родам, а мне и России.

Но это все потом.

Вечером в одной из малых палат Кремля, спешно приведенной в порядок, накрыли ужин. Еду, как я и приказывал, доставили с моего подворья: дымящиеся щи в глиняной миске, гречневая каша с кусками тушеного мяса, ломоть хлеба. Не боярский пир, а еда для воинов после тяжелой службы.

За столом в свете оплывших свечей уже сидели мои самые близкие. Дед Прохор ел медленно, основательно, молча разламывая хлеб мозолистыми пальцами. Дядя Олег, напротив, есть почти не мог — он нетерпеливо барабанил пальцами по столу, его глаза горели, он весь был еще там, в гуще боя. Рядом с ним сидел верный Прокоп.

Дверь распахнулась, и в палату, неся с собой холодный воздух и запах улицы, вошли дядя Поздей и князь Хованский с Бутурлиным. Они были в пыли, на сапогах Хованского виднелись бурые пятна.

— С почином, княже! — не сдержал довольной, хищной ухмылки Хованский, сбрасывая на лавку тяжелые перчатки.

— Удачно сходили? — спросил я, жестом указывая на свободные места.

— «Удачно» не то слово! — подхватил дядя Поздей, усаживаясь и жадно хватая кубок с квасом. — Богатства у них, Андрей, несметные! Из одного только подворья Василия десяток возов вывезли! Соболя, парча, утварь драгоценная… Да серебро. Дьяки Власьева до сих пор опись ведут, конца и края не видно. Головинская казна тоже вскрыта. Казначей наш был запаслив, ох, запаслив…

— Без боя не обошлось, — добавил Хованский, становясь серьезнее. — Челядь Головина разбежалась, едва нас завидев. А вот у Шуйских… десятка три их верных холопов, настоящие боевые псы, заперлись на дворе и спустили свору. Кричали, что без приказа хозяина ворота не отворят.

— И что? — нахмурился я.

— Пришлось повозиться, — хмыкнул Поздей. — Стрельцы наши бревном ворота высадили с третьим ударом, со щепками и визгом. Пару самых злобных псов задавили. Остальные тут же поджали хвосты. Одного, самого говорливого, взяли. Остальным бока намяли. Боялись они, княже, что за проделки Василия и их со свету сживут.

Я перевел взгляд на Василия Бутурлина, который до этого молча сидел в стороне.

— Что по иезуитам, не узнавал?

— Молчат, государь, — развел руками Василий. Его голос был спокоен и деловит, будто он докладывал о поставках фуража. — Терпят все, но ни имен, ни планов не выдают.

Я недовольно поморщился. Фанатики — самый сложный враг.

Тут чаша терпения дяди Олега переполнилась. Он с грохотом ударил кубком по столу так, что квас расплескался.

— То все дела бумажные да холопьи! А я вот о чем скажу! — пророкотал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Поляков этих в Москве — тьма! Сидят по своим подворьям, саблями бряцают, а мы тут щи хлебаем! Не пора ли отплатить им за все бесчинства? Кровью умыть этих псов, пока они новую измену не замыслили!

Его поддержали несколько человек за столом. Желание отомстить за унижения, что терпела Москва, витало в воздухе. Я дал им выговориться, молча слушая гул голосов, а затем поднял руку. Все смолкли.

— Натравить на них москвичей? — спросил я спокойно, глядя прямо на дядю Олега. — Дать волю толпе? Толпа — это огонь, дядя. Им можно согреться, а можно и весь дом спалить. Они начнут с ляхов, а закончат грабежом купеческих лавок и боярских подворий. Москва утонет в крови, и мы потеряем всякий контроль. Такая победа нам не нужна. А самим сейчас каждого выковыривать долго.

Я обвел всех тяжелым взглядом.

— Сейчас у нас другая цель, куда более важная. Мы должны похоронить покойного государя.

— Хм, — донеслось от кого-то иронично.

— В них важно все, — отрезал я. Голос мой стал тише, но весомее. — Подумайте сами. Вся Москва, вся земля православная должна увидеть, что царь Дмитрий Иоаннович мертв. Увидеть его тело, гроб, увидеть, как его опустят в могилу в Архангельском соборе. Этим мы утихомирим страну и город. Выкажем почтение!

«А еще рты позатыкаем, может и не появятся новые самозванцы», — добавил я мысленно.

Мои слова заставили их задуматься. Дядя Олег все еще хмурился, но уже не спорил. Дядя Поздей задумчиво потер подбородок. Даже князь Хованский, человек искушенный в интригах, слушал с явным интересом. Они думали о мести и чести, а я — на несколько ходов вперед, вспоминая о череде Лжедмитриев, что еще ждала эту страну впереди.

— Главное сейчас — похороны, — подытожил я, и голос мой не оставлял места для споров. — Они должны пройти чинно, торжественно и при всем народе. Порядок важнее мести. Поляки, лишившись своего покровителя и увидев нашу силу, может, и сами разбегутся. А если нет — разберемся с ними после. Тихо и без бунта. Когда придет время.

Дед Прохор, до этого молчавший, медленно кивнул. Один раз. Этого было достаточно. Совет был окончен.

Ночь в кремлевских палатах прошла беспокойно, и с первыми лучами солнца я уже был на ногах. Сидеть в палатах, ожидая, пока все само устроится, было не в моих правилах. Сегодня Москва должна увидеть живого князя Старицкого, а то напридумывают еще чего.

В сопровождении дяди Олега и полусотни сторожей я выехал из Спасских ворот. Мы не спеша объезжали стрелецкие слободы. Я не просто гарцевал там. Я останавливался, подзывал к себе сотников, голов и простых людей, спрашивал о настроениях, о нуждах. Смотрел им в глаза, давая понять, что их новый командир, князь Волынский, поставлен моей волей и всей боярской думой, и я лично слежу за порядком. Потом появился на разных торгах. Я не произносил речей, лишь проехал мимо, строго и внимательно оглядывая торговые ряды. Это была моя пиар-кампания, как сказали бы в моем времени, я «торговал лицом», показывая, что в городе есть твердая, знающая свое дело власть.

Вернувшись в Кремль, с головой окунулся в хлопоты по организации похорон. Вместе с отцом Иовом и дьяком Власьевым мы до последней мелочи выверяли чин церемонии. В какой-то момент, когда обсуждали поминальные столы для народа, один из старых думных дьяков, желая, видимо, уязвить меня, елейным голосом заметил:

— А на поминки по почившему государю Борису Федоровичу, дай Бог ему памяти, из казны было отпущено сорок тысяч рублев…

Я чуть не поперхнулся. Сорок тысяч! Казна, которую мы только-только начали наполнять конфискованным у изменников серебром, такого не выдержала бы. Но и выглядеть скупцом в таком деле было нельзя.

— Десять тысяч, — сказал я, скрипя зубами. — Четыре тысячи на поминальные столы и раздачу милостыни в Москве. Остальные шесть разослать с грамотами по крупным городам и монастырям, дабы и там почтили память государя. Думаю, этого будет довольно.

Дьяк поджал губы, но возразить не посмел. День прошел в бесконечных хлопотах. Мы решали, кто и как будет охранять процессию. Постановили, что улицы будут держать стрельцы и московские служильцы. Меня же лично будет охранять мой старицкий полк и верный десяток Агапки.

И вот этот день настал. Казалось, вся Москва высыпала на улицы. От Ильинки до Варварки колыхалось людское море — тысячи и тысячи голов в темных армяках и платках. Воздух дрожал от низкого, скорбного гула и колокольного звона.

Процессия двинулась от дворца. Во главе шло духовенство в черных ризах, высоко неся хоругви и иконы. Отец Иов в полном патриаршем облачении выглядел суровым и величественным, как библейский пророк. Его глубокий, властный голос, читавший молитвы, не допускал и тени сомнения — он хоронил законного государя.

За гробом, обитым алым бархатом с вышитым золотым двуглавым орлом, шел я. И чувствовал на себе тысячи взглядов, полных скорби, любопытства и надежды. Я заставил явиться всех. По правую руку от меня, бледная как смерть, шла Марина Мнишек. Ее лицо было похоже на маску, лишь плотно сжатые губы выдавали внутреннюю бурю. Она не плакала, сухие темные глаза горели бессильной яростью. Рядом с ней, осунувшийся и постаревший за несколько дней, семенил ее отец, Ежи Мнишек, глядя себе под ноги. По левую руку, чернее тучи, шли Нагие. Михаил злобно зыркал по сторонам, его рука то и дело дергалась к поясу, где больше не было сабли. За нами — вся Боярская дума, покорная и притихшая. Они были главными свидетелями этого представления.

Народ, видя это, волновался. Толпа напирала на стрельцов. Женщины протягивали руки, пытаясь дотронуться до края бархатного покрывала на гробе, их лица были мокры от слез.

— Государь наш! Сиротинушка! — неслось из толпы. — На кого ж ты нас покинул⁈ — причитала какая-то старуха. Люди верили. Они оплакивали свою надежду.

В соборе, в густом полумраке, прорезанном сотнями дрожащих огоньков свечей, пахло ладаном и талым воском. Гулкий, всепроникающий голос Иова разносился под древними сводами, где в своих гробницах спали великие князья и цари. Он отпевал «Димитрия Иоанновича», и каждое его слово было гвоздем, забиваемым в крышку гроба всех самозванцев.

Наконец, гроб на толстых веревках медленно опустили в новый склеп. А потом придвинули тяжелую каменную плиту. Глухой финальный удар камня о камень эхом прокатился по собору, поставив точку. Все было кончено.

Я стоял на паперти, глядя, как медленно редеет площадь. Все прошло на удивление спокойно. Случилось, конечно, несколько мелких драк на выходе, да в одном месте возникла давка, но мои люди и стрельцы под началом Матвея Григорьевича быстро навели порядок. Никто серьезно не пострадал. Порядок, который я так хотел показать, удалось удержать.

Вернувшись в свой кабинет в кремлевских палатах, я тяжело опустился в кресло. Дверь за моей спиной тихо прикрылась. Я позволил себе выдохнуть по-настоящему, до конца, впервые за много дней. Все прошло гладко. Порядок удалось удержать. Я смотрел на свои руки — они больше не дрожали. Самый опасный этап был пройден. Прошлое похоронено, столица успокоена. Теперь можно наконец начать строить…

Дверь в кабинет распахнулась без стука, с такой силой, что ударилась о стену. Я вскочил, инстинктивно хватаясь за эфес сабли. В палату, тяжело дыша, буквально ввалились князья Воротынский и Волынский. Их лица были бледны и встревожены. Между собой они тащили человека в дорожной одежде, с ног до головы покрытого пылью.

— Государь! — выдохнул Воротынский, подталкивая гонца вперед. — Весть из Нижнего Новгорода! Срочная!

Гонец рухнул на колени, пытаясь отдышаться.

— Говори! — приказал я, и краткий миг облегчения, что испытал, испарился, сменившись ледяным предчувствием беды.

— Войско… государь… войско на Москву движется! — задыхаясь, прохрипел он. — От Нижнего Новгорода! Казаки… тысячи три сабель, не меньше!

Кровь застыла у меня в жилах. Три тысячи! Это не ватага разбойников. Это целая армия.

— Кто во главе? — глухо спросил я.

Гонец поднял на меня полные ужаса глаза.

— Называют его царевичем Петром Федоровичем… Говорят, сын покойного царя Федора Иоанновича!

Новый самозванец. Я стиснул зубы так, что они заскрипели. Не успели похоронить одного, как из-под земли вылез другой.

— И еще, государь… — добавил гонец, и это было последним ударом. — Сказывает он всем, будто покойный государь Дмитрий Иоаннович сам его на свою свадьбу позвал…

В кабинете повисла гробовая тишина. Я молчал. Краткий миг покоя, что я позволил себе, теперь казался издевательством.

Я только что похоронил одного самозванца. Запечатал его в гробнице, показав всей Москве, что его история окончена. Но этот мертвец умудрился породить нового, прикрывающегося его именем.

Смута не закончилась. Она только начиналась.

Глава 17

Глава 17

В кабинете повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь хриплым, прерывистым дыханием гонца. Воротынский и Волынский, приведшие его, застыли с бледными лицами, их взгляды были прикованы ко мне. Они ждали. Ждали моей реакции: крика, ярости, паники — чего угодно, что показало бы, что я так же ошеломлен, как и они.

Я чувствовал, как внутри поднимается волна холодной, бессильной ярости. Но не дал этой ярости вырваться наружу. Сейчас паника была опаснее любого врага. Я заставил себя сделать глубокий вдох и выпрямился. Лицо мое, я знал, превратилось в бесстрастную маску.

— Дайте ему воды. — Я кивнул на гонца, который все еще стоял на коленях, дрожа всем телом. Волынский, опомнившись, поспешно плеснул воды в серебряный кубок и протянул дрожащему человеку.

Я впился взглядом в гонца.

— А теперь, — мой безжалостно-спокойный голос заставил его вздрогнуть, — расскажешь все с самого начала. И ничего не упускай. Где именно ты их видел? Каково число войска на вид? Точно ли три тысячи?

Гонец судорожно сглотнул, осушив кубок. Мое хладнокровие, кажется, подействовало на него отрезвляюще. Он перестал дрожать и заговорил уже более связно:

— В конце апреля явились к Нижнему Новгороду. Со стен города считали — говорят, и правда тысячи три, а то и больше. Страшная сила….

— Что за казаки? Как вооружены? Есть ли у них пушки? — продолжал я методично задавать вопросы, выстраивая в голове картину.

— Всякие. И с Волги, и с Терека, и просто вольница гулящая. Вооружены справно: сабли, самопалы. Пушек я не видел, разве что малые, затинные.

— Что говорят о самом «царевиче»? Как он выглядит? Кто при нем в советниках?

— Царевич… — гонец замялся, — молод, черняв, голосом зычен. В казачьем кругу держится просто, братается с ними. А в совете у него, сказывают, какие-то беглые монахи да дьяки опальные, что грамоте обучены и речи ему пишут. Это то, что в городе говорят.

Я кивнул. Картина прояснялась. Теперь главный вопрос.

— Как на него реагирует народ? Встречают хлебом-солью или боятся?

— Боятся, государь! — не задумываясь выкрикнул гонец. — Они два села пожгли, добро все выгребли, девок попортили! Разбойники! Их в город от того и не пустили, ворота затворили. Так они с наскока взять пытались, да наши от стен отбили! Теперь вот… стоят под городом, в осаде его держат, окрестности жгут. Меня и послали рассказать, едва прорвался…

— Понятно, иди отдыхай, тебя проведут. — И я махнул рукой.

Воротынский и Волынский смотрели на меня, ожидая приказов, но я молча указал им на выход. Мне нужно было подумать. Одному.

Три тысячи сабель — это сила, которую можно разбить. А вот слух, что его на свадьбу свою государь звал. Эта фраза превращала самозванца в возможного наследника, которого признал царь.

Мне нужно было знать правду. Звал или не звал? От этого зависело все. Если это ложь — ее нужно разоблачить, выставить на посмешище, лишить самозванца главного оружия. А если… если правда? Если Дмитрий в своем безумии действительно с кем-то списался, дал какие-то обещания? Тогда дело становилось во сто крат хуже.

Но кто мог это подтвердить или опровергнуть? Я перебирал в уме всех, кто был близок к покойному. Мнишеки? Эти солгут, не моргнув глазом, если увидят в этом хоть малейшую выгоду для себя. Бояре? Они не знали и половины личных дел государя, он их к себе близко не подпускал.

А кто знал все его тайны? Кто писал за него письма, читал донесения, был его тенью?

И тут я остановился посреди комнаты. Память услужливо подсунула образ. Тихий, исполнительный человек с умными, наблюдательными глазами и тонкими, привыкшими к перу пальцами. Человек, который всегда был рядом с Дмитрием, но держался в тени.

Секретарь, Ян Бучинский.

Я вспомнил наши нечастые разговоры. В отличие от спесивых шляхтичей, Бучинский был человеком разумным, почти ученым.

Я резко шагнул к двери и распахнул ее.

— Елисей! — позвал я.

Мой верный слуга тут же возник из полумрака коридора.

— Найди мне Яна Бучинского, бывшего секретаря государя. — Я понизил голос, и приказ мой прозвучал тихо, но твердо. — Живо. И тайно. Никто не должен знать, что я его ищу. Доставь сюда.

Елисей молча кивнул и так же тихо исчез. Теперь оставалось ждать.

Я снова и снова начал прокручивать в голове дни мятежа, пытаясь вспомнить каждую деталь, каждого участника. Ближний круг Дмитрия… поляки, русские бояре… его охрана…

И тут меня словно холодом обдало.

Охрана, иностранные наемники. И я вдруг с абсолютной ясностью осознал, что в суматохе последних дней — допросах, похоронах, советах — совершенно упустил их из виду. Что с ними стало?

Мысль о неучтенной вооруженной силе заставила меня резко обернуться.

— Сторожа! — крикнул я, и в дверях тут же возник мой гвардеец. — Ко мне Волынского! Живо!

Через несколько минут в кабинет вошел Матвей Григорьевич.

— Княже?

— А что стало с наемной гвардией? С людьми капитана Маржерета? Где они сейчас?

Волынский на мгновение нахмурился, припоминая.

— А, с этими… Часть их перебита, когда на тебя покусились, княже. Часть в подклете, отдельно от бояр и иезуитов. Ждут своей судьбы. А те, кто не участвовал, в слободе своей сидят, носа не высовывая.

Он помолчал, а затем добавил с плохо скрываемым боярским презрением:

— Бойцы они умелые, спору нет. Но верность их, как известно, продается тому, кто платит.

Он поклонился и вышел, оставив меня переваривать услышанное. Я снова подошел к окну.

Мысли вновь начали крутиться в голове, с наемниками разберусь позже. Мне нужно знать, кто он такой, этот «Петр», какова его истинная сила. Мне нужна разведка, пока я тут все утрясаю.

Кого послать? Нужен был кто-то свой. Надежный, быстрый, не слишком заметный.

Точно Агапка. Десятник московских жильцов. Простой, верный, исполнительный. Не интриган, не боярин. Решение было принято. Я резко шагнул к двери, выходя в полумрак коридора, где несла караул моя стража.

— Позвать ко мне Агапку, десятника, — приказал я стоявшему у входа Викше. — Он должен быть у себя на подворье. Живо.

Прошел час, а может, и полтора. Ожидание было мучительным.

Наконец, в дверь постучали. Я ждал Елисея, но вошел Викша.

— Княже, привел Агапку.

— Зови, — махнул я рукой.

В кабинет вошел Агапка. Он был в простом кафтане.

— Здрав будь, княже, — поклонился он. — Звал?

— Садись. Дело есть важное. Срочное и тайное, — жестом указал я на лавку.

Сам остался стоять, нависая над ним.

— На Москву идет войско, — начал я без предисловий, прямо и жестко. — Три тысячи казаков. Во главе — самозванец, что кличет себя царевичем Петром. Они подошли к Нижнему Новгороду, пытались взять его штурмом, но были отбиты. Теперь стоят под стенами, держат город в осаде.

Лицо Агапки на миг окаменело.

— Что прикажешь? — просто спросил он.

— Ты нужен мне, Агапка. Набери сотню из московских жильцов по моему слову. Надо немедленно выступить в сторону Нижнего Новгорода. — От боя уклоняться любой ценой! — подчеркнул я. — Вы — мои глаза и уши. Узнать все: где стоит самозванец, какова его сила на самом деле, что с Нижним. Посмотрите, узнайте, что сможете, и немедленно назад. Понял?

Он коротко кивнул.

— Но в Москву не возвращайся, — добавил я ключевой приказ. — Как только все выяснишь, прямым путем скачи в Гороховец. И будешь ждать, когда либо я с войском приду, либо кто-то еще, или гонца к тебе отправлю.

Агапка, осознав всю важность миссии, четко ответил:

— Исполню, княже, не сомневайся!

Он уже собирался уходить, но я остановил, сорвал с собственного пояса тяжелый, набитый монетами кошель.

— Это на все нужды. Не жалей. Отвечаешь головой.

Этот жест говорил ему о доверии больше, чем любые слова. Он молча, но с глубоким уважением поклонился и, развернувшись, вышел. Первый ответный ход в новой войне был сделан.

Агапка ушел, оставив после себя ощущение пусть и малой, победы над навалившимся хаосом. Я не сидел сложа руки, я действовал. Но теперь снова наступило время ожидания. Мучительного, вязкого, как болото. Я мерил шагами кабинет.

Прошел час, затем другой. За окном темнело, в кабинете зажгли свечи. Наконец дверь тихо отворилась. Вошел Елисей. За ним, бледный, но прямой, ступал в темном европейском платье Ян Бучинский.

Глянув на Елисея, он, все поняв, покинул кабинет.

— Пан Ян, — наконец произнес я, и голос мой прозвучал холодно и жестко, без тени того уважения, что я выказывал ему раньше. — Ты был тенью государя, его правой рукой в делах бумажных. Но, когда твой государь умирал на площади, заливаясь кровью, тебя рядом не было. И после, когда верные люди собирались здесь, в Кремле, ты тоже не явился. Где ты был?

Обвинение было брошено. Бучинский не вздрогнул. Он, казалось, ждал этого вопроса.

— Княже, — начал он, и голос его, хоть и тихий, был тверд. — В тот час я был в отъезде, по сердечным делам. Когда же ударили в набат и пошли крики «Бей ляхов!», я понял, что любой поляк — первая мишень для толпы.

Он поднял на меня свои умные, немигающие глаза.

— Явиться в Кремль в тот момент означало не верность, а бессмысленную гибель. Моя верность покойному государю заключалась в том, чтобы сохранить его тайны, а не подставить голову под топор обезумевшей черни. Я спрятался, чтобы дождаться, когда в городе воцарится порядок и закон.

Он замолчал, сказав все.

— Хорошо, пан Ян. Присядь. То, что было, прошло. Твоя жизнь сейчас зависит от твоей полезности. Мне нужна правда.

Он с облегчением, но все еще с опаской опустился на лавку, глядя на меня с ожиданием.

— Мне донесли, что объявился человек, называющий себя царевичем Петром, сыном царя Федора, — начал я, в упор глядя на него. — И говорит он, будто покойный государь Дмитрий звал его к себе как брата. Ты вел все его письма, знал все его тайны. Скажи мне как на духу: это правда?

Я ожидал услышать что угодно: гневное отрицание, растерянное недоумение, подтверждение того, что это наглая ложь. Но Бучинский после долгой, тяжелой паузы, во время которой он, казалось, взвешивал каждое слово, поднял на меня усталые глаза.

— Да, государь, — тихо, но отчетливо произнес он. — Грамота такая была. И деньги были посланы.

Эти слова ударили, как обухом по голове. Все мои расчеты, вся моя стратегия, построенная на том, что враг — простой самозванец, рухнули в один миг. Я почувствовал, как внутри все похолодело.

— Что значит «была»? — Я не узнал своего голоса, он прозвучал хрипло и требовательно. — Что за бред ты несешь? Но ведь вы все знали, что это ложь! Что у царя Федора не было сына! Была лишь дочь, Феодосия, и та умерла во младенчестве! Зачем он это сделал⁈

Я подался вперед, впиваясь в него взглядом, требуя немедленного ответа на это вопиющее безумие.

Бучинский не вздрогнул от моего резкого тона. В его глазах была лишь горькая усталость человека, который уже пытался спорить с этой сумасшедшей логикой и проиграл. Он тяжело вздохнул, будто собираясь с силами, чтобы снова объяснить очевидное безумие.

— Цель его была ясна, государь, — начал он тихо. — Покойный Дмитрий хотел утихомирить южные границы. Он хотел иметь там верное ему казачье войско во главе с человеком, который был бы обязан ему всем — и именем, и казной.

В этом была своя, пусть и кривая, логика. Создать на границе верный буфер, личную армию.

— Но способ, который он избрал… был весьма спорным, — продолжил Бучинский, и в голосе его прозвучала горечь. — Он считал, что казаки-вольники охотнее пойдут за «царской кровью», пусть и мнимой, чем за простым воеводой, назначенным из Москвы. Он думал, что это хитроумный ход — создать себе «родственника», который соберет для него личную армию. Он верил, что сможет управлять на расстоянии.

Я слушал, и у меня волосы на голове шевелились. Играть с огнем, посыпая все вокруг порохом. Он не понимал, что создавал не марионетку, а новое знамя для всех недовольных, давая ему в руки войско и деньги, при этом сам являясь самозванцем.

— Вот только я и Петр Басманов умоляли его не делать этого, — закончил свою исповедь Бучинский. — Мы доказывали, что эта ложь обернется против него. Что нельзя управлять тем, кто сам себя считает царевичем. Мы говорили, что он создает змею, которая его же и укусит. Но он никого не слушал.

Секретарь замолчал. Все было сказано

Это не было чистым безумием. Это была авантюра, отчаянная и рискованная политическая игра, которая вышла из-под контроля. Мне в наследство достался не просто самозванец, а провалившийся «спецпроект» моего предшественника, его безумное наследие.

Я понял, что эту правду нужно похоронить. Похоронить здесь, в этом кабинете, и никогда не давать ей выбраться наружу. Для всего мира, для бояр, для народа «Петр» должен остаться обычным самозванцем и разбойником. Если вскроется, что покойный государь, которого я только что похоронил с царскими почестями, сам плодил смуту, это ударит и по нему, и по мне, как по его «родичу» и преемнику.

— А сам замешан в делах Мнишеков и иезуитов?

— Нет, княже, я жизнь свою пытался спасти, — быстро ответил Ян.

Он лгал. Или, по крайней мере, недоговаривал. Но я не стал на него давить. Мне он был нужен живым и желательно лояльным. А всю правду из остальных я и так вытрясу в подклете. Пусть пока считает, что обманул меня.

«Поживи пока, пан Ян, — подумал я с холодной усмешкой. — Ты мне еще пригодишься. А не пригодишься — Сибирь велика, можно и на освоение новых земель послать».

— Хорошо, — сказал я, поднимаясь, давая понять, что разговор окончен. — Предлагаю тебе мою защиту и службу.

На лице Бучинского отразилось нескрываемое облегчение. Он вскочил и низко поклонился, не веря своему спасению.

— Я… клянусь служить вам верой и правдой!

— Возвращайся в свои покои, пан Ян, — сказал я, и мой голос прозвучал спокойно и властно. — С этого дня ты снова исполняешь обязанности секретаря. Только теперь — моего.

Когда Бучинский, шатаясь, поднялся, готовый уйти, пока я не передумал, на моих губах появилась неожиданная обезоруживающая усмешка.

— И все же любопытно, пан Ян. К кому же вы ездили по делам сердечным, что едва головы не лишились?

Он вздрогнул, и густая краска залила его бледные щеки. Видя, однако, что это не допрос, а почти дружеский интерес, он смущенно опустил глаза.

— К вдове дьяка одного, государь… Анне Васильевне.… — Он замялся.

Я хмыкнул и отпустил его.

Он ушел, а я остался один и на мгновение позволил себе расслабиться, усмехнувшись про себя иронии судьбы. Великая смута, борьба за престол, тысячи смертей… а в центре всего этого — любовь, страх и простые человеческие желания.

Но усмешка быстро сошла с моего лица. Оно снова стало серьезным. Я трезво оценивал ситуацию.

«Нет, — решил я. — Сегодня больше никаких потрясений. Москва схоронила одного царя, пусть привыкнет к этой мысли. Нужно отдохнуть. И подумать».

Подойдя к двери, я позвал стражу.

— Ужин из моего подворья сюда доставить. И позвать ко мне деда и дядьев. Тихо, по-семейному.

Сторож кивнул и бросился исполнять. Я уже собирался вернуться в глубь кабинета, но, помедлив, позвал Елисея. Он тут же возник из полумрака коридора. Я отдал ему последнее, самое важное на сегодня поручение.

— Оповести всех бояр. Завтра с утра заседание Думы. Быть всем до единого.

Елисей молча поклонился и исчез. Я вновь остался один в тишине кабинета, глядя в те мнеющее окно, за которым зажигались первые звезды. Сегодняшний сумасшедший день окончен. Завтра начнется новый.

Глава 18

Глава 18

Грановитая палата встретила меня гулкой тишиной и запахом воска. Бояре в тяжелых шубах сидели вдоль стен на массивных дубовых лавках. Пустые места, где еще недавно были Шуйские и другие, служили молчаливым напоминанием о том, как быстро может все поменяться.

Я прошел на свое место на лавке. Рядом, за отдельным столом, уже расположился Ян Бучинский с пером наготове. Его присутствие здесь заставило многих бояр удивленно вскинуть брови. Это был моя молчаливая воля: этот человек — мой, и он под моей защитой.

— Бояре, — начал я. — Похороны государя прошли достойно. Москва проводила его в последний путь с честью. — И я перекрестился, а следом за мной и остальные.

Я видел в их глазах облегчение — первый и самый страшный этап междуцарствия был пройден без крови. Теперь они ждали, что я скажу дальше.

— А теперь к делу, ради которого я вас созвал. Пока мы здесь наводили порядок, на юге подняла голову новая смута.

Я сделал паузу, и в наступившей тишине мои слова прозвучали как удар грома.

— На Москву движется войско. Три тысячи казаков. Во главе их стоит вор и самозванец, именующий себя царевичем Петром, сыном покойного государя Федора Иоанновича. Они уже подошли к Нижнему, пытались взять город приступом, который был отбит. Теперь они держат город в осаде и жгут окрестные земли.

По палате прокатился гул возмущения, смешанный с откровенным недоумением.

— Что за небылица⁈ — выкрикнул кто-то. — Какой еще царевич Петр? У государя Федора Иоанновича не было сына, лишь дочь Феодосия, и та во младенчестве преставилась!

— Казаки — воры! В петлю их!

Я дождался, пока шум утихнет. Вперед подался князь Воротынский.

— Андрей Володимирович, — произнес он медленно. — Говорят, будто этот «Петр» идет не по своей воле, а по зову… покойного государя Дмитрия.

«Ну да, он слышал вчера слова гонца, вот и решил узнать, что я думаю по этому поводу», — мелькнула в голове мысль.

Тишина стала тяжелой, полной сомнений. Вопрос был задан. Я видел, как загорелись глаза у некоторых бояр. «Вот он, момент истины, — подумал я. — Простое отрицание, о котором я вчера думал, будет не совсем верно. Бучинский знает правду, и не он один. Письмо, опять же, у самозванца есть и люди, которых послал царь. Это надо чем-то крыть, нужно все перевернуть и использовать себе на пользу».

На моих губах появилась горькая усмешка.

— Правда? — переспросил я, обводя бояр тяжелым взглядом. — Ты прав, князь, есть в этих слухах доля правды.

Я видел, как вытянулись их лица. Бучинский замер, перестав скрипеть пером.

— Покойный государь Дмитрий действительно знал об этом воре, — продолжил я, наслаждаясь эффектом. — И он действительно «признал» его и позвал к себе. Государь хотел выманить этого дурака с его казачьей ватагой. Чтобы не гоняться за ним, а взять здесь и повесить как собаку, за вранье его. И что посмел себя именовать так. Да вот только смерть его помешала довести замысел до конца. Умен и хитер был Дмитрий Иоаннович. — И я перекрестился. А теперь этот вор, пользуясь государевой хитростью, пытается выдать ее за милость.

По палате пронесся вздох облегчения, а затем — восхищения. Я видел, как они обмениваются взглядами. Они поверили. История была дерзкой, логичной и, главное, позволяла всем сохранить лицо. Она выставляла покойного царя хитрым стратегом, а меня — его достойным преемником.

«Съели, — с холодным удовлетворением подумал я. — Теперь эта история — официальная правда. И любой, кто посмеет ее оспорить, будет не только моим врагом, но и противником „хитроумного замысла“ покойного государя».

— Так поможем же покойному государю довести его дело до конца! — зычно крикнул князь Одоевский. — Собрать войско и удавить змееныша!

— Верно! В поход! — поддержал его Хованский.

Решение было принято. Я повернулся к дьяку Власьеву.

— Афанасий Иванович, сколько у нас войска в Москве?

— Стрелецких приказов двенадцать, общей численностью до десяти тысяч, — отрапортовал тот. — Да конницы со служивыми тысячи три собрать можно будет.

«Тринадцать тысяч… — прикинул я. — Но всю эту ораву из Москвы не уведешь. Оставлять за спиной столицу без сильного гарнизона — самоубийство. Нужно достаточно сил, чтобы разбить казаков наверняка, но не более».

— Хорошо. Москву оголять нельзя. Поход возглавлю я сам. Со мной пойдут три тысячи стрельцов и полторы тысячи всадников. Этой силы хватит. Правой рукой моей в походе будет князь Воротынский. Одним из воевод — князь Рубец-Мосальский.

Я обвел взглядом Думу. Все молча кивали, одобряя.

— А как же быть с грамотами обличительными? — спросил кто-то.

— Напишем, — решил я. — Но не как оправдание. Объявим «Петра» вором и разбойником и назначим награду за его голову.

— И еще, бояре, — добавил я. — Грамоты о созыве Земского собора еще не разосланы, хоть мы и вели об этом речи. Пора бы и дату назначить.

После недолгого обсуждения решили: созвать Земский собор на конец июля. Как раз пока доставят, пока народ выберут, там и прибудут.

Бояре, гудя, как потревоженный улей, расходились из Грановитой палаты. В их глазах я видел разное: облегчение, страх, восхищение моей дерзостью, а у кого-то — затаенную зависть. Но никто не сомневался — в Москве есть власть, и у этой власти есть воля.

Кивком я подозвал тех, кто был мне нужен. Воротынский, Власьев, Хованский и Волынский, поняв знак, отделились от толпы и молча последовали за мной и моими родичами в кабинет.

Дверь за нами закрылась, отсекая шум и суету. Здесь, в тишине, атмосфера была иной — не показной, а деловой. Я не стал садиться, прошелся по комнате, собираясь с мыслями. Все смотрели на меня, ожидая продолжения.

— Дума свое слово сказала. Теперь — дело, — начал я, останавливаясь у стола. — Я ухожу с войском. Но Москва не может остаться без твердой руки. На время моего отсутствия вся власть в городе и приказах будет в руках боярской думы, но истинно оставляю Москву на вас!

Я обвел их взглядом. Это был мой «регентский совет», и каждый в нем должен был знать свое место и свою задачу.

— Афанасий Иванович, — обратился я к Власьеву. — Ты — голова. Казна, грамоты, челобитные, торговые дела — все на тебе. И чтобы в мое отсутствие никто казну не растащил. Спрос с тебя будет строгий.

Опытный дьяк поклонился, его лицо было серьезным и сосредоточенным. Он понимал, какой груз и какое доверие на него возложили.

— Иван Андреевич, Матвей Григорьевич, — я повернулся к Хованскому и Волынскому. — На вас — порядок в городе и окрестностях. Стрелецкие полки, что остаются, дворянская конница, дозоры на дорогах — все под вашим началом. Чтобы ни один тать, ни один смутьян не посмел поднять голову, пока мы воюем с врагом внешним. Не говоря уже о ляхах.

«А еще, — с холодной усмешкой подумал я, — чтобы вы приглядывали друг за другом. Два знатных воеводы с равной властью. Ни один не даст другому усилиться сверх меры. Лучшая стража от измены — это чужое честолюбие».

Наконец я посмотрел на деда.

— А ты, деда, будешь моими глазами и ушами здесь. Если кто из бояр удумает интригу плести или приказ мой исполнять нерадиво… — оскалился я.

Дед Прохор не кланялся. Он лишь раз медленно кивнул, и в его суровом взгляде я прочел, что он все понял. Бояре тоже все поняли. Формально власть была у них, но окончательное, не подлежащее обсуждению решение оставалось за моим дедом. Вряд ли князьям и дьяком это понравится…

— Теперь, когда столица в надежных руках, — заключил я, — можно готовиться к походу.

Получив приказы и назначения, народ поспешно покинул кабинет. Их шаги гулко разносились по коридору — в них слышались и решимость, и скрытая тревога. Я проводил их взглядом, а когда дверь закрылась, в палате остались только самые близкие: дед, дядья.

Атмосфера тут же изменилась, стала менее официальной.

Я подошел к деду, который молча стоял у окна.

— Я ухожу с войском на юг, — сказал я тихо. — Поход может затянуться. А здесь, в подклете, сидит Василий Шуйский. Змея, которой лишь придавили голову, но не отрубили.

Дед молча кивнул, он все понимал без лишних слов.

— Пока я на войне, здесь остаются и Шуйские, и Мнишеки, — продолжил я, понижая голос до шепота. — Оставлять за спиной такую угрозу — безумие.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Как только войско выйдет из Москвы, с Василием Шуйским нужно кончать. Тихо, в подклете. Чтобы никто и не знал, отчего помер. Официально — от ран, что в бою получил. Без него его братья и сторонники не дернутся. Они — шавки, а он был вожаком.

Дед Прохор не дрогнул. Его лицо было похоже на высеченную из камня маску. Он лишь раз медленно, веско кивнул. Этот безмолвный ответ был надежнее любых клятв.

— Также я оставлю Прокопа и два десятка с полка. Они станут стражей при Мнишеках. Ни на шаг от них. Кормить, поить, но глаз не спускать. Если они попытаются сбежать или поднять хоть малейший бунт, если к ним явится хоть один подозрительный человек — приказ один. Рубить всех на месте. Без лишних слов.

Дед довольно усмехнулся.

— Иезуиты заговорили, — подал голос дядя Поздей.

— Это славно, что говорят? — глянул я на него.

— Начали рассказывать. Подтверждают, что их главной задачей было склонить покойного Дмитрия к унии с Римом. А также добиться разрешения на открытие по всей Руси католических школ — коллегиумов, как они их называют. И, само собой, убедить его отдать обещанные королю Сигизмунду земли — Смоленск и Северскую землю.

— А царица Марина? — спросил я.

— Попытка посадить ее на престол, — дядя усмехнулся, — удачи попытали, очень уж удачно все сложилось, и только ты был помехой, как они думали. Объявили бы, что Марина понесла от государя, никто бы ее не тронул.

Я кивнул. Картина становилась все яснее. Внутренние враги, внешние враги, идеологические враги — все сплелось в один тугой узел, который мне предстояло разрубить.

«Теперь Москва за спиной не вспыхнет, — подумал я с холодной решимостью. — Можно и на войну».

Следующие два дня Москва гудела. Но это был уже не гул бунта, а деловитый, организованный шум военных сборов. Из кремлевских арсеналов денно и нощно вывозили оружие, порох и свинец. На кузницах стучали молоты, подковывая сотни коней. Скрипели телеги, груженые мукой, сухарями и солониной.

Я приказал посадить стрельцов на коней. Пехота, привыкшая сражаться за гуляй-городами или стенами крепостей, теперь превращалась в подобие драгун. Стрельцы ворчали, но это для них не ново. Добраться до места конно, а там пеший огненный бой.

В утро перед самым уходом, когда уже облачался в походные доспехи, я позвал к себе в опочивальню деда. Он вошел, суровый и молчаливый, и помог мне затянуть ремни стального нагрудника.

— Все готово, деда, — сказал я, проверяя, как сидит меч. — В Москве порядок, войско собрано.

— С Богом, внучек, — просто ответил он.

— Есть еще одно, последнее дело, — я посмотрел на него. — Жена Дмитрия Шуйского, дочь Малюты. Негоже ей в миру оставаться, когда муж ее — изменник.

Я увидел, как блеснули его старые глаза. Он все понял.

— Как войско выйдет из города, отправишь ее на постриг. В тот самый монастырь, к моей тетке Марии. Будет ей от меня подарок.

Дед хмыкнул в бороду, и в этом звуке было все — и понимание, и одобрение.

На Соборной площади уже стояли полки, готовые к выступлению. Море голов, лес знамен. Я вышел на крыльцо. Ко мне приблизились бояре, остающиеся в Москве: Власьев, Хованский, Волынский. Я коротко простился с каждым, отдав последние напутствия. Рядом со мной, прямой и собранный, уже стоял Михаил Скопин-Шуйский. На его лице не было и тени прежних сомнений — лишь стальная решимость воина, идущего в свой первый настоящий поход под началом государя, которому он присягнул.

Я кивнул ему, и мы вместе спустились по ступеням, где нас ждали кони.

Трубы заиграли. Тяжелые ворота Спасской башни медленно отворились.

Я вскочил в седло Черныша, хотя мне предлагали и другого коня. И, не оборачиваясь, направил скакуна вперед. За мной, с гулким топотом тысяч копыт и лязгом оружия, двинулось мое войско. Пять тысяч сабель.

Мы выезжали из Кремля — этого змеиного гнезда, полного интриг, тайных приказов и нерешенных споров, которые я на время усмирил, но не излечил. Я оставлял все это за спиной.

Впереди, за стенами Москвы, была дорога на Нижний Новгород и встреча с очередным самозванцем.

Глава 19

Глава 19

Два дня минуло, с тех пор как мы покинули Москву. Войско растянулось по старой Владимирской дороге на несколько верст, превратившись в медленную, но грозную реку из стали, конского топота и скрипучих телег. Впереди, во главе конницы, ехал я на своем Черныше. Рядом на жеребцах держались воеводы: опытный и хмурый князь Воротынский и Михаил Скопин-Шуйский, для которого этот поход был первым настоящим делом на государевой службе. Чуть позади ехали дядя Олег, Елисей и Василий Бутурлин, а там и мой полк.

Следом за конницей, покачиваясь в седлах, ехали стрельцы — не особо привычные к этому делу. Замыкал шествие длинный обоз, скрипучие телеги, груженые припасами и малыми затинными пушками, а замыкали опять всадники. Сила, которую я вел за собой, была зримой, ощутимой. Но, глядя на нее, я не чувствовал уверенности.

Меня грызли сомнения.

Я снова и снова прокручивал в голове один и тот же вопрос: «Правильно ли поступил, что покинул Москву?»

Там, за спиной, осталось змеиное гнездо. Бояре, что кланялись мне в Грановитой палате, что сейчас они замышляют в тиши своих теремов? Мнишеки — достаточно ли Прокопа, чтобы удержать этих волков, способных на любую, самую безумную авантюру? Юзуиты и Шуйские, сидящие в темнице. Да еще поляки, оставшиеся в Москве. И мой «регентский совет»… Хорошие, верные люди, но справятся ли они, если в столице вспыхнет новый пожар смуты?

Я ушел, забрав с собой часть войска, оставив за спиной пороховую бочку с тлеющим фитилем. Может, надо было остаться? Дожать всех врагов, выкорчевать измену до последнего корня, а на самозванца послать воевод?

Я тяжело вздохнул, и Черныш, почувствовав мое настроение, прянул ушами.

Нет. Все-таки я поступил правильно.

Власть, завоеванная в кремлевских палатах хитростью и силой, — вещь непрочная. Сегодня бояре боятся меня, а завтра, если покажу слабость, они же меня и растерзают. Чтобы править этой страной, недостаточно быть самым хитрым интриганом. Нужно стать для них чем-то большим. Мне нужна воинская слава. Нужно, чтобы вся страна, от простого посадского человека до последнего смерда, увидела во мне не очередного боярина, дорвавшегося до власти, а защитника земли русской.

Победа над «воровскими казаками» и лже-Петром — идеальный способ. Это простая и понятная история: вот враги, разоряющие села, а вот я, ведущий войско, чтобы их покарать. Эта победа даст мне тот авторитет, ту народную любовь и тот страх врагов, которых не добиться никакими заседаниями Думы.

Сомнения ушли, уступив место холодной, стальной решимости. Я выпрямился в седле, чувствуя, как уходит тяжесть с плеч. Я на верном пути.

Я повернулся к ехавшему рядом Скопину-Шуйскому, на лице которого было написано напряженное ожидание.

— Ну что, князь, готов к первой настоящей битве? — спросил я, и в моем голосе уже не было и тени сомнений.

Он встрепенулся и, поймав мой уверенный взгляд, твердо кивнул.

— Готов, Андрей Володимировч, — ответил он, заставив Воротынского улыбнуться.

Бесконечная Владимирская дорога вилась меж полей и перелесков. Усталость от долгого сидения в седле начала сказываться, но дисциплина в войске была железной. Наконец на горизонте показались они — бесчисленные купола и шатры церквей, сверкающие на солнце. Суздаль.

Даже издалека город производил сильное впечатление. Он не ютился робко у реки, а стоял как настоящая крепость, ощетинившись башнями. Первым делом в глаза бросался высокий земляной вал древнего кремля, увенчанный бревенчатыми стенами. Над ними возносился белокаменный собор, а вокруг, словно могучие стражи, темнели стены монастырей — Спасо-Евфимиева и Покровского.

Войско встало лагерем на лугах у реки Каменки, не входя в город. Я не хотел пугать людей и вести себя как хозяин, не являясь таковым. В сопровождении Воротынского, Скопина-Шуйского и моего старицкого полка мы въехали в город через Ильинские ворота.

Народ замирал на месте, смотря на нас, кто-то спешил уйти, а кто-то с удивлением разглядывал. Весть о нашем войске бежала вперед нас, правда, недалеко и медленно.

Нас тут же встретили у воеводского двора внутри кремля. Здесь, в тени древнего Рождественского собора, было тихо и чинно. Ждали все начальствующие люди Суздаля. На крыльцо вышел сам воевода, Федор Плещеев, — кряжистый, бородатый мужчина с настороженным, цепким взглядом. Рядом с ним в простом черном клобуке стоял архиепископ Галактион, высокий и сухой, как старое дерево, его глаза, казалось, видели человека насквозь. Чуть поодаль толпились посадские люди — богатые купцы, городская верхушка, на чьих лицах читалась смесь страха и любопытства.

До них доходили лишь смутные и страшные слухи из Москвы, а теперь перед ними стоял один из главных виновников тех событий, да еще и во главе целого войска.

Нас провели в просторную горницу. После коротких приветствий я не стал ходить вокруг да около. Сел во главе стола и, глядя прямо на воеводу и архиепископа, начал говорить.

— Отцы святые, воеводы, посадские люди… — Мой голос звучал спокойно и властно. — Знаю, до вас доходили вести одна страшнее другой. Я прибыл, чтобы отделить правду от лжи.

Я рассказал им все, как было: о предательстве и мятеже Шуйских, которые хотели ввергнуть государство в усобицу. О печальной кончине государя Дмитрия Иоанновича, павшего жертвой их измены. О том, как мы с верными боярами и служилыми людьми пресекли бунт и восстановили порядок в столице.

— Земля не может жить без законного правителя, — продолжал я, видя, как они жадно ловят каждое мое слово. — Посему будет созван Великий Земский собор, и пройдет он в конце июля. Чтобы вся земля русская, от всех чинов и городов, выбрала себе нового законного и всеми признанного царя. Как раз беду явившуюся нежданно отведем.

Я замолчал. Видел, как меняется выражение их лиц. Они ждали очередного самозванца или жестокого узурпатора, а увидели перед собой сильного, уверенного правителя, который говорил о законе, порядке и воле всей земли.

Первым нарушил тишину воевода Плещеев.

— Вести твои ясны, княже, — произнес он с облегчением. — И воля твоя благая. Но что за беда, о которой ты говоришь?

Я рассказал им о лже-Петре и его казачьей орде, что осадила Нижний, они лишь переглянулись, видать, слухи уже доходили. Поднялся архиепископ Галактион. Он медленно, со скрипом перекрестился.

— Смута — тяжкое испытание, ниспосланное Господом за грехи наши, — произнес он глубоким старческим голосом. — Но Господь же посылает и воинов, чтобы защитить землю православную от воров и разорителей.

Он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.

— Благословляю тебя, князь Андрей, и войско твое на святое дело — изгнание смутьянов и защиту городов наших. А мы здесь, в Суздале, будем молиться за вашу победу.

Это было то, что мне нужно. Благословение одного из самых уважаемых иерархов церкви. После этих слов напряжение в горнице окончательно спало. Воевода даже предложил собрать полк и присоединиться к нам, но я отказался. Пока полк соберут, пару дней потеряем, а то и больше, а там и молва может дойти до лже-Петра.

Я уезжал из Суздаля, добившись своего, укрепив свою власть не силой оружия, а силой слова и закона.

После радушного приема в Суздале войско двинулось дальше с воодушевлением. Мы миновали старые погосты, густые леса и вышли на широкую дорогу, ведущую к одному из старейших городов. И вот на высоких холмах над Клязьмой показался Владимир.

В отличие от уютного, почти сказочного Суздаля, Владимир предстал перед нами как могучий, суровый исполин, помнящий величие и ордынские набеги. Надо всем городом, над десятками церквей, доминировал огромный золотой купол Успенского собора, а въезд в город, словно страж из былинных времен, преграждали величественные белокаменные Золотые ворота.

Войско, гремя оружием, торжественно проходило под их древними сводами. Я ехал во главе колонны, но мыслями был далеко. Я уже бывал здесь, всего несколько лет назад. Тогда молодой и никому не известный князь Старицкий с парой десятков людей въезжал в эти же ворота. Помню, как я с благоговением смотрел на эти древние стены, чувствуя себя песчинкой. Помню, как отправился на торг закупать тегиляи и бумажные шапки для своих людей, как торговался за каждый рубль. Помню, как пришел в монастырь Пресвятой Богородицы, чтобы поклониться мощам своего предка, святого князя Александра Невского, как меня там перехватил местный воевода князь Иван Болховской и почти силой усадил за свой стол, выпытывая московские новости. Тогда я был гостем, которого требовалось развлечь из вежливости.

А теперь… Те же стены, те же ворота. Меня больше не проверяла стража — воевода и духовенство уже ждали у ворот с низким поклоном.

Накрыло осознание того, как далеко я зашел и как невообразимо высоки теперь ставки…

Прием во Владимире был более сдержанным и официальным, чем в Суздале. Местный воевода, человек осторожный, принял нас в своем кремлевском дворе. После обмена приветствиями он перешел к делу.

— В городе и уезде неспокойно, княже, — доложил он, избегая моего взгляда. — Не бунтуют, нет, но умы в смятении. Слухи ходят…

— Какие слухи? — спросил я прямо.

Воевода замялся.

— Разные. Одни говорят, что ты герой, спасший Москву от изменников Шуйских. Другие шепчут, что ты чуть ли не сам убил царя Дмитрия…

Он сделал паузу и добавил самое главное:

— А третьи, и этих слухов все больше, передают из уст в уста, что царевич Петр не разбойник, а истинный наследник, которого сам покойный государь признал братом и позвал на помощь. Говорят, он идет не грабить, а карать убийц своего названого брата. Народ в смятении, княже. И не знает, кому верить.

Я слушал это с каменным лицом. Информационная война, которую я предвидел, была уже в самом разгаре. Моя хитроумная история, рассказанная в Думе, еще не дошла сюда, а лживые слухи — уже здесь.

— То, что доходит до вас обрывками и сплетнями, я скажу вам прямо, как есть, — произнес я спокойно, твердо и уверенно. Я изложил им свою официальную версию: о предательстве Шуйских, о гибели царя и о «военной хитрости» Дмитрия, который хотел заманить самозванца в ловушку.

Но я понимал, что одних слов мало. Кивнул Василию, и тот достал из ларца тяжелый свиток с вислой восковой печатью.

— А вот государев и боярский приговор, дабы пресечь все кривотолки.

Я передал грамоту воеводе.

— «Петр» объявлен вором, самозванцем и изменником. Прикажи зачитать этот указ на всех площадях и торгах, чтобы каждый человек во Владимире знал правду, а не слушал бабьи сплетни.

Вид официального указа, подкрепленного моим войском, произвел должное впечатление. Владимирская знать поспешила заверить меня в своей полной и безоговорочной верности.

Когда мы покидали город, направляясь к Гороховцу, я ехал рядом с Воротынским.

— Слухи бегут быстрее войска, князь, — мрачно заметил я.

— Их сеют намеренно, государь, — мудро ответил старый боярин. — Враг уже воюет с нами, хоть мы его еще и не видели. Воюет словом и ложью.

Я ничего не ответил, лишь крепче сжал поводья, а сам смотрел на дорогу, ведущую вперед. Мне нужно было как можно скорее добраться до Гороховца, требовались точные сведения от Агапки.

Через несколько дней пути на исходе дня я увидел впереди знакомые очертания. На высоком крутом берегу Клязьмы стоял Гороховец. Не могучий град, как Владимир, а небольшой, коренастый город-крепость, вросший в свой холм. Я узнавал все: земляной вал высотой в пять метров, по гребню которого темнели бревенчатые стены и пять башен крепости. Под горой, у самой реки, виднелся укрепленный посад с домами пушкарей и двумя монастырскими подворьями. А на другом берегу — маленький острог с единственной башней.

Вон там, на посаде, стоит деревянная церковь, а рядом с ней — простая звонница, два столба с перекладиной.

Когда авангард приблизился к городу, случилось то, чего я не ожидал. Весь город высыпал нам навстречу. Из простого посада и из укрепленного, с торговой площади, что в «верхнем» городе, — бежали люди. И это была не та настороженная толпа, что встречала меня в Суздале и Владимире. Это была толпа, которая радовалась.

— Князь наш! Андрей Владимирович! Войско-то какое привел!

Они знали меня. Простые посадские люди, купцы, ремесленники — многие из них видели меня, когда я еще не был князем. Да и о делах моих были наслышаны. Они махали руками, женщины крестились, мужики снимали шапки. Это была первая искренняя, горячая народная поддержка, которую я почувствовал с начала всей этой заварухи. И она согрела меня до глубины души.

Войско, слишком большое для маленького города, я приказал поставить лагерем на лугах за посадом. А сам в сопровождении въехал в город. Мы двигались по знакомым улицам, и я чувствовал на себе сотни гордых и полных надежды взглядов.

Меня тут же встретили хлебом с солью подьячие и даже голова полка, сгибаясь и держась за спину. Весь полк меня встречал, все знакомые лица.

— Агапка должен меня тут ждать с вестями, — выдал я, осматривая толпу, и вот он вышел вперед.

Он был худ, лицо осунулось и покрылось дорожной пылью, одежда была изрядно потрепана. Но в его глазах горел острый, цепкий огонь. Агапка.

Я дал себя провести в дом головы, где тут же накрыли стол. Вокруг на лавках расселись мои ближники, воеводы и лучшие люди города. Лишь Агапка остался стоять.

— Позже попируем, а сейчас поговорить и послушать хочу, — покосился я гороховчан, и они, недовольно переглянувшись, все же покинули меня. Еще бы, считай, из собственного дома выгнал.

Агапка же дождался, пока закроется дверь, и после моего кивка шагнул вперед.

— Княже, — просто сказал он, и в этом единственном слове была вся тяжесть его доклада.

— С вестями, Агапка? — спросил я.

— Все видел, как ты приказал, — кивнул он.

— Так рассказывай!

Глава 20

Глава 20

— Это воровские казаки, княже. Люд окрестный их боится, по лесам прячется. Они людишек пограбили, начисто сожгли пару деревень и сел, добро выгребли, а что не смогли унести — порубили. Это разбойники.

Я видел, как помрачнели лица моих воевод. Дядя Олег сжал кулак так, что хрустнули пальцы.

— Нижний Новгород держат в осаде, но некрепко, — продолжал Агапка. — Стоят несколькими острожками поодаль, на дорогах, движение пресекают. На приступ не идут — пушек больших у них нет, да и умения такого тоже. А стены нижегородские каменные, им не по зубам. Сидят, ждут.

Скопин-Шуйский, до этого сидевший неподвижно, чуть заметно кивнул.

— А самое главное, княже… — Агапка понизил голос. — Сам вор Петрушка не с войском. Он в селе одном большом стоит, верстах в двадцати от города, там у него стан. А под Нижним Новгородам его атаманы командуют. И еще… дошли до нас слухи, пока ехали. Говорят, Астрахань, Белгород да Царев-Борисов они взяли и заставили крест целовать царю Дмитрию Иоанновичу, спаси его душу Господи. — И Агапка перекрестился, а следом и мы. В тех городах многих побили да пограбили.

Он закончил. В горнице повисла тишина.

Я кивнул Агапке.

— Ступай. Поешь и отдохни. Ты свое дело сделал.

Десятник с благодарностью поклонился и вышел. Когда за ним закрылась дверь, в горнице повисла тяжелая, густая тишина.

Мои воеводы: хмурый Воротынский, дядя Олег, молодой и сосредоточенный Скопин-Шуйский, осторожный Одоевский — все молчали, переваривая услышанное. Враг был понятен, его сильные и слабые стороны лежали перед нами как на ладони. Теперь нужно было решить, как именно мы будем его бить.

— Итак, воеводы, что надумали? — Я обвел их взглядом.

Первым, как я и ожидал, слово взял князь Иван Михайлович Воротынский. Как опытнейший из воевод, он имел на это полное право.

— Враг наш силен в набеге. Они расселись по острожкам, как волки по разным логовам. Ждать, пока они соберутся или разбегутся при виде нас, не стоит.

Он посмотрел на меня, затем на остальных.

— Значит, надо бить гадину по частям, пока не собралась в кулак. Скрытно подойти ночью к одному острожку, на рассвете ударить всей силой, смять, сжечь и тут же идти к следующему. Внести в их стан страх и сумятицу. А на дорогах, что в село ведут, где вор засел, заслоны выставить, чтобы ему не донесли.

План был прост, надежен и обещал много крови.

— Верно говорит князь! — тут же громыхнул дядя Олег, которому идея пришлась явно по нраву. Он вскочил на ноги, рука сама легла на эфес сабли. — Чего тут думать? Идти и рубить! Пока они сидят по своим норам, как крысы, — передавить всех поодиночке! Дать им почувствовать нашу удаль!

Силовое, понятное решение — то, чего ждала душа воина. Я посмотрел на Скопина-Шуйского. Тот задумчиво нахмурился, но тоже кивнул, соглашаясь с военной логикой плана. Казалось, решение было принято.

Я молчал, давая им высказаться. План был хорош. Но что-то внутри меня противилось его простоте. Я посмотрел на князя Одоевского и Елисея, которые до сих пор хранили молчание, и вопросительно поднял бровь.

— Князья и прочий люд, — начал Одоевский своим ровным голосом. — Мысли князя Воротынского хороши, и доблести в них много. Но приведет он к большой крови, причем с обеих сторон. А это все же люди православные, хоть и заблудшие. Казачья сабля остра, и зазря класть десятки, а то и сотни наших воинов, выкуривая казаков из острожков, — дело горькое. Может, сперва попробуем хитростью?

Дядя Олег презрительно фыркнул, но я жестом заставил его молчать. Идея Одоевского мне понравилась. Она была… подходящей, а кровь успеем пролить.

— Какая хитрость может быть с разбойниками? — проворчал Воротынский.

— Разная, князь, — продолжил Одоевский. Он поднялся с лавки, и все взгляды обратились к нему.

Он говорил тихо, но каждое слово ложилось на место, выстраивая четкую и дерзкую картину.

— Первое. Мы подходим к Нижнему Новгороду. Но не таясь, а открыто, с развернутыми знаменами, под бой барабанов. Чтобы все жители увидели: пришла государева рать, пришла помощь. Чтобы у защитников города дух поднялся, а у воров в острожках — душа в пятки ушла.

Он сделал паузу, давая нам осмыслить.

— Встаем под стенами города укрепленным лагерем, показывая свою силу. И оттуда отправляем к самозванцу и его атаманам гонцов. С почетом, с уважением. И приглашаем их «в гости на переговоры», чтобы, дескать, «образумить» их и избежать лишнего кровопролития.

— Они не приедут, — отрезал Олег. — Они не дураки.

— А нам и не надо, чтобы они приехали, — с тонкой усмешкой ответил Одоевский. — Нам надо, чтобы они начали думать, спорить и сомневаться. И вот тут самое главное. Пока их предводители будут рядиться, ехать или не ехать, пустить слухи.

Он заговорил еще тише, почти шепотом.

— Слух первый: о несметной силе государева войска, что нас не пять тысяч, а все десять. Слух второй: что князь Андрей Владимирович предлагает полную милость и государево жалованье всякому простому казаку, кто сложит оружие и выдаст своих атаманов-воров и пойдет на службу. И слух третий, самый ядовитый: что их «царевич» — трус, который сидит в тылу и ждет, пока они будут гибнуть за него под стенами, а сам уже тайно списался с ляхами, чтобы сбежать.

В горнице повисла тишина. План был дерзким, коварным и… гениальным в своей простоте. Бить врага его же оружием.

И первым это понял Михаил Скопин-Шуйский. Он решительно шагнул вперед, его глаза горели.

— Андрей Владимирович, надо так действовать! — с жаром произнес он. — Мы поднимаем дух в городе и среди своих ратников. Мы посеем раздор у врага, возможно, победим еще до битвы, заставив их перегрызться между собой! А если они и откажутся от переговоров и слухам не поверят, — мы уже стоим под стенами, готовые к бою!

Он замолчал, но его слова повисли в воздухе. Он поддержал хитрость как воевода, увидев в ней высший тактический смысл.

Два плана. Один обещал быструю победу, другой — умную. Выбор был за мной.

В горнице повисла тишина. Все смотрели на меня, ожидая решения. Я видел прямой, честный взгляд Воротынского, уверенного в своем простом и надежном плане. Я видел нетерпение в глазах дяди Олега, жаждавшего крови. Видел умный, расчетливый блеск в глазах Одоевского и Елисея, и горячее одобрение на лице Скопина-Шуйского.

Я медленно прошелся по комнате, мой взгляд остановился на князе Воротынском.

— Князь Иван Михайлович, — произнес я с уважением, — план твой прям и честен, как добрый клинок. Он надежен, и в нем чувствуется рука опытного воеводы.

Старый вояка коротко кивнул, принимая похвалу. Я видел, как ушло напряжение с его лица. Я не отверг его совет, а оценил по достоинству.

— И план твой, — продолжал я, обводя взглядом остальных, — это именно то, как мы будем действовать, если хитрость не сработает. Но сперва попробуем победить умом, а не только кровью. Мы дадим им возможность сложить оружие, чтобы потом с чистой совестью уничтожить тех, кто откажется. А коли сдадутся и перейдут на нашу сторону, славно выйдет, но и наказание им будет за разорение земель православных.

Я остановился, и голос мой стал твердым, как сталь, не оставляя места для споров.

— Готовимся к походу на Нижний.

В горнице ощутилась уверенность. Никто не сомневался в итоговой победе, спор шел лишь о методах. И теперь, когда путь был выбран, каждый знал, что делать. Воротынский, хоть и остался при своем мнении, хмуро кивнул, принимая мое слово. Скопин и Одоевский обменялись довольными взглядами.

— Зови хозяев уже, — покосился я на Елисея.

Голова гороховецкого полка, пожилой служивый с выцветшими от времени глазами рубленым шрамом на щеке, вошел почтительно, но без страха. Все это время он терпеливо ждал за дверью, пока в его собственном доме вершились государевы дела.

— Прости, хозяин, что распоряжаемся в твоем доме, — сказал я, шагнув ему навстречу. — Нужда государственная, сам понимаешь. Спасибо за приют.

Старый вояка, ошеломленный таким прямым и уважительным обращением, смутился и низко поклонился.

— Что ты, княже! Великая честь для нас! — пробасил он. — Дом мой — твой дом. Не побрезгуй скромным угощением. Лучшие люди города хотели бы тебе челом ударить и услышать слово твое.

Я понимал важность этого жеста. Отказываться было нельзя.

— За честь сочту, — кивнул я. — Собирай гостей.

Через час та же горница преобразилась. На столах появились простые глиняные миски со щами, блюда с печеной рыбой и стопки свежего хлеба. Хозяин дома, голова полка, радушно и с гордостью рассаживал гостей. Атмосфера была уважительной, но вместе с тем теплой и искренней.

Меня и моих воевод усадили в красный угол, под образа. Когда первые кубки за здравие были осушены, поднялся самый богатый купец города.

— Княже, — начал он, и все разговоры смолкли. — Слухи до нас доходят страшные о том, что в Москве приключилось. Разное говорят. Расскажи, как было на самом деле, чтобы знали мы правду из первых уст.

Настало мое время. Я дождался полной тишины и начал свой рассказ. Говорил не как князь, а как земляк, делящийся горем и заботами. Я рассказал о предательстве Шуйских, которые «захотели утопить Москву в крови ради своей гордыни». С показной скорбью поведал о печальной кончине «государя Дмитрия», павшего жертвой изменников. Объяснил свою роль как вынужденную — я лишь «встал на пути смуты, чтобы защитить невинных». Люди слушали, затаив дыхание. Для них это была не далекая политика, а страшная история, случившаяся наяву.

Когда я закончил, поднялся хозяин дома, голова полка. В одной руке он держал полный кубок.

— Гордимся тобой, Андрей Владимирович! И верим, что ты и новую беду от земли русской отведешь! Пьем за тебя и за твою победу над ворами-казаками! — зычно произнес голова полка.

— За победу! — дружно грянула горница.

Все осушили кубки. Я поднялся и поблагодарил их за поддержку. Пир зашумел с новой силой, но я на мгновение отстранился от этого гула. Смотрел на эти простые, честные, верные лица и сравнивал их с хитрыми физиономиями бояр в Москве. И с абсолютной ясностью понял, что именно ради таких людей и ввязался в эту смертельную игру.

Утро в Гороховце встретило нас прохладным туманом, стелющимся от Клязьмы. Лагерь проснулся задолго до рассвета. В воздухе стоял гул, свойственный готовящемуся к походу войску: ржание сотен коней, скрип повозок, глухие команды десятников и тихий лязг оружия. Мои воеводы уже были в седлах, наблюдая, как полки выстраиваются в походные колонны.

Я как раз выслушивал последний доклад от Волынского, когда ко мне, сняв шапку, подошел вчерашний хозяин. Его лицо было серьезным и решительным.

— Княже, — начал он, и его старый, хрипловатый голос был полон достоинства. — Слово молвить хочу от себя и от людей моих.

— Говори, — кивнул я.

— Негоже нам за стенами отсиживаться, когда ты за Русь на бой идешь. Гороховецкий полк мал, да верен. Мы не можем сидеть сложа руки, когда ты ведешь рать на супостата. Позволь пойти с тобой.

Я посмотрел на него, затем на его людей, что стояли поодаль, — три десятка крепких, бородатых мужиков, смотревших на меня с надеждой. Не весь полк, конечно, а только с ближайших окрестностей. На всех было только две кольчуги, большинство в тигиляях, а десяток и вовсе в кафтанах и это я им помог еще тогда. Я был тронут этой искренней, простой преданностью. Эти люди шли со мной не за деньги и не из страха, а по зову сердца. Я понимал, что тридцать бойцов не решат исход битвы, где сходятся тысячи. Но это был важнейший моральный жест. Это была верность родной земли.

— Благодарю за службу, голова, — сказал я громко, чтобы слышали и его люди. — Честь для меня идти в бой плечом к плечу. Седлайте коней.

Лица служивых расцвели в гордых улыбках. Они с поклоном отошли.

Мы выступили. Пейзаж начал меняться. Сначала нам попалась деревня, пустая и тихая, как погост. Двери домов были распахнуты настежь, во дворах выли брошенные собаки. Жители разбежались, попрятались в лесах. А еще через полдня пути в нос ударил едкий запах гари.

Мы въехали в то, что еще недавно было процветающим селом. Черные остовы изб, затоптанные огороды и страшная, звенящая тишина. Казаки прошли здесь.

Я остановил коня посреди этого пепелища, мое войско молча проезжало мимо. Я видел, как мрачнеют лица воинов, как их руки сжимают оружие. Теперь это была не просто государева служба. Это была месть.

К вечеру следующего дня мы были уже на подступах к Нижнему. Сотня всадников, которую я на всякий случай отправил далеко вперед, во главе с Агапкой, уже дожидалась нас в роще у дороги.

— Княже, до города версты три. Видны дымы от казачьих острожков, что стоят на холмах вокруг. Но дороги свободны, дозоров их мы не встретили.

— Хорошо, — кивнул я, глядя вперед, где на высоком берегу, в месте слияния Оки и Волги, темнели могучие стены и башни нижегородского кремля. — Теперь наш черед наводить здесь порядок.

Глава 21

Глава 21

Я остановил коня на высоком холме. Впереди, в месте слияния Оки и Волги, раскинулся он — Нижний Новгород.

Я кивнул Воротынскому. По его команде войско начало разворачиваться, превращаясь из походной колонны в боевой порядок. Вперед вышли конные сотни, за ними, спешиваясь, начали выстраиваться стрельцы. Это была демонстрация силы. Мы не таились. Мы пришли как хозяева.

Но, вопреки моим ожиданиям, город молчал. Стены были полны людей, это я видел, но оттуда не доносилось ни одного приветственного крика. Ворота были наглухо заперты. Вместо колокольного звона нас встретила звенящая тишина и темные жерла пушек, что смотрели на нас со стен. На зубцах блестели наконечники пик и стволы пищалей. Осажденный город явно принял нас за новую угрозу.

— Они нас боятся, — мрачно констатировал Скопин-Шуйский, подъезжая ко мне. — Думают, мы из того же теста, что и казаки.

— Значит, будем говорить, — решил я.

В сопровождении Воротынского и моего полка, я медленно поехал вперед, к главным воротам. Мы остановились на расстоянии пушечного выстрела.

Со стены нам долго не отвечали, но вот наверх поспешно поднялся человек в богатом боярском кафтане, явно не военном.

— Кто вы такие? Чьим именем идете? — нервно выкрикнул он. Это, без сомнения, и был назначенный из Москвы воевода, боярин Федор Петрович Чудинов-Акинфиев. — Мы верны Москве и законному государю! Но новым ворам и самозванцам ворот не отворим!

— Я князь Андрей Старицкий! — крикнул я в ответ так, чтобы слышали все на стене. — Иду по приговору Боярской Думы и с благословения патриарха на разгром самозванца Петра и воровских казаков, что терзают вашу землю!

Наконец Акинфиев снова подал голос, и в нем было еще больше сомнения и страха:

— Смутные вести дошли до нас, княже! Говорят, бояре Шуйские сгубили государя Дмитрия! Кровь в столице лилась рекой! Откуда нам знать, кто теперь изменник, а кто нет? Мы ворот не отворим!

Намечался тупик.

Я чувствовал, как за моей спиной нетерпеливо переступают кони. Воротынский мрачно смотрел на стену, его рука лежала на эфесе. Еще немного, и этот параноидальный страх защитников мог обернуться новой абсурдной трагедией.

Я уже открыл рот, чтобы выкрикнуть боярину Акинфиеву что-то резкое, но в этот момент на стене, прямо над воротами, началось какое-то движение. Стражников, державших оборону, грубо растолкали, и на край вала, едва не свалившись вниз, выскочили два человека в простой одежде.

— Княже! Андрей Владимирович!

Я вздрогнул от неожиданности и вгляделся. Одного я узнал сразу, это был Савка Кожица. Он махал руками, не веря своим глазам.

— Пустите его! Пустите! Это наш спаситель! — кричал он, и в голосе его слышалось облегчение.

Рядом с ним, положив тяжелую руку ему на плечо, чтобы тот не свалился, стоял суровый Кузьма Сухорук.

Он долго, цепко вглядывался в меня, щуря глаза. Не кричал и не радовался. Он просто повернулся к Чудинову-Акинфиеву и произнес:

— Это он. Князь Старицкий. Я его знаю. Это не враг. Открывай ворота!

Воевода Акинфиев, боярин, назначенный Москвой, и земский староста схлестнулись взглядами на глазах у всего города. Было видно, что воевода растерян и не знает, что делать.

— Пустим! — наконец выкрикнул воевода, найдя компромисс. — Пустим тебя, княже, и твою личную охрану! Но войско твое… оно велико, и люди наши напуган и в смятении. Пусть войско останется в поле, под стенами!

Это было разумно. Я не мог требовать большего.

— Принимаю! — громко ответил я. — Дядя, Елисей, — глянул я на них и на свой полк. Иван Михайлович и Михаил Васильевич, разбивайте пока лагерь. Открывай!

Раздался тяжелый скрип засовов. Ворота Нижнего Новгорода начали медленно отворяться.

Я спешился, едва въехал в город.

— Княже, я послал людей стол накрывать да палаты для тебя готовить… — начал воевода.

Прервал его не глядя. Мой взгляд был прикован к Минину и Савке, что стояли рядом. Я повернулся к земскому старосте.

— Еще успеем, — покосился я на него. — Мое слово нужно услышать не народу в палатах, а народу, который держит этот город. Веди меня на Торг, Кузьма.

Минин секунду смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло одобрение. Он все понял.

— Княже, — протянул он и, развернувшись, начал показывать дорогу, которая и так была мне знакома.

Я кивнул, и мы не задерживаясь двинулись дальше вниз, в Нижний Посад. Весть о том, что пришел Старицкий, которого знает Минин, и что он едет на Торг, неслась впереди нас. Из домов, со стен, отовсюду стекался народ — тысячи посадских людей, ремесленников, купцов и ополченцев, многие прямо с оружием в руках. Они запрудили главную торговую площадь.

Минин провел меня через ревущую толпу к церкви Иоанна Предтечи. Остановился у ее крыльца. Я понял, что это и есть то самое место. Не палаты воеводы, не собор в Кремле, а эта простая церковная паперть была настоящим сердцем Нижнего Новгорода. Я спешился и, чувствуя на себе взгляды тысяч людей, поднялся по ступеням. Рядом со мной встали Минин и Савка Кожица. Толпа замерла.

— Я князь Андрей Старицкий, первый боярин и родич государя нашего! — Мой голос разнесся над площадью. — Слушайте слово мое, люди православные. Вы ждали вестей из Москвы? Я принес вам правду! Вы ждали помощи? И я тут, с войском!

Я рассказал им все. О том, как изменники-бояре Шуйские, не желая блага земле, а лишь власти, предательски убили государя Дмитрия Иоанновича. О том, что его схоронили рядом с братом и отцом на глазах всей Москвы. О том, что на конец июля назначен Великий Земский собор, чтобы вся земля выбрала нового законного царя. А затем указал рукой в сторону казачьих лагерей.

— А тот вор, что зовет себя Петром!.. Вы думаете, он пришел по зову государя? Так и есть! Только покойный государь Дмитрий, зная его воровскую натуру, позвал его не как брата, а как пса на приманку! Это была хитрость, чтобы заманить дурака в ловушку и здесь, под Москвой, повесить за вранье!

Я видел, как меняются их лица — от недоумения к пониманию, а затем к ярости. И тогда я сделал то, чего они ждали меньше всего.

Снял шлем, обнажив голову, и низко, в пояс, поклонился им всем.

— Благодарю вас, люди православные! Благодарю, что не поддались обману и крепко стоите за землю православную! Москва еще не оправилась от удара предателей, а вы уже приняли на себя удар врага! Спасибо вам за великое стояние!

Я выпрямился и закончил:

— Теперь ваше сидение окончено. Помощь пришла!

Я стоял на паперти церкви Иоанна Предтечи, тяжело дыша. Мой поклон и мои последние слова «Помощь пришла!» упали в оглушительную тишину, которая длилась всего миг, а затем торговая площадь взорвалась.

Это был не просто крик. Это был рев тысяч людей. Мужики-ополченцы, до того стоявшие суровыми изваяниями, вдруг заорали. Женщины, топтавшиеся поодаль, в голос плакали и крестились. Шапки полетели в воздух. Площадь гудела, ревела и плакала, приветствуя не просто князя — свое спасение.

Я спустился со ступеней.

— Дорогу! Дорогу дай! К князю!

Сквозь ликующую толпу, расталкивая опешивших людей, пробивалась самая нелепая группа, какую только можно было представить. Несколько человек в грязных, потрепанных, но все еще пестрых одеждах. Скоморохи.

Предводитель ватаги, рыжий ломака и весельчак, картинно охнул и с театральным стоном рухнул мне в ноги, обхватив сапоги.

— Хозяин! — провыл он так, чтобы слышали только я и мое ближайшее окружение. — Заждались тебя! Ох, засиделись! Народ тут скучный, песни наши слушают, а денег не дают. Пора бы настоящее представление дать!

Я едва не рассмеялся от восторга. Это была невероятная, немыслимая удача. План Одоевского и Елисея только что из хорошего превратился в безупречный.

Я поймал взгляд Елисея, стоявшего у меня за плечом. Он все понял мгновенно.

— Забери их, — тихо приказал я ему, пока толпа вокруг нас продолжала шуметь, празднуя. — К войску да накорми, я потом поговорю.

Елисей молча кивнул и, подхватив ватагу ухмыляющихся скоморохов, начал растворяться в ликующей толпе. Кузьма Минин хмуро проводил их взглядом. Площадь ревела.

Следующим, кто привлек мое внимание, был Федор Петрович Чудинов-Акинфиев. Он, очевидно, понял, что власть утекает у него из рук, и спешил перехватить меня, восстановить свой пошатнувшийся авторитет.

Его лицо было бледным, но он постарался изобразить показное радушие. Низко, насколько позволял боярский кафтан, поклонился.

— Княже! — Его голос звучал подобострастно. — Прошу в кремль, в палаты! Там мои люди уже столы мечут, пир готов в твою честь! Отдохнешь с дороги, отпразднуем прибытие твое!

Вновь начал зазывать меня.

Толпа, услышав это, притихла. Все взгляды обратились ко мне.

Я медленно оглядел площадь, прошелся взглядом по вооруженным, усталым, но полным надежды лицам горожан и остановился на Минине. Затем повернулся к воеводе.

— Благодарю за честь. — Мой голос прозвучал твердо и громко, чтобы слышали все. — Но пировать сядем, когда враг будет разбит и земля ваша вздохнет свободно. Сейчас не время для пиров. Сейчас время для дела. После того как со всем разберемся — тогда и отпразднуем всем городом!

По толпе пронесся одобрительный гул, который тут же перерос в новые крики поддержки. Этот отказ от пира ради дела впечатлили их, кажется, даже больше, чем вся моя предыдущая речь.

Боярин Чудинов-Акинфиев так и застыл с протянутой в приглашающем жесте рукой, растерянно хлопая глазами.

Я, не удостоив его более ни единым взглядом, повернулся к тому, кто действительно держал этот город. К Кузьме Минину.

Тот меня понял. Шагнул вперед, и в его суровом лице не было ни подобострастия, ни страха. Он говорил как равный, как человек, знающий цену своему слову и своему делу.

— Княже, — твердо сказал он, и голос его разнесся над притихшим Торгом. — Город готов тебя поддержать во всем. Все, что имеем: пушки, порох, хлеб, что в закромах остался, — все твое. Посадское ополчение, что отбило приступ, готово встать под твое знамя и биться рядом!

Я шагнул к нему и положил руку на плечо.

— Спасибо, Кузьма, — сказал я, и в голосе моем звучала искренняя благодарность. — Но вы уже сделали больше, чем надо. Вы удержали город, когда в Москве царила смута. Не пустили эту заразу, этих воров. А дальше моя забота. Держите город и лечите раны. Мы справимся сами.

И я, дойдя до Черныша, запрыгнул в седло.

И отдал приказ своей свите возвращаться к войску, что уже раскидывало шатры под стенами города. Когда повернул коня, ко мне поспешно подбежал Савка Кожица. Он буквально вцепился в мое стремя, его лицо было полно восторга и страха.

— Андрей Володимирович, позволь проводить! Прошу тебя!

— Поехали, Савка. — и ему тут же уступил коня Викша.

Мы двинулись сквозь ликующую толпу, которая расступалась перед нами, как море. Выехали из ворот Нижнего Посада и направились к нашему лагерю. Рев города остался за спиной, сменившись деловитым шумом пятитысячного войска, обустраивающегося на ночлег.

Только сейчас, вырвавшись из этой бурлящей толпы, я позволил себе сбросить напряжение. Снял шлем, подставляя лицо прохладному вечернему ветру.

— Ну, рассказывай, друг, — перешел я на простой, человеческий тон, обращаясь к Савке, что ехал рядом. — Как сам-то? Торговля вся встала поди? И как… семья? Братья твои? — последний вопрос я задал с особым смыслом.

Савка на мгновение помрачнел, вспоминая тяготы осады, но потом его лицо прояснилось, и он хитро усмехнулся.

— Семья, слава Богу, в целости. А браты мои… — он поймал мой взгляд и усмехнулся еще шире, — … они шелковые стали. Куда вся спесь девалась! Всю осаду рядом со мной на стенах стояли, мое слово — для них теперь закон. А торговля идет по тихой, по реке в основном, по дорогам все же опасаемся.

Я с удовлетворением кивнул.

Этот разговор, видимо, придал Савке смелости. Он видел, что я помню о нем, что он для меня не просто купец, а нечто большее.

Мы въехали в лагерь. Вокруг кипела работа. Стрельцы спешно ставили шатры, конники расседлывали уставших коней, шел дым от костров. Организованный, деловой хаос. Но поверх этого рабочего шума я вдруг услышал совсем другое.

Со стороны дозоров, что выходили в поле лицом к казачьим острожкам, неслись злые крики, отборная ругань, а поверх всего этого взрывы громкого, издевательского хохота и пронзительный, изводящий душу визг скоморошьей дудки.

Я нахмурился.

— Что там еще за балаган? — прорычал дядя Олег.

— Поехали, посмотрим, — решил я, направляя коня на шум. Свита и ошеломленный Савка последовали за мной.

Протиснувшись сквозь толпу хохочущих стрельцов, мы выехали на открытое место у линии дозора и увидели картину, достойную кисти безумца.

С одной стороны у наших спешно возводимых укреплений стоял багровый от злости князь Воротынский. Рядом с ним Скопин-Шуйский, все с руками на эфесах сабель.

Напротив, метрах в пятидесяти, в чистом поле замер десяток казаков. Их лошади гарцевали, а сами они, красные от ярости, изрыгали проклятия, потрясая нагайками.

А прямо между ними стоял невозмутимый Елисей. Вокруг него, приплясывая и кривляясь, скакала вся ватага скоморохов, которая подзуживала казаков.

Я остановил коня, прислушался и сквозь ругань и визг дудок до меня донеслись обрывки этого «диалога».

— Да я тебя, пса, на ремни порежу! — ревел дюжий бородатый казак в красной шапке, очевидно, их десятник.

— Ой, поре-е-ежет! — тут же взвизгнул главарь моих скоморохов, прячась за спину Елисея и комично дрыгая ногами. — Гляди, робята, какой грозный! А чего ж ты такой грозный, а твой-то «царевич» — в кустах?

— Наш государь в своем стане! — рявкнул другой казак. — А ты, пес смердящий, сейчас у меня плясать будешь на сабле!

— В стане? Ой, врешь! — тут же подхватил другой скоморох, ударяя в бубен. — Нам-то сказывали, что он, как про князя Андрея да про войско его услыхал, так уже под Тулу деру дал! А вас, сиротинушек, тут бросил, помирать за него!

— Эх, плакать буду по вам, горевать буду Бедные вы, бедные сиротинушки, — затянул рыжий Ивашка.

Казаки взревели, хватаясь за оружие, и, казалось, готовы были броситься в драку.

Стрельцы хохотали, хлопая себя по коленям. Это было полное, абсолютное унижение вражеских парламентеров.

— Елисей! — прорычал белый от злости Воротынский, не в силах больше терпеть этот позор. — Прекрати немедленно! Это… это бесчестно!

Глава 22

Глава 22

— Почему же бесчестно, князь? — невозмутимо ответил Елисей. — Гости получают тот прием, которого заслуживают.

Я смотрел на эту сцену, и во мне боролись два чувства. Старый воевода Воротынский был прав: по всем законам воинской чести так с парламентерами, пусть и вражескими, не поступают. Это был балаган, порочащий честь государева войска. Но и Елисей был прав: его методы, пусть и нечистые, работали. Он сеял именно то, что было нужно — сомнение, страх и презрение к их предводителю. Простой силой этого не добиться.

Поняв, что должен прекратить этот хаос, но не для того, чтобы его остановить, а для того, чтобы возглавить и направить в нужное русло. Превратить балаган в спектакль одного актера. Мой спектакль.

Я выехал вперед.

— Пошутковали и будя, — произнес я спокойно, но мой голос прорезал шум, как нож масло.

Балаган мгновенно стих. Скоморохи шарахнулись в стороны. Елисей молча отошел за мою спину. Казаки, до этого изрыгавшие проклятия, осеклись и с недоумением уставились на меня.

Я не спеша направил Черныша вперед. Подъезжая, я внимательно разглядывал их. Десяток всадников на низкорослых, жилистых степных лошадях. Сами казаки были под стать своим коням: дикие, обветренные лица, прожженные солнцем и морозом. У некоторых головы были бриты наголо, оставлены лишь длинные, закрученные за ухо чубы-оселедцы, а с загорелых лиц свисали густые усы. Одеты они были кто во что горазд: один в потертом татарском халате, другой — в добротном кафтане, явно снятом с убитого, третий — в простой рубахе, подпоясанной дорогим персидским кушаком. Вооружение тоже было пестрым: кривые сабли, ружья, у двоих за поясом торчали пистоли. Они смотрели на меня с наглой, разбойничьей уверенностью.

Я остановился прямо перед их десятком, заставив коня развернуться боком. А затем, на глазах у ошеломленных казаков и всего моего войска, я сделал то, чего от меня не ждал никто. Не спеша, словно мне стало скучно, я легко перекинул правую ногу через луку седла. Я уперся сапогом в переднюю часть седла, согнув ногу в колене, а затем оперся локтем о колено и подпер щеку кулаком. Я сидел на боевом коне, в десятке шагов от врага, в расслабленной, ленивой, почти издевательской позе и сверху вниз осматривал их.

Казаки замерли. Их наглость испарилась. Они, как никто другой, понимали, какой уровень мастерства и абсолютной, запредельной уверенности нужен для такого жеста.

Я дал тишине повисеть еще несколько мгновений, а затем заговорил. Негромко, так, что им пришлось напрячься, чтобы расслышать.

— Я — князь Андрей Старицкий. Мой род идет от самого Ивана Калиты, собирателя земель русских. Я — первый боярин государев и ближний родич покойного государя.

Я сделал паузу, давая им осознать масштаб. Я не какой-то беглый холоп или гулящий казак, назвавшийся чужим именем. Я был властью, плотью от плоти этой земли.

— Я желаю видеть того, кто называет себя Петром, сыном царя Федора. Пусть поутру он приедет для беседы. Я даю ему свое княжеское слово — никто его и пальцем не тронет. Но если он не приедет… — я усмехнулся, и в голосе моем прорезался холод, — … ну что ж… тогда уже я приеду к нему сам.

Еще с мгновение я подержал эту ленивую, оскорбительную позу, глядя, как темнеют лица казаков, как они сжимают кулаки, не зная, как реагировать. Затем так же не спеша я убрал ногу с луки седла, одним плавным движением сел прямо, развернул Черныша и, не удостоив их более взглядом, поехал обратно к своему строю.

Это молчаливое пренебрежение было последней каплей. Я слышал, как за спиной казачий десятник зло сплюнул, отдал короткую команду, и их отряд, раздавленный этой демонстрацией власти, молча развернул коней и ускакал прочь, в сторону своих острожков, чтобы передать мой ультиматум.

Не успел я доехать до своих, как ко мне, обогнав остальных, подскочил разъяренный князь Воротынский. Его лицо было все белым от сдерживаемой ярости.

— Зря ты это, княже! — прошипел он так, чтобы не слышали простые ратники. — Великую ошибку совершил! Надо было сразу нападать, пока они в смятении от нашего прихода! Надо было рубить, пока горячо! А теперь ты дал им время опомниться! Предупредил их! Они же теперь поразбегутся по лесам! И гоняйся за ними потом до зимы!

Он был прав. С точки зрения старого, опытного воеводы, я только что выбросил наш главный козырь — внезапность. Но он мыслил, как полководец. А я — как правитель.

Я остановил коня и посмотрел на него спокойно, без тени гнева.

— Они не разбегутся, князь. Им некуда бежать. Вокруг — враждебная им земля, впереди — мое войско. Я дал им не время, а сомнение. Которые будут грызть их изнутри всю ночь. Пусть теперь их атаманы спорят до хрипоты: ехать ко мне на поклон и рисковать головой или ждать, пока я приеду к ним с мечом, и тоже рисковать головой. Пока они спорят — они не воюют. А мы будем действовать.

Воротынский нахмурился, все еще не убежденный, но уже сбитый с толку моей логикой. Он молчал, и я понял, что спора больше не будет.

Я не стал ждать, пока князь Воротынский найдет новые возражения. Развернув коня, я поехал в центр лагеря, который уже гудел, как растревоженный муравейник.

Первым я подозвал к себе Савку Кожицу и нескольких посадских людей, что последовали за мной из города.

— Савка! — обратился я к нему. — Мне нужны два-три дощаника. Легкие, быстрые. И люди, знающие реку, как свои пять пальцев. Туда стрельцов посадим, и будет дозор по воде, ниже и выше по течению. Чтобы ни одна лодка от казаков не прошла, ни вверх, ни вниз. Мы должны запереть их и с реки.

— Будет сделано, княже, — коротко и по-деловому ответил Савка и, не теряя ни минуты, отправился в город исполнять приказ.

Тут же я повернулся к Скопину-Шуйскому, который ждал моих распоряжений.

— Михаил Васильевич! Твоя задача — земля. Организуй конные дозоры. Частые, подвижные, по три десятка в каждом. Оцепите их острожки. Мы должны быть их тенью. В бой не вступать, но и мыши не давать проскользнуть. Пусть знают, что они в клетке.

— Понял, князь, — кивнул Михаил и отправился к своей коннице.

Наконец, я подъехал к Елисею. Он уже стоял рядом со своей пестрой ватагой скоморохов, которые, почуяв дело, прекратили кривляться и смотрели на меня с хитрым ожиданием.

— Елисей. Твоя очередь, — сказал я. — Бери сотню всадников для охраны и шутников. Надо объехать все их острожки. Не лезьте на рожон, но так, чтобы вас было хорошо слышно.

Я наклонился к нему.

— Кричите им правду! Что царь Дмитрий помер от рук изменников Шуйских! Что бояре собирают Земский собор, чтобы выбрать нового, всенародного царя! Что у царя Федора не было сына, только дочь, и та померла, и все об этом ведают! А у их «Петра» борода до пояса и на девку он никак не похож!

Я выпрямился и обвел взглядом скоморохов.

— Шумите, пойте, смейтесь, дразните. Сведите их с ума, чтобы слухи пошли гулять.

На лице главаря ватаги расцвела самая паскудная из ухмылок. Это был приказ, который им был по душе.

Елисей коротко кивнул, собрав свою странную процессию, и двинулся исполнять приказ. А там время обедни настало. Перекусив немного, я решил объехать лагерь. Лагерь гудел, отправлялись конные разъезды. Кто-то отдыхал, где-то готовили еду.

Заехав на небольшой холм, я оглядывал округу.

С другого края лагеря, ко мне поднимался дядя Олег.

— Дощаники на воде! — бодро доложил он. — Стрельцов посадил зорких. Мышь по реке не проскочит, ни вверх, ни вниз.

— Добре, — кивнул я.

Все было сделано.

Я стоял на этой земле, человек из другого времени, между осажденным городом и армией разбойников, на берегу великой реки, что была самой кровью этой страны. И в этот момент я, как никогда раньше, почувствовал невероятную тяжесть и невероятную ценность того, за что взялся биться. Не за власть, не за титул. За все это. За эту темную реку, за этот город, за эту огромную, страдающую землю.

— Княже?

Я вздрогнул и обернулся, моя рука сама легла на рукоять пистоля. Вперед шагнула высокая и сухая фигура. Рядом с ним — пара вооруженных ополченцев. Кузьма Минин.

— Кузьма, — ответил я, убирая руку с оружия.

— Речной дозор решил глянуть, — просто объяснил он, подходя и становясь рядом со мной. Он тоже посмотрел вперед на казацкие острожки. — Окаянные, землю нашу топчут.

Мы долго молчали, глядя на один и тот же пейзаж. Это молчание было красноречивее любых слов.

— Люди тебе верят, княже, — наконец произнес он, не поворачивая головы. — Сегодня на площади ты им не просто надежду дал. Ты им веру вернул.

— Они сами ее отстояли. Я лишь пришел, чтобы закончить.

— Они, княже, не просто город защищали, — Минин говорил тихо, но каждое слово его было весомым. — Они веру защищали. Что есть еще на Руси порядок и правда. Что не все продается и не все покупается. Что есть вещи, за которые стоит умирать.

Я посмотрел на этого сурового, простого мужика. В нем не было ни капли боярской хитрости или дворянской спеси. В нем была та самая земляная, корневая сила, на которой и держалось это государство. Я чувствовал к нему огромное уважение.

— Ради этой правды мы здесь и стоим, Кузьма, — тихо ответил я.

Он коротко кивнул, и я понял, что в этот момент наш союз стал чем-то большим, чем просто военная необходимость.

— Что ж. Пойду я, княже, — сказал он. — Утро вечера мудренее.

Он поклонился и так же тихо, как и появился, ушел со своими людьми. А я еще долго стоял на берегу, но теперь не чувствовал, что этот груз только на моих плечах — мне было с кем разделить ношу.

Я вернулся в свой шатер. Чувство удовлетворения от разговора с Мининым смешивалось с напряжением ожидания. Я расстелил на столе грубый чертеж окрестностей Нижнего, на котором углем были отмечены предполагаемые расположения казачьих острожков, и при свете одинокой свечи снова и снова проигрывал в уме возможные ходы.

Полог шатра откинулся, и внутрь вошел Василий Бутурлин, мой верный помощник.

— Княже, — доложил он, — прибыли первые гонцы от дозоров князя Скопина-Шуйского.

— Говори, — не отрываясь от чертежа, бросил я.

— За всеми основными дорогами и бродами, ведущими от острожков, присматриваем. В казачьих станах видно сильное движение, спорят у костров, похоже, на кулачках сходятся. Явно обсуждают произошедшее днем. Но, — Бутурлин сделал ударение, — попыток прорваться или убежать нет. Сидят на месте.

Я с удовлетворением кивнул.

— Хорошо. Быть наготове и на всякий случай с утра стол накрой, большой, с яствами, а то вдруг и правда гости пожалуют, — хмыкнул я.

Не успел Бутурлин выйти, как полог снова откинулся, и в шатер, неся с собой запах ночной прохлады и конского пота, шагнул Елисей. Он был покрыт пылью, но глаза его горели азартом.

— С возвращением, — сказал я. — Докладывай.

— Мы объехали все острожки, княже, — начал он, и в уголке его губ притаилась усмешка. — Представление дали, как ты велел.

— И как? — улыбнулся я.

— Сначала не оценили. Ругались, из пищалей в нашу сторону палили, но издалека, не доставали. А потом… затихли. И стали слушать. Особенно когда им скоморохи спели песню про «царевну-бородатую», что ищет трон своего батюшки Федора.

Я хмыкнул.

— В последнем стане, когда мы уезжали, уже было слышно, как они меж собой грызутся. Подслушали. Одни кричат: «Надо ехать к князю на поклон, он правду говорит!», другие — «Измена! Продались боярам!». Они расколоты. К утру будут готовы или сдаться, или перерезать друг другу глотки.

— Добро, — сказал я. — Это все, что мне было нужно. Иди отдыхай, Елисей. Ты заслужил.

Он молча поклонился и вышел.

Я остался один. Теперь у меня была полная картина. Враг заперт снаружи сетью дозоров Скопина. Изнутри его разъедает яд сомнений и страха, который занесли мои скоморохи. План работал. Работал идеально.

Я прилег на походную кровать, даже не раздеваясь, и провалился в тяжелый, чуткий сон. Ночь прошла в напряженном ожидании. Казалось, я только закрыл глаза, как меня вырвал из дремы тревожный, пронзительный крик дозорного с вала:

— Всадники! Со стороны острожков!

Лагерь взорвался. За считанные мгновения тишина сменилась лязгом оружия, ржанием встревоженных коней и глухими командами сотников. Я вскочил на ноги, хватая саблю, и выбежал из шатра. Утренний холодный туман, идущий от реки, смешивался с дымом гаснущих ночных костров. Ко мне уже спешили разбуженные воеводы — Воротынский, Скопин, дядя Олег, все уже в доспехах, с хмурыми, заспанными лицами.

— Что там? — бросил я.

Не успел никто ответить, как в центр лагеря на взмыленном коне влетел всадник из дозора Скопина. Он соскочил на землю, едва не упав.

— Княже! — выдохнул он. — Отряд! От стана воровского! Прямо к нам скачут!

Мы поспешили к краю лагеря, на тот самый холм, откуда я вчера наблюдал за врагом. И действительно, из утренней мглы медленно, но уверенно к нам приближался небольшой, но богато одетый отряд. Это были не оборванные разбойники, а люди в бархатных кафтанах, на дорогих аргамаках. Это была официальная делегация.

Отряд остановился на расстоянии полета стрелы. Вперед, в одиночестве, выехал их глашатай. Он откашлялся и, выпрямившись в седле, крикнул зычным, наглым голосом, который разнесся по всему замершему лагерю:

— Царевич Петр Федорович, сын государя Федора Иоанновича, прибыл на переговоры с князем Старицким по его приглашению!

Глава 23

Глава 23

За считанные мгновения тишина сменилась лязгом оружия, ржанием встревоженных коней и глухими командами сотников.

— Одежды давай, вон те — коротко бросил я слуге, возвращаясь в шатер и указывая на богато отделанные серебром и золотом кафтан. Сегодня будет не битва, а представление. И я должен выглядеть соответственно.

Пока он торопливо помогал мне одеться, полог шатра с треском распахнулся, и внутрь, один за другим, ворвались мои воеводы — Воротынский, Скопин, дядя Олег и Бутурлин все уже в доспехах, с хмурыми, заспанными лицами.

— Что там? — бросил я, не оборачиваясь.

Вперед выступил Воротынский, его лицо было маской мрачной решимости.

— Он приехал, княже. Самозванец. Как и сказал глашатай.

— Схватить его! Немедленно! — тут же рыкнул дядя Олег. — Он сам пришел в ловушку!

— Верно! — поддержал его Воротынский. — Какое княжеское слово может быть дано вору и государственному преступнику? Схватить и на кол!

— Нельзя, княже, ты дал слово! — возразил Скопин-Шуйский, его молодое лицо было серьезным и бледным. — Нарушишь его — и вся Русь скажет, что твоему слову грош цена. Ни один атаман, ни один перебежчик больше никогда не поверит тебе.

Спор разгорался, наполняя тесный шатер яростным шепотом. Я молча слушал, пока слуга застегивал последнюю пряжку.

— Тихо! — сказал я. Не громко, но так, что все мгновенно замолчали.

Я повернулся к ним, уже полностью облаченный в одежды.

— Я дал слово. И я его сдержу. Он пришел, и он уйдет живым.

Воротынский хотел было возразить, но я поднял руку.

— Но говорить мы будем на моих условиях.

Я повернулся к Бутурлину.

— Василий. Стол, что готовили с вечера. Поставьте на поляне, под теми дубами. И вина лучшего, в серебряных чашах. Примем «гостя» на свежем воздухе. Пусть все видят.

Воеводы замерли в полном недоумении. Пир? На улице? На глазах у всего войска? Они смотрели на меня, как на безумца. Они не понимали. Но скоро поймут.

— Ступайте, — закончил я.

Я вышел из шатра спустя десяток минут и направился к поляне под старыми дубами, где уже суетились мои люди. Воеводы, молчаливые и хмурые, были уже там. Они не понимали моего замысла, но подчинялись и это было прекрасно. Значит мне верят, значит у меня есть определенный кредит доверия.

На поляне, под сенью раскидистых ветвей, стоял один-единственный стол, накрытый богатой скатертью и заставленный серебряной посудой, кубками и лучшими яствами, что нашлись в нашем обозе. А вокруг не было ничего. Ни скамей, ни стульев, ни других столов.

Я сел во главе стола, в резное кресло, что принесли из моего шатра. Мои воеводы — Воротынский, Скопин, дядя Олег, Одоевский — встали за моей спиной, как стена из стали и суровых лиц. По моему приказу, несколько сотен воинов образовали вокруг поляны широкий, молчаливый круг. Я поднял взгляд — и увидел, что на стенах Нижнего города, как муравьи, высыпали горожане, жадно наблюдая за происходящим. Сцена была готова.

— Едут, — раздались крики. Круг моих воинов расступился, создавая живой коридор. У них приняли поводья и повели вперед.

Впереди шел он. Самозванец. На нем был шитый золотом бархатный кафтан, явно с боярского плеча, на поясе — сабля в драгоценных камнях. Он шел с наглой ухмылкой, пытаясь изображать царственное величие, но походка выдавала в нем не государя, а казачьего атамана — упругая, чуть вразвалку.

За ним следовало его сопровождение, человек тридцать, и зрелище они представляли диковинное. Двое-трое, как и их предводитель, щеголяли в награбленном шелке и бархате. Но большинство, напротив, выставляли напоказ свою «народность» и «простоту». Они шли в простых холщовых рубахах, босые или в сапогах, демонстративно выставив на груди большие кресты. Они кичились своей бедностью, играя роль святых воинов, пришедших за правдой.

Я смотрел, как они входят в эту арену, и видел все насквозь: вот воры, дорвавшиеся до добычи, а вот — фанатики или хитрые актеры.

Но стоило приглядеться, и вся эта мишура осыпалась. Кафтан был «Петру» чуть тесноват в плечах, а руки, что он держал на поясе, не были белыми и холеными. Это были руки воина и всадника — широкие, с въевшейся грязью под ногтями и старыми белесыми шрамами на костяшках. Лицо — молодое, лет двадцати пяти, с небольшой бородкой. И глаза. Дерзкие, черные, бегающие глаза, в которых не было ни царского величия, ни родовой спеси.

Их процессия остановилась перед моим столом. «Петр» окинул взглядом роскошный стол, затем меня, и выжидательно ухмыльнулся, ожидая приглашения.

Тишина стала тяжелой, звенящей. Я молчал. Я смотрел на него, как на диковинного зверя. Затем, не говоря ни слова, я медленно сделал широкий, приглашающий жест рукой, указывая на яства — на жареных лебедей, на икру, на полные чаши с вином.

Жест был понятен: «Угощайтесь».

Но я не предложил им сесть. Лавок для них не было.

Ухмылка сползла с лица самозванца. Он оглянулся. Его атаманы в бархате растерянно переминались с ноги на ногу. Те, что в рубахах, хмурились, не понимая, в чем дело. Они пришли как равные, как сторона переговоров, а их заставили стоять, как холопов, перед сидящим господином.

По рядам моих воинов, стоявших в круге, пронесся тихий, жестокий смешок.

Самозванец понял, что я не предложу ему сесть. Теперь, чтобы не потерять лицо окончательно перед своими людьми и сотнями моих, он должен был говорить первым.

И я ждал.

Он вдохнул побольше воздуха, расправил плечи и решил, что лучшая защита — это нападение.

— Что ж, княже Старицкий, не рад гостю? — громко, на публику, начал он, пытаясь изобразить насмешливую царскую интонацию. — Или стол твой так хорош, что только для тебя одного?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к моим воинам, что стояли в живом круге, и заговорил с показной скорбью, как актер на сцене.

— Скорблю я великой скорбью о безвременной кончине дяди моего, государя Дмитрия Ивановича!

Он сделал драматическую паузу.

— Но ничего! Народ со мной! И скоро я сяду на престол отчий в Москве и отомщу за кровь родную!

А затем он снова резко развернулся ко мне, и его лицо исказила злоба. Он ткнул в мою сторону пальцем.

— Но до меня дошли слухи, что твои скоморохи и холопы хулу на меня возводят и смуту в моем войске сеют! Я требую, чтобы ты выдал их мне для справедливого наказания, как подобает верному слуге истинного государя!

Он закончил, гордо вскинув подбородок, уверенный в силе своих слов. А я сидел и молча смотрел на него. Я просто диву давался этой смеси непроходимой глупости и безграничной наглости.

Требует? У меня? В моем лагере, окруженный моими полками? Он жалуется, что мои скоморохи сеют смуту в его войске, и думает, что это — сильная позиция для переговоров?'

Я смотрел на него, и гнев сменялся почти весельем. Мне даже не нужно было ничего придумывать. Этот наглый дурак сам рыл себе могилу. И делал это публично.

В наступившей тишине я медленно, с легким скрипом, отодвинул свое тяжелое резное кресло откинулся.

Я не стал повышать голос. Я говорил тихо, почти лениво, как говорит учитель с неразумным учеником, но в мертвой тишине поляны каждое мое слово разносилось до самых дальних рядов.

— Ты называешь себя сыном царя Федора Иоанновича, внуком царя Иоанна Васильевича, — начал я. — Ты именуешь покойного государя Дмитрия своим дядей. Это делает тебя моим родичем.

Я посмотрел на него с легкой, издевательской усмешкой.

— Ибо я, князь Андрей Старицкий, — потомок Ивана Третьего, а род мой идет от самого Ивана Калиты, собирателя земель русских. Наш общий предок — святой благоверный князь Александр Невский. Мы с тобой, получается, одна кровь. Рюриковичи.

Я видел, как самозванец растерянно моргает. Он не понимал, к чему я веду.

— И вот, как твой старший родич, я хочу спросить тебя, племянничек…

Слово «племянничек», сказанное с ласковой, отеческой издевкой, ударило его, как пощечина. По рядам моих воинов пронесся сдавленный смешок. Лицо самозванца начало багроветь. Он понял, что попал в ловушку, но еще не видел ее стенок.

Он понял, что попал в ловушку, но еще не видел ее стенок. Я решил ему их показать.

Мой голос перестал быть насмешливым. Он стал холодным и твердым, как у судьи, зачитывающего приговор.

— Так вот мой вопрос, «племянничек». У царя Федора, о чем вся Русь ведает и в летописях и церковных книгах записано, не было сына! Была дочь, Феодосия! И та во младенчестве преставилась! — я широко и демонстративно перекрестился, глядя на небо.

Я снова в упор посмотрел на самозванца, и голос мой загремел над поляной.

— Так откуда ж ты, дурак, вылез⁈ Да как ты посмел себя моим родичем именовать, позоря мой род⁈ Мою кровь?

Удар был нанесен.

Самозванец пошатнулся, словно его ударили. Он был бледен как полотно, его губы задрожали. Он оглянулся на своих атаманов, ища поддержки, но увидел в их глазах лишь растерянность и страх.

— Меня… меня царь Дмитрий Иоаннович признал! — наконец вылепил он, цепляясь за последнюю соломинку. — Он назвал меня братом! У меня грамота его есть!

Услышав это, я замер. Я смотрел на его жалкое, испуганное лицо, на его последнюю, отчаянную ложь. И я не выдержал.

Я громко, на весь лагерь, расхохотался.

Это был не веселый смех. Это был злой, унизительный, убийственный хохот. Глядя на меня, сначала неуверенно хмыкнул дядя Олег, а затем, поняв мой замысел, громыхнул во всю глотку. Его поддержал Скопин-Шуйский. Даже на каменном лице Воротынского дрогнула и поползла вверх усмешка.

И тут же, как волна, хохот подхватили сотни моих воинов, стоявших вокруг. Поляна взорвалась. Стрельцы, дворяне — все ревели от смеха, показывая на самозванца пальцами, хлопая себя по коленям. Этот смех был страшнее любого оружия. Он сдирал с самозванца его фальшивое величие, превращая «царевича» в жалкого, нелепого шута.

«Петр» и его свита стояли посреди этого ревущего котла смеха, совершенно потерянные, бледные, раздавленные. Их наглость, их гордость, их вера в своего предводителя — все было уничтожено этим хохотом. С этого момента они были уже не вражескими послами. Они были просто посмешищем.

Я медленно поднял руку. Хохот, сначала неохотно, а потом все быстрее, начал стихать, сменяясь ухмылками и тихими смешками. Я демонстративно утер слезу, выступившую от смеха, и посмотрел на самозванца с деланным сочувствием.

— Ах, вот оно что! — произнес я так, чтобы слышали все. — Так ты и впрямь дурак! Я-то думал, ты хитрец, а ты просто поверил!

Я повернулся к своим воинам, объясняя им причину своего веселья, как простую шутку.

— Царь Дмитрий, мир его праху, был великий хитрец! Он не хотел за таким скоморохом, как ты, государево войско посылать — дел и без тебя хватало. Он просто позвал тебя к себе, как пса на приманку, чтобы здесь без шума и пыли, вздернуть на виселице! А ты, дурак, и пришел сам! Прямо ко мне в руки!

Новая волна хохота прокатилась по поляне. Теперь все было понятно. Их «царевич» был не просто самозванцем, он был дураком, попавшим в ловушку, которую сам же и не заметил.

И в этот момент я резко посерьезнел. Улыбка исчезла с моего лица, взгляд стал ледяным. Я посмотрел поверх головы самозванца, обращаясь напрямую к его ошеломленной свите.

— Как я и обещал, вас не тронут. Слово мое твердо, — сказал я ровным, холодным голосом. — Вы пришли под моей защитой, и вы уйдете. Но сроку даю до утра завтрашнего дня.

Я сделал паузу.

— Выдать мне этого баламошку и вора, что оскорбляет меня и память покойных государей.

Я обвел их тяжелым взглядом.

— Коли нет — я сам приду и возьму. Но тогда прольется кровь христианская, чего я не хочу. И вина за нее будет на вас.

Я не стал ждать ответа. Я просто махнул рукой.

— Уведите их.

Самозванца и его людей, полностью уничтоженных морально, развернули и повели прочь. Им пришлось идти сквозь строй моих воинов. Но теперь на них смотрели с откровенной насмешкой. Кто-то из скоморохов заиграл на дудке жалобную, похоронную мелодию. Это было последним гвоздем в крышку их гроба.

Психологическая дуэль была выиграна вчистую, и свидетелем этому была вся армия и горожане, а о произошедшем я уверен и вся страна скоро узнает.

Когда последний из казачьей делегации скрылся из виду, звенящая тишина на поляне вновь взорвалась.

— Видал, как он побагровел, когда князь его племянничком назвал⁈ — А «дядя Дмитрий»! Вот ведь дурень, даже родню свою выдуманную не знает! — Царевна-бородатая! Вот умора!

Со всех сторон слышал обрывки этих разговоров. История о глупом и наглом самозванце, которого наш князь публично выставил шутом, разлеталась по лагерю, как огонь по сухой траве. Моральный дух войска, и без того высокий, взлетел до небес. Мои люди видели не просто силу — они увидели ум. Они увидели, как их предводитель уничтожил врага словом и насмешкой, и это внушало им уверенность похлеще любого доспеха.

Первыми ко мне шагнули Скопин-Шуйский и Одоевский, их лица сияли от восторга.

— Это была блестящая победа, княже! — с жаром произнес Михаил. — Ты раздавил его, не обнажив меча!

Я прервал их похвалы, взяв со стола кубок с вином.

— Это еще не победа. Это только начало, — сказал я, делая глоток. Самое время затягивать петлю, пока они грызутся между собой.

Последним ко мне подошел князь Воротынский. Он был хмур, как и всегда, и долго молча смотрел на меня, поглаживая бороду. Я ждал упреков. Но старый воевода лишь тяжело вздохнул и покачал головой.

— Не по-воински это, княже… — проворчал он, но в глазах его я впервые увидел не осуждение, а вынужденное уважение. — Но признаю. Ты их убил без единого удара.

Это была высшая похвала из его уст. Я понял, что он, наконец, начал принимать мои методы.

— А теперь, воеводы, — сказал я, ставя кубок, — пойдемте в шатер. Пора готовиться к настоящей охоте.

Мы вошли в мой шатер. Атмосфера веселья, царившая на поляне, осталась снаружи. Здесь, при свете нескольких свечей, в воздухе висело напряжение и запах старой кожи. На столе лежал грубый чертеж окрестностей.

— Времени у нас до утра, — начал я без предисловий. — Если они не выдадут самозванца, на рассвете мы атакуем. Но дураком будет тот, кто ждет, что загнанный волк останется просто смотреть. Мы должны захлопнуть ловушку со всех сторон.

Я повернулся к одному из своих воинов, что ожидал у входа.

— Скачи в город. Передай воеводе. Мне нужно еще четыре, а лучше пять дощаников. Перекроем реку наглухо, а то имеющихся может и не хватить. Он поклонился и исчез.

Затем я развернул чертеж и ткнул пальцем в дорогу, уходящую на юг. Я поднял взгляд на Бутурлина, чьи глаза горели в предвкушении битвы.

— Василий, — сказал я. — Возьмешь пятьсот всадников и Агапку в помощь. Твоя задача — тайно, обойти их станы и перекрыть дороги. Если они решат удрать — попадут прямо к тебе в руки.

— Проводники нужны, — тут же вставил Воротынский.

— То же верно, — почесал я подбородок. Обратишься Василий к Кузьме Сухоруку или Савке Кожице они помогут, и людей знают, уж поди не откажут ухмыльнулся я.

— Исполню княже, — склонился Василий.

Время полетело, я обходил не раз лагерь останавливаясь переговаривая с людьми то со стрельцами, то всадниками, даже пару пирожков купил у горожан которые уже организовали торговлю съестным в нашем лагере.

Я видел, как у края лагеря собирается отряд Василия и Агапки — пять сотен конницы. К ним уже подвели нескольких суровых, молчаливых мужиков в простом платье — проводников. Без лишнего шума, отряд тронулся в путь, уходя чтобы обойти врага и захлопнуть последнюю щель в мышеловке

Я подошел к берегу. На темной воде уже виднелась цепь из лодок-дощаников. Новые суда, присланные горожанами, заняли свои места, и теперь уж точно река была перекрыта наглухо. На каждой лодке виднелись фигуры стрельцов с зажженными фитилями у пищалей.

А издалека, с полей, доносились отголоски музыки. То заиграет издевательская дудка, то раздастся взрыв хохота, то донесется обрывок дразнящей песни о «царевне-бородатой». Елисей и его скоморохи не давали врагу покоя. Психологическое давление не прекращалось ни на минуту.

Прошел остаток дня. Из стана врага — ни слуху, ни духу. Дозорные докладывали одно и то же: казаки сидят в своих острожках, не пытаются бежать, но и с повинной никто не приходит. Они спорили, ругались, но чего-то ждали.

Наступила ночь. Но лагерь не спал. У костров не было слышно ни песен, ни баек. Воины молча чистили оружие, точили сабли, проверяли ремни, шепотом читали молитвы. Воздух был густым от напряжения. Все готовились к утренней битве.

Вместе с дядей Воротынским и Скопиным-Шуйским мы поднялись на тот самый холм, откуда был виден весь театр будущей битвы. Мы стояли и молча смотрели на россыпь вражеских костров, что горели во тьме.

Спал я тяжело, сон не шел, а ночь казалась, что тянулась бесконечно долго.

С утра в шатер первым вошел дядя, и увидев, что я не сплю произнес:

— Не пришли, Андрей Володимирович. Значит, выбрали смерть.

Глава 24

Глава 24

Я кивнул. Последние сомнения, грызшие меня ночью, ушли, сменившись холодной, стальной решимостью.

— Не пришли, — повторил я тихо. — И не придут.

Одевшись я покинул шатер, а лагерь уже гудел.

Спустя пару минут рядом оказались мои воеводы.

Князь Иван Михайлович Воротынский, хмуро кашлянул в кулак, привлекая внимание. Его лицо, изрезанное морщинами и старыми шрамами, было непроницаемо.

— Княже, — начал он своим привычным, не терпящим возражений басом. — Враг расселся по норам. Значит, давить их надобно поочередно. Всей силой ударим на ближний острожек, что у перевоза. Сомнем его, сожжем дотла. Остальные, видя нашу мощь и неумолимость, либо сами разбегутся, либо так же лягут под наши сабли. Чего тут думать? Силой давить надо!

Дядя Олег одобрительно крякнул. План был ему по душе — прямой, яростный, понятный.

— Прав ты, князь, — согласился я, встречая удивленный взгляд Воротынского. — Но коли мы на первый острожек полезем, остальные уж точно знать будут. И мы потеряем главное — время и внезапность. Пока будем выкуривать их самозванец может удрать.

Я скрестил руки на груди и обвел всех взглядом.

— Мы ударим как ты и сказал, но чуть иначе. Так, что бы они оказались между молотом и наковальней.

Я выпрямился и посмотрел прямо на Михаила Скопина-Шуйского, который до этого молча и внимательно слушал, впитывая каждое слово.

— Князь Михаил Васильевич, тебе первое и самое важное дело. Ты будешь нашей «Наковальней». Возьмешь семь сотен конницы. Твоя задача — не вступая в бой плотно окружить село, где засел этот Петрушка. Дабы он даже и не думал прийти к своим на помощь. Встаньте так, чтобы он вас видел, чтобы чувствовал петлю на шее. Не штурмовать, не лезть на рожон. Просто стоять. Но если он попытается бежать — а он попытается, — гнать его без пощады, как бешеного волка. Гнать на юг, по главной дороге.

Скопин-Шуйский, чьи глаза загорелись от предвкушения настоящего.

— Будет исполнено, княже! Не уйдет!

— А я знаю, что не уйдет, — усмехнулся я. — Василий и Агапка уже ждут его на той дороге. Так что гони смело, он сам влетит в засаду.

Услышав это, воеводы переглянулись с новым уважением. Стало ясно, что я начал эту игру не сегодня.

— А мы, — я снова склонился над картой, — будем «Молотом». Как только Михаил Васильевич доложит, что встали у села, мы с остальным войском нанесем один, быстрый и жестокий удар. По самому ближнему острожку, что у перевоза, а там и следующие возьмем.

Я поднял взгляд на Воротынского.

— Вот тут, князь Иван Михайлович, и понадобится твоя решимость. Взять должны быстро, а там спалим острог. Чтобы дым от него видели во всех остальных станах.

Дядя Олег хищно оскалился. Вот это ему было по нутру.

— После этого, — заключил я, — мы пойдем дальше.

Повисла тишина. План был сложным, но логичным. Он сочетал в себе и грубую силу, и хитроумную ловушку.

— Дельно, — усмехнулся дядя Олег. — По-княжески.

— Будь по-твоему, Андрей Володимирович, — хмуро, но с явным одобрением согласился Воротынский. — Коли так, то сладим.

Роли были распределены. Напряжение спало, сменившись деловитой, злой решимостью. Воеводы, уже не споря, а уточняя детали, обсуждая подробности. Над тысячами готовящихся к бою людей вставало солнце. Сегодня прольется кровь.

Отряд Скопина-Шуйского — семь сотен всадников уходило, чтобы сомкнуть челюсти капкана вокруг стана самозванца. Я смотрел им вслед, теперь оставалось только ждать.

Ожидание было пыткой. Войско замерло. Стрельцы молча проверяли оружие. Остатки конницы стояли в поводу, готовая вскочить в седло по первому слову. Дядя Олег хмуро вглядывался в даль, его рука не отрывалась от эфеса сабли. Даже Воротынский, казалось, утратил свою обычную невозмутимость, его взгляд то и дело устремлялся в ту сторону, куда ушел отряд Скопина.

Прошел час, потом другой. И вот, из-за холма вылетел одинокий всадник. Он гнал коня безжалостно, и взмыленная лошадь под ним едва не падала.

— Княже! — выкрикнул гонец, соскакивая на землю у моего шатра. — Князь Михаил Васильевич сказывает: село окружено! Мышь не проскочит!

Я вскочил на Черныша, который нетерпеливо бил копытом, чувствуя мое напряжение. Оглядел воевод, застывших рядом.

— Время пришло, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо. — Князь Иван Михайлович! Начинай!

Воротынский коротко кивнул и, тяжело взбираясь в седло, поскакал к позициям стрельцов и пушкарей, что уже разворачивались.

Я поднял руку, готовый отдать приказ, который превратит этот рассвет в огненный ад для засевших в острожке казаков.

— Вперед!

По моему знаку ударили барабаны. Десятки барабанов! Их мерный, гулкий бой покатился по полям, отгоняя остатки утреннего тумана.

Войско двинулось. Это было зрелище, от которого у любого врага должна была похолодеть душа.

В центре шла пехота. Стрельцы, ступали неумолимо словно каток. Их красные кафтаны было прекрасно видно. Справа от них, могучей стальной лавиной, двигалась конница, сверкая железом шлемов.

А между конницей и стрельцами, ехали мы — воеводы. Я на своем Черныше, чувствуя, как конь нетерпеливо бьет копытом в такт барабанам. Справа от меня — хмурый, как грозовая туча, князь Воротынский. Чуть позади — дядя Олег и Елисей.

Мы шли прямо и гордо. Мы шли как государева кара, как закон, пришедший к разбойничьему гнезду.

Впереди чернел острожек на невысоком, но крутом холме у самого перевоза — уродливый, сколоченный наспех. Кривой частокол из разномастных бревен, наспех заваленные телегами прорехи, одна-единственная кривая дозорная вышка.

Я видел, как на их стенах заметались люди, раздались испуганные крики, кто-то пытался нацелить на нас пищаль. Они ожидали чего угодно — внезапного налета, ночной вылазки, — но не этой медленной, неотвратимой поступи войска под грохот барабанов.

Когда до острожка осталось расстояние пушечного выстрела, я поднял руку. Барабаны смолкли. И в наступившей звенящей тишине, нарушаемой лишь фырканьем коней, стало слышно то, чего я никак не ожидал.

Изнутри острожка донесся неровный, отчаянный гул. Это не был боевой клич. В этом шуме угадывались крики ярости, короткие, злые команды, лязг стали и предсмертные хрипы.

— Что за чертовщина? — прорычал дядя Олег, его лицо выражало полное недоумение. — Сами себя режут, что ли?

Я вглядывался в сторону острожка, пытаясь понять происходящее. Звуки боя внутри не стихали, а, наоборот, разгорались с новой силой. Казалось, будто внутри этого деревянного котла кипела яростная, беспощадная драка.

— Они грызутся, — с мрачным удовлетворением произнес Елисей. — Одни хотят сдаться, другие — биться.

Шум внутри острожка вдруг достиг своего пика, а затем резко оборвался, сменившись отдельными криками и глухими ударами. И тут тяжелые, наспех сколоченные ворота острожка со скрипом подались внутрь и медленно распахнулись.

Мои воины напряглись. Стрельцы вскинули самопалы, пушкари поднесли зажженные фитили к орудиям. Но из ворот высыпала не атакующая лава, а грязная, окровавленная толпа казаков. Они были без оружия. Многие ранены. Они выходили, спотыкаясь, и падали на колени.

Из толпы отделился один — дюжий бородатый казак с перевязанной тряпкой головой. Он высоко поднял над головой нательный крестик и, шатаясь, пошел в нашу сторону.

— Вот те раз, — только и выдохнул кто-то у меня за спиной.

Парламентер остановился в двадцати шагах, рухнул на колени и прохрипел, чтобы слышали все:

— Князь-батюшка! Андрей Володимирович! Правда твоя! Юшка-вор нас обманул, на погибель вел! Несогласных мы порубили, а атаманов-душегубов, что села жгли, — вот они! — Он махнул рукой в сторону ворот, где уже вытаскивали с десяток связанных и изрядно побитых казаков. — Сдаемся на твою милость! Готовы крест целовать и служить тебе верой и правдой!

Я сидел на Черныше, ошарашенно глядя на эту картину.

«Охренеть… — промелькнуло в голове. Я-то готовился к кровавой бане, а они мне тут самообслуживание устроили». Мой хитроумный план сработал даже лучше, чем я ожидал. Страх и сомнения, посеянные накануне, дали свои кровавые всходы.

— Не верится что-то, — пробурчал недоверчиво Воротынский. — Может, хитрость какая?

— Какая уж тут хитрость, — усмехнулся я, приходя в себя. — Просто они выбрали жизнь. — Я выехал вперед, и тысячи глаз — моих воинов и сдавшихся казаков — устремились на меня.

— Оружие — на землю! Все! — Голос мой прозвучал твердо и властно. — Елисей, Ивашка! Принять сдачу! Всех обезоружить, раненым помочь. Атаманов — в колодки!

Мои десятники с людьми тут же ринулись исполнять приказ, наводя порядок среди сдавшихся.

— Запереть их обратно в острожке, — продолжал я отдавать распоряжения. — И сотню стрельцов охранять! И глаза с них не спускать!

Но едва я отдал этот приказ, как с холма, где стоял дозорный, раздался новый крик, и в лагерь на взмыленном коне влетел гонец.

— Княже, бегут! — выкрикнул он, соскакивая с седла. — С других острожков! Как увидали, что эти сдались, так и посыпались! Кто в лес, кто к реке!

— Перехватят, — довольно прогудел Воротынский. — А ежели кто и утекет, то и пущай, — махнул он рукой, и я согласно кивнул.

Когда наше войско, оставив сотню стрельцов стеречь пленных, двинулось ко второму острожку, нас встретила совсем иная картина. Этот стан был устроен умнее и крепче. Он стоял на господствующей высоте, с трех сторон прикрытый крутыми, склонами с оврагами. Частокол здесь был выше и толще, бревна подогнаны плотно, а единственные ворота, обитые железом, смотрели на нас, как пасть готового к прыжку волка.

На стенах не было паники. Наоборот. Десятки казаков в потертых тегиляях стояли плотными рядами, выставив вперед пищали и самопалы. Они молча, с лютой, звериной ненавистью смотрели на наше приближение. Один из них, дюжий атаман с седой бородой, взобрался на надвратную башню и, выхватив саблю, потряс ею в нашу сторону, что-то выкрикивая. До нас донеслись лишь обрывки: «…на кол!», «…псы боярские!».

— Эти сдаваться не будут, — мрачно констатировал Воротынский, подъезжая ко мне.

— Я и не собирался предлагать, — холодно ответил я. Иван Михайлович, ты знаешь, что делать.

Воротынский коротко кивнул и, тяжело взбираясь в седло, поскакал к позициям стрельцов и пушкарей.

— Барабаны! — крикнул я. — Вперед!

И вновь, как и утром, над разнесся мерный, гулкий бой, под который мои полки начали разворачиваться для штурма.

— Пушки! По воротам! Огонь!

Четыре орудия рявкнули почти одновременно. Тяжелые ядра с воем унеслись к острожку. Первые два ударили в земляной вал у основания частокола, взметнув фонтаны из бревен и земли. Но третье и четвертое попали точно в цель. С оглушительным треском одна из створок ворот сорвалась с петель и рухнула внутрь, открывая темный провал.

Со стен тут же ответили редкими, нестройными выстрелами. Одна из пуль со свистом пролетела у меня над головой.

— Стрельцы, пли! — разнесся над полем зычный голос Воротынского.

Сотни самопалов рявкнули почти одновременно. Едкий, серо-белый дым заволок поле, скрывая от нас острожек. А там и пушкари перезарядили пушки и вновь ударили по воротам, ломая их. Сквозь дымную завесу было слышно, как пули щелкают по дереву частокола, и доносились короткие, злые крики.

Можно было, просто смотреть не участвуя, но этого мало, надо самому показать удаль, смелость перед всем войском, пронеслось в голове и я приняв решение, достал саблю из ножен и заорал:

— За мной! Ура!

Дядя взревел что-то яростное и гортанное.

Я ударил Черныша пятками в бока, и он, заржав, рванулся вперед, прямо в пороховой дым. За мной, с ревом, ринулась моя гвардия, Старицкий полк и остальная конница.

Под прикрытием непрекращающегося огня стрельцов мы неслись к разбитым воротам. Бой у входа был коротким и страшным. Казаки, ошеломленные пытались отбиваться в проломе, выставив копья и стреляя почти в упор. Мои воины, одетые в добротную броню, были неудержимы, а уж когда пистоли разрядили, неся смерть. А после и время сабель наступило. Мы врубились в ряды, и в узком проходе закипела кровавая каша.

Мы прорвались. Внутри острожка царил ад. Казаки дрались с отчаянием обреченных, отступая от дома к дому, огрызаясь выстрелами из-за углов.

— Пленных не брать! — ревел над ухом голос Воротынского. — Ни одного!

Это была уже не битва. Это была резня.

Через четверть часа все было кончено. Лишь горстка уцелевших, человек десять, бросив оружие, сбилась в кучу у дальней стены, моля о пощаде.

— Этих связать, — бросил я, тяжело дыша. — В лагерь их.

Я стоял посреди взятого острожка, глядя на дело рук своих. На душе было пусто и холодно.

— Сжечь, — приказал я Елисею, который стоял рядом, вытирая саблю.

Он кивнул и, сбегав к пушкарям за факелом, бросил его в уцелевший курень. Сухое дерево вспыхнуло мгновенно. Огонь — лучшее лекарство от этой заразы.

Пока за моей спиной разгорался пожар, пожирая остатки разбойничьего гнезда, я смотрел на последний, третий острожек, что виднелся на дальнем холме. Дым уже тянулся в небо.

— Пора заканчивать, — проговорил я, запрыгивая в седло. — Выступаем.

* * *

Дым от сожженного острожка поднимался к небу черным, жирным столбом, когда до стана Петра доскакал один из уцелевших, с обезумевшими от ужаса глазами.

— Перебили! Всех! — хрипел он, валясь с коня. — Князь Старицкий… он не шуткует! Пленных не берет! Жжет всех, как псов шелудивых!

В стане «царевича» тут же началась паника. Слухи, которые сеяли скоморохи, обрели плоть и кровь. Атаманы, еще вчера кичившиеся своей удалью, растерянно переглядывались. Но добил их не рассказ беглеца, а вид, открывшийся с холма. Как войско Андрея, огромное, закованное в сталь пошло на приступ следующего острожка.

Вот только часть села окружил большой отряд всадников, дабы невозможно было прийти на помощь обреченным.

«Петр», который до этого храбрился, выскочил наружу, бледный как полотно. Он увидел разгромленный острожек на горизонте, увидел железное кольцо, начинающее сжиматься вокруг него. Ловушка.

— Коней! — взвизгнул он, теряя всякое царское величие. — Казну! Уходим! На юг!

В стане началась суматоха. Верная сотня самозванца, его личная охрана, бросилась седлать коней, навьючивать мешки с награбленным серебром. Остальные казаки, видя, что «царь» их бросает, растерянно метались, не зная, что делать — бежать следом или пытаться сдаться на милость победителя.

— Уходят! — доложил дозорный Скопину-Шуйскому.

Лицо молодого воеводы было спокойным и сосредоточенным. Он ждал этого.

— Не торопить, — отдал он приказ своим сотникам. — Пусть выйдут на дорогу. Дайте им поверить, что спаслись. А потом — гнать! Гнать, не давая опомниться! Отсекайте все своротки в лес, жмите их только на юг!

Как только отряд «Петра» — около сотни всадников с вьючными лошадьми — вырвался из села и устремился по южной дороге, конница Скопина-Шуйского ринулась за ними. Это была не атака, а загон. Могучая лавина всадников не пыталась их догнать и изрубить, она лишь висела на хвосте, отрезая любые пути к отступлению, подгоняя обезумевших от страха беглецов все дальше и дальше на юг — прямо в пасть капкана.

— Едут! — Агапка вскочил на ноги, его глаза горели. — Земля гудит!

Василий вскочил в седло, его рука легла на рукоять сабли. Люди в засаде замерли, превратившись в тени. По дороге, из-за поворота, вылетел первый всадник, за ним второй, третий… Целая сотня, гонящая коней без оглядки. Они не смотрели по сторонам. Они смотрели только назад, где за ними гнался страх в лице войска Скопина.

На вороном аргамаке, скакал сам «царевич Петр», его лицо было искажено ужасом.

— Сейчас! — прорычал Василий.

По его знаку с обеих сторон дороги рухнули заранее подрубленные ели, перегораживая путь.

Лошади на полном скаку врезались в неожиданное препятствие. Раздался дикий визг коней, хруст ломающихся костей и крики падающих людей. Передние ряды беглецов превратились в кровавое месиво.

— Взять их! — взревел Василий.

Со всех сторон из леса ударили стрелы, сбивая с седел тех, кто пытался развернуться. А затем, с диким гиканьем, из-за деревьев вылетели люди Агапки и Василия.

Стычка была короткой и злой. Охрана самозванца, зажатая между завалом и подоспевшим отрядом Скопина-Шуйского, дралась отчаянно. Лязг стали, хриплые вопли, предсмертные стоны — все смешалось в один страшный звук.

Сам «Петр», сброшенный с коня, пытался отползти в кусты, но Василий, прорубившись к нему, соскочил с коня и, схватив самозванца за шиворот богато расшитого кафтана, рывком вздернул на ноги.

— Попался, царевич-воробей! — выдохнул он ему в лицо.

К этому моменту подоспел и отряд Скопина-Шуйского. Молодой воевода, видя связанных пленников и поверженного самозванца, с уважением посмотрел на Василия.

— Славно. Князь будет доволен.

Василий вытер саблю о кафтан одного из убитых казаков и посмотрел на жалкую, дрожащую фигуру «Петра».

— Доволен будет, когда мы ему эту… царевну-бородатую доставим, — усмехнулся он.

Весть о том, что «царевич Петр» схвачен, разнеслась по окрестностям быстрее степного пожара. Для казаков что были брошены в стане, это стало последним ударом. Они видели зарево над сожженными острожками своих товарищей, а теперь узнали, что их «государь», который бросил их теперь пленник. Вера, и без того надломленная, рухнула окончательно.

Им не пришлось долго выбирать между кнутом и пряником. К полудню из ворот вышли трое, неся связанные сабли своих атаманов. Они бросили оружие на землю перед дозором Скопина-Шуйского и пали на колени.

Солнце перевалило за обед, когда в мой лагерь привели пленных. Картина была впечатляющей. В центре широкой поляны, перед строем моего войска, на коленях стояли сотни казаков — оборванные, грязные, со смешанным выражением страха и затаенного вызова на обветренных лицах. Перед ними, отдельно от остальных, под охраной моих сторожей, стояли их атаманы — десятка полтора самых отъявленных головорезов, связанных по рукам и ногам.

Их привели последними.

Жалкого, трясущегося «Петра» в его измазанном грязью бархатном кафтане бросили на землю чуть поодаль, как мешок с требухой. Он не смел поднять глаз, бормоча что-то о предательстве и царской милости.

Я сидел на Черныше, возвышаясь над этой толпой. Рядом со мной, на конях, застыли мои воеводы — хмурый Воротынский, дядя Олег, Скопин-Шуйский. Их лица были непроницаемы. Это был мой суд.

— Вы пришли на эту землю как воры и разбойники, следуя за лжецом, — начал я, и мой голос разнесся над притихшей поляной. — Вы пролили кровь, жгли дома, обездолили семьи. За это по закону Божьему и человеческому вам всем полагается одно — смерть.

По рядам пленных прошел испуганный ропот.

— Но я вижу, что многие из вас были обмануты, — продолжил я. — И я даю вам выбор.

Я указал саблей на связанных атаманов.

— Вот они! Те, кто подбил вас на разбой! Те, кто наживался на вашей крови! Те, кто бросил вас подыхать, как только запахло жареным! Их вина несомненна. Искупление может быть только одно.

Я обвел взглядом ряды казаков.

— Вы должны искупить вину. Не мольбой, а делом. Кровью! Вы сами свершите правосудие над этими душегубами. А после те из вас, кто готов присягнуть мне на верную службу и пролить свою кровь за землю православную, получат жизнь и искупление! Остальные… разделят их судьбу. Выбирайте!

Казаки замерли. Это было жестокое, но единственно верное решение. Я повязывал их кровью, делая соучастниками казни и отрезая пути к отступлению. После короткого, звериного замешательства из толпы раздался хриплый крик:

— Любо!

И тут же его подхватили сотни голосов. Казаки, еще мгновение назад бывшие пленниками, с яростью накинулись на своих бывших предводителей. Несколько коротких, страшных мгновений — и все было кончено.

Я дождался, пока стихнут последние крики, и снова поднял руку.

— Те, кто выбрал жизнь и службу, — целуйте крест!

И они, толкаясь и падая, бросились вперед, к отцу Викентию, которого я заранее велел привести из города. Они целовали крест, землю, мои стремена, кричали о верности и просили прощения.

В Нижний Новгород мы входили под колокольный звон всех церквей. Это был триумф. Впереди, в пышных одеждах, ехал я. За мной — мои воеводы и войска. А в центре колонны, в телеге, закованный в цепи, трясся бывший «царевич Петр» — главное доказательство моей победы.

Народ высыпал на улицы, забрасывая нас цветами и шапками, крича здравницы. На той самой паперти у церкви Иоанна Предтечи меня встречали Кузьма Минин и воевода Акинфиев.

Я спешился и поднялся по ступеням. Глядя на ликующую толпу и на свое огромное войско, заполнившее всю площадь, я чувствовал не только радость победы, но и еще больше ответственности.

Один пожар потушен, — думал я, принимая поклоны. — Теперь у меня есть войско, есть слава победителя и есть живой самозванец в цепях. Пора возвращаться в Москву. А там — и царя выбирать.

Глава 25

Глава 25

Но толпе было мало моих слов о победе. Им нужно было зрелище. Им нужно было растоптать свой страх.

— Елисей! — крикнул я, и мой голос легко перекрыл шум толпы. — Тащи его!

Елисей, оскалившись, кивнул. Он, подхватив двух стрельцов, нырнул к телеге, где под рогожей трясся пленник. Толпа замерла, когда к позорному столбу, что издревле стоял на Торгу для воров и мошенников, поволокли человека. Это был он. «Царевич Петр».

С него сорвали богатый, но уже изорванный и грязный кафтан, оставив в одной холщовой рубахе. Он упирался, что-то мычал, но крепкие руки моих воинов быстро прикрутили его веревками к столбу. Двое стрельцов с бердышами встали по бокам, чтобы толпа его не растерзала.

Мгновение на площади стояла мертвая тишина. Тысячи глаз смотрели на того, кто еще вчера был их смертным ужасом, кто жег их села и грозил городу.

А потом какая-то старуха в черном платке, вся сморщенная от горя, сделала шаг вперед и с ненавистью швырнула в него ком мерзлой грязи.

— Ирод! — взвизгнула она. — За сыночка моего!

И площадь взорвалась. Словно прорвало плотину. Это был не крик — это был рев!

— Смерть вору! — На кол его! — Душегубец!

В «Петра» полетело все, что попадалось под руку: гнилье с торговых лотков, комья навоза, камни с мостовой. Он дергался у столба, пытаясь увернуться, закрывая лицо руками, но град ударов был беспощаден. Это было публичное, ритуальное уничтожение символа их страха.

Я смотрел на это. Не на жалкого самозванца, а на толпу. Я давал им выплеснуть ярость, давал им почувствовать, что кошмар кончился, что власть и справедливость вернулись на эту землю. И эта власть — я.

Рядом со мной стоял Кузьма Минин. Он не участвовал в общем «веселье», но и не отводил взгляда. Его суровое лицо было непроницаемо. Он смотрел то на толпу, то на меня.

Воевода Акинфиев, бледный, вытер пот со лба.

— Княже… — начал он, — может, хватит? Растерзают ведь…

Я медленно повернул к нему голову.

— Они заслужили это, воевода. Они отстояли город. Пусть растопчут свой страх, — усмехнулся я.

Минин, услышав это, медленно кивнул.

— Порядок будет, — тихо, будто про себя, произнес Минин.

— Будет, Кузьма, — так же тихо ответил я, глядя, как толпа, устав от ярости, начинает понемногу успокаиваться. — Теперь будет.

Спустя полчаса самозванец превратился в бесформенную, стонущую груду грязи, я кивнул Воротынскому.

— Хватит. Уберите его. Живым. Он мне еще нужен. — А теперь, воеводы, — пировать. Мы заслужили.

Вечером палаты воеводы Акинфиева гудели, как растревоженный улей. После крови и напряжения утреннего боя, людям требовалась разрядка. И они ее получили.

Тяжелые дубовые столы ломились от простой, но сытной еды — жареного мяса, пирогов, рыбы и целых гор хлеба. Хмельной мед и пиво лились рекой. В палатах было жарко, пахло потом, дымом, пролитым медом и той особой, ни с чем не сравнимой эйфорией победы.

Я сидел во главе стола. По правую руку — хмурый, но довольный Воротынский и молодой, воодушевленный Скопин-Шуйский. По левую — дядя Олег. Рядом с ними, почетными гостями, расположились главные люди города, воевода Акинфиев, который не переставал суетиться, следя, чтобы мой кубок не пустел.

Я пил вместе со всеми, смеялся их шуткам, отвечал на тосты. Я должен был быть с ними — не только как воевода, но и как свой, как князь-победитель, разделивший с ними и опасность, и триумф.

— А видали, а⁈ — взревел дядя Олег, ударив по столу так, что подпрыгнули чаши. Он был в своей стихии. — Мы ж, почитай, и сабли-то достать не успели, как они в первом острожке сами себя на ремни резать начали! Испужались! — Он громко, заразительно расхохотался. — Одного нашего слова испугались! Княжеского слова!

Палату взорвал одобрительный гул и хохот. Я улыбнулся и поднял кубок, принимая эту топорную, но действенную лесть.

— Да что там дым! — тут же вскочил на лавку Елисей, уже изрядно захмелевший. Рядом с ним тут же выросла его ватага скоморохов, которых я тоже велел пустить на пир. — Вы бы видели, как мы их увещевали!

Елисей комично сложил руки в мольбе, а один из его ряженых, что были неподалеку, тут же заиграл жалобную, заунывную мелодию.

— Ой, казаченьки-дураченьки! — заголосил Елисей, пародируя голос плакальщицы. — А чего ж вы сидите? А царевна-то ваша… — Он сделал страшные глаза. — Борода-а-а-тая! Давно уж в Москве, в тереме сидит, князя нашего дожидается!

Воины, бывшие свидетелями этой сцены, грохнули от смеха, хлопая себя по коленям. Даже Кузьма Минин, крякнул в кулак и покачал головой, пряча улыбку.

Я покосился на князя Воротынского. Старый воевода сидел с каменным лицом, поджав губы. Он явно не одобрял этот балаган. Я наклонился к нему, протягивая кубок.

— Что хмуришься, князь Иван Михайлович? Не по душе тебе победа?

Воротынский тяжело вздохнул, но кубок взял.

— Победа… она победа и есть, — проворчал он и одним махом осушил его. — Хоть и не по по-воински это. Шутками да балаганом… — Он поморщился, глядя на кривляющегося Елисея. — Но, признать надо, вышло.

Он нехотя поднял свой кубок:

— За победу.

— За победу, князь, — кивнул я, чокаясь с ним. — Главное — она есть.

Не успел я поставить кубок, как ко мне тут же пододвинулся Скопин-Шуйский. Его молодые глаза горели азартом, лицо раскраснелось. Он, в отличие от Воротынского, был в полном восторге от произошедшего.

— Княже! А загон-то! А засада! — заговорил он быстро, понизив голос, чтобы его не слышали скоморохи. — Это ж… чистое искусство! Мы их гнали, как лис в силок! Они и не поняли, как в мешок влезли! А как Василий с Агапкой их у завала встретили… Ах! Я такого и в ратных книгах не читывал!

— Рад, что ты оценил, Михаил Васильевич, — улыбнулся я. — Силой не всегда возьмешь. Иногда… нужна наковальня, чтобы молоту было куда бить.

Я поднял свой кубок, обращаясь ко всем:

— За моих воевод! За князя Скопина-Шуйского, что гнал врага! За Воротынского, что огнем его припечатал! За людей моих верных! За вас, нижегородцы, что город отстояли! Пьем до дна!

Пир ревел и гудел. Я пил со всеми, хлопал по плечам десятников, благодарил воинов. Они должны были видеть — их князь празднует вместе с ними, он один из них.

«Пейте, — думал я, глядя на их разгоряченные, счастливые лица. — Пейте, пока можно. Вы заслужили».

Рассвет пробивался в палаты воеводы Акинфиева холодным, серым светом. В горнице, где еще несколько часов назад гремел пир, стояла тишина, пахло остывшим воском, пролитым медом и смрадом пьяного сна.

Я с трудом разлепил веки. Голова гудела, как набатный колокол, во рту стоял кислый привкус.

«Ох, отгуляли…» — промелькнуло в голове. Я сел на лавке, свесив ноги, и потер виски, пытаясь собрать мысли в кучу. Праздник кончился. Наступило похмелье. И не только от хмеля.

Я подошел к слюдяному оконцу и посмотрел на улицу. Город только просыпался. Но мой взгляд был прикован не к нему, а к дальнему полю за стенами посада. Туда, где, в острожке сидели пленные. Две тысячи человек, и ждали своей участи.

«А теперь что? — Я мрачно усмехнулся. — Радовался, что войско у меня прибавилось. И что мне с этой оравой делать?»

Я отошел от окна и начал мерить шагами холодную палату. Варианты были один хуже другого.

«В Москву их не потащу, — размышлял я, — это не армия, а арестантский этап. Они рано или поздно бузить начнут, да еще и разбегутся, как только первый лес увидят. Их тут и конвоировать-то толком некем, у меня самого войско невелико».

Я скрипнул зубами.

«Оставить здесь? Акинфиев с Мининым меня первыми же на вилы подымут».

Оставалось последнее. Простое и страшное.

«Перебить всех? — Я замер. Лицо мое помрачнело. — Не по-христиански… да и глупо. Две тысячи сабель на дороге не валяются. Это ресурс. Но как его, к черту, использовать?»

Я резко развернулся. Решение нужно было принимать сейчас, пока этот «ресурс» не опомнился и не начал бунтовать.

«Им нужен не кнут. Им нужна надежда. И твердая рука».

— Ивашко! — рявкнул я, распахивая дверь. Сонный холоп, дремавший на лавке у входа, тут же подскочил.

— Живо! Зови ко мне воевод! Думать будем!

Через час в палату, один за другим, вошли мои воеводы. Головы у всех гудели после вчерашнего пира, но лица были серьезны. Первым, тяжело крякнув, на лавку опустился князь Воротынский. За ним — молодой и сосредоточенный Скопин-Шуйский. Дядя Олег, Василий и Елисей остались стоять.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Там, на поле, почти две тысячи пленных казаков, — начал я, не оборачиваясь от окна. — Две тысячи сабель. И две тысячи голодных ртов. Что делаем с ними, воеводы?

Воротынский хмуро погладил бороду. Ответ у него был простой, как удар бердышом.

— Казнить! — рявкнул он, не задумываясь. — Всех атаманов, что еще живы, — на кол. А из простых — каждого десятого в петлю. Для острастки. Остальных — в холопы, и разослать по монастырям, грехи замаливать. Дабы страх в них поселить и другим ворам неповадно было!

— Да что с ними возиться-то? — не согласился дядя Олег. Он был воином, а не тюремщиком. — Разоружить донага да отпустить на все четыре стороны. Пусть идут, куда хотят. Нам с ними возиться — только время терять да припасы на них тратить.

Я посмотрел на Скопина. Он единственный, кто молчал, обдумывая.

— Они воины, хоть и воры, — наконец произнес он. — Рубить головы тысячам — расточительство. Отпускать — глупость, они через месяц в новую ватагу собьются. Может, отобрать лучших? Тысячу-полторы, кто помоложе да покрепче, и влить в наши полки? Остальных отпустить.

Я выслушал всех. Три плана. И все три — ни к черту.

«Охренеть, советчики, — пронеслось в голове. — Один предлагает устроить бойню и рабство, другой — просто выпустить разбойников обратно на дорогу, а третий — влить полторы тысячи воров в мое войско, и получить возможный бунт уже в войсках. Гениально!»

— Нет, — сказал я твердо. Все взгляды тут же обратились ко мне.

— Казнить, князь Иван Михайлович, — я посмотрел на Воротынского, — значит, потерять людей, да и не по-христиански это. Отпустить, дядя, — я перевел взгляд на Олега, — значит, снова выпустить эту чуму на русские земли. А просто влить их всех в полк… — Я посмотрел на Скопина. — … значит получить измену в первом же бою. Мы сделаем иначе.

Я снова подошел к окну, глядя на пленных.

— Мы поступим по-другому. Мы их… разошлем.

Воеводы напряглись, ожидая развязки.

— Во-первых, — я загнул палец. — Вызнаем о самых активных, кто бесчинствовал. И что еще живы, — казним по тихой, что бы бучу ни кто не поднимал.

— Во-вторых, отберем людишек. Князь Михаил Васильевич! — обратился я к Скопину-Шуйскому. — Ты поможешь мне отобрать четыреста самых молодых, крепких и зубастых. Этих заберём с собой. В Москву. Сделаю из них полк. Полк, обязанный мне жизнью.

— А остальные? — спросил дядя.

— А остальным тоже найдем применение. Значит, так, — начал я, и все разговоры смолкли. — Дядя! Отберешь две сотни. Сотня стрельцов сопроводит их в Терский городок. Без оружия. Пусть там воеводе помогают, рубежи держат.

Дядя Олег довольно хмыкнул, поняв задачу.

— Князь Воротынский! Твоя забота — Тюмень. Отберешь три сотни. Также под крепким конвоем стрельцов. В Сибири люди всегда нужны, и бежать оттуда далеко.

Воротынский степенно кивнул.

— Двести человек — тут оставим, пущай порядок наводят, да отстраивают, то что порушили.

— Ивану Степурину! Передадите, пусть пять десятков отберет и со своим десятком в Старицу их сопроводит. Поднимать мои земли, поля расчищать от леса.

— Остальных с собой заберем, да по пути в городках будем оставлять на попечение воевод, каждый при деле окажется, — медленно закончил я.

Воеводы молчали, ошеломленные масштабом моего решения.

— Значит, решено, — подвел я итог, подходя к двери. — Дел много. Елисей — начинай вызнавать кто и как бесчинствовал. Только сильно не усердствуй, как закончишь ты, остальные отбором займутся. А там перед городом и соберем.

Далеко за полдень возле города опять собрали всех пленных, а рядом и войско встало.

По краям, отсекая пути к бегству, стояли ровными рядами стрельцы, положив бердыши на плечи и не спуская глаз с толпы.

Я выехал на Черныше, остановившись перед ними. Рядом застыли дед, дядя Олег, Воротынский и Скопин-Шуйский. Я дал тишине повиснуть, давая их страху как следует настояться.

— Казаки! — Мой голос ударил по площади, как кнут. Сотни голов в ужасе вжались в плечи.

— Вы пришли на эту землю как воры! — продолжал я, мой голос чеканил каждое слово. — Вы жгли села, грабили, убивали людей православных. На вас великая вина и смертный грех!

По толпе прошел низкий, полный ужаса стон.

— За это по закону Божьему и государеву — вам одна дорога! — Я указал саблей в сторону стены, где уже готовились виселицы.

Я сделал паузу, глядя, как страх на их лицах сменяется животным отчаянием. Кто-то завыл в голос, кто-то начал бить поклоны прямо в грязь.

— Но я обещал вам милость!

Гробовая тишина, звенящая, неверящая, повисла над площадью. Казаки замерли, боясь дышать.

— Однако милость без искупления не бывает! — возвысил я голос, переходя от кнута к прянику. — Как святые отцы накладывают на грешника епитимью, дабы он трудом и молитвой спас душу свою, так и я, князь Старицкий, даю вам дело! Один год! — Я поднял палец. — Вы будете нести службу там, куда я укажу. Каждому будет определено его дело!

Я дал пару мгновений, дабы они поняли, о чем я говорю.

— Кто этот год отслужит честно, кто докажет делом, а не словом, что раскаялся, — тот получит полное прощение. А тот, кто особо себя проявит, — станет служивым человеком, получит землю и жалованье!

И, чтобы добить их окончательно:

— А кто не захочет служить мне после искупления — вольному воля. Через год отпущу на все четыре стороны. Неволить не будем!

Тишина была такой, что слышно было, как фыркает мой конь. Они не верили. Они ждали смерти, а им предложили жизнь, землю и службу.

И тут один из казаков.

— Княже-батюшка! Милостивец! — взвыл он, и в его голосе были настоящие слезы. — Жизнь даровал!

И в ту же секунду они взорвались. Это был не радостный крик, а какой-то звериный, надрывный, истеричный вой облегчения.

— Вот только, среди вас есть, те кто на плевали на законы божьи и христианские, бесчинствовали словно лютые звери, — и я кивнул Елисею. Который стоял среди войск с готовой сотней стрельцов они тут же начали хватать, небольшую группу казаков, которых было не больше тридцати.

— Я князь Андрей Володимирович, воевода войска православного приговариваю их к смерти здесь и сейчас.

Казаки же которых тащили к виселицам, орали и сопротивлялись, но куда уж им. Через пару минут, они уже все болтались в петле.

Весь день в Нижнем Новгороде прошел в лихорадочной суете. Пока воеводы, следуя моим приказам, делили пленных казаков на группы, я решал вопросы снабжения. Нельзя было просто так выпнуть полторы тысячи голодных ртов в дальний путь.

— Кузьма! Савка! — вызвал я к себе Минина и Кожицу. — Выкупайте у города хлеб, сухари, солонину, крупу. Подводы готовьте. Каждая колонна казаков пойдет со своим обозом. Город не должен страдать из-за моих пленных, — я посмотрел им прямо в глаза. — Заплачу серебром сполна.

Купцы переглянулись. Минин кивнул, его лицо немного смягчилось.

— Будет сделано, княже. Справедливо решаешь.

На следующий день площадь перед кремлем заполнилась людьми. Я смотрел, как под конвоем хмурых стрельцов уходят первые три сотни — их путь лежал в далекую Тюмень. Как сотник стрельцов, покрикивая и раздавая подзатыльники, гнал две сотни, их ждал еще более долгий путь — в Терский городок. Как Иван Степурин, приняв под начало полсотни казаков, отправлялся в Старицу.

Каждая колонна шла без оружия, под строгим присмотром, но за ними тянулись подводы с едой — мое слово о милости подкреплялось делом.

— Агапка! — подозвал я его, когда последние колонны скрылись из виду. — Тебе дело особой важности. Пойдешь не сушей, а водой. Вон струг быстрый, людишек тебе дам гребцами. По Волге пойдешь, быстрее ветра.

Агапка молча слушал, его волчий взгляд был прикован ко мне.

— Ты должен прибыть в Москву раньше нас, — продолжал я. — Найдешь князя Одоевского Ивана Никитича, да Хованского Ивана Андреевича. Расскажешь им всё. О победе под Нижним, о двух тысячах пленных, о том, как самозванца к позорному столбу приковали, и как я всю эту ораву по уму рассудил и на государеву службу определил. Пусть вся Москва знает: князь Старицкий не просто воюет — он побеждает и наводит порядок. Понял?

— Исполню княже! — рявкнул Агапка и, не теряя ни секунды, бросился к пристани.

Через час, я смотрел, как легкий струг отчаливает от берега и быстро скрывается за поворотом реки. Весть пошла в Москву. Теперь оставалось только самому туда явиться.

— Воеводы! — крикнул я, поворачиваясь к оставшимся. — Собирать войско! Выступаем!

Но едва я отдал приказ, как ко мне поспешно поднялась делегация горожан: Кузьма Минин, Савка Кожица и еще какой-то старик в богатом кафтане. Лица у всех были серьезные и взволнованные.

— Княже, — начал Минин без предисловий, поклонившись. — Дозволь с тобой на Москву идти.

Я удивленно на него посмотрел.

Савка шагнул вперед:

— Мы тут, миром выбрали, кто поедет на Земский собор. Слово свое веское сказать. Вот Петра выбрали, Кузьму, да меня.

Делегаты. Понятно. Я молчал, ожидая главного. И Минин сказал это.

— Только мы уже выбрали княже, весь город выбрал. Мы тебя кричать будем!

Я едва сдержал усмешку.

— Коли мир так решил, я не осмелюсь отказать, — веско произнес я. — Едем вместе. Дела в Москве не ждут.

Я резко развернулся к своим воеводам, что ждали позади.

— Войско к походу готово?

— Готово, князь Андрей Володимирович!

— Василий! Приковать Лжепетра к телеге! Пусть все видят наш трофей!

Спустя час, я во главе своего войска, во главе делегации от одного из богатейших городов Руси, возвращался в Москву. Туда, где меня ждала главная игра.

Глава 26

Глава 26

Обратный путь из Нижнего Новгорода не походил на спешный бросок к полю боя. Теперь мы шли не как карательный отряд, а как войско-победитель, медленно, с достоинством, везя за собой не только славу, но и зримые ее доказательства.

Войско растянулось по старой Владимирской дороге, казалось, на целую вечность. В авангарде шла конница. Их доспехи, хоть и покрытые дорожной пылью, ловили редкие лучи солнца, а знамена гордо реяли над головами. Рядом с воеводами, чуть позади, ехал я на своем Черныше, ощущая под собой упругую мощь коня и тяжесть ответственности на плечах.

За конницей, с мерным топотом тысяч ног, шли стрельцы, что огнем своих самопалов решили исход битвы. А следом, под конвоем Елисея и его людей, шла самая диковинная часть нашего войска — четыре сотни отобранных казаков. Вчерашние враги, сегодня — мои новые слуги. Оборванные, хмурые, диковатые, они шли пешим строем, еще не до конца веря в свое спасение, но уже подчиняясь железной дисциплине Елисея, который умел находить общий язык и с ряжеными скоморохами, и с терскими головорезами. Дисциплина вообще была превыше всего. Войско должно было нести порядок, а не новую смуту. А следом шли еще пару сотен казаков, которых надо будет найти место, а после них шли снова стрельцы. Внимательно следя за всем.

А в обозе, среди скрипучих телег с провиантом и порохом, под рогожей, в окружении дюжины моих самых верных сторожей, трясся наш главный трофей — закованный в цепи Лжепетр. Живое доказательство того, что смутьянам приходит конец.

Дорога была долгой, и на ней нам предстояло не только идти, но и решать дела. Первую большую остановку мы сделали во Владимире. Древний город встретил нас настороженно, но уже без того страха, что был на пути сюда. Весть о разгроме казаков летела впереди нас.

Я не стал входить в город со всем войском, расположив его лагерем под стенами. А сам, в сопровождении Воротынского, Скопина и сотни старицких, въехал через Золотые ворота. На воеводском дворе нас уже ждали. Местный воевода, все так же осторожный, но уже без тени сомнения в моей власти, встретил с низким поклоном.

— С победой тебя, князь Андрей Володимирович! — произнес он, и в голосе его слышалось неподдельное облегчение. — Избавил землю нашу от напасти великой!

— Не я избавил, а Господь помог да верные воины, — ответил я по обычаю, спешиваясь. — Но дело еще не кончено. И твоя помощь, воевода, мне нужна будет.

В просторной горнице, где пахло воском и старым деревом, я изложил ему суть дела.

— Со мной идут казаки пленные, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Те, что не отягчены кровью невинной и готовы службой искупить вину свою. Часть их я уже отправил на дальние рубежи — в Сибирь да на Терек. Но всех не ушлешь, да и не нужны они там в таком количестве. Посему, по приговору моему… — я намеренно добавил веса своим словам, — … определяю я двести человек из них тебе на службу. На один год.

Воевода отшатнулся, его лицо вытянулось.

— Казаков? Мне⁈ Да они же…

— Они — государевы люди под епитимьей, — прервал я его жестко. — Твое дело — дать им работу. Крепость чинить, лес валить, дороги мостить — дел в уезде хватает. Кормить их будешь из казны местной, а за службу строго спрашивать. Через год, кто докажет свое исправление, получит свободу. А кто бузить станет или бежать попытается — сам знаешь, что с такими делать. Понял?

Воевода понял. Он видел перед собой не просителя, а правителя, отдающего приказ. Скрепя сердце, он поклонился.

— Будет исполнено, княже. Приму… под строгий надзор.

Так же я поступил и в Суздале, оставив там еще сотню казаков под присмотром воеводы. Это было не просто распределение пленных. Это была демонстрация моей власти над всей землей, а не только над Москвой. Я решал, кому жить, кому служить, и местные власти подчинялись. «Епитимья» шла своим чередом.

По пути разговоров было много. Нижегородские делегаты — Минин, Савка да третий, Петр Пахомов, степенный старик-купец, — почти неотлучно держались рядом. Они везли на Земский собор не просто свое мнение, а волю целого города, и им важно было понимать, на чью сторону эта воля склонится.

— Из кого выбирать-то? — начинал Сухорук, пока мы сидели у костра, глядя на пляшущие языки пламени. — Бояре ведь опять одеяло на себя тянуть станут. Родовитые все, спесивые. Как бы опять смуты не вышло.

— На тебя вся надежда, Андрей Володимирович, — поддакивал Савка, пододвигаясь ближе. — Ты один им ровня по крови, да еще и с войском стоишь! Одно слово твое — и Собор за тобой пойдет! Народ тебя хочет!

Я слушал их, кивал, подливал им меду из своей фляги, но от прямых ответов уходил.

— Собор решать будет, Кузьма, — отвечал я спокойно. — Вся земля русская соберется, люди честные, выборные. Как они скажут — так и будет. Наше дело — обеспечить, чтобы выбор тот был свободным, без принуждения.

Они умолкали, но я видел в их глазах — они поняли. Я не отказывался, но и не лез вперед батьки в пекло. Я ждал. Ждал своего часа.

С воеводами разговоры были иные. Воротынский, хоть и признал мою правоту под Нижним, все же оставался сторонником жесткой руки.

— Бедокурят княже, — ворчал он, наблюдая, как мои новые казаки угрюмо бредут под конвоем. — Распустил ты их своей милостью. Чуть отвернешься — опять за старое возьмутся. Кнут им нужен, а не пряник.

— Кнут будет, Иван Михайлович, — заверял я его. — Но сперва надо дать им понять, что есть и другая жизнь, кроме разбоя. Не все сразу.

Скопин-Шуйский больше молчал, но я видел, как он жадно впитывает все, что происходит. Как наблюдает за тем, как я управляю войском, как разговариваю с людьми, как решаю проблемы. Он учился. Во время одного из вечерних совещаний он предложил:

— Княже, подходим к Москве. Негоже такому войску входить в столицу незаметно. Надо показать силу. Пройти строем, с развернутыми знаменами, под бой барабанов. Пусть видят — победители идут! И пусть трепещут те, кто злое умышляет.

— Верно мыслишь, Михаил Васильевич, — одобрил я. — Так и сделаем. Пусть Москва встречает своих героев.

Вечера у костра стали отдушиной. Усталость от дневного перехода, тревожные мысли — все отступало, когда над лагерем разносились звуки гуслей и балалаек. Скоморохи были настоящими мастерами своего дела. Они рассказывали сказки, разыгрывали смешные сценки, пели старые песни. Но главное пели и новые песни, которые я сними разучил когда они были у меня в Старице.

«Распрягайте, хлопцы, коней, да ложитесь спочивать…» — затягивал рыжий Ивашка хрипловатым басом, а вся ватага подхватывала припев, притопывая и приплясывая.

Воины слушали, сначала настороженно, а потом все охотнее подпевая. В этой простой мелодии было что-то настоящее, что отзывалось в сердце каждого — и старого служилого, и вчерашнего казака. Они чувствовали — это их песня. Про них. И про того, кто ведет их домой — про меня.

Я сидел у костра, подперев щеку рукой, смотрел на огонь, на лица своих людей, слушал эту песню и думал. «У меня есть войско, верное и победившее. У меня есть слава — народ встречает меня как избавителя. У меня есть поддержка — Нижний Новгород открыто заявил, что будет кричать мое имя на Соборе. Но хватит ли этого? Хватит ли, чтобы сломить вековую спесь боярских родов, чтобы убедить всю землю русскую, что именно я, Старицкий, потомок Рюрика, но явившийся из ниоткуда, — тот, кто нужен этой стране? Игра предстоит тонкая. Один неверный шаг — и все рухнет».

Москва была уже близко. Один дневной переход, не больше. Запах дыма от бесчисленных печей столицы уже смешивался со свежим утренним воздухом, а дорога становилась все оживленнее — то обоз купеческий попадется, то мужичок с возом сена, то купец какой спешит с обозом. Все они, завидев наше войско, торопливо сворачивали на обочину, снимали шапки и провожали нас долгими взглядами, полными страха, любопытства и надежды. Весть о нашем приближении, несомненно, уже достигла столицы, но я хотел, чтобы она прозвучала не смутными слухами, а громовым раскатом, возвещающим о моем возвращении.

Лагерь разбили на просторной поляне у небольшой речки. Войско располагалось на отдых перед последним броском к Москве. Я стоял у своего шатра, глядя на раскинувшийся передо мной живой, дышащий организм моей армии.

— Василий! — позвал я, и Бутурлин тут же возник рядом, затянутый в походную броню, готовый к любому приказу. — Бери пятерых.

Василий кивнул, его взгляд был вопросительным.

— Скачите в Москву, — приказал я, глядя ему прямо в глаза. — Найдите там князей Одоевского да Хованского и деда. Ни к кому другому! Найдете и передадите слово в слово.

Я сделал паузу, чеканя каждое слово, вкладывая в него всю тяжесть прошедших дней и всю решимость будущих.

— Передайте: князь Старицкий идет. С войском. С победой. И с живым вором в цепях. Пусть готовятся встречать, — я усмехнулся холодной, злой усмешкой.

— Будет исполнено, княже! — твердо ответил он и тут же пошел собираться.

Они понимали — им оказано доверие, и от них зависит многое.

Через несколько минут пятеро всадников, подняв тучу пыли, уже неслись по дороге к Москве, унося мою весть, мою волю

На следующий день Москва встречала нас перезвоном сотен колоколов. Не тревожным набатом, как в страшные дни бунта, а густым, торжественным гулом, плывущим над стенами и башнями, над золотыми маковками церквей. Этот звон сливался с ревом толпы, запрудившей улицы так плотно, что авангарду приходилось едва ли не силой прокладывать дорогу.

Я ехал во главе войска, и сердце мое стучало в такт этому колокольному гулу. Возвращение. Совсем иное, чем тот поспешный, тревожный приезд перед свадьбой Дмитрия. Тогда я пробирался сквозь настороженную, враждебную столицу. Теперь я въезжал в нее победителем.

Войско шло чеканным шагом, растянувшись на версту. Мои пол ехал гордо, выпрямив спины, их лица были суровы, но в глазах горел огонь триумфа. Стрельцы, хоть и уставшие от долгого перехода, ступали ровно, чувствуя на себе восхищенные взгляды москвичей. Даже казачий полк, вчерашние воры, шел смирно, угрюмо глядя перед собой, но подчиняясь общему ритму — они тоже были частью этой победоносной силы, и это читалось в их глазах.

А народ… народ ревел! Женщины плакали и крестились, мужики кидали в воздух шапки, кричали приветствия:

— Князь-батюшка! Спаситель!

— С победой, Андрей Володимирович!

— Воров извел! Порядок навел!

Особый гул восторга и злорадства прокатывался по толпе, когда мимо проезжала телега, где, скорчившись и звеня цепями, трясся Лжепетр.

Москвичи, пережившие ужас бунта и страх, видели в нем живое воплощение поверженной смуты. Они тыкали в него пальцами, выкрикивали проклятия.

Мы въехали в Кремль через Спасские ворота. Здесь, на огромной Соборной площади, нас уже ждали. Море боярских шапок, духовенство в парадных ризах, головы приказов, думные дьяки. Я узнавал лица — Власьев, степенный Волынский, хмурый Хованский, Одоевский с довольной улыбкой… Мой «регентский совет» в полном составе. Чуть поодаль, стоял дед Прохор, рядом — дядя Поздей и Прокоп. Их лица были строги, но в глазах светилась гордость. И среди всех — высокая, сухая фигура патриарха Иова, опирающегося на посох. Его присутствие здесь, на этой встрече, было важнее любых слов.

Я спешился. Ко мне тут же шагнули бояре с формальными приветствиями. Власьев, как главный по гражданским делам, выступил вперед:

— С возвращением и великой победой, князь Андрей Володимирович! Москва спокойна, порядок блюдется, приказы работают исправно. Ждали тебя с нетерпением!

— Здравь будь, Афанасий Иванович, — кивнул я, принимая его слова, но внутренне усмехаясь их поверхностности. «Спокойна… как же. Знаю я ваше спокойствие». Но сейчас нужно было играть роль. Я принимал почести как должные, как награду за труды и опасности.

Я обернулся к площади, которая гудела, как растревоженный улей. Тысячи глаз были устремлены на меня. Я поднял руку, призывая к тишине. Гул постепенно стих.

— Люди православные! Москвичи! — Голос мой разнесся над площадью, усиленный акустикой древних стен. — Вы ждали вестей? Весть пришла! Вор Петрушка, что назвался царским именем и разорял землю русскую, разбит! Войско его рассеяно, сам он — в цепях! — Я указал рукой на телегу, и толпа снова взорвалась ревом.

— Порядок восстановлен! — продолжал я, дождавшись, пока шум немного утихнет. — Но земля наша осталась без государя. Посему, как и было решено всей Думой Боярской, скоро соберется Великий Земский собор! Вся земля русская, все чины и города пришлют своих выборных людей, чтобы решить — кому вручить заботу о земле, кому доверить судьбу Отечества нашего! До той поры — храните мир и порядок! Молитесь Господу о даровании мудрости и правильного выбора! А мы, бояре и воеводы, будем блюсти государство до Собора!

Я закончил речь и перекрестился на золотые купола Успенского собора. Площадь снова взорвалась криками одобрения. Они услышали то, что хотели: победа одержана, порядок есть, а будущее решится по закону, всей землей.

Вечером Грановитая палата, свидетельница стольких драм и переворотов, вновь наполнилась гулом голосов, звоном кубков и запахом пиршества.

Столы ломились от яств: жареные лебеди и поросята, осетры аршинной длины, горы пирогов, икра черная и красная, меды ставленые, вина заморские, пиво пенное. Гремела музыка — не только привычные гусли и домры, но и иноземные трубы, оставшиеся, видимо, со времен свадебного безумия Дмитрия. Я даже велел позвать скоморохов — их похабные шутки и залихватские песни сейчас были как нельзя кстати, снимая напряжение и подчеркивая народный характер победы.

Я сидел во главе стола, на высоком резном кресле, где еще недавно восседал покойный самозванец. По правую руку от меня — дед Прохор и дядя Олег, моя кровь и опора. По левую — князь Иван Михайлович Воротынский, знак того, что старые счеты забыты, и думный дьяк Власьев, моя правая рука в делах приказных. Чуть дальше расположились Скопин-Шуйский, Одоевский, Хованский, Волынский — мои воеводы и союзники. Были здесь и нижегородские делегаты — Минин хмуро цедил мед, Савка Кожица сиял, как начищенный полтинник, старик Пахомов степенно кивал в такт музыке. Вся Боярская Дума, что осталась верна или сделала вид, что верна, — все были здесь. Даже патриарх Иов прислал своего келейника с благословением пирующим.

Демонстрация единства. Вот что это было. Я улыбался, принимал поздравления, шутил, поднимал кубок за победу, за верных воинов, за землю русскую.

— За князя Андрея Володимировича! — зычно провозгласил князь Хованский, поднимая чашу. — За мудрость его и доблесть! За то, что избавил нас от воров и смутьянов!

— За князя! Любо! — грянула палата, и сотни кубков взметнулись вверх.

Я кивнул, благодаря, и в свою очередь поднял тост:

— За вас, бояре и воеводы! За службу вашу верную! За то, что в трудный час не дрогнули, плечом к плечу встали! И за упокой души государя нашего Дмитрия Иоанновича, — я перекрестился, и вся палата последовала моему примеру. — Коварной изменой жизнь его пресеклась, но дело его — дело укрепления Руси — мы продолжим!

Слова звучали гладко, правильно. Бояре одобрительно кивали. Союзники — Одоевский, Хованский — выглядели искренне довольными.

Но я не обманывался. За громкими тостами и показным весельем я чувствовал скрытое напряжение. Я видел, как бояре исподтишка переглядываются, как оценивают меня, мою силу, мое окружение. Как пытаются угадать мои следующие шаги. Пир был не только праздником, но и смотром. Они присматривались ко мне, я — к ним.

Пару раз кто-то из думных — кажется, осторожный дьяк Щелкалов — попытался завести разговор о делах: о казне, о предстоящем Соборе, о судьбе пленных поляков. Но я мягко, но твердо пресекал эти попытки.

— Успеется, Василий Яковлевич, — улыбался я, подливая ему вина. — Сегодня — праздник победы. Отдохнем душой, а дела — дела подождут до завтра. Завтрашний день заботами красен.

Они понимали намек и умолкали. Сегодня я — хозяин пира, и я задаю тон. Тон веселья и единства. А о проблемах… о проблемах мы поговорим позже. Когда хмель выветрится, а головы станут холодными.

Скоморохи отплясывали в центре палаты, распевая новую, наспех сочиненную песню про «царевну-бородатую» и ее позорный плен. Воины хохотали, хлопая в ладоши. Бояре хмурились, но молчали. Пир гремел, заглушая тревожные мысли.

Я поднял кубок.

— Пьем, бояре! Пьем за Русь! За победу!

Пир отгремел, оставив после себя гул в ушах, тяжесть в желудке и горьковатый привкус хмеля во рту. Грановитая палата опустела, погрузившись в полумрак и тишину, нарушаемую лишь храпом уснувшего где-то в углу подвыпившего слуги.

С утра я проснулся поздно, умывшись и одевшись я велел собрать ближний круг в кабинете — том самом, где еще недавно сидел Дмитрий, окруженный своими польскими советниками. Здесь, вдали от шума и показного веселья, воздух казался густым и тяжелым.

Спустя час, за столом, подперев головы руками, сидели мои воеводы и бояре: хмурый Воротынский, бледный после пира, но собранный Власьев, степенный Волынский, Хованский и Одоевский. Рядом, у стены, встали дед Прохор, дядья Олег и Поздей. Елисей примостился в углу, готовый доложить о том, что творится за стенами Кремля, рядом сидел Василий. А отдельно от всех Скопин-Шуйский.

Лица у всех были озабоченными, усталыми. Они смотрели на меня, ожидая, что я скажу. Я обвел их тяжелым взглядом.

— Пировать мы мастера, — начал я тихо, но голос мой прозвучал в тишине кабинета неожиданно резко. — А теперь пора и о делах подумать. Москва встречала нас колоколами, да только не все здесь ладно. Рассказывайте, что стряслось, пока мы воров гоняли.

Первым слово взял Афанасий Иванович Власьев. Его лицо, обычно гладкое и невозмутимое, было изрезано морщинами беспокойства.

— В казне по-прежнему не много. А стрельцы, что здесь остались… — он понизил голос. Ропщут. И слухи ходят нехорошие… мол, денег нет, и не будет, пока царя нового не выберут.

Я стиснул зубы. Без денег любая власть — лишь тень.

— Слухи… — мрачно подхватил дед Прохор, не поднимая глаз от стола. — Еще один слух по Москве гуляет, Андрюша. Будто Василий Шуйский в подклете не от ран помер… а помогли ему. По твоему тайному приказу.

Я резко поднял голову. Вот оно. Первая грязь, которая неизбежно липнет к рукам правителя.

— Яд в уши льют, — зло сплюнул дядя Олег. — Псы шелудивые!

— Пусть говорят, — отрезал я, хотя внутри все похолодело. — Мертвые сраму не имут. А вот живые… Матвей Григорьевич, что с наемниками?

Волынский, назначенный главой Стрелецкого приказа, тяжело вздохнул.

— Бузят, княже. Те, что под замком сидят — Маржерет да его головорезы — требуют суда королевского. А те, что на воле остались, в слободе своей… требуют денег за службу покойному Дмитрию. Жалованья не получили и грабят потихоньку лавки да погреба.

— К тому же, — добавил Власьев, — посол Речи Посполитой, Гонсевский, совсем обнаглел. Чуть не каждый день шлет грамоты, требует немедля отпустить и Мнишеков, и Мацея и прочих ляхов, что в подклетах сидят. Грозится королю своему жаловаться, намекает на разрыв и войну.

Голова начинала гудеть. Проблемы сыпались одна за другой.

— И это еще не все, княже, — снова вступил Власьев, и голос его стал еще тише. — Ныне прибыл гость из-за моря. Купец голландский. Привез товар, что ты у него заказывал. Оружие. Пистоли, мушкеты добрые, порох… — Он сделал паузу. — И требует немедля оплаты. Серебром.

Я потер лоб. Оружие было нужно как воздух.

— И словно мало нам забот, — подал голос князь Одоевский, до этого молча слушавший. Его глаза зло блеснули. — В Думу вернулся Богдан Бельский. Держится вызывающе, нагло. И братья Нагие вокруг него вьются, обиженные. И уже пошли шепотки по Москве, будто ты, княже… — он запнулся, — … будто не Старицкий ты вовсе, а самозванец почище Петра.

Я резко выпрямился. Это был удар ниже пояса. Попытка выбить опору из-под моих ног — мое происхождение.

— А еще, — добавил князь Хованский, подливая масла в огонь, — люди шепчутся, будто Филарет Романов, что в ссылке сидит, тайно списался с Игнатием, греком этим, что патриархом был. Не иначе, свою игру затевают.

Я молчал, чувствуя, как сжимается кольцо проблем. Казна пуста, стрельцы ропщут, наемники бузят, поляки грозят, долги платить нечем, а тут еще и внутренние враги поднимают голову, ставя под сомнение мое право. И словно всего этого было мало…

— Княже… — вдруг подал голос Елисей. Я по утру по торгу пробежался, да послушал о чем шепчутся… — и он замялся, я же ободряюще ему кивнул

— Говорят… будто государь Дмитрий… не погиб вовсе, — Елисей сглотнул, его глаза были полны ужаса. — Будто сбежал он во время бунта… А ты, княже… будто ты заодно с Шуйскими был, убить его хотел, да не вышло… И будто он теперь… на рубежах… войско новое собирает…

Я поднялся из-за стола и подошел к окну. Я смотрел на кремлевские стены на Успенский собор, и во мне росла злая, холодная решимость. Они думали, что загнали меня в угол? Они ошибались. Все только начиналось…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Наследник 4

Content

Наследник 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene