Джеффри Бест

Война и право после 1945 г

© Geoffrey Best, 1994

© АНО «ИРИСЭН», 2010

Сокращения

Принятые аббревиатуры, сокращенные ссылки на источники и архивы

2. Сокращенные ссылки на цитируемые источники

От издателя

Издательство «Мысль» выпускает новую книгу серии «Международные отношения» проекта ИРИСЭН – работу британского историка Джеффри Беста «Война и право после 1945 г.». Она посвящена проблеме, которую без преувеличения можно отнести к числу самых фундаментальных для современной цивилизации – ограничению бедствий и разрушений, которые приносит людям война. Именно эту задачу призвана решать важнейшая отрасль международного права – право войны и ее ключевая подотрасль – международное гуманитарное право.

Международное гуманитарное право было институционализировано в основном во второй половине XIX в., но его элементы существовали и раньше в рамках более широкого контекста права войны, международных отношений в целом, а также этических и религиозных систем господствовавших, в первую очередь, на европейском континенте. Дж. Бест в своей книге дает краткий обзор развития права войны за период с раннего Нового времени до Второй мировой войны, показывая логику его развития, приведшую к возникновению международного гуманитарного права. Однако Вторая мировая война стала вехой, после которой слишком многое изменилось, чтобы международно-правовая система могла оставаться в прежнем виде. Произошел не только гигантский рост масштабов конфликта, но и сама его природа качественно изменилась из-за появления новых видов вооружений и соответствующих тактических и стратегических новшеств.

Основная часть книги посвящена подробному описанию процесса глубокой перестройки международного гуманитарного права после окончания Второй мировой войны. Дж. Бест не только описывает ход и логику событий (в первую очередь на международных конференциях по гуманитарному праву), мотивы участников и получившиеся результаты, но и вписывает это в более широкий контекст. Составляющими этого контекста являются сами вооруженный конфликты – автор старается учесть все их разновидности, включая высокотехнологичные межгосударственные, национально-освободительные, гражданские войны, революции, межэтнические столкновения и т. д. – а также интересы основных действующих лиц на международной арене, идеологические движения, развитие философии и этики права, общественную психологию, национальные и региональные культурные особенности и многое другое.

Дж. Бест – не прекраснодушный идеалист, верящий в то, что развитие международного права позволит решить все проблемы и полностью прекратить ненужные жертвы и страдания. Наоборот, значительная часть книги посвящена анализу того, что получилось, а что не получилось из задуманного создателями современного гуманитарного права и каковы были причины неудач. Многие проблемы, по его мнению, объясняется именно излишним идеализмом и недостаточным вниманием к «прагматическим» соображениям и мотивам участников международных отношений. Есть и такие трудности, которые, по-видимому, в принципе не могут быть разрешены в рамках международного гуманитарного права.

Все эти вопросы имеют важнейшее значение для стран русскоязычного ареала, поскольку, как показывают события последних лет, многие из них, включая Россию, оказались вовлечены в вооруженные конфликты самых разных типов, от классических межгосударственных войн до межэтнических столкновений и террористической войны. В таких ситуациях неизбежно возникают многочисленные проблемы попадающие в сферу компетенции международного гуманитарного права. Поэтому мы считаем чрезвычайно актуальными книги, подобные той, которую Вы держите в руках.

Работа Дж. Беста «Война и право после 1945 г.», будучи в целом посвящена достаточно специальной международно-правовой и военной тематике, написана в расчете на неподготовленного читателя, не перегружена специальной терминологией и может служить хорошим введением в предмет. В то же время в ней затрагиваются вопросы, далеко выходящие за пределы международного гуманитарного права и имеющие общекультурное значение. Мы надеемся, что данная книга будет полезна широкому кругу читателей, которых интересуют проблемы международного права, международной политики, войны и мира.

Валентин ЗАВАДНИКОВ

Предисловие

Эта книга – результат многолетних размышлений и трудов, посвященных вопросам взаимоотношений между тем, что мы называем цивилизацией, и войной. Например, почему в различных сообществах существуют разные представления о том, что правильно и что неправильно в ходе войны? Как получилось, что в основе системы международного права, которую Европейское сообщество государств выработало для себя и затем распространило по всему свету, лежит свод норм и принципов надлежащего ведения войн, и почему эти нормы и правила были сформулированы именно таким образом?

В книге главным образом рассматривается третий вопрос – не «Почему происходят войны?», но «Что происходит во время войн»? Война в той или иной форме – это испытание, через которое в современном мире проходят многие государства, общества и отдельные люди, причем непосредственно и очень часто с большими страданиями. Для всех остальных, тех, кого непосредственно не коснулся этот опыт, война остается предметом крайней тревоги и большой значимости, поскольку вызывает сочувствие и негодование по отношению к жертвам со стороны наблюдателей, которые к тому же нередко приходят к выводу о том, что их собственная неприкосновенность не обязательно продлится долго. Война и угроза войны во всем мире признаны если не самым страшным позором и кошмаром нашей эпохи, то, во всяком случае, приравниваются к таковым. Именно поэтому те разделы международного права, которые призваны контролировать и сдерживать военную угрозу, «Законы войны», как они раньше назывались, в наши дни получили большее развитие, чем когда бы то ни было, и стали широко известны как Международное гуманитарное право.

Право – не просто средство, с помощью которого умеряется мерзость войны, это главный, корнями уходящий в глубь истории, бесспорно, достойный всяческого уважения механизм регулирования хода военных действий. Сегодняшнее поколение людей наблюдало две вспышки активности, направленной на его расширение и уточнение: первая имела место сразу после окончания Второй мировой войны, вторая – в 70-х годах, она проходила в дебатах по поводу достоинств этого механизма, и все еще продолжается. Практически все армии заявляют о включении элементов этого механизма в свои основные правила, и некоторые эффективно этим занимаются. Так много внимания уделяется праву в сегодняшних дебатах и репортажах о причинах и ведении войны, что можно со всеми основаниями полагать, что намного больше людей теперь отдают себе в этом отчет (вернее сказать, в его отдельных элементах), чем во все предыдущие периоды истории человечества.

Безусловно, сегодня больше юристов, причем самых компетентных правоведов, работающих в гражданских учреждениях, преподают право войны, обсуждают и пишут на эту тему, чем когда бы то ни было. Такое расширение его содержания и увеличение занятых в его системе людей предполагает беспрецедентные усилия, направленные на то, чтобы расширить общедоступные знания, научить их правильному пониманию, и сверх того, программу Международного Красного Креста по практически неограниченной «диссеминации». Популярное название автоматически включает его в сферу внимания каждого, кто интересуется вопросами гуманитарного права и прав человека и тем, что происходит в этой области. Хорошо оно работает или нет, при всей его теперешней изощренности и очевидно высокой репутации, – это, таким образом, вопрос, который, вполне естественно, волнует самый широкий круг людей.

В эту книгу вложено столько жизненного опыта, что я жалею, что не могу упомянуть всех людей, которые так много помогали, направляли и поддерживали меня. Умоляю читателей, тем не менее, поверить, что, в то время как за все, что на этих страницах оказалось неверно, ответственность¸ безусловно, несу я один, многие имеют полное право разделить со мной похвалы за все, что было правильно. Имена тех людей, перед кем я считаю себя особенно в долгу, приведены в конце книги. Но в первую очередь я должен упомянуть те организации, благодаря которым оказалось возможным проделать эту работу.

Международный Комитет Красного Креста через посредство высоких должностных лиц и сотрудников оказывал самую широкую поддержку и содействие с тех самых пор, как двадцать три года назад я удостоился чести быть представленным Комитету Пьером Буасье. Мое восхищение работой Комитета так же искренне, как и отношение к тем членам его персонала, с которыми мне больше всего довелось встречаться. И если в последние годы я меньше привлекал их к работе, чем раньше, то это в большой степени из-за опасений, что чрезмерная зависимость от них и их замечательной организации может стеснить свободу моего суждения или создать неверное впечатление о том, что я написал некоторым образом конформистскую книгу. Не все мной написанное совпадает с тем, что я, верно или ошибочно, воспринимаю как ортодоксия ICRC, однако ничего из того, что я написал, не предназначено или на деле способно принизить то уникальное место, которое ICRC занимает в мировом порядке гуманитарных явлений. Полагаю, что читатели без труда поймут, что углубленное изучение Международного гуманитарного права только укрепило мое ощущение крайней важности этой отрасли права и повысило уважение к замечательной организации, которая, можно сказать, опекает его.

Я в большом долгу перед Благотворительным трестом Джозефа Раунтри, поскольку именно этому тресту я обязан возможностью написать Часть II этой книги. Щедрые исследовательские гранты треста позволили мне работать в государственных архивах США, Канады, Австралии, Франции, Ирландии и Швеции столько, сколько позволяли время и администрация. Грантов хватило, чтобы купить несколько исключительно дорогих книг по юриспруденции и оплатить услуги секретаря – т. е. ту помощь, которая необходима писателям, чей уход на пенсию состоялся раньше, чем они смогли овладеть техникой обращения с электронным текстовым редактором. Помимо благодарности, я должен извиниться перед этой благотворительной организацией за то, что работал над этой книгой намного дольше, чем сначала предполагал. Болезнь, под знаком которой прошли для меня 80-е годы, была не единственной тому причиной. Чем дольше я обдумывал свой проект, и чем больше всматривался в стандартный процесс написания труда о современном гуманитарном праве, тем больше я проникался мыслью, что наиболее полезной книга получится, если это будет не всестороннее описание предмета, как я задумал первоначально, а своего рода аналитический разбор, взгляд стороннего наблюдателя, а не участника; критика, которая вместе с тем поставит МГП в один ряд с другими важнейшими международными установлениями, чья роль – служить миру и предотвращать войны или хотя бы ограничивать их масштаб. Поскольку я ненавижу войну, я испытываю лишь глубокое сожаление, оттого что вынужден прийти к выводу о неспособности этой отрасли международного права предотвращать войны, как многие из нас надеялись, или хотя бы внедрять менее жестокие методы их ведения. И если предложенное мной объяснение практических недостатков права придаст силу движению за их исправление, я сочту это достойным вознаграждением за свои усилия.

Уход на пенсию (пожалуй, слишком ранний в моем случае) имеет свои положительные и отрицательные стороны. С одной стороны, у вас много времени, и это хорошо. Но у этой медали есть и обратная сторона: замаячившие на горизонте утрата административной поддержки и забвение со стороны ученых кругов.

Но суровые лишения подобного рода заслонила от меня щедрость организаций, которые я называю ниже, – я сердечно им благодарен: Исследовательской школе социальных наук при Австралийском национальном университете за трехмесячную стипендию в 1984 г.; Международному центру имени Вудро Вильсона в Вашингтоне, округ Колумбия за гостевую стипендию в 1985 г.; Лондонской Школе экономики и политических наук за трехлетнюю стипендию от их Центра международных исследований в 1982–1985 гг., за которой последовало академическое членство в их отделе Международных отношений в 1958–1988 гг.; и ректору и научному сообществу Колледжа Св. Антония за оказанную мне честь стать старшим научным сотрудником, когда я перебрался в Оксфорд, где принял участие в работе университетской группы IR 1988 г. Я обязан Фонду Наффелда за «небольшой исследовательский грант», благодаря которому я получил еще одну возможность поработать в Государственном архиве США в Вашингтоне в октябре 1990 г. И мне не хватает слов, чтобы выразить свою благодарность Айвон Аскит, Энн Джеллинг, Тони Моррису и другим сотрудникам Oxford University Press за их терпение и тактичность, с которыми они ожидали столько лет окончания моей работы.

За разрешение использовать в той или иной степени книги и документы, за помощь в пользовании ими (практически повсюду меня поразила готовность библиотекарей и архивистов прийти на помощь) я благодарю администрацию Британской библиотеки, Бодлианской Библиотеки, Государственного архива Великобритании и Британское отделение Красного Креста; администрацию Библиотеки Конгресса, Государственного архива США и Американское отделение Красного Креста; Австралийское отделение Красного Креста и администрацию Государственного архива Австралии; архивы Министерств иностранных дел в Оттаве, Дублине и Стокгольме, а также архивы Министерства иностранных дел Франции.

Есть две группы людей, которых я должен поблагодарить поименно за готовность помочь мне. Одна группа – это те доброжелательно настроенные люди, специалисты в различных областях истории МГП, которые согласились говорить со мной об этом и тем или иным способом стремились улучшить мое понимание предмета. Все наши встречи были неформальными. Ни одна беседа не носила характер «интервью». Я не занимался «разоблачениями». Бывали случаи, когда я не слышал ничего, о чем бы я уже не знал или интуитивно не догадывался. Но встречи с людьми, принимавшими участие в тех исторических событиях, о которых пишешь, так или иначе оставляют свой след, и я уверен, что текст книги был бы беднее без упоминания о них. Позвольте же мне с глубочайшими извинениями за опущенные титулы и звания, которые мне известны, – я это сделал, чтобы не опустить те, о которых мне неизвестно, – привести имена собеседников, в тот или иной момент оказавших мне поддержку: Аджелаиб Абада, Джордж Аби-Сааб, Джордж Олдрич, Маджи Блэк, Мелкиор Борцингер, Питер Кэмерон, Даниэль Дюфур, Брайан Ходгсон, Жан Хофлигер, Сильвии-Стоянка Джанод, Чарльз Лисахт, Джеймс Мэкин, Йен Мариотт, Тоби Николс, Джон де Салис, Фрэнк Сивертс и Вольдемар Солф.

И наконец, имена людей, которых я должен назвать, поскольку они неизменно были готовы помочь мне, когда я нуждался в их помощи, – таких случаев было немало. Другие люди, которые также помогали мне, я уверен, не сочтут меня неблагодарным, если я скажу, как глубоко я благодарен (в алфавитном порядке, опять-таки не упоминая титулов и званий) Сидни Бэйли, Франсуа Бедарида, Мэриголд Бест, покойному Хедли Буллу, Оуэну Чэдвику, Вильгельму Дейсту, Майклу Докриллу, Майклу Донелану, Брайану Элиоту, Гансу-Питеру Гассеру, Франсуаз Хэмпсон, Майклу Ховарду, Эндрю Харрелу, Кристиан Джоан-нот (в то время), Фрицу Кальсховену, Джорджу Кэтебу, Майклу Мейеру, Тони Моррису (моему терпеливому и находчивому редактору в OUP), Уильяму В. О’Брайену, У. Хейсу Парксу, Адаму Робертсу, Брайану Робертсу, покойному Кристоферу Торну, Мишелю Ветею и Эндрю Уиткрофту. Некоторые из них, возможно, будут удивлены, узнав, что именно помогли они написать. Ответственность за книгу, разумеется, повторяю еще раз, лежит целиком и полностью на мне.

Г. Б.

Если можно сказать, что международное право находится в некотором смысле на той грани, за которой заканчивается право, то, наверное, еще более очевидным было бы утверждение, что право войны находится на той грани, за которой заканчивается международное право.

Херш Лаутерпахт в British Yearbook of International Law (1952), 382

Часть I

Происхождение законов войны

Глава 1

Введение

Война, право и законы войны

Эта книга исходит из предпосылки, что на Земле происходит больше вооруженных конфликтов, чем нужно для блага ее обитателей и для поддержания репутации их биологического вида как наделенного даром разума и нравственным чувством. Со многих точек зрения война всегда была и остается проблемой, загадкой. Автор не разделяет убеждения, что война плоха при любых обстоятельствах или что это худшее из всех мыслимых зол, но относит себя к тем, кто считает, что войн и вооруженной борьбы всегда было и есть больше, чем следовало бы, и что в большинстве случаев война намного более страшна, разрушительна и жестока, чем это необходимо. Право – далеко не единственное имеющееся в распоряжении человечества и входящих в него цивилизаций средство уменьшить размах и смягчить последствия публичных насильственных действий и насилия по политическим мотивам, но оно представляется – не в последнюю очередь благодаря тесным узам, связывающим его с религией и этикой, – одним из наиболее заслуживающих внимания средств и к тому же ставшим в последнее время весьма популярным благодаря озабоченности современного общества вопросами гуманности и прав человека. Цель этой книги – проанализировать место и практическую применимость права в этом глобальном контексте.

Какое же отношение право имеет к войне? Этот вопрос тем более стоит задать, что, на первый взгляд, право и война кажутся явлениями противоположными. Римляне, которые немало знали и о том и о другом, оставили в память потомкам недвусмысленное предостережение: inter arma silent legis[1]. Если право означает спокойное рассмотрение упорядоченных аргументов и разрешение споров не путем насилия, но вооружившись светом справедливости и разума, то как оно может быть совместимо с институтом, представляющим собой отказ от рационального дискурса в пользу того, чтобы урегулировать разногласия путем взаимного испытания вооруженной силы? Обращение к насилию в рамках вооруженного конфликта со всеми обычными в этих условиях случайностями и непредсказуемыми обстоятельствами, нередкими проявлениями ярости и бесчеловечности, чередой человеческих потерь, шлейфом разрушений и последующей ненавистью воспринимается как полная противоположность всему тому, что составляет верховенство права – этот «ковчег Завета» цивилизации. Не приходится спорить, что войне свойственны все эти хаотические, ужасные и отвратительные черты. Говорить о ней в таких терминах – правильно и справедливо. Именно эти характеристики служат одной из причин, по которой пацифисты решают не иметь ничего общего с войной и по которой ответственные непацифисты долго думают, прежде чем прибегнуть к войне или (при условии, что у них есть выбор) дать втянуть себя в войну. Но дело не сводится к этим свойствам войны. Существует более приемлемая версия, другая сторона медали, несущая иное измерение парадоксального смысла войны.

Одно дело – что происходит на войне, другое дело – почему бывает война. Рассматриваемая как политический институт, как «организованное насилие, осуществляемое политическими образованиями друг против друга», и «неизбежно нормативный феномен», отличный от простого насилия, война может представляться менее бесформенной[2]. Этот не столь неприемлемый аспект войны сообщает некоторую степень благоприличия тому факту, что она занимает центральное место в мировой истории и в исследованиях международных отношений. Рассматриваемая в таком свете, война (понятие, которое для ученого-политолога включает угрозу войны и способность ее вести) – это просто неустранимый факт исторической и политической реальности, из которого было бы разумно извлечь как можно больше, а не меньше, поскольку его можно воспринимать как нечто такое, без чего нельзя обойтись при внесении необходимых изменений в отношения между государствами и при поддержании желаемого порядка в отношениях между ними. Таким образом, не приходится удивляться, что законы и обычаи войны находились в центре международного права – разумеется, существовавшего тогда под другими названиями, например jus gentium в романо-европейской терминологии, что может быть более или менее точно переведено как «право народов», – с его самых первых дней.

В части I этой книги читателю предлагается краткий обзор основ истории этой отрасли международного права с самого начального периода его существования и вплоть до первой половины ХХ в. Те читатели, которые склонны скептически относиться к способности права сдерживать войну, найдут на этих страницах факты, свидетельствующие о том, что иногда и до определенной степени ему это удавалось: определенные периоды и обстоятельства в истории больше благоприятствовали этому, чем другие. Исторический опыт действия законов войны не подтверждает тезис, столь любезный сердцу некоторых склонных к применению силы мужчин (не уверен, что мне следует сказать «мужчин и женщин») и людей, воображающих себя «реалистами», что сама эта идея абсурдна или иллюзорна; хотя, как мы увидим в части III, современная история и положение дел во многих отношениях оказываются настолько неблагоприятными, что дают циникам и скептикам немало поводов для воодушевления. Но, несмотря на это, сама идея международного права войны, хотя она и должна казаться парадоксальной и особенно трудна для восприятия в наши дни, по-прежнему сохраняет свою состоятельность и ценность. Доказательства, представленные на этих страницах, говорят сами за себя.

Международное публичное право и право войны как его составная часть

Некоторые читатели, возможно, зададутся вопросом: а как насчет международного права как такового?

Наша перегруженная войной ветвь юридического древа не может быть изолирована от ствола, из которого она выросла. Часть следует рассматривать в контексте целого, и в наши дни вам не придется углубляться слишком далеко в тот или иной раздел исследований международных отношений, чтобы столкнуться с вопросами о природе и статусе международного права – в данном контексте имеется в виду, конечно, международное публичное право, в отличие от частично пересекающегося с ним частного права, без которого нельзя обойтись при разрешении торговых, финансовых, личных споров и конфликтов, при проведении сделок с объектами собственности и т. д. В этой книге нет достаточно места, да и сам я не обладаю достаточной квалификацией, чтобы всесторонне обосновать реальность и важность международного права. Но все же необходимо попытаться осуществить нечто в этом роде, чтобы скептик, оправившись от удара, полученного на последней стадии обсуждения, не нашел лазейки для того, чтобы снова приняться за критику.

Очевидная претензия к международному праву сводится к следующему: оно лучше смотрится на бумаге, чем на практике, и государства, решившие его игнорировать, могут это сделать в большей или меньшей степени безнаказанно. А также, следует добавить, могут найти юристов-международников, которые обеспечат толкование закона в их пользу. Кайзера и его министров в течение многих лет клеймили позором, за то что те называли международные договоры «клочками бумаги», но это только благодаря мощи английской и французской пропаганды и тому факту, что Англия и Франция выиграли войну, а вовсе не потому, что Германия была единственной страной, которая относилась к инструментам международного права как к макулатуре.

Это слабое место права является следствием того факта, что международное право – это в первую очередь право, определяющее отношения между государствами, созданное государствами для своих целей и ради собственных преимуществ; и до настоящего времени оно не воспринималось как нечто такое, что может потребовать подчинения свободы действия («суверенитета») государств действующим наднациональным институтам в случаях, когда затронуты «жизненные интересы» этих государств. Иными словами, рассуждая в соответствии с естественно приходящей на ум аналогией с национальными правовыми системами, если государства желают нарушить или обойти норму права, то не существует силы, располагающей полномочиями полицейского, шерифа или судебного пристава, который удержал бы их от этого, не говоря уже о принуждении более высокого порядка, осуществляемого судьей, начальником тюрьмы и командующим войсками, вызываемыми на помощь гражданским властям.

Эту слабость права невозможно отрицать, но она далеко не так разрушительна, как легко можно было бы предположить, наблюдая за действиями международного сообщества со стороны. Очевидные и демонстративные нарушения сравнительно редки. Государства по большей части соблюдают нормы права, причем бóльшую часть этих норм соблюдают всегда, потому, что считают, что это удобно, выгодно и полезно. Международное право – нормальный и устойчивый ориентир для осуществления отношений между государствами, когда они находятся в состоянии «мира» друг с другом. Практика государств – один из его основных источников, и поэтому неудивительно, что одна из его основных функций состоит в том, чтобы помогать государствам в этой практике.

Подобные правила и обычаи в многочисленном и разнородном сообществе требуют от его членов изрядных способностей к компромиссу. Государствам не всегда приятны непосредственные результаты выполнения ими своих обязательств, но в целом они эти обязательства чтят. Государства, которые выбирают, какие правила выполнять, а какие нет, рискуют заработать плохую репутацию и рано или поздно будут страдать от последствий своего подхода. Они могут, в силу своего положения сверхдержавы или по причине особого эгоизма, от безысходности или из-за одержимости идеологией, решить в отдельных случаях не обращать внимания на осуждение их действий и принять бремя последствий. Тут немедленно приходят на ум всевозможные примеры из истории последних нескольких десятилетий, не говоря уже о печально известных случаях нарушения норм, относящихся к сфере прав человека, – стандартной практике во многих странах, а в определенной степени – и в большинстве стран. Небеса не обрушились на вершителей этих сознательных беззаконий или внеправовых мер (если интерпретировать действия некоторых из них максимально благоприятным образом). Нарушители и извратители права, как говорится, вышли сухими из воды. Но усилия, предпринятые почти всеми государственными инстанциями с целью создать юридическое (или, во всяком случае, выглядящее юридическим) оправдание и извинение осуждаемых деяний как происшедших в порядке исключения, говорят красноречивее всяких слов. Ни одно государство не отрицает достоинств идеи международного права, и отдельные нарушения существующей системы, которые государства допускают в порядке исключения, не обязательно следует воспринимать как движение в сторону демонтажа системы международного права как таковой. Государства, которые слишком фамильярно обращаются с этой системой, тем не менее предполагают, что, невзирая на их действия, сама система уцелеет и продолжит существование: допущение, очевидно, не лишенное зерна истины, хотя можно вполне обоснованно задать вопрос, как долго система сможет выдерживать подобные испытания на прочность.

Следующая линия атаки скептика непосредственно проистекает из последнего соображения. По-прежнему склонный заклеймить правовую систему, в которой отсутствует суверенное право принуждения, как фиктивную, он возобновляет атаку, сравнивая эту так называемую международную систему с тем, что он считает, наоборот, настоящей правовой системой – т. е. с национальной правовой системой. Вот она-то реальна и достойна уважения, говорит он, потому, что национальная система едина и внутренне согласованна. Она представляет собой пирамиду или вертикаль инстанций, облеченных суверенной властью, способную заставить закон работать и гарантировать, что нарушитель закона понесет наказание. Все, что не дотягивает до этого, утверждает скептик, не заслуживает великой чести именоваться правом.

Этот довод звучит внушительно, но его предпосылки ложны. Описание национальной системы права носит идеализированный характер, в реальности едва ли узнаваемый. Это политические и правовые теоретики хотят, чтобы мы верили в то, что национальные правовые системы устроены именно так, как описано выше, а не так, как они выглядят на деле. Много ли на свете есть стран, в которых каждый подданный или гражданин повинуется всем законам, а каждый акт непослушания неизбежно распознается и наказывается? Нет, и сама идея такой страны, между прочим, может породить вопрос о том, было ли бы приятно жить в такой стране. В то же время существует немало стран, как приятных, так и неприятных для жизни, где многие законы постоянно нарушаются, где равенство всех перед законом – это дурная шутка и где нарушители редко призываются к ответу. Если же обсуждение дойдет до того, что будет замечено, что игнорирование права и пренебрежение им, доведенные до определенного уровня допустимости (который варьируется в зависимости от места), сводят на нет претензии государства на уважение (поскольку оно не может сделать то, для чего вообще существуют государства), ответ может быть только один: государства с такой позорной репутацией тем не менее обычно продолжают считаться членами международного сообщества, хотя и встречают в той или иной степени холодный прием. И очень трудно сказать с определенностью, соблюдается ли международное право в своей области применения хуже, чем национальное право в юрисдикции некоторых государств с дурной репутацией, о которых, несомненно, уже вспомнил читатель.

Различия между правовыми системами государств и межгосударственной правовой системой, безусловно, имеют намного большее значение, чем их сходство. Их сопоставление в предыдущем абзаце было проведено лишь для того, чтобы особо подчеркнуть, что, каковы бы ни были недостатки последней, их нельзя использовать как основание для того, чтобы осудить ее, не осуждая также неявным образом многие недостатки первых. Но одно из явных различий между двумя системами требует вдумчивых комментариев, потому, что представляет собой одну из наиболее специфических характеристик международного права. Значительная часть международного права в наши дни, не в последнюю очередь в гуманитарной сфере и в сфере защиты прав человека, особенно там, где задействована Генеральная Ассамблея ООН, носит «нормативный» характер. «Нормативный» – значит устанавливающий стандарт, добавляющий к существующей государственной практике желаемую идею государственной практики, как ее хотят, намереваются или надеются видеть когда-нибудь в будущем. Обычный человек, возможно, сочтет неудобным то, что великое слово «Право» теперь может применяться в двух разных смыслах, а именно: то, что соблюдается и подкрепляется санкцией здесь и сейчас, и то, что должно соблюдаться и подкрепляться санкцией в будущем – в том будущем, к которому следует стремиться. Экспертное сообщество в сфере международных отношений попыталось как-то справиться с этим расщеплением понятий, придумав два вида права: «жесткое» и «мягкое», разница между которыми состоит в том, что если в первом случае в настоящее время существует определенная возможность наказывать за нарушения правовой нормы, то во втором случае такая возможность отсутствует. И если все тот же скептик, упорно желая продолжать препирательства, подводит обычного человека к выводу, что «мягкое право» – это не то, к чему он привык в собственной стране, ответ обоим опять-таки состоит в том, что национальное законодательство, возможно, на самом деле имеет не столь уж единообразно «жесткую» консистенцию, как любят заявлять политические теоретики и пропагандисты. Британец, например, едва ли обнаружит большую жесткость в законодательстве, когда речь идет о регулировании скорости на дорогах и трезвости водителей в его стране, о собаках, гадящих на тротуарах и в общественных парках, и об использовании наушников, в которых так грохочет музыка, что это не может не раздражать пассажиров в поездах и автобусах. Поле международного права не единственное, в котором возможность устанавливать стандарты превращает законодателей в мечтателей.

С точки зрения своих источников международное право и национальное право имеют минимум общего. Во всяком случае, в национальных правовых системах власть суверена, о котором говорят теоретики, является более или менее неоспоримой, что позволяет ясно видеть, откуда проистекает право и как оно создается. Законодательный орган или законодательная ветвь власти присутствует как составляющая в любой конституции. Но источники международного права намного более сложны для понимания и запутанны, главным образом потому, что слишком многие из них взаимно перекрываются. Один из этих источников – уже упомянутая государственная практика. Процедуры и устоявшиеся обычаи, которые государства в целом находят настолько полезными во взаимодействии друг с другом, что они становятся формализованными и привычными, имеют тенденцию превращаться в обычное право. Еще глубже, нежели основы обычного права, находятся определенные общие или фундаментальные принципы, например «элементарные соображения гуманности»[3]. Некоторые наиболее фундаментальные из них относятся, по мнению некоторых экспертов, к jus cogens, т. е. «императивным нормам», которые не могут быть предметом споров (тем не менее о них спорят!). Формальные договоренности и соглашения между государствами (по вопросам, которые, кстати, могут уже быть заложены в обычном праве) фиксируются в пактах, конвенциях и уставах, а также, как это становится все более явным на протяжении жизни последнего поколения, в формах, носящих намного менее внушительные названия, такие как договор и соглашение. Международное право, сформированное таким образом, обычно называется «конвенционное право», что звучит непонятно для обычного человека, естественно склонного думать, что конвенционное означает обычное. Он, вероятно, впадет в еще большее недоумение, услышав, что «конвенционное право» (в некоторой части), принятое почти всеми государствами на протяжении некоторого весьма значительного времени, может действительно стать «обычным правом». Так, например, Международный военный трибунал и другие военные трибуналы после Второй мировой войны стали считать, что это имело место в отношении по крайней мере части норм IV Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны и Конвенции об обращении с военнопленными 1929 г.[4]

Таковы различные источники, из которых проистекает международное публичное право – известное и под более полным названием «международное право мира, войны и нейтралитета», – и те пути, которыми оно проходит: «Грандиозный лабиринт, но не лишенный плана». План – это желание и воля государств, направленные на то, чтобы свод норм, который эти государства породили или которому позволили появиться на свет, выполнял свое предназначение: облегчать и смягчать отношения между ними не только в условиях мира (т. е. предположительно в условиях их нормальных взаимоотношений), но и в состоянии войны, которое политическая теория в целом рассматривает как наименее обычное состояние дел и которое, таким образом, если оно умеряется правом, не станет, как можно надеяться, чем-то большим, чем кратковременная гроза в нормальных отношениях государств.

Идея верховенства права в международных отношениях относится к войне в той же мере, что и к миру, а в международном праве войны эта идея обретает плоть. Наш скептик может здесь снова вмешаться в разговор. Он заявит, что эта отрасль международного права, каковы бы ни были ее временные и ограниченные успехи, в конечном счете не что иное, как маскировка и жульничество; не поразительное и парадоксальное достижение цивилизации, как его иногда представляют, а скорее удобный инструмент, с помощью которого некоторые теоретики цивилизации набрасывают вуаль благопристойности на ужасные черты неумолимого чудовища, поскольку успех этой цивилизации, по-видимому, неотделим от его успеха. В данном случае скептику гораздо труднее возразить. Право войны никогда не действовало так же эффективно, как по большей части действует право мира. Разумный цивилизованный человек, понимающий, что такое война, и не ожидает ничего другого. Он будет удовлетворен тем, что есть, потому что это меньшее из зол; по крайней мере это лучше, чем ничего. В истории права войны были свои взлеты и падения. В период взлетов – в определенные относительно счастливые времена, в удачных местах и эпизодах – оно достигало большего, чем может допустить скептик. Оно продемонстрировало, что вполне может приблизиться к состоянию, соответствующему цивилизованному представлению о нем. Но вопросы о том, можно ли утверждать, что эти взлеты в совокупности перевешивают падения, и могут ли падения быть столь продолжительными и ужасающими, чтобы эффективно продемонстрировать несостоятельность самой идеи и показать, что вера в право войны не есть лучше, чем ничего, – эти вопросы скептик по-прежнему вправе задавать, поскольку ни историк, ни любой другой ученый не может с уверенностью ответить на них. Лучшее, что каждый из нас может сделать, – это черпать информацию у историков и социологов, которые изучают причины вооруженных конфликтов и все то, что происходит во время них; пытаться выделить те культурные и политические обстоятельства, которые минимизируют, а не максимизируют риски и бедствия, связанные с вооруженными конфликтами; основываясь на этом знании, поощрять и поддерживать такую политику в собственном государстве и других государствах, находящихся в пределах досягаемости, которая рассчитана на то, чтобы привести к созданию таких обстоятельств; и быть готовым нести бремя непопулярности, ибо она, очевидно, должна быть решительной и жесткой.

Цели, методы и рамки этой книги

Моя цель и моя надежда при написании этой книги состояли в том, что ее тема заинтересует представителей разных сфер человеческой деятельности, таких как политика, история, этика, военная наука и право. Я хотел бы объяснить этим разным заинтересованным группам, а также широкому кругу читателей, в эти группы не попадающих, что они смогут извлечь из нее – и соответственно чего не смогут.

В мире, в котором новости о вооруженных конфликтах приходят каждый день, а комментарии по их поводу зачастую основываются на предположении об их беззаконном, внеправовом характере, нет нужды специально разъяснять значимость книги, посвященной тем аспектам международного права, которые предназначены ограничивать насилие во время войн, защищать жертвы этого насилия и помогать им в беде. Нельзя сказать, что книг на эту тему выходит мало. Международное право войны, или гуманитарное право, превратилось в отрасль права, переживающую своего рода бум, и в этой сфере появилось множество профессиональных экспертов. Однако манера, в которой эти эксперты пишут и дискутируют между собой, далеко не всегда непосредственно доступна для прочих людей, также живо интересующихся предметом, при этом некоторые из этих последних также все больше пишут и обсуждают его, сознавая при этом, что помимо правовых экспертов, с которыми они, возможно к счастью, имеют контакт, есть многие другие, от общения с которыми они отрезаны.

Я начинал свою профессиональную деятельность как историк, главным образом британской религии и культуры. Заинтересовавшись этикой и социологией войны, я в середине своей карьеры перешел от национальной истории к международной и от гражданских вопросов к военным, занялся историей и современным положением права войны и изучением деятельности его институтов и в конце концов пришел к выводу, что лучшее основание, исходя из которого я могу завершить свою работу и написать эту книгу, – это отрасль исследований, обобщенно именуемая международными отношениями. С представителями этой отрасли я с успехом взаимодействовал в последние десять лет в Лондонской школе экономики и Оксфорде. Если эта книга окажется смесью фрагментов всех так называемых академических дисциплин, с которыми я имел дело за последние сорок лет, то это неизбежный результат того, по какому пути двигалось мое мышление. Мне пришлось следовать туда, куда вели соответствующие аргументы, и я действительно считаю, что адекватная оценка важности международного гуманитарного права для всего мира, понимание того, как оно стало частью того, что мы считаем цивилизацией, и того, до какой степени цивилизация от него зависит, в принципе требует привлечения всех дисциплин и заинтересованных исследователей. Предмет содержит в себе слишком много крови и слишком связан с будущим всего человечества, чтобы его можно было без опасения отдать на попечение какой-либо из тех нескольких заинтересованных сторон, которые на него претендуют. Но о том, удалось ли мне соединить их, могут судить лишь мои критики (надеюсь, они не слишком поддадутся сектантскому духу)[5].

Однако к одной группе читателей я должен обратиться с предупреждением, что эта книга, будучи неправильно понятой, может подставить под серьезный удар их профессиональную состоятельность. Я говорю о студентах юридических факультетов. Надеюсь, многие из них все-таки прочитают ее и отдадут должное моим объяснениям того, каким образом этот важнейший предмет их обучения стал тем, чем он стал, что еще, помимо права, повлияло на его формирование и как он функционирует в рамках политической жизни международного сообщества. Но я не юрист и не обязан думать о праве так, как обязаны думать юристы, и не пытаюсь писать о нем так, как пишут они. Например, когда я пишу о практике «конвенциональной» (conventional), я имею в виду традиционную, т. е. обычную, «всегдашнюю» практику, а не употребляю это слово в международно-правовом смысле, т. е. в смысле практики, происходящей от конвенции (договора). Аспекты права, которые представляются важными для хода моего исследования и повествования, не обязательно совпадают с теми, которые должны быть важны в юридическом толковании и обсуждении. Точно так же, создавая этот текст именно с такими целями и в таких рамках, я не претендую на такую полноту охвата темы, какую мог бы обеспечить профессиональный эксперт. Всякий, кто воспользуется этой книгой для подготовки к университетскому экзамену по международному праву войны и мира, тем самым будет напрашиваться на неприятности!

Терминология и принятые сокращения

Говоря о предмете этой книги, я не стремился к безукоризненной последовательности в наименовании основного объекта моих исследований, так как на протяжении тех лет, когда я писал книгу, принятая терминология изменялась и я допускал соответствующие изменения в названии. К концу девятнадцатого века в англоговорящем мире предмет моих исследований получил известность под именем «право войны» [law of war] или какими-то похожими наименованиями, например «законы и обычаи войны» [laws and customs of war] или «международное право войны и мира» [international law of war and peace]. В Германии и Франции, где вышла большая часть трудов на эту тему, предмет назывался соответственно Kriegsrecht и Droit de la guerre. Среди представителей прошлого поколения, по причинам, объясняемым в свой черед, в моду вошло смягчать наименования; таким образом «война» стала называться «вооруженным конфликтом», и было введено слово «гуманитарный». Мой высокоуважаемый коллега Адам Робертс, профессор международных отношений в Оксфорде и выдающийся эксперт в вопросах, рассматриваемых в данной книге, обладает более решительным характером и продолжает во втором издании сборника документов, соредактором которого он выступил, называть этот предмет «законами войны» [laws of war]. В другом стандартном сборнике, составленном швейцарскими экспертами Шиндлером и Томаном, они называются «законы вооруженных конфликтов» [laws of armed conflicts]. В объемистых сборниках статей (известных также как Festschriften), недавно выпущенных в честь двух самых выдающихся светил в этой области, Жана Пикте и Фрица Калсховена, употребляется термин «(международное) гуманитарное право вооруженных конфликтов» [(international) humanitarian law of armed conflicts]. Сегодня многие укорачивают его удобства ради до «гуманитарного права». Меня самого не очень привлекает эта новомодная терминология по причинам, которые станут ясны из изложенного ниже, но я понимаю, почему она появилась, и очень беспокоюсь о том, чтобы не создать препятствий ее приверженцам при прочтении этой книги, поскольку ее предмет для них не менее важен, чем для меня. Поэтому я позволил «праву войны», или «законам войны», о которых идет речь в первой части книги, превратиться в «международное гуманитарное право» во второй. Но при таком количестве перекрестных ссылок неизбежны некоторые несоответствия, за что я приношу извинения тем, кого они будут раздражать.

Вместо труднопроизносимого словосочетания «международное гуманитарное право» я систематически использую аббревиатуру МГП. В книге будут и другие сокращения, позволяющие сэкономить место, поэтому будет уместно привести их здесь как часть краткого описания основных линий в истории предмета. Правовыми инструментами, создавшими основу МГП, с 1864 г. являлись Женевские конвенции, или ЖК. Последние и существующие на данный момент ЖК датируются 1949 г., третья из них имеет дело с военнопленными (POW). Существуют также Гаагские конвенции от 1899 и 1907 г. и законы и обычаи сухопутной войны как приложение к IV Гаагской конвенции 1907 г. (термины не сокращаются). С 1977 г. существуют два дополнительных протокола к Женевской конвенции ДПI и ДПII. Эти протоколы сами по себе плод работы знаменитой конференции 1974–1977 гг., которая упоминается в книге как CDDH, общепринятая аббревиатура от Geneva Conférence Diplomatique sur la Réaffirmation et le Développment du Droit International Humanitaire applicable dans les Conflits Armés. Наиболее важные для МГП институты – это различные элементы того, что теперь называется собственным именем «Движение Международного Красного Креста и Красного Полумесяца». Читатель будет часто встречать аббревиатуру МККК, а иногда и просто МК или «Красный Крест», означающие Международный Комитет Красного Креста, для обозначения движения в целом. Объясняя смысл договоров и их предполагаемое действие, я буду сокращать термин «Высокие Договаривающиеся Стороны» до ВДС, а «Державы-Покровительницы» до ДП. Уверен, что нет необходимости объяснять, что означает ООН. Аббревиатура PR также должна быть известна читателю. Частота, с которой это сочетание букв будет попадаться на страницах, возможно, удивит, однако факт остается фактом: невозможно с достаточной долей реализма обсуждать применение гуманитарного права и норм о правах человека, не учитывая той роли, которую они предназначены играть в быстро растущем политическом бизнесе «связей с общественностью» [public relations]. Это понятие включает старую добрую пропаганду, но в наши дни оно стало намного шире. Законодательство о правах человека значит все больше в этой сфере. Всеобщая декларация прав человека от 1948 г., породившая его, будет упоминаться как ВДПЧ.

Глава 2

Законы войны от раннего Нового времени до второй Мировой войны

Очерк оснований

Никто не знает, как начались войны между людьми, однако есть доказательства того, что они велись уже в самый ранний период истории человечества; эти доказательства существуют не только в виде оружия, предназначенного для сражений, и человеческих останков, поврежденных этим оружием, – сами по себе они не свидетельствуют о таком серьезном явлении, как война, – но имеются и данные, позволяющие сделать вывод о существовании борьбы между организованными группами ради их групповых целей. Защита или захват территории и/или собственности – вот наиболее вероятная цель войн, но нетрудно предположить, что мотивами могут быть также уязвленная гордость и честь, нехватка женщин и прочего жизненно необходимого племенного материала или же попросту удовлетворение страстей, алчности и мании величия деспотических правителей.

Известно, что на протяжении своей истории государства участвовали в боевых действиях с применением оружия для достижения таких примитивных целей, однако этим занимались не только государства, но и, гораздо чаще, группировки бандитов, разбойников, грабителей и преступников, которые также вполне были способны воевать за лошадей, женщин и территорию. Различия между государствами и другими сообществами, между войнами государств и другими формами вооруженных конфликтов имеют важнейшее значение во многих отношениях, и критически настроенный читатель может быть уверен, что эти различия будут должным образом соблюдены, когда этого потребует контекст. Но в одном отношении различие несущественно: все сообщества, независимо от их политического характера, от того, есть ли у них вообще политический характер, вырабатывают свой собственный кодекс поведения в конфликте. То, что на одних уровнях называется рыцарским кодексом благородства, взаимным уважением между джентльменами или честной игрой спортсменов, на других уровнях будет воровским кодексом чести и законом кровной мести. Те своды правил, которые стали общественной моралью и законами государства (отсюда, исходя из этого, в конечном итоге и публичным правом межгосударственных отношений), получают наибольшее практическое значение в историческом и политическом отношении, но их действие невозможно должным образом понять, если не учитывать широкую разветвленность их социальных и психологических корней.

С самого раннего времени, о котором имеются устные и письменные свидетельства, сохранились доказательства того, что те, кто планировал и вел публичные войны, могли восхвалять и одобрять общественные практики, предназначенные для того, чтобы контролировать ведение войны и смягчать ее отвратительные последствия. Правители могли демонстрировать гуманные склонности, и им нравилось, когда другие видели эту демонстрацию. Или же при формулировании целей готовящейся войны они находили для себя выгодным не стремиться к более разрушительным действиям, чем это было необходимо. Священники и прорицатели (даже если не учитывать того, что они принимали определенное участие в формировании мышления правителей) могли резко осуждать уж слишком очевидную бойню или защищать «невинных». Касты воинов насаждали у себя кодексы поведения, которые определяли методы проведения сражений, и эти методы были отчасти направлены на то, чтобы сберегать жизнь – во всяком случае, жизнь таких же воинов. Создатели войск стремились ограничивать потери среди солдат, обучение которых было связано с большими затратами и которым было бы трудно найти замену. Полководцы без труда признавали здравый смысл в том, чтобы не разорять земли, на которых рано или поздно их же армиям придется искать пропитание. И так далее. Склонность к ограничениям и запретам на поведение во время войны можно разглядеть в достаточном количестве ранних цивилизаций и/или культур, созданных родом человеческим, чтобы историк мог рассматривать эту склонность как по сути дела нормальное устремление, практически столь же древнее, как и сама война. И в этом смысле есть основания считать, что попытки нашего поколения развивать эту склонность в конце двадцатого века имеют под собой некую историческую основу.

Все это так. Но за этими попытками стоят также исторические факты многочисленных разочарований в этих устремлениях и провалов подобных же попыток, которые во многих отношениях были ошибочными и иллюзорными. Есть соблазн слишком переоценить их, особенно характерный для тех, кто хочет убедить нас, что неудачи в ограничении конфликтов в наши дни выглядят позорными провалами на фоне прежних успехов. Неудач в прежние времена было не меньше, чем теперь, и по сходным причинам. То поведение, которое правители или жрецы предписывали как наилучшее, имело мало отношения к тому, что армия делала в наихудших ситуациях; а именно в такие ситуации, разумеется, и попадали армии благодаря естественным для войны опасностям и невзгодам, а также зачастую бездарной работе тех, кто планировал военные кампании. Практику применения всех этих похвальных гуманных предписаний в любом случае необходимо подвергнуть критической оценке. В каждом случае нам следует выяснять, какого рода и какого уровня война имелась в виду, когда были выпущены эти предписания. Предписанные и даже принудительно введенные ограничения касались только культурно близкого противника, достойного уважения, но они не имели никакого отношения к тому, что можно было бы ожидать при конфликте с теми, кто воспринимался как варвары, дикари, неверные, недочеловеки и пр.

Кроме того, нельзя не принимать в расчет обстоятельства. Высокие стандарты гуманности и самоограничения соблюдались, когда военная кампания проходила честно и легко, но они рушились, как только дела начинали идти плохо, даже если враг считался достойным уважения. Что касается религии, то призывы к гуманности в военное время, провозглашаемые любой значительной религией, не должны восприниматься как точное описание реальности. Если отставить в сторону то, что в прошлом войны часто велись по религиозным причинам, и то, что войны, рассматриваемые как походы против неверных или священные войны, всегда оказывались в числе наиболее жестоких, нельзя отрицать, что всякая распространенная религия может подобрать тексты, направленные на то, чтобы контролировать действия своих последователей во время войны. Было бы слишком безапелляционным усомниться в той серьезности, с которой эти верующие желали бы вести себя таким образом. Но только представьте себе, из скольких источников выливается в военное время поток нечистот на чистые религиозные идеалы! Помимо обычной запутанной системы конкурирующих или параллельных групповых лояльностей (племенных, расовых, национальных, культурных и т. д.), которую духовные лидеры зачастую распознают или признают с большой неохотой, в вооруженных силах, в особенности в воюющей армии, существуют еще и другие факторы – постоянно присутствующее и сильное давление со стороны боевых товарищей, патриотизм, озверение, трудности и невзгоды, соблазны, страх и исступление. Давно известно, что молот войны самых лучших людей побуждает вести себя наихудшим образом.

Эти предостерегающие замечания по поводу условий соблюдения законов войны как в древности, так и в наши дни не следует понимать в циничном или деструктивном духе. Они просто задают реалистический контекст для моего исследования, относящегося к недавнему прошлому и к современной стадии. Как бы то ни было, очевидно, что исторические факты, свидетельствующие о древности, повсеместности и постоянстве предложений по наложению ограничений на ведение войны, доказывают непреходящую привлекательность (по крайней мере для некоторых частей большинства известных нам обществ) идеи о том, что война, коль скоро с ней нельзя покончить или без нее нельзя обойтись, должна подчиняться этическому и юридическому контролю. В принципе эта идея, применимая равным образом и к конфликтам в рамках государств, и к конфликтам между государствами, естественным образом отражалась в примитивных кодексах отношений между государствами, существовавшими на территории наиболее развитых ранних цивилизаций: в Индии, например, а также в том регионе, который мы теперь называем Индонезией, на Ближнем Востоке, в Греции и Риме, а также в мусульманских странах. Тот все более сложный и детально проработанный кодекс, который эволюционировал в Западной Европе начиная с XV в. pari passu[6] с ее торговой, морской и военной экспансией, основан не на чем другом, как на средиземноморских и европейских источниках. Однако относительная легкость, с которой эта выработанная на региональном уровне модель стала универсальной и превратилась в публичное международное право сегодняшнего мира, объясняется в основном тем, что идеи, заложенные в этот кодекс, не были чужды другим регионам, а также тем, что некоторые из этих регионов уже обладали опытом чего-то подобного[7].

В 1980 г. я опубликовал книгу под названием «Человечество на войне», посвященную общей современной истории той отрасли публичного международного права, которая регулирует именно вопросы войны. Книга была хорошо принята, но, если бы мне пришлось начать сначала, я написал бы ее по-другому. В данной книге – являющейся до определенной степени продолжением предыдущей – я пользуюсь возможностью en passant[8] исправить то, что сейчас воспринимаю как ее недостатки. О некоторых из них писали критики, о других – нет, и не всякая критика была обоснованной. Один популярный писатель-историк, обладая столь ярко выраженным холерическим темпераментом, что, очевидно, не в состоянии был одолеть главы, следующие после первой, (или, пропустив первую, читать дальше), высказал претензии по поводу того, что я начал свой рассказ только с XVIII в. Причина, по которой я так поступил, кажется мне достаточно веской. Рыцарство, честь, дисциплина и самоограничение с незапамятных времен были достаточно распространенными понятиями среди тех, кто размышлял о войне, а древний мир всегда оставался главным источником похвальных примеров, которые все публицисты так любят приводить. Но только в период набравшего силу Просвещения что-то похожее на наше современное международное право войны обрело полноценную форму, получило у философов и публицистов соответствующее литературное отражение и стало присутствовать в общих рассуждениях правящих элит всей системы европейских государств.

Более справедливо меня упрекали в евроцентричности. Книга действительно такова в большей степени, чем я считаю обоснованным сегодня. Невозможно обойти тот факт, что основная часть права, уже сформировавшегося ко времени Второй мировой войны, была целиком европейской или (что в данном случае с культурной точки зрения во многом одно и то же) американской. Но когда речь зашла о том, как это право применялось, я слишком сильно сосредоточился на войнах, которые вели между собой европейцы и североамериканцы, и почти не уделил внимание войнам, сопровождавшим имперскую и колониальную экспансию этих стран. Возможно также, что я был неправ, не уделив внимания войнам в Африке и Азии, которые велись без участия европейцев. Этот недостаток, в той степени, в какой он являлся таковым, исправлен в данной книге. Практически все вооруженные конфликты, освещенные во второй части, происходили в «менее развитых» частях мира. Международное право войны, противоречивый опыт применения которого в этих регионах стал целью этой книги, больше не является исключительно европейским и американским продуктом, и это делает данное исследование подлинно международным по своему характеру в соответствии с международным характером его объекта.

Более достойна сожаления, хотя и вполне объяснима скудость освещения в той книге периода после 1945 г. Будучи в то время преподавателем истории, а не международных отношений, я тогда еще не слишком интересовался современным периодом. Трем мировым войнам (считая первой войну 1792–1815 гг., каковой она и являлась) я уделил такое внимание, в котором отказывал мировым конфликтам нашего времени и сопровождающим их исключительным политическим обстоятельствам. Подобно большинству авторов того времени, я не замечал растущей важности нового международного права в сфере прав человека и чрезмерно полагался на благоприятные перспективы Дополнительных протоколов 1977 г. Если я в чем-то сомневался, то, можно так выразиться, предпочитал хранить верность женевской версии этого сюжета, вместо того чтобы остановиться и подумать, а не могло ли там быть чего-то еще, о чем можно сказать. Будучи неоправданно оптимистичным в отношении одних деталей современной картины и излишне пессимистичным в отношении других, во время написания книги я только начал ощущать то, что впоследствии отчетливо осознал, а именно что я стал терять чувство перспективы и направления, которыми руководствовался при написании начальных глав. То, что я написал в них, полностью выдержало испытание временем. Тем не менее я изменил свое мнение по некоторым вопросам, таким как роль Руссо в развитии этого сюжета или значение Петербургской декларации, и, полагаю, могу теперь лучше распознавать наиболее значимые события и явления. Таким образом, часть книги, которую читатель держит в руках, до определенной степени представляет собой, с одной стороны, пересмотр, а с другой стороны, квинтэссенцию того, что я написал четырнадцать лет назад.

Jus ad bellum и jus in bello начиная с XVII в

Праву войны как явлению, получившему свое развитие в европейской истории и атлантической цивилизации, начиная с конца XVII в. и до рубежа XX в., свойственны все признаки «истории успеха». Война оставалась почтенным и, согласно самым авторитетным оценкам, необходимым элементом международных отношений, но связанные с ней риски осознавались все лучше, а попытки избежать войны (посредством давления со стороны великих держав или, что не всегда означало одно и то же, посредством рассмотрения спора в третейском суде) часто увенчивались успехом. Когда же война все-таки начиналась, сражения на деле становились все более смертоносны для участвующих в них армий, однако прогресс медицины, с одной стороны, и мода на гуманитарную деятельность – с другой, сделали наконец свое дело и восстановили равновесие. Соответственно и гражданское население, судя по всему, страдало в меньшей степени, чем раньше. Политическая наука считает Международный Комитет Красного Креста (созданный, хотя и под другим названием, в 1863 г.) величайшей из первых НПО. Новую страницу в военном разделе истории международного права открыли Женевская конвенция 1864 г. (первый многосторонний гуманитарный договор) и Санкт-Петербургская декларация 1868 г. (первый договор об ограничении вооружений). Знаменитая Конференция мира и разоружения, созванная в Гааге в 1899 г., стала предвестником явлений, доселе неведомых. Прогресс, который быстро почувствовали мужчины XIX в.(не могу быть уверен насчет женщин) в переменах, происходивших вокруг, ощущался и в этой области. Войны, возможно, и становились все более тяжелыми, но, по общему признанию, они происходили реже и продолжались не так долго. Уже не казалось невозможным, что буржуазная цивилизация даже в столь важной сфере сможет угнаться сразу за двумя зайцами.

Вскоре оказалось, что это заблуждение, и нетрудно понять причину ошибки. Развитие в XVIII и XIX в. международного права войны – факт сам по себе замечательный и достойный восхищения – оказалось однобоким. Покинув на своем предшествующем важном этапе монастыри и университеты и переместившись в суды и конторы, оно увенчалось в 1625 г. трудом Гроция «De Jure Belli ac Pacis», но продолжало двигаться колеей, проложенной с самого начала. Его предметом были в равной степени причины войны и само ведение войны; говоря уместным здесь техническим языком науки jus ad bellum, в той же степени, что и jus in bello. Во времена Гроция оно много уделяло внимания вопросу о том, как люди должны вести себя во время сражения, но в то же время продолжало серьезно заниматься вопросом о том, должны ли они вообще сражаться. Правомерность ведения войны все так же была предметом права войны и мира, как и правомерность того или иного образа действий во время войны.

Но однобокость уже начинала проявляться. В бесконечных рассуждениях о jus ad bellum был некоторый смысл в предшествующие века, когда носители политической власти в Европе оставались в рамках единого христианского мира и папский престол был в состоянии выступать в качестве всеобщей юрисдикции. Когда к XVI в. прежнее единство распалось, и вдобавок главы государств, независимо от того, сопротивлялись они Риму или сохраняли верность ему, заговорили на новом политическом языке верховной власти – независимой, автономной и почти всегда основанной на божественном праве королей – все эти рассуждения стали приобретать все более теоретический характер. Новые представления о власти не всегда подразумевали абсолютно неподотчетную власть. Политические теоретики вскоре начали обсуждать вопрос о том, являются ли правители ответственными только перед Богом или же перед народом – а от последнего утверждения не так далеко и до современной доктрины народного суверенитета. Но, куда бы ни заводили политические дискуссии о главе государства, национальное государство было самостоятельным, решение о том, участвовать в войне или нет, считалось его собственным делом и принималось в свете его собственного понимания национальных интересов и степени уважения этого государства к стандартам, задаваемым его цивилизацией (эта степень, разумеется, могла быть весьма высокой).

Признание факта происшедших изменений в течение долгого времени было затруднено тем, что по-прежнему употреблялся старый язык jus ad bellum. Он считался полезным для представления наиболее жестких аспектов государственной политики в благоприятном свете, но к реальному миру он едва ли был приложим. Идея верховной власти, которая могла бы судить деяния национальных правителей или правительств, утеряла связь с реальными институтами, которая прежде придавала ей убедительность. Дольше всего эта идея держалась в юридических и политических текстах, но в конце концов исчезла и оттуда. После периода призрачного существования между жизнью и смертью эта идея впала в длительную спячку, из которой вышла, только когда универсальная юрисдикция снова стала темой, которую государственные деятели могли обсуждать, не боясь показаться эксцентричными или нелепыми, т. е. после 1900 г.

Однако неверно считать, что эта история была лишь историей неудачи. В то время как jus ad bellum засохло на корню, jus in bello расцвело, как вечнозеленый лавр. Можно было бы подумать, что здесь сработал какой-то таинственный закон компенсации, но на самом деле все было гораздо проще. Европейская политическая система и стандарты менялись, но общая для всех европейских стран культура осталась нетронутой – я здесь имею в виду культуру в широком смысле, культуру элит, которые управляли государствами Европы, поддерживали соответствующие социальные стандарты и командовали европейскими вооруженными силами. Через эти элиты распространялись общие представления и благодаря им появлялась способность к взаимному признанию, которая умеряла естественную силу национальных и региональных привязанностей. В особенности, разумеется, это относилось к титулованной аристократии, наиболее просвещенные члены которой могли быть вполне космополитичны. Но в той или иной степени это относилось и к профессиональным классам, которые во многом перенимали стиль жизни у аристократов, и если были религиозны, то едва ли могли быть кем-то, кроме как христианами. И образование этих классов, насколько оно вообще у них имелось, основывалось на той же самой латинской и греческой классике. В особенности это относилось к военной профессии, представители которой были вдобавок связаны между собой исключительно прочными узами кодекса военной чести. Среди них, более чем среди всех других, было распространено чувство общих ценностей и взаимного уважения, особенно необходимого для соблюдения неписаных правил достойного и благородного поведения.

Таким образом, неудивительно, что jus in bello должно было расцвести в Европе XVIII–XIX вв. в достаточной степени, что о нем стало известно и сформировалось положительное отношение к нему. Для офицеров, на которых почти исключительно лежала ответственность за его соблюдение, оно было просто частью их профессиональной этики и образом жизни. Об основных его принципах можно было узнать из простых пособий по военной науке, более серьезные знания все шире предоставляли ученые мужи, которые к началу XIX в. приблизились к тому, чтобы называться юристами по международному праву. По большей же части законы и обычаи войны молодой офицер постигал на службе, разделяя со старшими их образ мыслей и действий. Не следует думать, что изменения, которые эти законы и обычаи привнесли в практику военных действий, имели более чем эпизодическое и ограниченное влияние. В частности, к самовосхвалениям эпохи Просвещения нужно относиться с большой осторожностью. Война отнюдь не стала по чудесному мановению руки гуманной деятельностью[9]. Простые солдаты, большинство которых вышли из слоев, весьма отличных от офицерской среды, продолжали поступать так, как всегда поступали с врагами и мирным населением, оказавшимся поблизости от пути их следования или стоянки. Преднамеренная жестокость и бессмысленные зверства как происходили раньше, так и продолжали происходить. Но они стали получать огласку и их начали порицать, чего, в общем, не наблюдалось в прежние времена. Стремление снизить масштаб жестокостей было подлинным, и к концу XVIII в. оно приобрело заметный размах. Уже сформировалось сообщество заинтересованной публики для обсуждения и дискуссий по поводу применения принципов права в конкретных случаях, эти принципы уже стали считаться само собой разумеющимися, а их основа содержалась в самой культуре общества, а не только в его правовой надстройке. Никогда, вплоть до конца XIX в., не требовалось упоминать того рода договоры, ссылками на которые наполнены современные учебники по данному предмету (впрочем, и в конце XIX в. не было большой необходимости в таких ссылках). В тот год, когда был заключен первый такой договор, один английский эксперт, не лишенный дара предвидения, написал: «Всегда следует иметь в виду, что позитивные законы войны, как и законы чести или этикета, создаются практикой их употребления, хотя опираются на разум и выгоду, – они продолжают существовать благодаря силе традиции и отмирают по мере устаревания»[10].

Но в красном яблочке уже завелся червячок. Со временем выяснилось, что jus in bello само по себе, с договорами или без них, не может набрать силу и стать достаточно универсальным, чтобы удерживать войну в тех рамках, которые порядочные люди могли бы назвать приемлемыми. Те офицеры и джентльмены, которые в целом серьезно воспринимали законы войны и положительно относились к идее минимизировать приносимое ею зло, на деле были ограничены некой рукой, которую не могли видеть так ясно, как ту, которую они видели. Та рука, которую они видели отчетливо, – это рука принципа. А другая рука, существование которой они едва ли осознавали, – это рука технологии. Находящиеся в их распоряжении средства для нанесения ран, увечья и убийства, какими бы мощными они ни казались в то время, по более поздним меркам были слабыми, близкодействующими и неточными. То, что они могли бы сделать, будь у них для этого средства (оружие, живая сила, мобильность), становится ясно из строк о законности и приличии, которыми пестрят страницы военной истории XVIII–XIX вв. Количество и частота этих строк свидетельствуют не о слабости права войны, а о его силе, не о невежестве, а об осведомленности. Принципы законов и обычаев войны вызывали всеобщее восхищение, но их применение к конкретным случаям было делом, по поводу которого разные люди могли иметь разное мнение. Явные нарушения закона беспокоили людей именно потому, что они столь высоко ценили его. Ни один признанный герой войны либо ученый муж не отзывался о праве войны с пренебрежением. Революционные голоса то там, то тут высказывались подобным образом, но французские армии 1790-х годов на практике пришли к тому, что стали вести себя в общем и целом так же, как и все остальные. Наполеон был приверженцем этого закона. Резкие формулировки Клаузевица по поводу взрывоопасной непредсказуемости войны и ее жестких условий были направлены не против принципов рыцарства и гуманности – сам он был образцом этих добродетелей, – но против наивных романтиков, которые хотели вывести войну из истории: закоснелых доктринеров, которые считали, что войну можно вести по сборникам правил, и сентименталистов, которые думали, что войну можно вести в лайковых перчатках. «Мы должны усвоить себе тот взгляд, – напоминал он им, – что получаемый войной облик вытекает из господствующих в данный момент идей, чувств и отношений»[11].

В действительности каждый человек, обладающий реальным опытом участия в активных военных действиях, понимает две вещи: во-первых, что законы и обычаи могут соблюдаться только в зависимости от обстоятельств, и, во-вторых, что при столкновении закона и военной необходимости именно закон будет приспосабливаться к необходимости. Приспособиться – не значит быть разрушенным. Каждый раз, когда случается что-то особенно отвратительное или есть угроза этого, оказываются оскорблены человеческие чувства и немедленно происходит апелляция к принципу; но за рамками неприкосновенных абсолютных запретов и ограничений (которых сравнительно мало и которые в любом случае ощущаются отдельными людьми, а не группами) принцип не всегда легко привязать исключительно к одной стороне в споре. Люди чести относятся к нормам личного поведения как к чему-то незыблемому, но стратегия и тактика, а также тесно связанное с ними групповое поведение – это нечто совсем иное, и в эту сферу жесткие концепции чести и порядочности не могут быть перенесены напрямую. Принцип, который, если посмотреть на него с одного угла зрения, как будто осуждает действия на войне, без него осуществимые и успешные, выглядит менее запрещающим, если посмотреть на него с другого угла. Поясню это на нескольких примерах.

Даже принцип чести и самоуважения – квазирелигия всякого уважающего себя офицера – не свободен от силы обстоятельств. Во-первых, вмешиваются национальные предрассудки, которые сами по себе имеют определенную градацию. Ксенофобы вроде Нельсона и снобы вроде Веллингтона, как бы щепетильны они ни были в своем отношении к пленным французским офицерам, не слишком склонны были признавать последних джентльменами. Веллингтон как-то заметил: «Французский офицер перережет вам горло, если вы скажете ему, что он не джентльмен, но это не сделает его таковым»[12]. Но еще ниже британские офицеры ставили испанцев, вообще говоря, их союзников, – настолько ниже, что после битвы при Витории в 1813 г. они ходили по городу рука об руку с французскими пленными, с которыми делили стол, но с исключительным пренебрежением относились к испанцам. Что же касается негибкости, то интересно было бы узнать, оставалась ли честь незатронутой в таких вечно актуальных эпизодах, как тот, который был отражен Жаном Ренуаром в фильме «La Grande Illusion» 1937 г., посвященном Первой мировой войне. Немецкий аристократ, комендант тюрьмы, где содержатся французские офицеры, говорит французскому офицеру высокого ранга (тоже аристократу), что прекратит обыск камеры, если тот даст честное слово, что в ней не спрятаны орудия побега. Французский офицер дал такое обещание, но побег тем не менее состоялся. Веревка была спрятана не в камере – она висела снаружи, за окном.

Новые виды вооружений при первом их применении обычно вызывают всеобщий гнев, потому, что народ, против которого это оружие применяется, заявляет, что оно чрезмерно жестокое. Однако вызывает поношение чаще непривычность этого оружия и его очевидная эффективность, чем объективно измеряемые разрушительные свойства. Новое оружие разрывает связь, естественным образом сложившуюся в умах жертв, между оружием, к которому они привыкли (а также тактикой, которую они обыкновенно использовали), и нормами честных, «законопослушных» военных действий, которые, по их убеждению, они соблюдают.

Арбалет, порох, шрапнель, пули «дум-дум» – хорошо известные тому примеры. Все перечисленные виды оружия, за исключением последнего, вошли в широкое употребление, как только это позволили технология и финансы. А вот пули «дум-дум» (в широком смысле пули с головной частью из мягкого металла и с неполной или надпиленной оболочкой, которые разворачиваются или сплющиваются, попав в тело), остались под запретом, отнесенные массовой военной культурой к категории оружия до того страшного (во всяком случае в воображении), что о нем невыносимо даже подумать. Некоторые новые виды вооружения действительно в те дни даже могли остаться лишь на бумаге из соображений этики. Периодически повторяющийся на протяжении веков излюбленный сюжет наиболее утонченных авторов, пишущих о праве войны, состоит в том, что к благородному монарху приходит изобретатель нового великолепного средства убийства. Монарх отвечает изобретателю, что тот должен был бы стыдиться, и прогоняет его. Пьер Буасье, первый серьезный автор, пишущий об истории Международного Комитета Красного Креста, рассказывает еще более впечатляющую версию, согласно которой Людовик XV не только отверг предложение своих военных использовать подобного рода изобретение, но и посадил изобретателя пожизненно в тюрьму, с тем чтобы ни одно другое государство не соблазнилось использовать такое оружие[13]. Говорят, что люди Наполеона с негодованием отвергли предложение американского инженера Роберта Фултона сделать своего рода подводную лодку или торпеду, которая уничтожила бы британский флот, осуществлявший блокаду Бреста.

Трудно сказать, до какой степени все эти истории соответствуют истине. В них, несомненно, есть правдивые элементы: что идея умножения ужасов войны не привлекает мыслящих полководцев, что сама по себе убойная сила нового оружия – не единственный критерий, применяющийся при рассмотрении таких предложений, что ум штатского человека может быть намного более кровожадным, чем ум военного, и т. д. История того раздела права войны, который имеет дело с ограничением вооружений, свидетельствует о том же. Начиная с первого образца документов такого рода, датируемого 1868 г., наблюдается устойчивая заинтересованность в запрете оружия, «способного причинить излишние повреждения или излишние страдания», – «of a nature to cause superfluous injury or unnecessary sufferings», как гласит последний (1977 г.), англоязычный вариант этой старинной формулы[14]. Но эта заинтересованность намного опережала достижения. Истина в отношении истории новшеств в сфере вооружений состоит в том, что почти все они, с какими бы по содержанию и по силе возражениями им ни пришлось столкнуться, постепенно входят в широкое употребление, как только возражающим предоставляется возможность заполучить это оружие для себя. После чего соответствующим образом изменяется право. Так же как предметы роскоши одного поколения становятся средствами первой необходимости для следующего, так и оружие или методы ведения войны, считавшиеся предосудительными в одном веке, как правило, становятся общепринятыми в следующем. История войн показывает, как трудно остановить соперничество в вооружениях между государствами, достаточно богатыми, чтобы позволить их себе, и что единственное оружие, от которого государства охотно берут на себя обязательства отказаться, это то оружие, в котором они видят мало пользы для себя. Период новейшей истории, рассматриваемый в этой книге, является исторически беспрецедентным, так как засвидетельствовал создание оружия, которое даже государства, могущие себе его позволить, по-видимому, склонны запретить.

Другой старинный принцип с полной превратностей историей касается ограничения воздействия боевых действий самими участниками вооруженной борьбы. Из самых старых существующих письменных источников, свидетельствующих о человеческих законах и указах правителей, нам известно о предписаниях, направленных на то, чтобы различать в сражении воюющих и всех остальных: проводить различие между «комбатантами», т. е. частью общества, которая носит оружие и является единственной группой людей, способной вести войну, и всеми остальными, «некомбатантами», чей вклад в войну может быть в лучшем случае косвенным, а если говорить о стариках, женщинах и детях, которые всегда рассматривались как некомбатанты по своей сути, то они, скорее всего, не могут вносить даже и косвенного вклада в войну.

Прочность этой тонкой нити преемственности между поведением людей раннего периода истории и современным гуманизмом не стоит преувеличивать. Если захотеть, то можно точно так же подобрать предписания более кровожадного характера, и, что еще важнее, в этих источниках редко указывались значимые параметры, как то – была ли данная война оборонительной или захватнической, между родственниками или чужаками, велась ли она с целью захвата или разрушения и т. д. Комментаторы-гуманисты нашего времени слишком легко впадают в непреднамеренную ошибку, перенося свои универсалистские принципы на другие эпохи и на народы, чьи взгляды на себе подобных были исключительно дискриминационными. Тем не менее факт остается фактом: у принципа, который теперь нам известен как неприкосновенность мирного населения, уже была долгая история постепенного признания, до того как европейские авторы XIX в. включили его в свои проекты глобального международного права, добавив к нему (что великолепно характеризует эту эпоху) еще и защиту частной собственности.

Но равным образом нужно иметь в виду и другой факт политического, а не военного плана. На протяжении почти всей истории и, насколько я знаю, во всем мире подданные должны были делить радости и беды войны наравне с воинами, поскольку все без исключения считались плывущими в одной политической лодке. Подданные испытывали вместе с правителями (или по воле последних) последствия конфликтов, в которых эти правители участвовали. Гуманное сердце, способное воспринимать отдельных людей и группы как жертв войны, не имело органической связи с политической головой.

Подданные должны были, в принципе, целиком и полностью поддерживать войну, ведущуюся правителями, и в этом была их судьба и долг – принять ее исход таким, каким его сформировали правители.

Самые тяжелые логические последствия того или иного исхода войны – смерть и порабощение – на практике редко проводились в жизнь. Tour d’horizon[15] всемирной истории международных войн заставляет сделать вывод о том, что военная практика и политическая теория, как правило, идут не в ногу. В таком кратком очерке можно лишь упомянуть те разнообразные обстоятельства и смешанные мотивы, которые подталкивали правителей к более умеренным заключениям и делали войну в целом менее разрушительной и смертоносной, чем диктовала их политическая теория, причем правители, поступая таким образом, создавали – как общепринятый побочный продукт, а не как исходную посылку – исключительно важное понятие некомбатанта. Очевидно, что одним из этих мотивов (возможно, но не обязательно основанным на религиозных соображениях) было человеколюбие. В частности, дарование пощады женщинам и вообще людям, не способным себя защитить, затрагивало ту душевную струну, которая была связана со старинным рыцарством. В той степени, в которой jus in bello имело своим истоком христианскую доктрину справедливой войны, в него вошло и милосердие к «невинным». Другим мотивом, менее очевидным, был личный интерес. Социальные группы, обладающие статусом, богатством, сильными позициями в переговорах и торге и контактами, выходящими за рамки группы (например, монархи, «феодальная» знать, священничество и военная каста), разрабатывали правила к взаимной пользе.

Если говорить о более низких социальных слоях, то, где бы ни возникали оседлые цивилизации, всем, за исключением разве что идеологически помешанных, быстро становилось ясно, что живые подданные – производительные, способные платить налоги и пригодные для службы – предпочтительнее мертвых, особенно если считалось, что в регионе, где они проживали, имеет место нехватка населения. Ничто другое не могло лучше стимулировать оформление и применение на практике понятия «некомбатанта», чем осознание того факта, что, помимо того что некомбатант безобиден, он еще может быть и полезен; понимание более глубокое там и тогда, где и когда ограничительные принципы меркантилизма уступили дорогу прогрессивной идее о том, что население – это человеческий капитал, из которого вырастает богатство нации. Помимо этого соображения, могли быть также технические трудности. Довольно трудно избавиться от большой массы человеческих существ без серьезных проблем и огласки, даже их существование нежелательно для тех, кто имеет над ними власть. В этом убедились турки, когда во время Первой мировой войны они решили избавиться от армян, и немцы во время Второй мировой войны, когда они занялись уничтожением европейских евреев и цыган. Показательно, что там, где речь шла о небольших компактных группах населения и соответственно резня была технически осуществима, как в классическом случае осажденных городов, которые отказывались сдаться, древняя логика продолжала формировать военную практику до сравнительно недавнего времени, и мирное население по-прежнему подвергалось крайней степени риска.

Гроций, Руссо и некомбатанты

Ни одно письменное сочинение не оказало столь решающего влияния на обсуждение проблемы некомбатантов в истории права войны в Новое время, чем выдающийся труд Гроция, написанный в начале XVII в., который мы уже упоминали: «De Jure Belli ac Pacis». Гроций заслуживает того, чтобы надолго остаться в памяти потомков уже потому, что на страницах его книги фигура некомбатанта во всех возможных ролях и ситуациях очерчивается более ясно, чем в более ранних текстах. Гроций красноречиво и всесторонне разъясняет основания, по которым некомбатанты могут рассматриваться как лица, подлежащие исключению из военных действий и изоляции от их последствий. Краткое содержание его рассуждений может быть сжато представлено следующим образом. Некомбатант почти наверняка «невиновен» в чем-либо, что имеет отношение к причинам конфликта. Вовлечение его в военные действия не принесет никаких преимуществ комбатантам, а его исключение никак не отразится на шансах участников на победу. В любом случае то, что делает некомбатант, полезно не только обществу здесь и сейчас, но и, возможно, также в будущем. Нанесение ему вреда не только не принесет ничего хорошего, но и высветит позорно жестокий нрав того, кто это делает. Пощада же, с другой стороны, будет свидетельствовать о благородном и сострадательном духе и поможет снискать заслуженную благодарность, любовь и почет. Правители и военачальники могут щадить некомбатантов потому, что нет никаких практических военных причин не делать этого, а также потому, что существуют веские религиозные и этические причины, почему им следует вести себя именно таким образом. Их военная эффективность, как правило, не понижается, и даже если при некоторых обстоятельствах это и происходит в минимальной степени, христианское учение и примеры рыцарства предоставляют множество прецедентов и обоснований для намеренного принятия на себя риска и бремени потерь ради благого дела.

Основополагающие фрагменты текстов Гроция, посвященные некомбатантам, разумеется, являются только частью всеобъемлющего целого, в которое увязаны его рассуждения о праве войны и мира; так же как книга, представляющая такой устойчивый интерес для исследователей права и войны, сама по себе представляет собой только часть обширного и разностороннего œuvre[16], интересного исследователям религии и политики[17]. Все, что он написал, должно в идеале быть прочитано в рамках этого всеохватывающего контекста, не упуская из виду те качества ума и личности, которые неизменно проявляются в его трудах. Качества, представляющие особую важность для нас, – это присущий ему дух умеренности и принятие (неважно, сознательное или нет) той двойственности, которая присуща разным аспектам человеческих отношений и восприятию их разумными людьми. По-видимому, он стремился спокойно и благожелательно возвыситься над mêlées[18] в тогдашней Европе, переполненной людьми с чрезвычайно горячим темпераментом и догматической уверенностью в собственной правоте, людьми, нетерпимыми к тем, кто задает вопросы и допускает «неправильности». Великий труд, о котором мы говорим, был создан отчасти под влиянием убеждения Гроция (приведенного в параграфе 29 пространных «Пролегоменов») в том, что излечение от обеих крайностей, по-видимому, нельзя искать ни во всеобщем запрете, ни в дозволении на все»[19]. Тем же стремлением принимать во внимание противоположные стороны того или иного важного вопроса окрашены все его политические труды. Ричард Так, в монографии которого «Теории естественных прав, их происхождение и развитие» (Richard Tuck, Natural Rights Theories, their Origin and Development) Гроцию отведено выдающееся место, называет политическую мысль последнего в ряде важных аспектов «двуликой, как Янус», который «…двумя своими ртами говорит одновременно языком абсолютизма и языком свободы»[20]. Таким образом, нам с самого начала дается понять, что человеколюбие (и, если уж на то пошло, права человека) не обязательно связано с представительным правлением и демократией. Поскольку важность этих политических идей для его доктрины права войны, судя по всему, большинству не очевидна, следующие несколько страниц посвящены ее разъяснению.

Суть аргумента Гроция в пользу необходимости соблюдения чувства меры при ведении войны и, вследствие этого, облегчения участи некомбатантов, являющихся ее основными жертвами, состоит в том, что, в конечном счете, несмотря на всеобщее убеждение в обратном и на обычную практику, умеренность возможна. Возможна она в двух основных аспектах: материальном и психологическом. В материальном аспекте военные действия (следует помнить, что для Гроция не было сомнений в том, что война может быть необходимой и добродетельной) могли бы вестись и доводиться до своего чисто военного завершения солдатами, чьим занятием собственно и является война, без проявления привычной жестокости по отношению к некомбатантам. Психологический аспект умеренности может быть выражен следующим образом: люди вовсе не обязательно должны считать умеренные методы войны трудными и неестественными (как утверждали бы милитаристы и люди, склонные к агрессивной маскулинности); наоборот, они вполне способны воспринимать эти методы как близкие им по духу и даже «естественные». Важнейший элемент философской традиции, в рамках которой создавал свои труды Гроций, состоит в убежденности, что человек по природе своей – животное социальное и что его способность к поддержанию общественных связей не ограничивается его непосредственным окружением. Гроций не считал «естественным» (в философском смысле) желать причинить вред другим людям и ненавидеть чужаков. Христиане недопонимали собственную веру, будучи, как это слишком часто бывает, не способными осознать эту истину. Тут уместно вспомнить, что ум Гроция формировался под воздействием либеральной модернистской концепции христианства, которая отнюдь не была чем-то естественным для многих его единоверцев.

Гроций был страстным приверженцем христианской добродетели милосердия. Он считал, что милосердие должно склонять именно христианских воинов к тому, чтобы соблюдать все запреты и проявлять сострадание, причем это вполне осуществимо на практике, что он и стремился показать в тех главах своего труда, которые посвящены некомбатантам и всему, что с ними связано. Таким образом, войны между христианами, будь они внутренними или внешними, в принципе относились к категории войн, в наибольшей степени допускающих ту умеренность, которую он проповедовал. (Важно помнить, что предписания Гроция в отношении ведения войны были в той же степени направлены на гражданские и «частные» войны, как и на международные, «публичные».) Христианам не следует начинать без необходимости или безрассудно войны против других христиан, а факт принадлежности к одной и той же культуре дает возможность понять и поддержать усилия другой стороны по защите мирного населения и проявлению милосердия к нему. Но Гроций считал возможной умеренность в военных действиях не только в рамках христианского мира. Дополнительным источником его размышлений было представление о естественном праве, и оно привело его к убеждению, что признание общей принадлежности к роду человеческому и доброжелательное в целом поведение в принципе совместимы со всеми религиями и культурами, хотя очевидно, что он мало знал о нехристианских цивилизациях и допускал, что «варвары» как таковые неспособны постичь мораль. Эти черты универсализма напоминают нам о том, что Гроций вполне заслужил право быть включенным в число отцов-основателей нашей современной доктрины прав человека.

Особое значение Гроция в истории стремления человечества обуздать войну состоит в том, что его вклад в это благородное дело покоится на таком же прочном основании, как и сама идея цивилизации. Раздел его великого творения о праве войны и мира, посвященный «ограничениям», следует воспринимать в рамках соответствующего контекста. Эта книга в целом часто рассматривается как историческая веха в развитии не только права войны, но и, сверх того, публичного международного права вообще и идеи сообщества государств, на которой оно зиждется[21].

Стремление Гроция к удержанию войны в цивилизованных рамках было составной частью более широкой задачи: дать возможность государствам (заметим, что понятие государства в его времена было намного менее четким, чем теперь) сосуществовать друг с другом на определенных разумных условиях и побудить подданных одних государств считать подданных других государств, пусть и лично им незнакомых, такими же представителями рода человеческого, как и они сами. Отчасти это объясняется тем, что его изложение этих важнейших вопросов наполнено таким сочувствием и пониманием, что в этом отношении, как и во всех прочих, он оставляет впечатление «двойственности», делая тем самым для себя возможной апелляцию к сторонам с различными позициями. Если принять терминологию современной теории международных отношений, то можно сказать, что исследователи, тяготеющие к «реалистическому» краю существующего в этой дисциплине спектра мнений, восхищаются Гроцием потому, что он понимал, что, даже считая, что государства существуют в своего рода международном «обществе», их зачастую расходящимся интересам свойственно порождать конфликты, и война – это нормальный способ их разрешения; в то время как исследователи «идеалистического» лагеря восхищаются им потому, что понимание им культурного родства государств и людей давало ему возможность представлять их во взаимоотношениях, которые можно описать как международное сообщество, а также потому, что он в силу этого считал разумным для государств проявлять осторожность и избегать конфликтов друг с другом, а уж если, тем не менее, конфликт произошел, то проявлять высшую степень самоконтроля.

Гроцианская концепция умеренных издержек при умеренном ведении войны и неприкосновенности некомбатантов во время военных действий настолько привлекательна, что легко забыть о тех условиях, на которые она опирается. Если мы обратимся к ним в свете имеющегося опыта, то это послужит хорошим напоминанием о том, что такую систему очень непросто создать и поддерживать. Есть условия наиболее значимые. Во-первых, Гроций в значительной степени полагался на «гуманизирующие» силы культурной близости и христианского милосердия; как показала история, он доверял влиянию этих сил больше, чем оно того заслуживало. Во-вторых, как верный последователь учения о «справедливой войне», принятого в христианской традиции, он привел список правомерных причин, которые только и могли оправдать обращение к войне как средству. Это означало, что выгоду от запрещения войн, ведущихся по «неправомерным» причинам, необходимо сопоставить с потерями от разрешения (или предписывания) войн по «правомерным» основаниям, в число которых с необходимостью попадают войны, ведущиеся с целью самообороны и в качестве возмездия за «неправомерную» агрессию. В-третьих, его примечательно длинный список некомбатантов основывается на двух допущениях: что воюющие стороны в принципе готовы отделять военные соображения от экономических и политических и что лица, которых желательно выделять как некомбатантов, объективно выглядят таковыми в глазах скептически настроенных вражеских комбатантов и беспристрастной третьей стороны.

Это третье условие, которое необходимым образом восходит к политической теории Гроция, важно главным образом потому, что оно стало своего рода концептуальной бомбой замедленного действия, которая сработала во времена Руссо полтора века спустя; именно оно помогает объяснить тот неоценимый вклад, который внес последний в разработку вопроса о некомбатантах. У Гроция сами воюющие субъекты – по большей части суверенные государи – вполне могли обладать настолько абсолютным суверенитетом, что быть вообще полностью свободными от какого бы то ни было внешнего контроля над тем, что они делают, в их способах как ведения войны, так и ее завершения. Это существенный момент, и не потому, что представительные и демократические формы правления известны как более умеренные и уважающие закон, чем абсолютистские, и, разумеется, не потому, что сам Гроций был безоговорочным абсолютистом по своим склонностям, но потому, что важным элементом его логичной и систематичной политической философии, основанной на «правах» и построенной на «договоре», было то, что (предполагаемая) первоначальная передача прав и свобод суверену может заходить так далеко, что включает даже само право на самооборону и личную свободу. То есть, по логике Гроция, народ мог законным образом находиться в состоянии несвободы, даже рабства (в те времена эта тема отнюдь не была чем-то маловажным), потому, что его предки «заключили об этом договор», и суверен мог завершить войну, уступив противнику права и свободы своих подданных.

Эта жесткая теоретическая возможность имеет прямое отношение к праву войны, к которому мы теперь возвращаемся. У теории Гроция есть другая, более мрачная сторона, которую обычно не слишком склонны замечать гуманистически настроенные авторы, когда они ссылаются на главы о защите некомбатантов из книги III его самого известного труда. Постоянно держа в уме этот аспект, я склонен с меньшими оговорками, чем призывают нас более благожелательные толкователи, воспринимать появление в начале краткого обзора содержания первой главы книги III следующей классической фундаментальной максимы: «На войне дозволено то, что необходимо для достижения поставленной цели»[22].

К этой максиме в той или в иной форме, т. е. в позитивной форме, данной Гроцием, или в негативной форме «ничто не дозволено, если оно не является необходимым для…», постоянно обращаются в своих работах все последователи Гроция; и это неудивительно, поскольку она не может не быть догматом веры номер один для каждого, чье мышление о войне обладает достаточной этической утонченностью, чтобы принять идею ее ограничения. Разумеется, контекст, в котором воспринимается это высказывание, со временем изменился. Условия, которые имели в виду Гроций и его последователи, постепенно становились все более жесткими и менее двусмысленными. Гроций принадлежал к последнему поколению теоретиков jus gentium, которые имели дело с частными войнами наряду с публичными и применяли термин «война» в его старом смысле, охватывающем как отношения между индивидами в рамках всего человеческого сообщества, так и отношения между государствами (правителями). Важной стороной развития в направлении современного международного права (которое авторы, тонко чувствовавшие происходящие изменения, предпочитали назвать jus inter gentes, что весьма характерно)[23] было стремление ограничить область его применения исключительно взаимоотношениями суверенных государств и выдвижение требования исключительной монополии самих суверенных государей на право применения вооруженной силы. С развитием культа суверенного правителя и постепенного выхода из употребления понятия «справедливой войны» и критериев jus ad bellum (которые, с точки зрения Гроция, полностью сохраняли традиционную моральную значимость) интересы государства получили безусловное превосходство над этими старыми критериями: «национальный интерес» стал единственной и нормальной причиной, которую суверенные правители и находящиеся у них на службе юристы считают необходимым выдвигать в оправдание применения оружия. По мере такого сужения перспективы и выхода интересов на первый план в правящих кругах, связанных с ведением войны, получило распространение более жесткое, секуляризованное прочтение этой классической максимы. К тому времени, как она внедрилась в изощренный ум Клаузевица, от ее первоначального религиозного происхождения и значения почти не осталось следа.

Что касается идеи некомбатанта, то какие бы изменения в ее контекстах – военном, политическом, интеллектуальном и т. д. – ни происходили, сама она продолжала существовать в течение XVIII и XX в. в том же виде, в каком ее изначально сформулировал Гроций. Соответствующие ограничения соблюдались настолько, насколько позволяли склад ума и наклонности воюющих сторон, а также конкретные обстоятельства. Заметим en passant[24], что Гроций, по-видимому, не был для людей, размышляющих в те времена о международных отношениях, той выдающейся фигурой отца-основателя, какой он стал в XX в. Возможно, со временем он стал казаться несколько старомодным, менее соответствующим меняющимся интересам эпохи Просвещения, а затем и эпохи Прогресса, чем такие, например, авторитеты, как Пуфендорф, Вольф и Ваттель, если ограничиться лишь тремя именами, которые обладали не меньшим влиянием, чем Гроций. Более того, Ваттель в своем magnum opus, вышедшем в 1978 г., – Le Droit des gens (наиболее близкий по смыслу перевод названия – «Право народов»), – так много и эмоционально высказывался о неприкосновенности некомбатантов и других основных аспектов ограничения войны, что сразу же стал автором, ссылаться на которого гуманистам было легче и удобнее всего[25].

Поскольку Ваттель, опытный дипломат, был хорошо осведомлен о том, как функционируют международные отношения, и поскольку фрагменты, посвященные праву войны, были включены в определяющий контекст трактата, посвященного публичному международному праву в целом, написанное им могло вполне обоснованно рассматриваться как веское слово. С еще большей уверенностью можно сказать это о еще более известном интеллектуале, который в своей намного более знаменитой книге, опубликованной всего четыре года спустя, включил в свои политические рассуждения ряд замечаний о гражданском населении в военное время, и эти замечания, будучи вырванными из контекста, с тех пор цитируются как высший оберег некомбатантов: «Итак, война – это отношение отнюдь не человека к человеку, но Государства к Государству, когда частные лица становятся врагами лишь случайно и совсем не как люди и даже не как граждане, но как солдаты; не как члены отечества, но только защитники его. Наконец, врагами всякого Государства могут быть лишь другие Государства, а не люди, если принять в соображение, что между вещами различной природы нельзя установить никакого подлинного отношения»[26].

Автор этого высказывания – Руссо, книга – «Du contrat social» (1762), а одна из целей, которую он преследовал, когда писал эти содержательные строки, состояла, как ни странно, в том, чтобы умиротворить дух Гроция. Гроция – политического теоретика, а не Гроция – юриста. Гроций, как мы уже видели, выделялся среди других авторов, работавших в традиции естественного права, тем, что довел до гипотетической логической крайности те следствия идеи первоначального договора между народом и государем, которые подразумевают утрату свободы. Либертариански настроенной стороне личности Руссо абсолютистские взгляды Гроция были ненавистны. Одной из своих задач он считал борьбу с идеей о том, что люди могли бы, или им следовало бы передать или принести в жертву любой «другой» силе свободу, данную им природой; ничто не возмущало его сильнее, чем мысль о том, что они могут зайти на этом пути столь далеко, как предположил Гроций. Поэтому Руссо, излагая свою политическую теорию, в главе «О рабстве» (откуда и взяты процитированные знаменитые строки) воспользовался возможностью, чтобы сделать замечание, что когда государи решают воевать друг с другом, их подданные никоим образом не должны считаться целиком и полностью обязанными участвовать в войне. Войны между государствами в системе Гроция не были, с точки зрения Руссо, тем, что мы бы назвали национальными или народными войнами. Это были войны между правителями и государственными машинами, которые они контролировали, и поэтому подданные, утверждал Руссо, должны находиться вне войны, за исключением тех случаев и на то время, когда они активно участвуют в вооруженной борьбе. Жители одной страны не обязаны ненавидеть жителей другой только потому, что их правители решили поссориться. Люди – не просто подданные (или, в редких случаях, граждане) страны, они также члены всеохватывающего сообщества, каковым является человечество. Чтобы перевесить права правителей, Руссо бросает на другую чашу весов права людей.

В других произведениях Руссо мы находим еще один способ представления существа проблемы: речь идет о его многочисленных глубоких трудах, посвященных международным отношениям и месту, которое в них занимает война[27]. Война, рассуждал он в этих текстах, не есть естественное состояние человечества, как думал Гоббс, это один из аспектов общественного состояния: «Необходимый результат создания отдельных государств и сопутствующего этому процессу создания международной анархии в отношениях между ними»[28].

Таким образом, отношения вражды, существующие между подданными государств во время войны, носят в определенном смысле случайный характер. Они являются продуктом не естественной человеческой неприязни, но антипатии, порожденной государствами. Следовательно, подданные, призванные государством в ряды тех, кому предстоит участвовать в сражениях под враждующими знаменами, могут со всеми основаниями признавать под вражеской солдатской формой такие же человеческие существа и уважать их в этом качестве. Это неплохой способ найти основу различения «комбатант-некомбатант» в политической реальности. Но действительно ли этот способ представляет в достаточной мере общую направленность изощренного мышления Руссо применительно к данной сфере – вопрос, на который нет однозначного ответа. Среди всех великих политических теоретиков Руссо обладает той особенностью, что его позиция в наименьшей степени поддается однозначному определению. Отсылки к (обычному) юридическому различию, с которыми мы встречаемся в данной главе «Общественного договора», использовались для подкрепления чрезвычайно значимого для него политического различения: между, с одной стороны, государствами и правителями, а с другой – людьми, которых правители называли подданными, но которых Руссо хотел называть гражданами. Но в других местах, воодушевленный своей излюбленной идеей республики, основанной на правильных принципах, граждане которой, вступая в политическое сообщество, не отказываются ни от одной из своих свобод, он демонстрирует совершенно иной подход к участию народа в войне. Ни в этих фрагментах, ни вообще он не был последовательным в проведении различения между государством и народом. Граждане свободной республики – одновременно ее доблестные защитники. Он восхищался жителями той или иной страны, которые защищали свою свободу или сражались за нее. Руссо был убежденным проповедником идеи гражданина-солдата, приписывая ему и, если уж на то пошло, его семье силу патриотической доблести, которая столь же мало могла способствовать умеренности в войне, сколь и разграничивать интересы комбатантов и некомбатантов. Поэтому, а также потому, что самоопределение наций было еще одним принципом, который он отстаивал, неудивительно, что его идеи оказались в числе наиболее востребованных при формировании французской революционной концепции «нации в военной форме» и переходе к тотальной войне. Трудно найти другое высказывание Руссо, которое оказалось бы впоследствии столь дезориентирующим (мы оставляем в стороне вопрос о том, было ли оно на самом деле «ложным»), чем то, в котором он утверждает, что частные лица «становятся врагами лишь случайно….. как солдаты…..только [как] защитники [отечества]». Таким образом, патриотические и a fortiori[29] национальные чувства не надеваются и не снимаются вместе с солдатской униформой, и Руссо, по крайней мере какой-то частью своего незаурядного ума, знал это[30].

Эти принципы, касающиеся гражданских лиц, казались почти такими же незыблемыми, как и любые другие принципы в этой сфере. Идея неприкосновенности некомбатантов отвечала каждой строке, вписанной в европейское и североамериканское право войны. Уважение к женщинам в частности и к беспомощным людям вообще пришло из старинного рыцарского кодекса чести. Поскольку jus in bello происходило от христианской доктрины справедливой войны, в нем также предписывалось проявлять уважение к «невинным». Филантропия эпохи Просвещения, иногда основанная на христианстве, но зачастую имевшая деистские или секуляристские корни, кроме того что она порицала разрушительный характер и жестокость войны и стала систематически оказывать помощь жертвам, в формулировании концепции всемирного сообщества людей пошла дальше, чем было способно большинство христиан. Ориентация на торговлю и вера в прогресс породили чувство облегчения по поводу того, что религиозные войны, с которыми в первую очередь ассоциировались массовые убийства и хаос, как казалось, ушли в прошлое, и то, что в моду вошло понятие «ограниченной войны», вызвало ликование, продолжавшееся в период с 1714 по 1793 г., а затем вновь на протяжении почти всего XIX в. Профессиональные военные приветствовали все, что способствовало улучшению дисциплины и держало солдат в рамках выполнения их непосредственных обязанностей, состоящих в том, чтобы воевать с вооруженным противником.

И все-таки в конечном счете некомбатанты так и не обрели полной защищенности. И не только потому, что невозможно было избежать тех случаев, когда жизнь гражданского населения в военное время подвергалась опасности. Принцип, утверждающий неприкосновенность мирного населения, оставался центральным во всех учебниках по праву, и этикет цивилизованной войны этот принцип подтверждал, но на практике, когда того требовали обстоятельства военных действий, он каждый раз нарушался. И эти требования с наибольшей вероятностью проявлялись в двух сферах, которые можно назвать «хозяйственными нуждами» и «вовлеченностью народа».

Вторжение и оккупация, блокада и бомбардировка

Хозяйственные нужды, связанные с ведением войны на суше, состояли, главным образом, в решении проблемы пропитания армии. Количество продовольствия и фуража, которое армия могла взять с собой или направить заранее туда, куда она направлялась, было ограниченным. Нормальным явлением было пополнять запасы на месте, забирая их у населения, проживающего вокруг военных лагерей и вдоль пути следования войск. С ростом профессионализма и развитием материальной стороны дела в XVIII–XIX вв. выяснилось, что наилучших результатов можно достигнуть путем оплаты или обещания оплаты, даже если сделка совершается по принуждению. Соответственно книги по праву и руководства по военному делу содержали обширные разделы, озаглавленные «Реквизиции» и «Контрибуции»: реквизициями называлось то, что забиралось в натуральной форме и, по крайней мере теоретически, оплачивалось; контрибуциями считались денежные сборы, возможно, взимаемые вместо реквизиций. Одержимость торговлей, столь свойственная XIX в., придала этому порядку толкование, дающее надежду на то, что население проигравшей стороны будет иметь возможность по окончании войны вернуть себе денежную стоимость имущества, отданного армии победителя, по предъявлении соответствующих расписок своему правительству.

Нет нужды говорить, что эта схема никогда не работала так гладко, как описывали учебники (больше всего, конечно, старались заставить ее работать немецкие армии; список реквизиций, за которые они были готовы представить расписки в оккупированной Франции в 1870–1871 гг., поражает воображение). Если оккупирующая армия не была исключительно деловой и дисциплинированной, а население оккупированной территории исключительно покорным, то продовольствие, топливо и фураж изымались в том количестве, которое диктовалось потребностью, а к тому же если оккупация продолжалась достаточно долго, то экономические ресурсы завоеванной территории эксплуатировались в пользу страны-оккупанта. Лишения, порча имущества и разруха были самыми малыми из тех бедствий, которые терпело гражданское население завоеванных и оккупированных стран. Но, с точки зрения военных властей, ответственных за это, никакого нарушения или отхода от правового принципа не происходило. Все это не составляло преступления в формально-юридическом смысле, т. е. прямого нападения на гражданское население. Это были просто действия, диктуемые военной необходимостью при ведении войны на континенте. Насколько же наивным было бы предполагать, что неприкосновенность некомбатантов может означать, что армии не станут изымать продовольствие или не будут требовать обеспечить их жилищем или что проигравшей стороне не придется щедро поучаствовать в военных расходах победителей!

Однако за морем эти вопросы представлялись в совершенно ином свете. Потребности, возникавшие во время войны на море, коренным образом отличались от таковых на суше. В течение XIX в. между правоведами и военачальниками государств континентальной Европы, с одной стороны, и их британскими и американскими коллегами – с другой, известными соответственно как континентальная и англо-саксонская школа, развернулась интересная дискуссия. Эта дискуссия к концу XX в. отнюдь не была завершена, хотя ее географическая база изменилась. Экономическая цель войны, в конечном счете фундаментальная для всех участников войн, более очевидна для морских держав и более открыто ими признается. Какая наивность – предполагать, что война для них может значить что-то еще! Их флоты могут изредка встречаться друг с другом для сражений, и в этом их сходство с сухопутными армиями, но, в то время как победившие армии после этого отправляются оккупировать и эксплуатировать территории, победивший флот блокирует порты и захватывает торговые суда. Подлинная война на море всегда носит коммерческий характер: ее цель – перекрыть торговые пути врага, чтобы он сдался, и потом прибрать к рукам его торговлю. Таким образом, гражданская собственность противника (так классифицируются в военно-правовом лексиконе коммерческие суда и грузопотоки) оказывается в опасности по ряду причин, не только потому, что она нужна для содержания армий, пока они продолжают воевать до тех пор, пока одна или другая сторона не сдастся, но и потому, что сама по себе эта собственность и есть по преимуществу то, ради чего война началась. И этот вопрос стал настолько доминирующим к середине XIX в. для великих держав, что они приложили к Парижскому мирному договору 1856 г., завершившему Крымскую войну, Декларацию о морской войне, которая стала (и остается в сборниках документов) первым многосторонним договором о праве войны.

Но «континентальные» авторы клеймили, когда они были на это настроены, «англо-саксонский» стиль ведения войны как предательство принципа неприкосновенности некомбатантов не за то, что делалось с гражданской собственностью, а за то, что, как правило, происходило с гражданскими лицами. Англо-саксонские авторы, со своей стороны, отвечали, что к их странам несправедливо придираются за то, что они делают то же, что сделала бы любая страна в условиях войны, если ей представилась возможность. Поднятые тогда вопросы остаются по-прежнему актуальны. Как бы ни изменились средства и способы ведения войны, термины, в которых в XX в. ведутся эти дебаты, остаются все теми же, что и в XVIII в.: блокада, контрабанда и бомбардировка. Разумеется, блокада вражеских портов и захват в любом месте в международных водах военной контрабанды (в строгом и конкретном первоначальном смысле, т. е. грузов и снаряжения, необходимых для ведения войны) были наиболее очевидными способами для морской державы заставить врага уступить. С самого начала было признано как часть обычного права морской войны, что, как только установлена ближняя блокада, действие прав нейтральных государств временно приостанавливается. И если они нарушают блокаду или перевозят контрабанду, они делают это на свой страх и риск. Это было понятное и разумно ограниченное определение прав воюющих на море, которое нейтральные государства были в состоянии соблюдать. И, как правило, у них вряд ли был другой выбор.

Мучительные проблемы и споры начинались только тогда, когда доминирующая морская держава пыталась расширить свое преимущество за эти рамки: использовать право полной блокады на расстоянии, превосходящем дальность пушечного выстрела или видимость в дневное время, и считать контрабандой не только военные грузы, но и вообще все, что могло поддерживать другое государство в его усилиях по ведению войны, что, в конечном счете, означало попытку уморить противника голодом[31]. Логически рассуждая и учитывая общность интересов вооруженных сил и гражданского населения, о которой так любят заявлять национальные государства, нет никаких препятствий и ограничений для такого расширения доктрины. Гражданские лица в любом случае пострадают, но (если рассуждать по аналогии) государство в тотальной войне имеет не больше права использовать их, чтобы накормить своих солдат, чем солдаты во время боевых действий имеют право использовать их в качестве щита. Исторически, разумеется, имелись возражения, которые нейтральные государства могли выдвинуть против ущемления их традиционных прав. В свое время Великобритания столкнулась с этими возражениями и волей-неволей должна была считаться с ними, по мере того как, достигнув статуса господствующей морской державы, она первой начала продавливать закон в этом направлении. Но она не была последней.

Морская война влечет за собой целый ряд осложнений в отношениях между воюющими и нейтральными государствами, которые, как правило, не возникают во время сухопутной войны. Парижская Декларация 1856 г., Гаагская мирная конференция 1907 г. и Лондонская военно-морская конференция 1908–1909 гг. одна за другой переформулировали нормы и правила, которые впоследствии рассыпались под ударами войны. Великобритания (в 1789–1782 гг., 1793–1814 гг. и 1914–1918 гг.), США (в 1862–1864 гг. и 1941–1945 гг.) и Германия (в обеих мировых войнах), военный флот которых в начале XX в. был усилен подводными лодками и торпедами, каждая в свою очередь, принимались подсчитывать, как долго можно испытывать терпение нейтральных государств, прежде чем оно лопнет, а также «за» и «против» превращения государств из нейтральных во вражеские. Когда контекстом дискуссии была большая стратегия, а главной ставкой – национальное выживание, принцип неприкосновенности некомбатантов рассыпáлся в прах. К концу Второй мировой войны стало ясно, что некомбатанты в тотальной войне не дождутся неприкосновенности ни в открытом море, ни на блокированных территориях. Были ли усилия по восстановлению этого принципа успешными и до какой степени, мы увидим далее.

Проверенная временем тактика бомбардировок еще больше ослабляла старинный, закрепленный в обычае принцип неприкосновенности некомбатантов, поскольку в XX в. она оказалась связана с изобретением еще более смертоносным, чем подводная лодка и торпеда. Укрепленные города стали объектами бомбардировок, как только военные технологии впервые предоставили возможность их проведения. И с самого начала эта практика вызвала яростные споры. Вряд ли какая-либо составная часть истории военного права может дать нам лучшую иллюстрацию постоянства и преемственности его проблем. Бомбардировки, осуществляемые с помощью примитивных мортир и осадных орудий, порождали те же самые аргументы, иногда менее, иногда более серьезные, что и сотни лет спустя те же действия, осуществляемые с помощью «Хейнкелей», Б-52 и межконтинентальных баллистических ракет. Бомбардировки, и тогда и сейчас, чаще всего не бывают точными. Никто не оспаривает право осаждающих бомбить укрепления и занимающих их вооруженных людей. Но выстрелы и снаряды часто попадают мимо цели, убивая мирное население, разрушая гражданские объекты и очень часто уничтожая огнем всю прилегающую территорию. Некоторая неточность прицеливания неизбежна. Ни один правовед или генерал не отдаляется от реальности настолько, чтобы жаловаться на это. Но, начиная с определенного момента, непреднамеренное разрушение может оказаться, выражаясь современным языком, несоразмерным. В этом состоит менее серьезное основание для критики. Более серьезное начинается с подозрения или, еще хуже, уверенности, что такой сопутствующий ущерб (еще один современный термин) в конечном счете вовсе не был непреднамеренным. Артиллерист и, как это чаще происходит в наше время, пилот бомбардировщика могут намеренно бить по гражданскому населению и домам. И его мотивы нередко могут не иметь никакого правового оправдания – его действия могут быть продиктованы попросту расовой или религиозной ненавистью или желанием привести в ужас тех, кто еще не был атакован. Но есть два мотива, которые могут быть до определенной степени юридически оправданы.

Первый благовидный предлог состоит в том, что в месте атаки законные цели, т. е. настоящие военные объекты, настолько тесно окружены невоенными или не очень военными объектами, что, принимая во внимание невозможность соблюдать абсолютную точность, ничто не может удовлетворить военную потребность, кроме как бомбометание по площадным целям, или ковровые бомбардировки, как мы это теперь называем. Первичным намерением, в конце концов, было не причинить вред мирным людям; но как же можно не причинить им вреда, если их присутствие используется как щит для военных? Грязные уловки такого рода несовместимы с законными методами ведения войны. Принцип неприкосновенности некомбатантов, безусловно, игнорируется, но его, по-видимому, всегда трудно соблюдать в подобных случаях, которые по своей природе достаточно редки.

Однако второе оправдание бомбардировки гражданского населения, которое иногда выдвигается, хотя и относится к гораздо менее редким случаям, выходит за рамки законности. Речь идет о тех случаях, когда гражданское население выглядит, с точки зрения противника, настолько единодушным со своими военными, что его боевой дух сам по себе становится своего рода военной мишенью. Один и тот же предлог выдвигался для оправдания сплошного обстрела осажденных городов во времена дымного пороха и для неизбирательного бомбометания городов военными самолетами в наши дни – а именно что вооруженные силы противника будут вынуждены перестать сопротивляться, если воля поддерживающего его гражданского населения будет сломлена. В этом состоит практика террора, и одним из его логических продолжений является геноцид. Тем самым принцип неприкосновенности некомбатантов не просто игнорируется, он полностью отбрасывается. В нашем ужасном веке мы наблюдали это очень часто, но необходимо понимать, что новшество, привнесенное современностью, состоит в масштабе этих чудовищных действий, а не в самом их факте.

Расширение и кодификация права

До сих пор смысл написанного мной состоял в том, чтобы определить статус и обозначить сильные и слабые стороны законов и обычаев войны, как они понимались в евроатлантическом мире на протяжении веков, прежде чем их начали кодифицировать в современное международное право глобального, а не только регионального применения. Эти сильные и слабые стороны могут быть объединены в три приведенные ниже категории.

Во-первых, интерес к ним выходил за региональные рамки, как и их потенциальная привлекательность. Их «европейскость» не обязательно становилась препятствием для выхода за границы европейского континента. Идея наложения ограничений на войну может иметь политический смысл для жителей любого континента. Основные религии, по крайней мере в части их доктрины и практики, культивировали любовь и милосердие, а некоторые упоминали и о братстве. Королевские фамилии и титулованная аристократия, естественные вожди армий и блюстители нравов в додемократические времена, как правило, были привержены принципам чести, великодушия и верности. С другой стороны, на своем пути к универсальности законы и обычаи войны сталкивались с региональной, культурной и классовой замкнутостью. То, на чем неявно основывается норма ограничения насилия в отношении вооруженного врага – чувство человеческой общности и признание людьми друг друга в качестве таковых, – наталкивается на многочисленные барьеры: расовые, религиозные, национальные, кастовые и т. д. Взаимность, еще одно непременное условие существования законов войны, в таких обстоятельствах оказывается еще более труднодостижимой – а когда в действие вступала всепоглощающая жажда мести, то и совершенно невозможной.

Во-вторых, по мере того как европейская региональная практика развивалась, законы и обычаи войны к XVIII в. хорошо укоренились в военной традиции каждой страны, способствуя формированию соответствующих установок среди представителей всех чинов и общественных классов, начиная от знати, военачальников и заканчивая мелкопоместным дворянством, профессиональными военными, составлявшими офицерский корпус (для которых до XIX в. не было ничего необычного в том, чтобы перейти от службы в армии одной страны на службу в армии другой), и даже, хотя и в постепенно уменьшающейся степени, наиболее цивилизованными представителями простых солдат. С другой стороны, совершенно очевидно, что для большинства простых солдат в то время, как и во многих странах сейчас, уважение и великодушие по отношению к врагу, военному или гражданскому, представлялось противоестественной идеей, которая к тому же вступала в противоречие с грубым ксенофобским менталитетом, зачастую целенаправленно формируемым (сегодня, как и прежде) во время прохождения базового военного обучения. Необходимо также помнить, что простые солдаты могли по-другому воспринимать врага, нежели их командиры.

В-третьих, вес, придаваемый этим законам и обычаям теми, кто принимал их близко к сердцу, не имел никакого отношения к букве международного договорного права, но полностью объяснялся духом культуры. Те или иные версии этих законов и обычаев действительно были доступны в письменной форме на всех уровнях изложения, от научных трудов до небольших учебных пособий, но офицеры и джентльмены придерживались их, потому, что им это диктовали их религия и mores[32], а не потому, что правительство подписало договор, в котором дало гарантии, что они будут так поступать. Неписаный закон может быть более обязывающим, чем писаный. В то же время содержащиеся в нем принципы были в двух отношениях менее фиксированными и предсказуемыми, чем это можно было бы счесть удобным или желательным. Во-первых, представления о том, как следовать принципам в конкретных обстоятельствах, например при обмене военнопленными или уходе за ранеными, варьировались от армии к армии; во-вторых, эти принципы всегда возможно было трактовать так, чтобы удовлетворить требованиям военной необходимости, понимаемым в соответствии с субъективными представлениями командиров. Такая неопределенность и приспособляемость порождала непрекращающийся шумовой фон, состоящий из жалоб, недоразумений и обвинений в измене. Процесс кодификации принципов, призванный превратить их в полноценное, облеченное в форму договора международное право, имел в качестве непосредственной причины желание заглушить этот шум.

Кодификация законов и обычаев войны, как их понимали европейские империи и бóльшая часть государств обеих Америк, началась с урегулирования морской торговли в военное время, т. е. той отрасли права, которая, как отмечалось в Парижской Декларации 1856 г. «давно являлась предметом достойных сожаления споров». Неопределенность в отношении прав и обязанностей «создает почву для разногласий между нейтральными и воюющими сторонами, которые могут послужить причиной серьезных трудностей и даже конфликтов»; поэтому «полезно сформировать единообразную доктрину» в отношении блокад, контрабанды и каперства (без которого более крупные морские державы к тому моменту могли обойтись и соответственно хотели бы лишить этой возможности менее крупные). В том, что касается морской войны, ничего сопоставимого по общественной значимости с принятием Парижской Декларации не было предпринято вплоть до попытки детальной кодификации на Гаагских мирных конференциях, за которыми немедленно последовала Лондонская военно-морская конференция. К тому времени море стало настолько неудобной стихией для применения понятия ограниченной войны, что едва ли хоть один юридический принцип, одобренный этими конференциями, пережил в нетронутом виде войну 1914–1918 гг.

Кодификация других основных отраслей права войны началась в 60-х годах XIX в. Вопрос о том, почему этот процесс происходил в такой спешке, требует дополнительного изучения. То, что это произошло в течение того же самого десятилетия, которое, согласно большинству серьезных исторических исследований, засвидетельствовало рождение войны современного типа, не могло быть простым совпадением.

Правительство США (т. е. «юнионисты», или «Север») привлекло выдающегося немецкого юриста-иммигранта Франца Либера, чтобы он свел в кодекс основные принципы и принятые нормы военных действий на суше; этот кодекс был предназначен для армий юнионистов[33]. Когда он приступил к этому занятию, еще не было ясно, что война будет затяжной и что для участия в сражениях придется призвать беспрецедентное количество людей, но было очевидно, что большинство американских профессиональных офицеров будет воевать на стороне конфедератов и что в целом менее опытным людям, возглавлявшим юнионистское ополчение и волонтеров, понадобится полный набор инструкций насчет того, как воевать comme il faut[34]. То, что можно делать безнаказанно в войне с «краснокожими индейцами» или мексиканцами, не сойдет с рук, когда речь идет о джентльменах с Юга. Президент твердо решил, что боевые действия должны проводиться по всем надлежащим правилам, чтобы не создавать ненужных препятствий восстановлению мира и дружеских отношений.

То, что было полезно для армий юнионистов, оказалось полезным для специалистов по международному праву – именно тогда утвердившихся в качестве отдельной профессии – и философски настроенных военных в Европе, которые думали, что кодификация вроде той, которую разработал Либер, может принести большую пользу и на европейском континенте. Брюссельский проект Международной декларации по законам и обычаям войны 1874 г. и «Законы войны на суше», руководство, составленное Институтом международного права на сессии в Оксфорде в 1880 г., – вот наиболее известные из целого семейства подобных документов[35]. Разработка Либера в изрядно упрощенном виде вошла в международное право в качестве составной части в 1899 г., когда к одной из принятых в этом году Гаагских конвенций (подтвержденной с незначительными изменениями в 1907 г.) был приложен свод положений, касающихся законов и обычаев войны на суше. «Гаагские положения», или «правила», как их обычно называют, заложили правовую основу для правомерного ведения военных действий на суше и воспроизводятся во всех сборниках документов, посвященных этой теме.

Франц Либер работал над первой кодификацией правил ведения вооруженных конфликтов в те же месяцы, когда небольшой комитет, состоявший из граждан Женевы (среди которых только один был военным), проводил работу, которая увенчалась в 1863 г. созданием Движения Международного Красного Креста, а в 1864 г. – первой кодификацией законов об оказании помощи больным и раненым. Официальные положения по этим вопросам, действовавшие в вооруженных силах, были чрезвычайно несовершенными. Флоренс Найтингейл была лишь первой из знаменитой плеяды женщин – сестер милосердия, которые примерно с конца 40-х годов XIX в. прилагали усилия, чтобы улучшить условия содержания в госпиталях. Потрясение, которое Джордж Рассел испытал под Балаклавой и смог передать другим людям, на десять лет опередило шок, пережитый Анри Дюнаном при Сольферино. Но если цель военного корреспондента The Times заключалась в том, чтобы побудить британское общественное мнение к давлению на правительство, целью женевского филантропа было убедить европейское общественное мнение в необходимости радикального обновления международного права. Дело улучшения условий в военных госпиталях находилось к тому времени в умелых руках. Дюнан же озаботился тем, что происходило с ранеными по пути в госпиталь (если предположить, что они туда попадали). Существовало распространенное мнение, что сражающиеся армии должны уважать неприкосновенность санитарных бригад противника и что военачальникам противоборствующих армий следует периодически перед началом боев подписывать локальные соглашения («конвенции»), определяющие, среди прочих вопросов гуманитарного характера, знаки, по которым можно распознать эти бригады, а также полевые госпитали. Но выработка таких соглашений ad hoc была трудным делом, получающиеся в результате договоренности были нечеткими, а само их заключение было непредсказуемым. Выдающаяся роль Дюнана состояла в том, что он понял необходимость международного соглашения, устанавливающего простые договоренности гуманитарного характера, которые были бы понятны каждому и которые работали бы повсеместно. Иными словами, нужна была Женевская конвенция 1864 г.[36]

Третьей кодификационной новеллой 60-х годов XIX в. стала Петербургская декларация 1868 г. Ее значение выходит далеко за рамки заявленной цели, которая была весьма ограниченной и состояла в запрете применения в отношениях между «договаривающимися сторонами» нового опасного изобретения – разрывных и/или зажигательных пуль. Это не только знаменательная веха в долгой истории «запрещенного оружия»; ее преамбула (более длинная, чем основной текст) содержит краткое изложение философии права войны, подобного которому нет ни в одном подобном документе и лаконичное совершенство которого невозможно превзойти. Несмотря на то что текст этой декларации присутствует в любом хорошем сборнике документов, он заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь verbatim[37], отчасти потому, что он является исключительно выразительным свидетельством эпохи, отчасти же потому, что в каждой из формулировок ее принципов можно почувствовать тот дух оговорок и приспособления к обстоятельствам, который является неотъемлемой частью противоречивой истории права войны[38].

потребности войны должны остановиться перед требованиями человеколюбия, нижеподписавшиеся уполномочены разрешениями их правительств объявить нижеследующее.

Принимая во внимание, что успехи цивилизации должны иметь последствием уменьшение по возможности бедствий войны; что единственная законная цель, которую должны иметь государства во время войны, состоит в ослаблении военных сил неприятеля; что для достижения этой цели достаточно выводить из строя наибольшее по возможности число людей; что употребление такого оружия, которое по нанесении противнику раны без пользы увеличивает страдания людей, выведенных из строя, или делает смерть их неизбежною, должно признавать не соответствующим упомянутой цели; что употребление подобного оружия было бы противно законам человеколюбия.

[Далее следуют четыре абзаца, посвященные описанию снарядов, а также приглашение другим государствам присоединиться к соглашению].

Стороны договаривающиеся и приступившие предоставляют себе право входить впоследствии между собою в новое соглашение всякий раз, когда с целью поддержать постановленные принципы и для соглашения между собою требований войны и законов человеколюбия – вследствие усовершенствований, произведенных науками в вооружении войск, будет сделано какое-либо определенное предложение.

Особо обращает на себя внимание факт, что в этой декларации, которую специалисты в области международного гуманитарного права так часто приводят в качестве главного обоснования неприкосновенности гражданских лиц, ничего не говорится о некомбатантах как таковых. Некоторые расплывчатые выводы, подразумеваемые в ней касательно некомбатантов, можно реконструировать следующим образом. Есть утверждение, что «требования войны» должны, разумеется, отступать перед «законами человеколюбия» во всех возможных случаях; и в том, что касается гражданского населения, это облегчается для воюющих цивилизованных государств тем обстоятельством, что они договорились о том, что «единственная законная цель» войны должна состоять в «ослаблении военных сил неприятеля», и, следовательно, гражданское население враждебной страны следует в максимально возможной степени исключить из военных действий. Некомбатанты здесь не упоминаются в явном виде. Очевидно, предполагается, что они не должны быть вовлеченными в войну, и, без сомнения, все надеются, что в этом нет никакой нужды; но столь же очевидно подразумевается, что в той степени, в которой они, тем не менее, будут вовлечены и их участие будет препятствовать достижению основной цели войны, они будут подвергаться (или сами себя подвергнут) риску.

Тех читателей, которым кажется, что я слишком вольно трактую этот принцип и которые по этой причине возражают против такого толкования преамбулы Петербургской декларации (и, возможно, также возражают против того, что я ранее говорил по поводу непрекращающейся дискуссии о некомбатантах), я приглашаю поразмышлять о следующих трех фактах. Во-первых, каждая война, в которой участвовали стороны, подписавшие эту декларацию, впоследствии сопровождалась обвинениями в том, что некомбатанты в ней чрезмерно пострадали. Во-вторых, именно такой осторожный, гибкий и в конечном счете ни к чему не обязывающий подход к проблеме некомбатантов (на сей раз упоминаемых в явном виде) применен и, более того, достаточно детально прописан в появившемся всего на шесть лет раньше и вызывавшем всеобщее восхищение американском Кодексе Либера. В-третьих, намного менее проработанный европейский эквивалент последнего, а именно Проект Брюссельской декларации 1874 г., в отличие от Кодекса Либера, придает термину «некомбатант» значение «не сражающийся участник вооруженных сил» и практически ничего не говорит о «некомбатанте», понимаемом как «гражданское лицо», т. е. в том смысле, который принят в Кодексе Либера и последующем словоупотреблении.

По-видимому, начиная с 60-х годов XIX в. озабоченность вопросом неприкосновенности гражданских лиц постепенно начинает приобретать то исключительное значение, которое стало ей свойственно в наше время. То, что в течение долгого времени было предметом не более чем случайного, хотя и периодически обостряющегося интереса для «публики» (т. е. той части населения, которая имела доступ к информации об общественных делах и испытывала потребность формировать собственную точку зрения на них), теперь стало объектом постоянного и устойчивого интереса. А поскольку природа этой устойчивости и тенденции ее изменения чрезвычайно важны для темы этой книги, здесь потребуется представить некоторые объяснения.

Некомбатанты и гражданские лица: зарождение современной дилеммы

Частную проблему некомбатантов в том виде, как она сформировалась в 60-х годах XIX в., можно правильно понять, только если рассматривать ее как часть громадного вопроса о социальном опыте войны и ее восприятии. Для западного европейца, живущего в конце XX в., вроде меня чрезвычайно полезно заметить, насколько ограниченным и поверхностным по историческим и глобальным стандартам стало представление его общества о войне. Вообще говоря, рассуждая в консервативном ключе, война на протяжении большей части известной истории и в большей части мира составляет часть, так сказать, повседневной жилой обстановки в мышлении большинства людей. Нормой для большинства обществ является то, что их политические и религиозные власти и авторитеты учат, что война время от времени неизбежна и что участие в официально направляемой и коллективно одобренной войне достойно восхищения. Война и сражения занимали значительное, иногда всепоглощающее место в фольклоре и мифологии народов; в их культуре, будь то массовая, буржуазная или «высокая» культура; в истории общин и семей, в системах человеческих и моральных ценностей, в образе жизни и ожиданиях; в их взаимодействии с аппаратом государства, подданными которого они являлись; в статусе людей в сообществах, к которым они принадлежали; в патриотизме (на что бы ни распространялась патриотическая привязанность); в их представлениях об иностранцах (которыми они могли считать даже жителей соседней долины или деревни); в их представлениях о безопасности и восприятии опасности. К этому следует добавить реальное влияние, которое оказывали на жизнь военные столкновения, когда они происходили, наложение нового опыта на уже накопленные воспоминания и представления. Принятие войны со всем, что она несет – эмоциональным подъемом и ужасом, радостью и горем, – было неотъемлемой частью менталитета обычных людей, так же как сама война была одним из признанных фактов социального и национального существования. Вплоть до эпохи Наполеона в христианском мире лишь крошечные секты религиозных меньшинств, такие как меннониты, братья Христовы и квакеры, подвергали это общепринятое приятие войны принципиальному критическому рассмотрению, результатом которого стало то, что они отвергли войну, считая ее бессмысленной и опасной. Но все переменилось, когда эти судьбоносные для человечества годы остались в прошлом, были подведены итоги приобретениям и потерям и предприняты попытки извлечь из них цивилизованные уроки. Пацифистские секты впервые оказались в более многочисленной компании вместе с союзниками, которые если и не были по-настоящему пацифистскими, то по крайней мере миролюбивыми[39]. Международное движение за мир, начиная с этого времени, стало подвергать постоянной критике институты, обычаи и последствия войны. Их соперник и антагонист – «движение за войну», как его можно было бы назвать, – больше не мог рассчитывать на то, что все будет так, как ему угодно[40]. Но подкрепление пришло с неожиданной стороны. Движение за войну было избавлено от необходимости что-то противопоставить доводам движения за мир благодаря тому, о чем уже было сказано выше: начавшейся с 60-х годов XIX в. кодификации и, в более широком плане, популяризации вновь нареченного международного права войны, подразумевавшего, что война вовсе не обязательно должна быть таким грязным делом, как ее изображает антивоенное движение, и что в любом случае некомбатанты и их частная собственность могут быть в целом не затронуты военными действиями.

Таким образом зародилась трагическая иллюзия, которая приобретала все большую популярность pari passu[41] с «прогрессивным развитием» международного гуманитарного права: двусторонняя иллюзия, активный аспект которой побуждает гражданских любителей войны верить в то, что они могут в своей воинственности «и невинность соблюсти, и капитал приобрести», а пассивный аспект соблазняет противников войны надеждой на то, что, когда война начнется, гражданские лица не пострадают. Начиная с этого времени общественное мнение и политическое давление все больше становятся частью процесса, посредством которого определяется содержание права войны и развивается его кодификация. Неудивительно, что оптимистические изречения Руссо и идеальное определение «единственного законного объекта» войны, данное в декларации 1868 г., повторяются ad nauseam![42] Ирония состоит в том, что в те же самые десятилетия, когда первые специалисты по международному праву, которых можно однозначно отнести к Новому времени, создавали свои первые великолепные учебники по праву войны (некоторые из этих учебников остаются актуальными и полезными в наше время), развитие военной науки и политика масс все больше затрудняли достижение традиционных целей этой отрасли права.

Такова была атмосфера, в которой на протяжении последних десятилетий XIX и в начале XX в. происходила кодификация законов и обычаев войны, достигшая кульминации на величайших международных конференциях в Гааге в 1899 и 1907 г., а также, хотя и с меньшим блеском и меньшим успехом, в Лондоне в 1908–1909 гг. Гаагские конференции и их результаты в виде принятых правовых актов занимают центральное место в дискуссиях об МГП. Конечно, усовершенствованные правила применения средств ведения войны не соответствовали разделяемым всеми представлениям о том, чего должны были достичь созываемые конференции (вроде Гаагских) в продвижении дела мира, но оптимисты из цивилизованного мира, более многочисленные и шумные, чем пессимисты, сочли этот результат в общем и целом частью прогрессивного развития всего того, во что им хотелось верить и во что на самом деле в те годы, предшествующие катастрофе, не так трудно было поверить. Скептики, однако, обладали большей проницательностью, и среди них следует отметить военных экспертов, которые сомневались, что кодифицированное право будет в меньшей степени прогибаться под нажимом военной необходимости, чем это происходило с обычным правом. Сам собой напрашивается вопрос о том, каким было воздействие Гаагских конвенций на вооруженные силы так называемых цивилизованных держав, на планирование и подготовку военных действий до 1914 г. Когда я десять лет назад впервые написал об историческом контексте этих конвенций, я выдвинул предположение, что воздействие должно было быть мгновенным и огромным. Теперь, когда я лучше информирован о причинах проведения международных конференций и их характерных особенностях, о военной организации и mores военной профессии, обычном праве и степени воздействия, оказываемого сравнимыми с ним конвенциями на вооруженные силы того времени, я начинаю сомневаться, привели ли они к чему-нибудь большему, чем простое бумаготворчество[43].

Понять, что на самом деле думают военные об обязывающей силе международного договорного права, всегда непросто. Это один из тех вопросов, на которые даже люди, ставящие честь и благородство превыше всего (я говорю только об офицерском корпусе, о котором я кое-что знаю и к которому эта характеристика относится в полной мере), в последнюю очередь склонны давать вразумительные ответы. Им в этом препятствует множество факторов. Офицеры, несомненно, искренни, когда утверждают, что право войны вызывает уважение, поскольку обеспечивает некоторое уменьшение мерзостей войны, с которыми сталкиваются они сами, некомбатанты, а также, возможно (в зависимости от культурных установок), и вражеские комбатанты. Среди этих людей можно обнаружить простую порядочность и самоуважение, во всяком случае не реже, чем где бы то ни было, а что касается самопожертвования и благородства, то, вероятно, и чаще. Смелость – не единственное человеческое качество, которое принадлежащие к этой категории люди проявляют вне рамок служебного долга. Но долг не требует исполнения вопреки здравому смыслу, когда командиры руководствуются им наряду с ответственностью по отношению к своим подчиненным и когда они оценивают варианты действия на поле боя. Только в высшей степени дисциплинированный и политически сознательный флот способен нормально жить и действовать, осознавая при этом, что время от времени один из кораблей может стать «первоначальной жертвой Ее Величества», чтобы его страна могла воспользоваться дипломатическим преимуществом статуса государства, безусловно соблюдающего закон[44]. Формальное добавление юридического фактора ко всем остальным, которые должны учитывать лица, принимающие оперативные решения – то, на чем специализируется армия США, с избытком обеспеченная адвокатами, – может прояснить затруднение, но не поможет его обойти; такое добавление может означать лишь то, что в случаях, когда придется мухлевать с законом, эти лица при подготовке решений должны будут заранее придумать предлоги и оправдания, чтобы лучше защитить себя впоследствии.

Более того, хорошие солдаты не могут по своей воле выйти за рамки своей роли в процессе законотворчества на дипломатических конференциях, открыто заявив, что те ограничения, которые только что ввело их правительство в отношении своих военных операций, непрактичны или абсурдны. Но они могут так думать, зная, что, когда дойдет до решающего момента в сражении, победа и выживание не могут не оказаться более сильными мотивами, чем строгое следование закону (я говорю «строгое», потому, что восприятие этого предмета военными может состоять в том, что закон не нарушен, если он по необходимости приспособлен к обстоятельствам), и что в любом случае всегда найдутся благовидные предлоги для оправдания того, что они делают: что это были ответные действия или меры возмездия, что имели место отсутствие взаимности, ошибки, неверная информация и т. д. Всегда существуют обходные пути. Законодательство, требующее невозможного (а именно так может выглядеть гуманитарное законодательство, введенное под политическим нажимом), может и не обсуждаться, но история военных действий показывает, что в чрезвычайных обстоятельствах и в случае крайней необходимости оно будет проигнорировано.

Война 1914–1918 гг. и ее последствия

Великим кодификациям конца XIX в. вскоре предстояло подвергнуться испытаниям. Немного потребовалось времени после 1 августа 1914 г., чтобы выяснить, что скептики, похоже, были правы. Жалобы и обвинения слышались отовсюду, и каждая сторона без обиняков возлагала вину на другую сторону. Обвинения в жестокости и беззакониях давно уже стали стандартными инструментами военной политики и пропаганды, но теперь их разнообразие и изобилие в газетах, журналах и на киноэкранах (замечательное новое средство обработки масс) в наиболее развитых странах были беспрецедентны, а разжигаемая ими ненависть среди населения была невиданной по своей силе. Недавние кодификации законов войны стали подручным средством обливания друг друга грязью. Никогда ранее воюющие стороны не имели возможности подвергать столь уничтожающим нападкам своих врагов за нарушение обещаний, которые были даны совсем недавно и столь торжественно. В этом отношении, как и во многих других, опыт 1914–1918 гг. был абсолютно новым. Но самые глубокие причины и предполагаемых, и засвидетельствованных жестокостей и всего прочего, а также устремления и наклонности остались теми же, что и всегда. Новые возможности и экспансия насилия стали следствием новизны масштаба и научной новизны.

Под новизной масштаба я подразумеваю тот факт, что война продолжалась так долго, несмотря на скорость, на которую была способна ее техника: железнодорожные поезда, двигатели внутреннего сгорания и паровые турбины, телеграф, телефон, радио и, наконец, аэропланы. Было широко распространено мнение, что все это (несмотря на по-прежнему повсеместное использование лошадей и мулов) будет способствовать тому, что война станет хотя и, возможно, жестокой, но короткой. И никто, за исключением немногих визионеров и писателей-фантастов (которые действительно справились с этой задачей), не мог предвидеть наступления других, еще более грандиозных последствий развития науки и технологий. Именно с этого времени наука передала в руки тех, кто ведет войну, невообразимые по разрушительной силе оружие и возможности, а масштаб войны породил у них доселе немыслимые потребности и удобные случаи для использования всех этих средств.

Получилось так, что Германия, предполагая, что ее шансы на победу тем выше, чем более скоротечной окажется война, сделала ставку на реализацию плана, который предусматривал нарушение гарантированного договором нейтралитета Бельгии, и в своем стремлении побыстрее довести дело до конца свирепо реагировала на неповиновение бельгийцев. Затем оказалось, что оккупация Бельгии продлилась намного дольше, чем ожидалось. Поскольку раздел гаагских правил о «военной власти на территории неприятельского государства» (маленькая, несчастная нейтральная Бельгия – «неприятельское государство»!) рассматривает главным образом такие старомодные вопросы, как собственность, налогообложение и репарации, Германии пришлось изобрести политику оккупации, которая со временем стала включать и насильственную депортацию рабочей силы в Германию, и эксплуатацию скудных ресурсов Бельгии в таком масштабе, что только благодаря реализации нейтральными государствами плана помощи голодающим был предотвращен массовый голод в стране. Вопрос о том, намного ли Германия отступила в своих оккупационных методах от неопределенного, но безусловно признанного обычного юридического обязательства обходиться с гражданским населением занятых территорий настолько гуманно, насколько позволяют обстоятельства, стал предметом яростных споров и до сих пор является в какой-то степени открытым. Ответ Германии на этот упрек, как и на многие другие, касающиеся ее методов ведения войны, заключался в том, что другие страны, окажись они на ее месте, были бы вынуждены во многом вести себя так же. На что наиболее очевидный ответ других стран – по сути дела состоящий в апелляции к jus ad bellum, а не к jus in bello – состоял бы в том, что они прежде всего не стали бы оккупировать Бельгию.

В то же время Великобритания, для которой наилучшие шансы на победу обеспечивало экономическое давление на Германию с помощью классических средств морской войны – которое, однако, требовало длительного времени и учета реакции со стороны нейтральных государств, – отказалась от традиционной идеи ближней блокады конкретных портов в пользу дальней и общей, одновременно перейдя от освященного временем строго военного определения контрабанды к предельно расширительному, включающему снабжение продовольствием гражданского населения. Это убийственное давление продолжалось и после объявления перемирия, чтобы гарантировать, что немцы поставят свою подпись под договором в Версале. На эту стратегию измора Германия отреагировала симметрично, воспроизведя британские методы блокады с точностью до мины и, что намного важнее, разработав для этой цели не имевшие аналогов в истории методы подводной войны. В ходе этого военно-морского джиу-джитсу и сопровождающей его взаимной брани обе стороны объявили огромные участки открытого моря «зонами военных действий», куда пассажирские судна и флот нейтральных стран могли заходить только на свой страх и риск. Практически весь корпус права, который до 1914 г. как будто регулировал отношения воюющих сторон друг с другом и с нейтральными государствами во время войны, практически полностью оказался выброшенным за борт, как и должно было произойти, учитывая лежавшие в его основе посылки об ограниченной войне и неизбежную его неспособность предусмотреть изобретение радикально новых видов вооружения, на применении которых обязательно будут настаивать государства, оказавшиеся в состоянии тотальной войны. Фишер и Тирпиц наконец смогли сделать то, что обязательно сделали бы Нельсон и Наполеон, будь у них такая возможность.

Так, важнейшая функция новых видов вооружений состояла в том, чтобы сделать возможным для воюющего государства продолжение действий в среде, в противном случае для него недоступной, каким мог бы стать, например, океан для Германии; немецкие подводные лодки продолжали оставаться серьезной угрозой для Великобритании и тогда, когда линкоры Тирпица давно уже потеряли всякое значение. Но были и другие функции, не менее впечатляющие. Отравляющий газ сулил перспективы прорыва в среде, которая становилась все более непроходимой – на плоской равнине. Именно эта перспектива прорыва подтолкнула немецкую армию к тому, чтобы так неблагоразумно применить газ на Западном фронте весной 1915 г.; неблагоразумно отчасти из-за крайней ненависти, которую это средство вызвало по отношению к тем, кто первым его применил, но главным образом из-за того, что противники Германии оказались в полном праве использовать это изобретение, раз кто-то уже это начал. Было ли это «незаконно» или нет – вопрос, вызвавший самые яростные споры. Германия утверждала, что, согласно самому строгому, буквальному прочтению Гаагской декларации в отношении удушающих газов, ее действия не были незаконными. Нельзя отрицать, что такое применение давало повод обвинить применившую сторону в том, что она действовала «в противоречии с обычной практикой ведения войны», но ведь любое новшество ей противоречило, причем совсем немногие из них оставались в данном качестве надолго.

Третья радикальная функция новых видов вооружения состояла в том, чтобы создать для воюющих сторон возможность действовать в еще одной, ранее недоступной среде, а именно в воздухе. Теперь появилась возможность устраивать бомбардировки с воздуха. Воюющие стороны теперь могли с помощью одной быстрой избирательной операции достичь того, что ранее если и достигалось, то очень медленно, средствами эффективной блокады (плюс перехват контрабанды) и точного артиллерийского обстрела (там, где это позволяло местоположение арсеналов, верфей и пр.) – речь идет о разрушении военной промышленности противника и всей экономической системы, ее поддерживающей. Таков был аспект вопроса, укладывающийся в рамки права. Другие аспекты, ставшие предметом споров с самого первого применения воздушных средств войны, были более сомнительными и остаются таковыми по сей день. Риск, которому бомбардировки, блокада и ее сухопутный аналог – осада подвергали гражданское население, теперь стал намного бóльшим. Артиллерийский обстрел никогда не был совершенно точным, даже когда артиллеристы сами к этому стремились; бомбардировки с самолетов были еще менее точными, тем более когда бомбардировщики к этому не стремились. Вопросы избирательности и соразмерности приобрели беспрецедентно важное значение, но самым злободневным стал вопрос намерения: какие именно составляющие экономики противника и группы населения подверглись атаке?

Ни в одной области ведения боевых действий центральный юридический принцип неприкосновенности гражданских лиц не был окутан столь опасным туманом. Те воюющие стороны, которые на самом деле хотели угрожать гражданскому населению страны-противника и терроризировать его, но не осмеливались доставить себе такое удовольствие, поскольку воспринимались бы как нарушители закона, нашли здесь идеальный выход из положения. То, что на деле было намеренным действием, могло быть оправдано как случайное происшествие. «Сопутствующее» воздействие бомбардировок на гражданских лиц и гражданские объекты не всегда сопровождалось выражением сожаления, а иногда было и намеренным. Блокада и осада, номинально предназначенные для поражения комбатантов и их средств вооруженной борьбы, попутно поражали также и гражданское население, и их средства к существованию – и именно это могло быть целью воюющей стороны, считающей, что воля социально сплоченного противника к борьбе имеет своим источником гражданский сектор в не меньшей степени, чем военный. История нечасто предоставляла возможность добраться до центров гражданской жизни и промышленности, расположенных далеко от побережья и зон военных действий. Разрушительный и намеренно устрашающий внутриконтинентальный поход Шермана через Джорджию и Южную Каролину в 1864 г. стал самым необычным, как будто возникшим в результате искажения времени прообразом того, что стало повседневным делом стратегических бомбардировщиков в конце войны 1914–1918 гг. и впоследствии.

Гаагские конференции до некоторой степени кодифицировали нормы права в отношении артиллерийских обстрелов и бомбардировок. Они подтвердили давние принципы, в соответствии с которыми преднамеренные нападения, имеющие своей мишенью гражданских лиц (не упоминаемые в явном виде, но часто подразумеваемые или предполагаемые) и «незащищенные» места, являются незаконными. Кроме того, эти конференции и ввели в корпус права лишь недавно оформившийся принцип уважения к гражданской собственности и «культурным» ценностям, т. е. к тому, что очевидно не представляло первоочередной ценности для вооруженных сил или государственной администрации. Но они по необходимости оставили незатронутыми причины несовершенства права, состоявшие в неясности определений, субъективности восприятия и возможностях для обмана. Эти недостатки никоим образом не могли быть устранены, когда, спустя два поколения, слово «гражданское лицо» формально вошло в лексикон международных договоров.

Оценка законности артиллерийских обстрелов и бомбардировок[45] может быть весьма щекотливым делом. Здесь требуется, чтобы по сути каждый конкретный случай оценивался по градуированной шкале, на которой только крайние противоположности свободны от постоянной проблемы – туманности формулировки. Крайняя точка на том конце шкалы, который соответствует полному соблюдению закона, разумеется, соответствует тому случаю, когда атакуемая цель является бесспорно военной. Но не все цели во время сражения и очень немногие в условиях экономической войны поддаются столь простой квалификации. Возражения возникают практически немедленно, как только мы начинаем перемещаться по шкале. Процесс определения целей для удара, предшествующий любым серьезным и законным операциям по нанесению бомбовых ударов, может содержать в себе множество тонких разграничений. Если гражданское население очевидным образом присутствует на территории, выбранной объектом бомбардировки, какие меры предосторожности должны быть предприняты, чтобы его предупредить или избежать удара по нему? Если оно пострадало, есть ли для этого оправдания военного характера? Если цель атаки – не военнослужащие в зоне боевых действий, а заводы, железные дороги, шахты и фермы, т. е. объекты, служащие для поддержания боеспособности военнослужащих, сразу же встает бесчисленное множество вопросов. Не выбраны ли эти заводы лишь потому, что до них легко добраться, а не потому, что их необходимо разрушить? Зачем подвергать бомбардировке вокзал в центре города, а не железнодорожный мост вне городской территории? Почему вообще надо бомбить угольные шахты, хотя достаточно разрушить ведущие к ним дороги? Кто будет больше голодать вследствие опустошения полей и разрушения ирригационной системы – военнослужащие или гражданские лица?

Вопросы приобретают другое звучание, когда гражданское население принадлежит к нации, которая переходит в состояние «единого военного лагеря», мобилизуя (как это часто делалось в прошлом) все взрослое трудоспособное население и подростков на работу в военной экономике и ставя под ружье всех мужчин в возрасте от 16 до 60 лет. Где бы это ни происходило (впервые в истории Нового времени это впечатляющим образом было осуществлено в революционной Франции), вероятное участие гражданского населения в экономике, едва ли не полностью мобилизованной для нужд национальной обороны, сильно затрудняет отнесение его к некомбатантам с той четкостью и определенностью, как того требует принцип неприкосновенности некомбатантов. Более того, трудность носит двоякий характер. Она состоит не только в различении, но и самом понимании предмета. Возникновение массовой политики породило неудобные вопросы по поводу того, отделено ли в реальности гражданское население от военных действий. Ответ убежденного гуманиста – состоящий в том, что любое сомнение должно толковаться в пользу гражданского лица, как оно определяется юридически, – может быть сочтен неприемлемым не только по соображениям военной необходимости (а также исходя из прячущегося в их тени мотива военной выгоды), но и по моральным основаниям. Почему «гражданское население» экономически развитого региона государства-нации, участвующего в тотальной войне, не должно нести свою долю опасностей и страданий, на которые оно обрекает своих солдат (вопрос, на который даже такой совестливый и гуманный человек, как Авраам Линкольн, не нашел утешительного ответа)? Проблема нарастала, и на протяжении более ста лет с ней ничего не удавалось сделать. Простого или недвусмысленного правового решения для нее не существует… пока не достигнут другой конец шкалы, соответствующий абсолютному беззаконию, когда невооруженное гражданское население является единственной и исключительной целью нападения. Аргументы, иногда выдвигаемые в поддержку таких атак, никаким мыслимым образом не могут устоять против критики, если рассматривать их в рамках классических, «европейских» идей о праве войны. Однако европеец, прежде чем отметить, что такие аргументы в других культурных регионах продолжают выдвигаться и использоваться для обоснования действий, должен признать, что они в прошлом выдвигались и использовались в его собственном культурном регионе.

Фундаментальные гуманитарные принципы защиты больных и раненых, а также гуманного обращения с военнопленными благополучно пережили войну и, более того, укрепились, поскольку миллионы людей на протяжении столь продолжительной войны познакомились, с одной стороны, с работой санитарных бригад и госпиталей и, с другой стороны, с трудным положением военнопленных и их семей. Репутация Международного Комитета Красного Креста и национальных обществ Красного Креста значительно укрепилась во время войны, возросло уважение к ним, так что наименее спорным пунктом в послевоенной программе кодификационного процесса стала выработка в 1929 г. новой Женевской Конвенции, призванной усилить защиту военнопленных по сравнению с довольно кратко сформулированными требованиями главы 2 Гаагских правил.

Тем не менее претворению в жизнь этих провозглашенных «женевских» принципов по-прежнему мешали те же препятствия и то же давление, что и раньше; более того, эти трудности даже усилились в связи с появлением новых революционных идеологий и опять-таки военных технологий. Марксизм-ленинизм, с одной стороны, и фашизм, вскоре появившийся на свет, чтобы с ним бороться, с другой стороны, в своем отрицании значительной части европейского культурного наследства отвергли и многие базовые предпосылки международного права, в том числе и права войны. Однако на практике необходимость действовать в реальном мире изменила воздействие этих идеологий. Первоначальная идея Ленина о том, что его новое государство обойдется без внешней политики, была почти сразу же отброшена. Специалисты по международному праву были востребованы в новой России не меньше, чем в старой, чтобы приводить в действие рычаги системы, которую их идеология осуждала. Новая Россия также обнаружила, что ей необходима армия, которой будет полезен опыт даже дореволюционных войн. Фашистская идеология была менее склонна к тотальному обновлению. С радостью восприняв из европейского наследия идеи государства-нации и войны между государствами-нациями, фашизм, во всяком случае на ранних этапах, выступал за прагматический альянс с традиционными военными профессионалами, взращенными для участия в таких войнах. И антигуманные по своей сути тенденции этих новых идеологий, уже вполне заметные во внутренней политике, проводимой в мирное время, начали четко прослеживаться в методах ведения войны не ранее конца 30-х годов. Нигде не наблюдалось более явное пренебрежение женевскими принципами, чем там, где новая революционная идеология схватилась в смертельном клинче со своей контрреволюционной противоположностью, а именно в Восточной Европе.

Воздействие новых военных технологий на соблюдение гуманитарных норм стало ощутимо и заметно намного раньше. Вряд ли красные кресты когда-либо прежде наносились так крупно на палатки полевых госпиталей и борта санитарных судов, но пилоты самолетов, которые бомбили эти госпитали, и капитаны субмарин, которые торпедировали эти суда, всегда потом заявляли, что не могли ясно различить опознавательные знаки, и можно не сомневаться, что в ту войну, когда честь и рыцарские принципы еще что-то значили, пилоты и капитаны обычно говорили правду. (По поводу аналогичных опознавательных знаков для судов, перевозящих военнопленных, и соответствующих гарантий так и не было выработано никаких договоренностей. В Первую мировую войну это не создавало больших проблем, но во Вторую привело к тяжелым трагическим последствиям.) Однако это было не единственным способом проявления той отличительной черты XX в., которая состояла в увеличении дистанции между оружием и целью. Законы войны исторически разрабатывались на основе предположения, что человек, старающийся ранить или убить врага, в состоянии видеть то, что он делает. И это предположение не было неразумным.

Вплоть до начала XX в. это в целом соответствовало положению вещей в отношении всех основных видов вооружения, за исключением дальнобойной артиллерии. И, как мы уже видели, именно в тех случаях, когда артиллерия использовалась при осаде против целей, находящихся вне пределов видимости, основные принципы права войны, как считалось, подвергаются наибольшему риску. Но в нашем веке возможности для ударов по невидимым целям, находящимся на большом расстоянии, становились все более доступны, а неизбежной характеристикой таких ударов является то, что для людей, которые их наносят, понимание того, что они делают, может представлять значительные трудности. При некотором размышлении ситуация может показаться настолько очевидной, что едва ли стоит об этом специально упоминать; однако всего лишь три поколения назад она не была столь очевидной, соответственно о ней необходимо говорить всякий раз при объяснении того, как на старые фундаментальные принципы права войны порой влияли современные революционные разработки в области средств, методов и целей войны, с которыми эти принципы взаимодействовали. Наверное, довольно трудно испытывать чувство общей принадлежности к человеческому роду в отношении людей, находящихся на пятнадцать миль дальше или на пять миль ниже. Да и точно прицеливаться на таком расстоянии, вероятно, затруднительно. И, без сомнения, трудно узнать, намеренно ли действовал тот, кто, вроде бы целясь в военные объекты на таком расстоянии, вместо них разбомбил находящихся по соседству гражданских лиц, а потом выразил сожаление по этому поводу.

Первая мировая война очень сильно изменила весь контекст, в рамках которого оперировало право войны и в котором оно только и могло быть правильно понято. Год 1919-й стал таким же потрясением в истории права, как и 1945 г. От современников (как, возможно, и от исследователя, который не смотрит дальше сборников документов) это было заслонено тем фактом, что кодификация продолжала осуществляться теми же путями, что и ранее, причем внимание уделялось тому, что, так сказать, «пошло неправильно» в период между 1914 и 1918 г. Новое оружие, вызывающее всеобщие протесты, было запрещено Женевским «газовым» протоколом[46] 1925 г. Две новые системы доставки боеприпасов, вызвавшие наибольшие споры, – подводные лодки и бомбардировщики – без конца обсуждались и стали объектом ряда попыток установить контроль над их применением (практическую реализуемость и авторитет которых нет необходимости обсуждать на этих страницах)[47]. Был сделан шаг к усилению защиты «культурных ценностей»[48]. Наиболее весомыми в этом тощем пакете были Женевские конвенции 1929 г., причем одна из них была попросту усовершенствованным вариантом уже устоявшихся правил защиты больных и раненых. Другая заметно расширила гаагские правила минимально гуманного обращения с военнопленными и институционализировала многие из дополнительных практик, которые получили развитие в ходе Первой мировой войны (в значительной степени по инициативе и с участием Исполнительного комитета Красного Креста). Еще одна новая конвенция была заключена в качестве подготовительного шага в деле защиты гражданского населения на оккупированных территориях – категории жертв войны, к которой та же война привлекла большое внимание; но Вторая мировая война разразилась раньше, чем конвенция успела вступить в действие.

Однако впечатление, произведенное на это поколение переживших Великую Войну, как они ее называли, было столь глубоким и пугающим, что их дальнейшая реакция вышла далеко за рамки простого внесения поправок в существующее jus in bello. Было бы в высшей степени желательно, если бы войны никогда не велись такими жестокими способами, которые были характерны для Великой Войны. Но гораздо более желательным было бы, чтобы «великих войн» вообще больше не было, а применение вооруженной силы между государствами, если уж от него невозможно полностью отказаться, подлежало бы контролю ради всеобщего блага! Попытка добиться этого по сути состояла в том, чтобы возродить и адаптировать в форме, соответствующей представлениям эпохи, ряд идей jus ad bellum. Устав Лиги Наций подтверждал согласие ее членов принять обязательство «не прибегать к войне». Далее, Устав перечисляет пути, посредством которых можно было бы ослабить факторы, подталкивающие к войне (в основном речь идет о разоружении), и перейти к разрешению споров и разногласий между государствами без применения насилия путем передачи на рассмотрение в третейском суде и/или полагаясь на мудрость Совета Лиги. Устав выражал уверенность, что те члены организации, справедливость позиции которых Совет не мог единодушно определить, тем не менее останутся верны делу «поддержания права и справедливости», когда будут вынуждены прибегнуть к навязанному им насилию; государствам, настроенным столь антисоциально, что они предпочитают сразу прибегнуть к насилию, Устав угрожал санкциями (в первую очередь экономическими, но в крайнем случае и военными), которые будут настолько эффективны, что эти государства будут вынуждены прекратить боевые действия.

Лигу Наций можно задним числом критиковать за то, что она сделала недостаточно, чтобы заново утвердить и укрепить право войны. Однако рассуждать об этом было бы не совсем справедливо, если не принять во внимание разумность попыток Лиги сделать это право излишним. Многие из этих попыток были сами по себе достаточно разумными, насколько это позволяло преобладавшее на тот момент представление о причинах войны 1914–1918 гг.

Придавая огромное значение наращиванию сил и вытекающей из него «гонке вооружений», Лига поощряла и поддерживала меры по разоружению и ограничению вооружений. В краткосрочном плане результаты, как теперь знает весь мир, были разочаровывающими, но тем не менее это были первые шаги, за которыми последовали серии конференций и заключенных соглашений, ставших неотъемлемой частью международной политики нашего времени. Барьеры, поставленные Уставом против развязывания агрессивной войны (при широком толковании этого термина, при котором он означает любое использование оружия, за исключением ситуации самообороны), были дополнены Женевским протоколом 1924 г. и Парижским договором 1928 г. Таким образом, задолго до Второй мировой войны было задано направление, которым предстояло следовать Организации Объединенных Наций сразу после войны и вплоть до наших дней.

Еще одно из основных направлений деятельности ООН, которое фактически зародилось во времена Лиги Наций, коренится в убеждении, как никогда громко провозглашенном Вудро Вильсоном, главным инициатором ее создания, что развязывание войн было бы намного менее вероятным, если бы все правительства были демократическими и если бы все народы сами избирали свое правительство. Политика мирного урегулирования споров возлагала большие надежды на демократические выборы и парламентское правление везде, где только можно было их организовать. Эта политика способствовала еще большему распространению уже достаточно популярной идеи о том, что самоопределение наций – это своего рода естественное право (следующее поколение назовет его одним из прав человека), но при этом стремилась к тому, чтобы частично предотвратить вред, который наверняка стал бы результатом буквального следования столь пуристской доктрине, для этого понуждая некоторые новые государства и государства с расширившимися границами к уважению гражданских, политических и культурных прав этнических меньшинств. В этих так называемых договорах о меньшинствах, как и в других делах Лиги, можно увидеть постепенное предвосхищение той всемирной программы защиты прав человека, которая немного позднее будет вдохновлять множество аспектов деятельности ООН. Как для Лиги Наций, так и для ООН основополагающей философией было убеждение, что уважение к справедливости, неявно присутствующее в идее о правах, является необходимой предпосылкой мира, и только мир даст возможность людям в полной мере пользоваться этими правами.

Технические дефекты и идеалистическая непрактичность проекта менее воинственного мира, продвигавшегося Лигой Наций, вполне очевидны. Не столь очевидно утверждение, что Лига была неправа, попытавшись его осуществить. В конце концов, этот проект был не более, не менее успешным, чем бывает успешным в своих действиях обычное национальное правительство, когда оно, например, объявляет о введении скоростных ограничений на дорогах – всем знакомый и очевидный пример несовершенного закона. Средства, использованные Лигой Наций для «поимки нарушителей скоростного режима», точно так же несовершенны, и индивидуальный эгоизм, агрессивность и глупость, которые являются причиной большинства проблем на дорогах, создают намного худшие проблемы в своем коллективном варианте. Однако все это не означает, что идея Лиги Наций была плохой. Хотя исторически война была основным средством измерения относительных изменений богатства и силы народов, это очевидно ненадежный механизм разрешения международных споров, не говоря уж о том, что она оказывается слишком соблазнительным способом удовлетворения коллективной алчности, гордыни, паники и вожделения. То, что Лига предложила альтернативный, бескровный способ разрешения таких споров, само по себе было разумным и привлекательным; это предложение появилось, можно сказать, наутро после кошмарной ночи, пережитой Европой, и было по крайней мере таким же разумным, каким всегда бывает призыв отказаться от необдуманного поведения.

Можно говорить много и убедительно об Уставе Лиги Наций и последовательных ее усилиях, направленных на ослабление угрозы войны. Но вместе с тем в основных ее идеях относительно источников и причин вооруженных конфликтов присутствовало немало вопиющих пробелов и изъянов. Как и идеи, лежащие в основе бессистемных кодификаций права войны, разрабатывавшихся в те же годы, они были обращены в прошлое. Порожденные стремлением выяснить, что же пошло не так с цивилизацией, какой ее изъян привел к катастрофе 1914–1918 гг., они вряд ли могли помочь понять или представить (разве что тем, кто обладал особым даром проницательности), каковы те новые источники и причины, которым предстоит вскоре вновь поглотить мир. Один из этих новых источников уже был явлен достаточно впечатляющим образом: большевизм. Подписавшие устав Лиги страны поначалу не видели возможности ужиться за одним столом с новым революционным коммунистическим государством, которое смеялось над их принципами и объявляло о своем желании свергнуть их конституции. Какое там! Главные учредители Лиги одновременно со своими действиями по установлению мира в Западной и Центральной Европе посылали экспедиционные войска в Россию, чтобы подбросить горючего в топку гражданской войны и привести страну, если удастся, к контрреволюционному финалу. Не впервые красный призрак лишал сна имущие классы Западного мира, разница состояла лишь в том, что на сей раз российская революция и всемирная революционная сеть, подпитываемая русским примером, добавила новый опасный пункт в классический список оснований для крупномасштабной вооруженной борьбы.

Однако эти правящие классы не смогли увидеть, что вскоре к этому списку будет добавлен еще один и в том, что касается международной безопасности, еще более опасный пункт, и он будет связан с идейным противником большевизма и его зеркальным отражением – фашизмом. На протяжении нескольких лет осознать это было весьма нелегко для всякого, кто не принимал коммунистических идей, а для яростных антикоммунистов так и просто невозможно, поскольку в оркестре фашистской идеологии громче всех звучала антикоммунистическая труба. Именно поэтому фашизм в целом и его крайняя разновидность – германский национал-социализм в частности были в состоянии так долго и комфортабельно плыть под фальшивыми флагами. Поскольку коммунистам нравилось обличать традиционные христианские и либеральные ценности, фашисты могли выставлять себя поборниками этих ценностей. Поскольку коммунисты не делали секрета из своего стремления свергнуть «буржуазный» общественный строй, фашисты позволяли себе выступать в роли его защитника. Поскольку коммунисты так много говорили и пели об интернационализме и превосходстве классовой лояльности над служением собственной нации, фашисты получили идеальную позицию для отстаивания патриотизма. А поскольку (как у нас уже был повод заметить) линия партии, выработанная в советских академиях, состояла в объявлении международного права изобретением буржуазии, обслуживающим ее классовые интересы, можно было предположить, что фашисты убеждены в его необходимости.

Все эти толкования фашизма на деле оказались ошибочными, как стало ясно к середине 30-х годов всем, кроме наиболее предвзятых наблюдателей. Фашистский милитаристский ультранационализм взращивал преклонение перед войной и культивировал отрицание любых ограничений, которые система международных отношений стремилась на нее наложить. Нацистские фантазии по поводу всемирной империи столь же враждебны свободе и независимости народов, как и фантазии Коминтерна по поводу мировой революции. Со временем, когда начала прослеживаться связь между степенью социальной гармонии внутри государств и их поведением в качестве соседей в международном сообществе, быстро выяснилось, что фашизм точно так же несовместим с плюрализмом, как и коммунизм, способен на точно такие же зверства по отношению к группам, объявленным «внутренними врагами», и на деле будет заходить так же далеко, как и коммунизм, в своем стремлении их истребить, как только представится возможность.

Эти вопросы не относились к числу тех, к которым могло применяться международное право, как его в целом понимали на протяжении трехсот лет, предшествовавших Первой мировой войне. Разумеется, исключительно жестокое обращение правительств со своими подданными всегда шокировало просвещенную элиту других стран и вызывало соответствующие комментарии. Преследование отдельных групп, по отношению к которым элита, а со временем и широкая публика, могла проявлять сочувствие, исходя из расовых, религиозных или идеологических соображений, действительно иногда приводило к мерам силового вмешательства, которое могло перерасти в полномасштабную открытую войну – как это имело место на определенных стадиях отношений христианских европейских государств с Оттоманской империей и в случае империалистических войн, которые вели США и Великобритания в 1898–1899 гг. Развитие теории международного права оставляло некоторое слабо очерченное пространство для такого рода деятельности, которая теперь получила название гуманитарной интервенции, создавая для нее ауру возможной законности. Однако баланс мнений тяготел к противоположной оценке, поскольку то, что на поверхности выглядело как гуманитарные соображения, слишком часто оказывалось на деле преследованием собственных интересов, а также на том основании, что в любом случае то, что государство делает со своими подданными, является его внутренним делом и более ничьим. Ни одна из аксиом международного права не считалась более фундаментальной, чем суверенная неприкосновенность «внутренней юрисдикции», и вплоть до периода между двумя мировыми войнами она нерушимо соблюдалась. Согласно Ст. 2 (7) Устава ООН, она по-прежнему остается в силе. Но, в соответствии с Уставом и развивающейся практикой ООН, другие принципы международного права приобретают, по-видимому, столь же важное значение – в частности, требование соблюдения прав человека. Соответственно после Второй мировой войны мощным потоком полились многочисленные усложнения. Но именно Устав и практика Лиги Наций впервые попробовали проверить на прочность барьер внутренней юрисдикции, который прежде полностью блокировал эти процессы.

Таким образом, критика политики и поведения государств по отношению к собственному населению в мирное время была тем, против чего фашистские и коммунистические правительства «в межвоенный период» (такое саморазоблачительное название придумали для этого периода) могли возражать с той же видимой легитимностью, что и правительства, придерживавшиеся другой идеологии. Разумеется, то, как государства, подписавшие Женевские и Гаагские конвенции, вели себя во время войны, было предметом законной озабоченности других участников конвенций, при условии что «война» явным образом подпадала под одну из двух категорий вооруженных конфликтов, к которым принципы и нормы международного права только и были применимы: война между суверенными государствами или восстание столь крупномасштабное и столь «цивилизованное» по методам, что третьи стороны могли счесть благоразумным и уместным «признать его участников воюющей стороной». Внутренние конфликты такого рода были единственными, к которым в то время было допустимо применять международное право.

Гражданская война в Испании 1936–1939 гг., как оказалось, технически не соответствовала этому описанию, потому, что стороны, заинтересованные или участвующие в ней – открытые и тайные интервенты, нейтральные и так называемые нейтральные страны, сочувствующие мятежникам или, наоборот, их противникам, – проявили необычайную изобретательность в своем стремлении не создавать прецедент, когда это им было не нужно. Тем не менее эта война была одной из трех представившихся до 1939 г. возможностей оценить, действительно ли фашистское и коммунистическое влияние на войну приведет к действиям, чем-то отличающимся от тех, к которым в любом случае прибегли бы современные индустриальные государства. На этот интересный вопрос не так легко ответить – менее всего в этом трагическом случае с Испанией, где устоявшиеся обычаи гражданской войны все равно были варварскими и где отборные марокканские войска повстанцев продолжали делать в Испании то, что они привыкли делать в Северной Африке. Возможно, императивы классовой войны, с одной стороны, и воинствующего антикоммунизма – с другой, действительно в дальнейшем уменьшили вероятность попасть в плен живым и усугубили тяжелое положение тех, кто тем не менее оказался военнопленным. Скорее всего, эти императивы легко соединялись с тоталитарными тенденциями по обе стороны перемещающегося фронта с целью усилить степень контроля над гражданским населением, зачастую неотличимого от правления методом террора.

«Террор» систематически применялся в те годы как коммунистами, так и фашистами, но необходимо в данном контексте отметить, что применяли они его не одинаково и что фашизм специализировался на применении террора в войне. Хотя начало тому, что во время Второй мировой войны получит достаточно легкомысленное название «стратегических бомбардировок» (terror bombing), было положено обеими воюющими сторонами во время Первой мировой войны, представляется бесспорным, что именно фашизм несет особую ответственность за взращивание этой практики в годы, предшествующие 1939 г. Вызывать страх и вселять ужас путем показательного и эффектного разрушения всего, что можно разрушить, – все это доставляло огромное удовольствие фашиствующему мышлению. Мой вывод состоит в том, что Герника, Мадрид и Барселона, а также (на другом конце света, где умами многих милитаристов владела идеология, близкая к европейскому фашизму) Нанкин не подверглись бы таким разрушительным бомбежкам, если бы фашизм не приложил к этому руку. Британцу хотелось бы думать, что только фашизм мог столь изобретательно использовать жидкий горчичный газ против полуголых племен в Абиссинии, но существует множество доказательств того, что некоторые британские проимперски настроенные головы привлекла идея совершить нечто подобное с беспокойными афганцами и сомалийцами[49].

Фашистские новшества с особой яркостью знаменовали поворот к худшему в методах ведения войны в период между 1919 и 1939 г. И, судя по всему, поворотов к лучшему не наблюдалось. Все потенциальные воюющие стороны, по мере того как перспектива грядущей войны становилась все более очевидной, готовились к худшему: переносить то, что представлялось неизбежным и, если хватит силы проявить инициативу, причинить как можно больше вреда противнику. Не было недостатка в заверениях со стороны основных военных держав в наилучших намерениях в том, что касается соблюдения законности. Однако все эти заверения были предназначены главным образом для того, чтобы служить политическим и пропагандистским задачам. Они сосуществовали в головах по крайней мере некоторых влиятельных персон, как гражданских, так и военных, с готовностью делать все что угодно, если это можно делать безнаказанно, и с вполне предсказуемыми arrières-pensèes[50] о том, что в конечном счете основным принципом является взаимность – т. е. что можно использовать аргумент о необходимости и об ответных мерах в качестве предлога, чтобы оправдать почти любые эксцессы, – и что, как бы то ни было, в безвыходной ситуации дозволено все.

Война 1939–1945 гг

Вторая мировая война, если рассматривать ее как эпизод в истории права войны, проходила в точности по тому образцу, который установился в прежние века. Основные принципы ограничения и избирательности во имя человечности неплохо соблюдались, когда у людей имелись на то воля и пространство возможностей. Соблюдение ужималось до нуля, когда воли и пространства не хватало.

Под «пространством» я подразумеваю не более чем отсутствие чрезвычайных затруднений и стимулов (психологических, технических или связанных с обстоятельствами) к тому, чтобы обойти или нарушить эти принципы ради того, чтобы добиться победы или избежать поражения. Пространство в этом смысле в избытке имелось во время «войны в пустыне» 1940–1942 гг., незначительной по масштабу, но стратегически очень важной. Военачальники стран Оси на таком удалении от родины и в такой обстановке были вполне свободны от вмешательства идеологии, а их начальник Роммель по своему складу был далек от типичного наци и пользовался репутацией человека, исключительно приверженного старомодным профессиональным добродетелям чести и рыцарства. Там не применялись вызывающие ужас новые виды оружия и методы ведения войны, которые могли бы осложнить ситуацию, а самое традиционное из всех привходящих осложнений – гражданское население – блистательно отсутствовало.

На противоположном полюсе находилась война в европейской части СССР и война с Японией в Тихом океане. В первом случае ситуация характеризовалась колоссальным гражданским населением и русским климатом; технологическое развитие безостановочно производило постоянно совершенствующиеся новые методы массового убийства; идеология правила бал и злобно требовала своего; ни одна из сторон не видела смысла в следовании принципу взаимности. В общем случае степень свободы, предоставляемая Исполнительному комитету Красного Креста для того, чтобы он мог выполнять Женевские конвенции и даже в случае необходимости по собственной инициативе выходить за их рамки, может служить неплохим тестом на относительное соблюдение приличий сторонами в вооруженном конфликте. В данном же случае он оказался практически исключенным из конфликта и был бессилен что-либо сделать. Война между японцами и «белыми» империями была по несколько иным причинам почти столь же ужасной, и Красный Крест точно так же был лишен всякой возможности действовать. Радикально новые виды вооружения и методы ведения войны к 1945 г. сделали возможными такие разрушительные бомбежки городов, каких Европа никогда ранее не видела. Гражданское население опять было безнадежно втянуто в войну, и для него все кончалось не совсем уж плохо лишь в той мере, в какой не проводилась политика намеренного его истребления. Идеология в форме японской военной этики запрещала сдаваться и призывала всецело презирать сдававшихся врагов, усиливалась дегуманизацией и взаимным оскорбительным отношением с обеих сторон.

Война между европейскими странами Оси и Объединенными Нациями (как они стали называть себя в 1942 г.), главным образом в Западной Европе и прилежащих к европейскому континенту морях и океанах, особенно ярко проиллюстрировала закон сохранения сильных сторон войны при усилении ее слабых сторон: ее неизбежную уязвимость перед темными страстями и вожделениями комбатантов, распаленных войной во всей ее тотальности и абсолютности. Религиозная, культурная и (в меньшей степени) расовая близость делала возможным сохранение некоторых остатков благородства и обычных человеческих чувств. Запрет боевого применения химического оружия не нарушался, хотя, следует признать, больше из трезвого расчета последствий, чем ради соблюдения принципа. Эмблема Красного Креста и белый флаг сохраняли некоторый авторитет. Несмотря на то что какая-то неизвестная и по сути не поддающаяся вычислению часть людей, готовых сдаться в плен, была убита, военнопленных было много, и с ними обращались в целом не так уж плохо. ИККК сумел многое сделать в рамках Женевских конвенций, система держав-покровительниц продолжала в определенной степени существовать. Нейтральные страны, расположенные в непосредственной близости от зон военных действий, облегчали оказание гуманитарной помощи пострадавшим настолько, насколько это позволяли воюющие стороны. Однако позволялось немногое: главенствующим в их соображениях было недоверие к врагу и беспощадное желание усиливать на него давление – и это давление было скорее чрезмерным, чем недостаточным. Гражданское население в оккупированных странах и в странах, на территории которых происходили боевые действия, становилось жертвой войны не в меньшей степени, чем во вражеских. Будучи международной и соответственно подпадающей под действие международного права, война во многих местах представляла собой также гражданский конфликт, технически выходящий за рамки этого права, и обычные ужасы такого конфликта усиливались odium ideologicum[51]. Гестапо и тому подобные организации, с одной стороны, и НКВД с компанией – с другой, вносили свою долю невообразимых ужасов (невообразимых, впрочем, лишь поначалу: многие государства быстро становились адептами этих дьявольских наук).

Технологический соблазн или технологическая тирания – не знаю, какое из этих выражений лучше характеризует суть дела, – сила, которую дает техника для того, чтобы обойти правовой принцип и даже полностью сломать его ради достижения военного преимущества, или, если того потребует военная необходимость, можно особенно ярко проиллюстрировать примером использования военной авиации, в которой (даже если не рассматривать появление ядерного оружия) материально-техническое развитие было наиболее впечатляющим. Каждые ВВС, имеющие крупные бомбардировочные силы, по мере приобретения соответствующих средств и обеспечения себя соответствующими предлогами, проводили операции в диапазоне от bona fide[52] – прицельной бомбардировки военных объектов в зоне смешанных военных и гражданских объектов до mala fide[53] – намеренной бомбежки гражданского населения. В число этих средств к концу войны стали входить и первые в истории баллистические ракеты. Каждая армия, насколько и когда позволяли обстоятельства, вызывала свою авиацию для тактической поддержки боевых действий с воздуха, и эта поддержка становилась все более разрушительной и смертоносной пропорционально доступным средствам. К концу войны размах бомбардировок нередко определялся необходимостью занять делом боевые экипажи, а также желанием властителей воздуха продемонстрировать мощь своих сил во всей красе. Наземные войска, со своей стороны, все больше проникались идеей, нередко оказывавшейся ложной (как, например, в битве под Монте-Кассино в Италии), что оборонительные позиции врага непременно ослабнут, если их засыпать бомбами, при этом выпуская из внимания, что мирное население также будет засыпано бомбами (как это было во время битвы при Кане во Франции). Новый случайный элемент неизбирательности появился в связи с неспособностью во многих случаях низко и быстро летающих пилотов бороться с искушением открыть огонь по поездам, автотранспорту, судам, скоплениям людей и т. д., когда трудно было разобрать или точно понять, в кого или во что именно они целятся.

Война в воздухе показала четко, как на хорошем рентгеновском снимке, чтó же произошло с классическим правом войны, когда оно подверглось уничтожающим ударам тотальной войны, ведущейся с применением радикально новых видов вооружений и техники. При действиях в этой однородной среде, когда столь большой ущерб мог быть нанесен столь быстро и с таких больших расстояний, право пострадало гораздо больше, чем в военных действиях на суше и на море; в то же время здесь было гораздо меньше тех уравновешивающих условий, которые, очевидно, имелись при ведении войны на суше и на море и способствовали по крайней мере частичному соблюдению норм права и поддержанию личной приверженности участников его основополагающим принципам. Но во всех случаях результаты были неоднозначными. В целом их можно охарактеризовать следующим образом. Правительства и военачальники по большей части соблюдали законы, если с их точки зрения такое поведение отвечало их собственным интересам – интересам, которые могли быть продиктованы просвещенностью, великодушием и дальновидностью, но в равной степени могли сводиться к простой выгоде. Если же такое суждение об интересах не сформировалось, то право и гуманитарные побуждения, на которых основаны его принципы, не имели влияния и не играли никакой роли (за исключением элементов пропагандистского характера) в крупных вопросах политики и стратегии, хотя и могли влиять на принятие менее значимых решений тактического и личного характера.

Из этого накопленного в течение Нового времени опыта можно, по-видимому, извлечь два урока, имеющих отношение к соблюдению и внедрению права войны. Первый урок состоит в том, что самое полное и добросовестное его соблюдение зависит прежде всего от фундаментальной предрасположенности к рыцарскому поведению – готовности идти на риск и нести потери во имя правильности исполнения правовых норм или принципа гуманности. Такого рода жертвенность ради соблюдения закона по вполне понятным человеческим причинам встречается не слишком часто, а по описанным выше практическим соображениям в любом случае вероятнее всего может иметь место тогда, когда малые группы и отдельные индивиды могут извлечь прямой моральный смысл из того, чтó они делают и для кого именно, выбирая противоположный конец шкалы принятия решений по сравнению с такими политически распространенными установками, как «сделать все ради спасения жизни одного из наших ребят»[54]. Мало было на свете таких военачальников, которые во время весьма дорогостоящих штурмов хорошо укрепленных городов воздержались от воздушных бомбардировок ради спасения гражданского населения, как это сделал Макартур в Маниле в начале 1945 г. (Такую готовность нести бремя ради других не следует смешивать с готовностью понести самоубийственные потери ради эгоцентрических соображений, пусть даже в масштабе некоторого коллектива во имя религиозных и/или политических принципов, как это особенно ярко проявляется в японской этике императорского воина.)

Второй урок состоит в том, что не следует ожидать большого эффекта от перспективы суда и наказания – угрозы, которая неожиданно приобрела столь серьезный масштаб вследствие итогов Второй мировой войны. Какими бы ни были мотивы сознательного решения совершать законные и гуманные поступки вместо того, чтобы совершать безжалостные деяния или просто делать то, что легче (а эти мотивы могут быть весьма различными – от мук совести до юридического педантизма), едва ли в войне 1939–1945 гг. среди них присутствовал страх будущего наказания за неправомерное поведение. Объединенные Нации, начиная с 1943 г., все больше демонстрировали свою решимость привлечь к суду «военных преступников» (еще одно новое популярное выражение). Офицеры и гражданские служащие стран Оси, которые хоть что-то знали о последствиях 1914–1918 гг. и имели возможность сравнивать положение своих стран тогда и теперь, не сомневались, что будет предпринято что-то в этом же роде. Но профессиональные военные, инстинктивно или исходя из принципа склонные предполагать, что, когда они делают что-то неблаговидное по причине военной необходимости или по политическому приказу (чем они, естественно, оправдываются перед самими собой), они делают только то, что сделал бы любой профессиональный военный в подобных обстоятельствах, не могли заставить себя поверить, что из этого получится что-то серьезное. Офицеры вермахта, после окончания военных действий привлеченные к суду по обвинению в уголовных преступлениях, часто бывали искренне удивлены. Право войны, по их убеждению, не предусматривало такой возможности, и это их убеждение имело под собой определенные основания. Военные трибуналы победивших союзников, применяя это право, в действительности оправдали многих из них.

Более мрачно оценивали перспективы своей послевоенной судьбы те офицеры и должностные лица стран Оси, деятельность которых представлялась совершенно преступной и бесчеловечной, требующей возмездия в любой форме, законной или иной. Это были как крупные деятели, так и мелкая сошка в нацистской партии, чины СС, СД, гестапо, полицаи-коллаборационисты и т. п., попытки которых в последние недели войны замести следы, скрыться и сбежать отражали их вполне обоснованный страх. Послевоенные судебные процессы над ними привлекли много внимания, а вынесенные приговоры были встречены с нескрываемым одобрением. Но общепринятое применение термина «военные преступления» для характеристики этих случаев по аналогии с теми, о которых шла речь в предыдущем абзаце, было в той или иной степени ошибочным и вводящим в заблуждение. Некоторые из этих деяний являлись военными преступлениями в точном смысле этого слова, но бóльшая их часть была просто преступлениями – однако преступлениями такого рода, который требовал особого определения. Судопроизводство в их отношении не столько подтверждало право войны, сколько демонстрировало его недостаточность.

Дальнейшее утверждение права войны, даже в той усовершенствованной и обновленной форме, которая сложилась к 1950 г., само по себе в тех обстоятельствах не могло продвинуться настолько далеко, чтобы вернуть реальный смысл идее правового сообщества государств. Послевоенным разработчикам системы обеспечения исполнения международного права постепенно становилось ясно, что введение в действие существующего права войны должно сопровождаться формированием новой отрасли международного права, которая должна рассматривать сходные вопросы, не столь явно входящие в сферу действия права войны или очевидно в нее не входящие. Не все из этих новых категорий жестоких деяний имели место в военное время, а что касается тех, которые происходили именно тогда – как, например, длительная военная оккупация завоеванных территорий, а также эксплуатация и подавление их населения, – связь этих случаев с тем, что подпадало под понятие собственно военного преступления, т. е. действия, произведенного комбатантом в прямой связи с его стремлением к достижению военного успеха, могла представляться слабой и косвенной. Действовавшее на тот момент международное право не считало преступлением, когда правительство страны убивало собственных поданных. Гражданское население за прошедшее десятилетие убивали так много раз, в таких разнообразных обстоятельствах и под столь многими предлогами, что было бы действительно трудно попытаться различить действия, подлежащие судебной ответственности в большей и в меньшей степени. Самый худший из всех случаев – истребление нацистами евреев и цыган – был просто самым ярким примером. Соответственно из имеющихся в распоряжении юриспруденции источников выкристаллизовались два новшества: во-первых, новая категория международных преступлений для немедленного применения в послевоенных международных трибуналах – «преступления против человечности» и, во-вторых, универсальный правовой принцип прав человека, в соответствии с которым теперь следовало рассматривать эти преступления и который следовало инкорпорировать в новый международный правовой порядок, ознаменованный созданием Организации Объединенных Наций.

Часть II

Реконструкция законов войны, 1945–1950 гг

Глава 3

ООН и новый мировой правовой порядок

Учреждение в 1945 г. Организации Объединенных Наций стало центральным актом признания пережившим войну поколением того, что необходимо предпринять что-то радикальное, чтобы избежать повторения подобных катастроф. Это событие сразу же стало для людей, способных подняться над соображениями чисто локального характера, общепризнанным знаком и символом того, что кое-что действительно делается, будь то в рамках ООН или, как это было во многих из приведенных ниже случаев, на некотором отдалении от нее.

Право, содержащееся в Уставе ООН, стало основой для послевоенной реконструкции международным сообществом своего юридического аппарата. В том, что касается и подтверждения классических принципов (например, суверенитета государств во внутренней юрисдикции), и утверждения новых (например, запрещение любого применения силы государствами, кроме как для самозащиты), Устав ООН сразу же стал авторитетным источником права при осуществлении международных отношений и одновременно санкционировал учреждение всех тех новых органов, которые были призваны способствовать развитию этих отношений.

Право войны стояло несколько особняком. Существуя на протяжении уже нескольких веков, оно могло продолжать служить обществу независимо от появления ООН. Оптимистам, верящим в новый порядок, не очень нравилась навязываемая им пессимистами мысль о том, что новый порядок не будет означать столь явного разрыва с прошлым, чтобы лишить эту отрасль международного права ее традиционной полезности. Однако им не составляло труда использовать право войны в качестве инструмента преследования тех людей, которые привели старый порядок к его ужасному концу. Старомодные «военные преступления» фигурировали в обвинительных актах в Нюрнберге и Токио наряду с новомодными «преступлениями против мира» и «преступлениями против человечности».

Формулировка «преступления против человечности» была благоразумным, осторожным компромиссом на пути к признанию прав человека. Ее, можно сказать, придумали (фактически выделили, как и собственно права человека, из слияния культурных течений) для того, чтобы сделать возможным судебное преследование руководителей стран Оси за те чудовищные деяния, которые они совершали вдали от полей сражений, причем как в мирное время, так и в военное. Речь шла о преступлениях, которые традиционное право войны никоим образом не охватывало. Приведенное описание точно так же подходит к понятию «преступления против прав человека» – против тех прав, планы по защите которых начали обсуждаться в те же годы, в которые готовился обвинительный акт Нюрнбергского трибунала. Более того, в Уставе права человека упоминаются в явном виде как то, ради чего новая всемирная организация и была создана. Но тревожные сигналы замигали незамедлительно. Государство, чье презрение к правам человека было настолько вопиющим, что побудило Объединенные Нации выступить в их защиту, исчезло в результате своего полного поражения. В течение четырех послевоенных лет германского государства не существовало. Таким образом, в случае с Германией не было суверенной державы, которой можно было непосредственно бросить вызов. Но членами ООН были государства, проявлявшие ревностную заботу о своем суверенитете, что вообще характерно для государств. Риторика военных лет, заставившая их броситься после войны на защиту прав человека, была «пристегнута» к их политической теории, а не интегрирована в нее. Короче говоря, вопрос не был должным образом продуман, а последствия не были адекватно просчитаны[55].

Каковы бы ни были опрометчивые предложения, которым четыре великих державы, участвовавшие в составлении нюрнбергских обвинительных актов, позволили просочиться в Устав ООН, эти державы не собирались создавать прецедент, который мог бы немедленно быть обращен против них самих. Поэтому к определению «преступлений против человечности» была добавлена оговорка, согласно которой такие преступления должны быть совершены во время войны или как часть предполагаемого преступного заговора, имевшего целью развязать войну[56]. Таким образом, это понятие можно рассматривать не столько как предвестника понятия «преступлений против прав человека» в новом стиле, сколько как расширение понятия военных преступлений в старом стиле – именно так предпочитали рассматривать его победители, и именно в таком виде оно появилось в токийском обвинительном акте, где заголовки формулировались как «Преступления против мира», «Убийство» и «Прочие обычные военные преступления и преступления против человечности». Но, возможно, было и другое толкование со стороны тех, кто понимал, чтó имелось в виду под достаточно новым в то время выражением «права человека» (во всяком случае, в английском языке это новое словосочетание «human rights» имеет заметно иное звучание, чем традиционное «rights of man»[57]), и кому не терпелось начать разработку соответствующего корпуса права.

Новое право и доктрина прав человека устойчиво воздействовали на старое право вооруженных конфликтов в двух направлениях. Во-первых, и то и другое подразумевало заботу о людях, оказавшихся in extremis[58]. Как бы далеко ни заходила доктрина прав человека в провозглашении для всех без различия человеческих существ, всегда и везде «прав на свободу» и «прав на социальное обеспечение», суть вопроса состояла в защите людей от жестокостей и злоупотреблений со стороны вооруженных сил или, можно так выразиться, от насильственных эксцессов со стороны законно контролируемых во всех остальных отношениях вооруженных сил. В четырех основных документах, защищающих права человека (Европейской конвенции 1950 г., Американской конвенции 1969 г. и двух Международных пактах 1966 г.), об этом много не говорится, но именно это, без сомнения, подразумевается в общем для всех кратком перечне прав, настолько фундаментальном, что ни при каких обстоятельствах – ни во время войны, ни в случае введения чрезвычайного положения, ни в период национального кризиса, ни в каком-либо из случаев, когда вооруженные силы обычно выступают в качестве основной опоры власти или попросту становятся самой властью – эти права не могут быть отменены. Этот перечень в своем наикратчайшем варианте, в том, который содержится во всех четырех документах, действительно очень краток. В нем защищаются не более чем право на жизнь, право не быть подвергнутым пыткам или какому-либо иному бесчеловечному обращению, право быть судимым перед вынесением приговора и право не нести наказание за то, что не считалось нарушением закона в момент совершения поступка. Увы, опыт, накопленный с 1965 г., когда права человека были, так сказать, полностью введены в действие, показал, что этот перечень минимально необходимого для сохранения жизни нужно несколько расширить, чтобы от него была польза. В частности, необходимо добавить юридические и процедурные гарантии, способные предотвратить убийства, пытки и т. д. в период между арестом и судом. В эти критические моменты, когда речь идет о жизни и смерти, международное право в области прав человека движется в той же колее, что и гуманитарное право, стремясь обеспечить защиту тех же самых людей в то же самое время и от того же самого вида жестокого обращения со стороны вооруженной силы. Поскольку эти два правовых течения имели столь различные источники, группы сторонников и предметы озабоченности, то потребовались годы на то, чтобы общность их интересов стала очевидной и общепризнанной. Но к 80-м годам это стало настолько общим местом, что люди, ценящие точность и аккуратность, пришли к мысли о желательности напомнить о различиях наряду с чертами сходства, с тем чтобы специфика каждого из течений не потерялась в дымке универсализированной доброй воли.

Хотя совпадение в позитивных нормах существовало только в том, что касается разделяемой обоими направлениями озабоченности защитой людей in extremis, существовала еще одна, менее специфичная, но, возможно, более важная по своим последствиям взаимосвязь, посредством которой международное право в области прав человека, как только начало оно реально действовать в мире, стало вторгаться в поле действия права вооруженных конфликтов. Взятые в совокупности они предлагали всесторонний курс лечения страданий человечества, которое мучилось от последствий слишком доступного, слишком свободного от каких-либо ограничений применения вооруженного насилия, к чему оно, как во время войны, так и в мирное время, успело привыкнуть. Целью права вооруженных конфликтов было ограничить применение насилия между государствами и (в случае гражданской войны) между правительством и повстанцами. Право в области прав человека имело целью (помимо прочего) предотвращение и ограничение применения насилия правительствами против своих подданных, будь то во время официально объявленного восстания или безо всякого восстания – т. е. в конфликтном поле, в отношении которого в международном праве по определению отсутствуют средства правовой защиты.

Взаимодополнение этих двух направлений права не слишком ярко подчеркивалось в годы их первого сближения. Оптимистический дух, царивший в ООН и вокруг нее, препятствовал всему, что могло выглядеть как признание, что право вооруженных конфликтов могло сохранять свою значимость и полезность в мире. Возможно также, что среди наиболее убежденных и вдумчивых экспертов по правам человека существовало определенное ощущение, что нет необходимости указывать на нечто очевидное. В конце концов, все могли прочитать в преамбуле к Всеобщей декларации: «Необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать в качестве последнего средства к восстанию против тирании и угнетения». Во многих разделах основной части текста декларации подразумевается и в нескольких утверждается, что надлежащее полное соблюдение прав человека, перечисленных в Декларации, не только повысит социальную гармонию в государствах, но и будет способствовать дружественным отношениям между самими государствами. Чем больших успехов добьется программа соблюдения прав человека, тем меньше придется прибегать к тому корпусу права, который является последним прибежищем цивилизации, когда исчерпаны все остальные способы избежать и ограничить насилие.

Взаимосвязь между двумя сводами права хотя и редко подчеркивается, тем не менее слишком очевидна, чтобы ее не заметить. Ситуация, когда она привлекла к себе внимание, сложилась при обсуждении преамбулы к Женевским конвенциям. Этот вопрос был частью той совокупности тем для обсуждений, которая была передана на дипломатическую конференцию с последней из подготовительных конференций, а именно с конференции Международного Красного Креста, проходившей в Стокгольме. Преамбулы – хорошо известный элемент международных документов. В них излагается существо вопроса, как, например, в преамбуле IV Гаагской конвенции 1907 г. Не то чтобы без них совсем нельзя было обойтись, но они считаются неплохим способом давать общую формулировку принципов и целей документа. Поэтому приверженцам наиболее инновационной части нового законодательства, Конвенции о защите гражданского населения, показалось полезным снабдить ее преамбулой, которая добавила бы ей торжественности и усилила бы ее тем, что заявила бы о ней как о документе, направленном на защиту прав человека, и в частности на защиту основных, минимальных прав, – как о «гарантии цивилизованности» и «основе универсального гуманитарного права»[59]. Исходя из этой инициативы МККК при подготовке стокгольмских текстов для прохождения завершающей дипломатической процедуры разработал то, что считал их усовершенствованием. Комитет предложил, чтобы преамбула – одна и та же преамбула – предшествовала каждой из четырех конвенций, что укрепило бы общий для всех принцип защиты и представило вопрос о правах человека в более общих терминах: «Уважение к личности и достоинству людей составляет универсальный принцип, обязательный к применению даже в отсутствие договорных обязательств»[60].

То, что произошло в Женеве с этим проектом общей преамбулы, весьма поучительно; знание этого совершенно необходимо для понимания истории переговорного процесса по конвенциям и смысла, читаемого между строк. Никто не возражал против ссылки на права человека – это было бы на самом деле затруднительно для делегатов тех государств, которые примерно за полгода до этого утвердили ВДПЧ. Несколько государств во главе с Австралией выразили сомнения в том, нужна ли вообще преамбула, но были готовы принять версию МККК или одно из американских предложений, по существу близких к ней[61]. Но остальные государства хотели чего-то более амбициозного, и здесь возникли трудности, которым не суждено было разрешиться. Одна группа таких государств, в которую, в частности, входили находящиеся в тесном альянсе с Ватиканом, считала уместным и желательным включить признание суверенитета Бога как «божественного источника человеческого милосердия», на промысел которого, наряду с действием человеческой совести, следовало опираться, чтобы наполнить духом юридическую букву конвенций[62]. Много дискуссий было посвящено вопросам о том, как следует выразить это религиозное почитание. Сэр Роберт Крейги, например, заявил делегации Великобритании, что ей «не следует возражать против уместной ссылки на Всевышнего», которая удовлетворила бы монсеньора Бертоли, если бы он смог добиться ее включения[63]. Но имелась и соперничающая концепция.

Другая группа государств во главе с СССР стремилась использовать преамбулу, чтобы пропагандировать собственные идеи по поводу того, что, по их мнению, было главным в конвенциях (например, нюрнбергские принципы, а не Верховное Существо), а также продвигать, чего они намеревались достичь (например, распространения убеждения, что несоциалистические государства на самом деле не заинтересованы в предотвращении или ограничении войны)[64]. Напряженные и кропотливые усилия по достижению компромисса никого не удовлетворили. Кроме того, на конференции – что было необычно для такого рода мероприятия, на котором в основном все происходило гладко и оперативно, – возникла немалая путаница в отношении того, за что именно проводится голосование и кто за что проголосовал. Досада и разочарование стали доминирующим ощущением, когда путаница и взаимное непонимание привели к неожиданному исходу голосования: преамбулы не должно быть вообще[65]. Разумеется, такой исход не соответствовал ожиданиям большинства делегаций. Вопрос о том, подорвала бы преамбула, приемлемая для признающего религию большинства, авторитет конвенций в глазах остальных стран, отвергающих религию, остается чисто спекулятивным. Но что, по-видимому, несомненно, так это тот факт, что включение прав человека, точно сформулированных в первоначальной, минималистской преамбуле, само по себе было приемлемо для всех участников дипломатической конференции 1949 г., причем до такой степени, что воспринималось как само собой разумеющееся[66].

Столь же очевидной для участников, с одобрением наблюдавших за восходящим солнцем прав человека, было то, что новые конвенции в существенной степени были отражением этого процесса: «права человека, действующие на арене войны», как довольно неожиданно заметил один американский армейский юрист на ежегодном совещании Американского общества юристов в области международного права, проходившем в 1949 г. и посвященном МГП[67]. С самого начала активную деятельность в этом отношении развил Дж. И. А. Д. Дрейпер, чья книга «Конвенции Красного Креста» (The Red Cross Conventions), вышедшая в 1958 г., сделала его ведущим авторитетом в этом вопросе, каковым он и оставался до конца жизни. Хорошее знакомство этого католического ученого с доктриной естественного права обнаруживается в его выводе о том, что конвенции «подтвердили, если такое подтверждение было нужно, что международное право наделяет правами и обязанностями как отдельных людей, так и государства». Затем он перечислил то, что было достигнуто этими конвенциями «в области прав человека», и указал, что «в том, что касается как определения правовых норм, так и принуждения к их исполнению», конвенции ушли «намного дальше, чем Европейская конвенция по правам человека 1950 г.»[68]. Конвенцию о защите гражданского населения он описал как «воистину правовую хартию фундаментальных и детально проработанных прав человека во время вооруженного конфликта»[69]. Исходя из того, что он говорит об общей статье 3 Женевских конвенций в главе 1 своей книги и в «дополнительных соображениях», опубликованных несколькими годами позже, представляется вероятным, что он придерживался мнения, которое с тех пор стало общепринятым, что она представляет собой декларацию прав человека в миниатюре[70]. Еще один авторитетный юрист, Р. Квентин-Бэкстер, служивший представителем Новой Зеландии в Женеве в то время, когда разрабатывались конвенции, позднее снова обратился к уникальному значению этой общей статьи, ознаменовавшей то, что «впервые со времени создания ООН государства признали в договорном инструменте определенную степень своей подотчетности перед международным сообществом за действия в отношении собственных граждан»[71].

Принимая точку зрения Квентина-Бэкстера в отношении сорока беспокойных лет истории прав человека, мы можем увидеть, что право в сфере прав человека на протяжении многих лет не было подспорьем гуманитарному праву, как Дрейперу и другим это поначалу виделось. Государства немедленно обнаружили, что они могут с большей безнаказанностью игнорировать Всеобщую декларацию прав человека, чем утверждать (невзирая на все доказательства), что к их внутренним беспорядкам не следует применять общую статью 3. Единственный обязательный для применения документ по правам человека, последовавший вскоре после ВДПЧ, а именно тот, который был принят в 1950 г. Советом Европы, действует применительно к той семье государств, которая менее всего была склонна считать его обременяющим и неудобным. Другие регионы и государства не торопились последовать за Европой. Еще задолго до того, как Международный пакт о гражданских и политических правах 1966 г. смог привлечь достаточно подписей для вступления в силу, кошмары внутренних войн, происходивших в 50—60-е годы, привели к осознанию того факта, что международное право в сфере прав человека приносило, по крайней мере в тот период, еще меньше пользы, чем женевские и гаагские законы, относящиеся к смежной области МГП.

Разочарование явным бессилием обеих правовых систем, как гуманитарной, так и относящейся к сфере прав человека, способствовало появлению в 1968 г. новой инициативы. Созванная по инициативе ООН в Тегеране конференция по правам человека единогласно приняла резолюцию «Права человека в вооруженных конфликтах», которая требовала от Генеральной Ассамблеи ООН предложить Генеральному секретарю организовать исследование изъянов и слабых мест в существующей правовой системе и внести предложения по ее усовершенствованию. В результате этого исследования на базе составленных экспертами весьма внушительных отчетов был проведен процесс юридического «подтверждения и развития», получивший в конце концов отражение в Дополнительных протоколах 1977 г.[72]

«Права человека» как таковые менее очевидно присутствовали в конце процесса, чем в его начале. К моменту завершения работы эти две отрасли права оставались к концу процесса не ближе друг к другу по форме, чем в момент начала, – возможно, потому, что управление процессом быстро переместилось от ООН, где права человека были универсальным языком, к МККК, где у них не было такой функции, а может быть, и потому, что права человека в те годы все больше превращались в политический боевой клич, смущавший рассудительных практиков нейтрального гуманизма. Тем не менее связь между этими правовыми течениями со временем становилась все более выраженной.

Поскольку озабоченность «правами человека в вооруженных конфликтах» вызывалась тем, что происходило во внутренних войнах, Протоколы 1977 г. едва ли могли ее снять. МККК и, как можно вполне резонно предположить, большинство тех, чей интерес к процессу носил скорее гуманитарный характер, чем политический, начинали работу, завершившуюся их принятием, в предположении, что в отношении внутренних войн МГП приобретет почти такие же вес и значение, как и в отношении международных. Эти ожидания не оправдались. К тому времени, когда работа была закончена, было совершенно неясно, будут ли жертвы гражданских войн в большей степени избавлены от страданий, чем тогда, когда она только началась.

«Немеждународным вооруженным конфликтам», охватываемым Вторым протоколом, давалось настолько ограничительное определение, что большинство конфликтов такого рода оставалось в сфере действия общей статьи 3 (уж такой, какая она есть); не было и никакой гарантии, что новый документ, в том виде, в каком он был принят, будет соблюдаться лучше, чем прежний. Поэтому в конце 70-х и в 80-х годах наблюдался рост интереса к непосредственному применению законодательства о правах человека ко всякого рода конфликтам, которые не были непосредственно, исключительно и бесспорно «международными». Разумеется, правовые нормы в сфере прав человека не прекращали действовать внутри государств, вовлеченных в такие классические межгосударственные войны, но интерес к их применимости для защиты жертв войн и пострадавших во время войн постепенно снижался по двум причинам: во-первых, не вызывало никаких сомнений, что в таких случаях применим весь корпус МГП, и, во-вторых, МГП на деле предлагало более широкую защиту большинству категорий жертв войны, чем право в сфере прав человека.

Однако международные войны ярко выраженного классического типа были редки. Большинство вооруженных конфликтов из числа тех, что привлекали внимание гуманитарного сообщества, были либо гражданскими войнами, либо войнами «смешанного статуса», по отношению к которым применимость гуманитарного права либо полностью отрицалась, либо, если стороны того желали, могла быть предметом бесконечных споров. То, что МККК тем не менее осуществлял гуманитарные интервенции во многих таких ситуациях, стало возможным благодаря стремлению избегать публичных юридических споров (невозможно определить, какие аргументы использовались в закулисных переговорах), его умению полностью обходить юридические вопросы, попросту «предлагая свои услуги», поскольку женевское законодательство предоставляло ему такое право, и способности добиваться от правительств принятия по крайней мере некоторых из этих услуг, так как из прежнего опыта эти правительства знали, что его нейтральности и благоразумию можно доверять. МККК удалось таким образом добиться впечатляющих результатов, но в этом отношении он был уникальной организацией, и при всем том МККК, в конечном счете, зависел от благосклонности правительств, с которыми регулярно имел дело. Цель активистов в области «прав человека в вооруженных конфликтах» состояла не в отстаивании права и не в утверждении прав. МГП же по-прежнему оставалось во многих отношениях обескураживающе неэффективным. Естественно, возникал вопрос: может ли международное право в сфере прав человека быть использовано для заполнения этой бреши?

Далее на страницах этой книги я продемонстрирую, как сошлись вместе интересы двух отраслей права. Для этого будут привлекаться данные организаций, в своих доказательствах бесчеловечности и незаконности действий в вооруженных конфликтах опирающихся как преимущественно на право в сфере прав человека, так и преимущественно на гуманитарное право. Обнаружилось, что у них много общего. Суждения тех, кто с самого начала видел их общие источники и понимал степень их совпадения, были более обоснованны, чем суждения тех, кто был склонен отрицать их близость и разводить их в разные стороны. Однако интересы – не единственное, что они научились разделять. Опыт также показал, что они наталкиваются в своих действиях на одно и то же постоянно присутствующее препятствие: на доктрину национального суверенитета и на страсть к нему.

Межправительственные и неправительственные организации, занимающиеся гуманитарными вопросами и правами человека, обнаружили, что находятся на одной стороне в одной из важнейших публичных дискуссий нашего времени. Этой дискуссии не предвидится конца в обозримом будущем – не в последнюю очередь потому, что ее предмет является до определенной степени воображаемым. «Суверенитет» имеет разное значение для разных групп общественности, из которых одни вкладывают в это понятие больше, чем другие. В области политики и международных отношений, откуда оно происходит, оно просто означает, что в том или ином государстве существует дееспособная власть, и то, что происходит внутри границ этого государства, – это дело прежде всего самой этой власти, что верховное должностное лицо этой власти само представляет жителей этого государства перед лицом других государств и их жителей. Это термин, относящийся к области политического и юридического искусства, и он имеет первостепенное значение. Но сам он как таковой ничего не говорит о положении государства или состоянии его международных отношений. Однако в общепринятой политической практике, а также в патриотической и/или националистской риторике он играет весьма значительную роль.

На уровне народных масс, менее склонных к различению тонкостей, основное применение понятия «суверенитет» состоит в том, чтобы быть ярким фантиком, в который обертываются понятия «независимости» и «автономии». Этот термин раздувает национальное эго. «Суверенитет» для национальной общности выполняет ту же функцию, которую воинственные фразы вроде «Выше нос!», «Никому не позволено так говорить со мной!» и т. п. выполняют для мужского типажа мачо. Но все это относится к области фантазий, по крайней мере отчасти. Это слово в той же мере служит выражению чувств, что и оценке ситуаций. Идея, что государства абсолютно свободны действовать так, как им нравится, подобно тому, как отдельные человеческие особи на экзистенциальном уровне чувствуют себя способными к этому, – иллюзорна.

Однако эта иллюзия может быть весьма приятной, особенно во времена, когда нация в опасности (реальной или воображаемой), поскольку чувства групповой солидарности и исключительности весьма привлекательны и приносят с собой чувство уверенности. Патриотически и популистски настроенные политики и пропагандисты всегда с легкостью оперировали ею, и можно предполагать, и дальше будут это делать, до тех пор пока «нация-государство» будет оставаться базовой единицей политической мысли и политического опыта.

Однако действительные факты из жизни сообщества государств не совпадают с той картиной, которую рисует воображению бравада по поводу суверенитета. Реальность никак не хочет укладываться в рамки риторики. Мальчик-с-пальчик, держась с достоинством, кое-чего добивается от великанов. И великаны даже обнаруживают, что круг их возможностей неприятно ограничен. Суверенное право государств преследовать и защищать свои интересы в соответствии с собственными представлениями, по-видимому, лучше всего может быть осуществлено только в некой разумной пропорции по отношению к их богатству и значимости и лишь в пределах той сети международных связей и обязательств, в которой каждое государство, даже самое могущественное, в любой момент находится. Конечно, чем более могущественно государство, тем больше вероятность того, что сеть будет отчасти сплетена им собственноручно. Но вне зависимости от того, является ли государство могущественным или малозначимым, глубоко укоренившимся или только-только пустившим корни, сеть остается все той же, связывая его своими принципами и ограничениями, запретами и договорными обязательствами, и международное право – одна из самых прочных ее нитей.

Такого рода сдержки и регуляторы, хорошо известные в международных отношениях в мирное время, появляются в обличье права войны, чтобы выполнять более или менее ту же самую функцию во времена не столь мирные. Некоторые элементы права войны действительно предоставляют первые поразительные примеры подобных добровольно налагаемых ограничений на свою суверенную автономию. Например, IV Гаагская конвенция (к которой присовокуплены правила ведения сухопутной войны) содержит в преамбуле знаменитое заявление, что вне зависимости от того, что именно говорится или не говорится в этих правилах, гражданское население и комбатанты «остаются под защитой и подпадают под действие принципов права наций, исходящих из обычаев цивилизованных людей, законов гуманности и предписаний общественного сознания»[73]. Ст. 22 и 23 правил содержат перечень четко сформулированных абсолютных запретов, следующих за подтверждением старого принципа, гласящего, что «воюющие не пользуются неограниченным правом в выборе средств нанесения вреда неприятелю».

Итак, к началу XX в. ограничение собственного суверенитета государствами уже постепенно набирало силу. Однако этот факт, насколько мне известно, не комментировался в подобных терминах. Националистский политический климат не располагал к таким признаниям. Гордость и честь государств требовала от них выглядеть абсолютно независимыми друг от друга. Более того, не подлежит сомнению тот факт, что какие бы обязательства, двусторонние или многосторонние, государства на себя ни брали, они со всей очевидностью сохраняли власть отбросить их в момент кризиса при условии, что они готовы к последствиям (в спортивных кругах это называется «профессиональным фолом»). Ответственные лица из числа тех, для кого благоразумие – не пустое место, будут, конечно, склонны стремиться просчитать, каковы будут последствия такого отказа, но история показывает, что эти последствия по большей части выходят за пределы возможности рациональной оценки. Решение германского правительства (принятое, нужно отметить, не в крайних обстоятельствах надвигающегося поражения, а в погоне за ускользающей победой) отбросить то немногое, что осталось к началу 1917 г. от норм, регулирующих подводную войну, показывает, насколько ошибочными могут быть такие расчеты. Практически непосредственным следствием этого решения было вступление США в войну – и Германия ее проиграла. В конечном счете действие, направленное на улучшение своего положения, как оказалось, имело следствием плохо просчитанный риск. Такой же ошибочной оказалась оценка более сложного риска, связанного с действиями Японии четверть века спустя, когда без объявления войны или чего-либо подобного она уничтожила большую часть военно-морского и военно-воздушного флота США на Гаваях и Лусоне. Расчеты Японии в отношении ответной реакции американцев оказались абсолютно неверными. Однако высшая мудрость возобладала, когда Великобритания и Германия во время Второй мировой войны, каждая, в свою очередь, оказавшись на грани кризиса, решали, не отречься ли им от взятых на себя обязательств по поводу химической войны. Они решили этого не делать[74].

Риторика по поводу суверенитета звучит, как и всегда, громко, но со времен Второй мировой войны смысл риторических заявлений все больше расходится как с практическими механизмами, так и с этическими принципами международного порядка. Практические механизмы – финансовые и коммерческие институты, региональные организации, оборонительные союзы, ООН и все ее агентства и т. д. – мы не рассматриваем. Сфера наших интересов – этические принципы и их правовое выражение. Победители 1945 г. оказались на наименее шаткой основе продолжающейся солидарности в своем общем праведном гневе по поводу того, чтó нацистская Германия сотворила с народами, оказавшимися под их властью, – не только вражескими (что само по себе было достаточно плохо), но и со своим собственным народом. Энтузиазм по поводу наказания за злодейство и сотворения лучшего мира завел их (победителей) на нетронутую правовую территорию. Они столкнулись с проблемами, которые были вкратце перечислены в начале этой главы. Существующее международное право могло лишь в самых общих чертах дать основания для осуждения за преступления против граждан вражеских государств и населения оккупированных территорий. Оно едва ли могло создать основания, на которых можно было бы осудить или хотя бы заклеймить позором то, что правительство или кто-либо из его должностных лиц делали со своим собственным народом. Разумеется, правительства с незапамятных времен были вправе подвергать поношению те ужасы, которые происходили в других странах, но это всегда был политический акт, влекущий за собой соответствующий риск, и он никогда не имел более весомого юридического обоснования, чем могло предоставить предполагаемое право гуманитарной интервенции – право, расцениваемое всеми сторонами, кроме той, которая им пользовалась, как не более чем изящное прикрытие для эгоистической Realpolitik, чем, согласно представлениям историков, оно обычно и было. Поэтому различные шаги, предпринятые в 1945 г. и позднее, которые имели целью регулирование того, что государства делали со своими народами, стали поразительным новшеством, беспрецедентным посягательством на суверенитет государства в том виде, как он всегда понимался и до недавнего времени практиковался; ограничением свободы государств жестоко обращаться с людьми в мирное время, поразительно похожим на контроль, обеспечиваемый правом войны, над действиями государств по отношению к населению (противной стороны) в военное время.

Необходимо признать, что эта многообещающая программа выходила далеко за пределы того, что могло быть достигнуто. Не дать государствам в своей внутренней политике делать то, что делалось в гитлеровской Германии, безусловно, было хорошим делом, но был ли другой способ достичь этой цели, кроме как уполномочить государства вмешиваться в действия друг друга – действия, которые они же сами упорно рассматривают как их внутреннее дело? Победители, озабоченные моралью, в данном случае столкнулись с одной из многочисленных граней своей вечной дилеммы: как далеко рискнут они зайти в расследовании злодеяний побежденных, без того чтобы вызвать неприятные ответы tu quoque[75] или создать прецеденты вмешательства, которые впоследствии доставят неудобства? Острый осколок этого аргумента tu quoque, проникший через выставленные организаторами Международного военного трибунала в Нюрнберге барьеры, здорово помог при защите командующего немецкими подводными лодками адмирала Дёница. Сам по себе факт, что этот довод больше практически не применялся, не лишает силы приговоры трибунала обвиняемым, признанным виновными в военных преступлениях и преступлениях против человечности. Но возможности аргумента tu quoque выходили далеко за рамки конкретного судебного применения. Нюрнбергский процесс в целом не имел морального авторитета в глазах тех, кто, глядя на двух русских судей, сидящих бок о бок с судьями из Великобритании, США и Франции, уже знали или начинали понимать, насколько чудовищной была внутренняя политика в сталинской России; а ни одно государство не воспринимало с такой чувствительностью свои суверенные прерогативы, как СССР.

Другие факторы, более явно имевшие политический характер, внесли свой вклад в размывание смысла новой постановки вопроса о правах человека. Победители перессорились между собой, как это всегда происходит в коалиции, состав которой разнороден. Первоначальная их договоренность о принципах и плане создания ООН содержала обширное поле для разногласий по поводу того, как эти принципы надо интерпретировать и как следует разрабатывать детали плана. Некоторые из базовых предпосылок, на основании которых была создана ООН, сразу же оказались ошибочными, например предположение о том, что непосредственные и главные угрозы миру будут исходить от возродившихся Германии и Японии и что такого понятия, как атомная мощь, не существует, не говоря уже о предположении, что одна крупная держава будет обладать фактической монополией на нее. Чем очевиднее становилось, начиная с 1947 г., что Совет Безопасности, в конечном счете, не сможет избавить государства от их классической озабоченности безопасностью, тем меньше государства были склонны поступиться сколько-нибудь значительной частью суверенитета, что является классическим следствием этой озабоченности. СССР и его социалистические союзники, не имеющие себе равных в декларативном осуждении фашизма и решимости подавлять его, настаивали, что лучший способ предупредить возрождение фашизма – это содействие социализму, а единственный способ содействовать социализму – это утверждение социалистическими государствами своего полного суверенитета. Как при этом «интернационализм», согласно клятвенным заверениям социалистов и коммунистов, сочетался с социализмом, могли уложить в своей голове только они сами, но никогда не могли понять активисты прав человека, принадлежащие к либеральной традиции.

Тем не менее в послевоенные годы было немало достигнуто в деле реализации программы прав человека, и эти достижения ознаменовали революцию в международном праве и международных отношениях. Дело не дошло до ниспровержения классической доктрины суверенитета государств. Она осталась нетронутой в Уставе ООН (ст. 2, параграфы 1, 4 и, в первую очередь, 7) и с тех пор снова и снова воспроизводилась во всех крупных законодательных актах ООН. Но с 14 октября 1945 г., т. е. того дня, когда Устав вступил в силу, эта доктрина столкнулась с конкуренцией. Наряду и параллельно с ней развивалось законодательное направление, содержащее правила и стандарты в сфере гуманитарного права и прав человека, которые государства обязывались хотя бы учитывать, и если исходить из того, что слова хоть что-нибудь значат, то в самом крайнем случае можно было потребовать от государств их соблюдения. Права человека первыми начали приобретать конкретную форму. Развитие и поощрение «уважения к правам человека и основным свободам для всех, без различия расы, пола, языка и религии», ясно прочитывалось в ст. 1 Устава как одна из целей ООН. Главы 9 и 10 более детально излагают обязательства государств. Еще более подробно освещает вопрос о правах человека Всеобщая декларация прав человека. Ее историческая функция состояла в том, чтобы быстрее, чем это могло произойти при любом другом варианте, сформулировать список того, что следует делать государствам, и составить для прав человека своего рода хартию, а также сформировать у этой идеи собственный внушительный моральный авторитет, подталкивая к принятию юридически обязательных конвенций, последующее заключение которых всегда было целью этих действий. Члены ООН настаивают, что их суверенные права остаются в полной силе, и номинально они их сохраняют, одновременно, тем не менее, обязываясь соблюдать разнообразные права человека, что в принципе дает право соседним государствам жаловаться в случае пренебрежения ими. Будучи сторонами, подписавшими Женевские конвенции, которые были выработаны в те же месяцы и подготовлены для принятия всего на девять месяцев позже, чем ВДПЧ, эти государства оставались еще более жестко связаны детализированным набором обязательств в сфере гуманитарного права, чему будет посвящена оставшаяся часть этой книги.

Глава 4

Женевские конвенции 1949 Г

В те же месяцы и годы, когда судебные процессы о военных преступлениях продвигались к своему завершению, параллельно и незаметно происходил систематический пересмотр женевской части корпуса права. Результатом этого процесса стали четыре Женевские конвенции, принятые летом 1949 г. Обдуманно направляемый Международным Комитетом Красного Креста и заключенный в разумные с точки зрения этой организации рамки пересмотр настолько затянулся и был, собственно говоря, настолько лишен какого-либо драматизма, что практически не привлек к себе какого-либо внимания широкой публики. Тем не менее некоторые из дискуссий и достижений в рамках этого процесса немало заинтересовали бы наиболее вдумчивых представителей общественности. «Нюрнбергская» и «токийская» истории вызвали с самого начала большую известность и до сих пор занимают внимание историков. Что касается «женевской» истории, то она, хотя и связана содержательно с двумя другими и, как и они, входит составной частью в общую историю права войны, до сих пор практически не рассказана, разве что одними юристами другим юристам по причинам профессионального интереса и их профессиональных соображений[76]. Эту историю можно рассказать подробнее (и она безусловно этого заслуживает) и в более историческом ключе.

На подступе к Дипломатической конференции

Официальным началом процесса выработки ЖК послужило письмо, направленное 15 февраля 1945 г. президентом МККК правительствам и национальным обществам Красного Креста, в котором излагалась предварительная программа действий и содержалась просьба о помощи в сборе документации. Реакция правительств различалась в соответствии с их пониманием приоритетов – в конце концов, почти для всех война еще продолжалась! – а также их восприятием Женевы. Письмо Макса Хубера, например, совершенно не было неожиданностью для Вашингтона. Обычное для должностных лиц американского Красного Креста тесное сотрудничество с администрацией уже предусматривало подготовку пересмотра программы. В Вашингтоне инициатива Женевы была воспринята как совершенно естественная. На Уайтхолле, с другой стороны, она показалась странной и вызвала раздражение. Еще раньше, осенью, канадский Верховный комиссар в Лондоне, знавший о планах МККК и явно одобрявший их, обнаружил, что «господин Робертс, глава отдела МИД по делам военнопленных» неожиданно резко отозвался о мнении, что Великобритания могла бы, или ей следовало бы, найти время для этих планов «во всяком случае в течение пяти лет»[77]. Не все британские чиновники были столь негативно настроены по поводу сотрудничества. В последние месяцы 1945 г. сотрудники Уайтхолла большей частью проявили достаточную готовность добавить к числу своих забот еще и эту, и среди тех, кто действительно «делал конвенции» (как они обычно выражались), было достаточно понимания той степени, до которой было возможно их усовершенствование. Но был ли МККК подходящей структурой для управления процессом, и если да, то на каких условиях Великобритания должна признать его и взаимодействовать с ним, – вот вопросы, которые заставляли Уайтхолл нервничать в гораздо большей степени, чем аналогичные ведомства в других столицах, доступ к официальным документам которых я смог получить. Великобритании потребовалось немало времени, чтобы принять решение присоединиться к остальным[78].

Существо этого общего предприятия несколько прояснилось с появлением письма Хубера «Большой пятерке» (США, СССР, Великобритания, Франция и Китай) 5 сентября 1945 г., в котором официально предлагается при первом же удобном случае созвать совещание «правительственных экспертов». СССР в конце концов отказался участвовать под предлогом, что «предварительное изучение вопроса» еще продолжается. Остальные четыре государства, кто раньше, кто позже, ответили положительно, но тянули слишком долго, чтобы «эксперты» могли собраться так быстро, как надеялся МККК[79]. Конференция правительственных экспертов, посвященная изучению конвенций о защите жертв войны, исключительно важная для взятия на себя правительствами определенной меры ответственности за процесс, была созвана только в апреле 1947 г.

В этом месте удобно было бы обрисовать некоторые политические и психологические аспекты этой истории, без которых ряд событий невозможно будет понять, а именно установки, «умонастроения», если так можно выразиться, наиболее важных действующих лиц, которые по необходимости были государствами, за исключением самого МККК. Было совершенно очевидно, что государства будут подходить к делу, имея в виду хотя бы отчасти политические цели. Гораздо менее очевидным было то, что в этом была политика и с точки зрения Красного Креста.

В этой книге не преследуется цель внести вклад в исследование внутренней истории движения Международного Красного Креста, но без упоминания одного аспекта этой истории нельзя обойтись: речь идет об отношениях между двумя международными структурами, МККК и Лиги обществ Красного Креста. Проблемы, вносившие разделение между ними, носили операционный, финансовый и институциональный характер. Каждая из структур стремилась поощрять международную деятельность движения и распространять деятельность Красного Креста на новые сферы, приобретшие значение в послевоенное и мирное время; для этого они стремились снискать сочувствие и получить в свое распоряжение некоторую часть ресурсов национальных обществ Красного Креста. Каким образом следовало распределить функции и кто должен был стать главным? С точки зрения МККК Лига слишком легко могла войти в роль нахальной американизированной кукушки в гнезде Красного Креста. Однако национальные общества находили ее в некоторых отношениях привлекательной. Лига понимала их стремление расширять работу в мирное время и будучи, несмотря на заметное засилье американцев, международной организацией, созданной по модели Лиги Наций, она лучше учитывала национальные чувства и предлагала больше возможностей для влияния на руководство, чем МККК, управляемый исключительно швейцарцами и кооптирующий кадры по своему усмотрению, не говоря уже о том, что она давала больше возможностей для получения реальной власти, в чем некоторые общества и лица были сильно заинтересованы.

Устав Международного движения Красного Креста сильно усложнился в результате последовательных поправок, принятых с целью консолидации его действий. Трудности были достаточно успешно преодолены во время войны благодаря переезду штаб-квартиры Лиги из Парижа в Женеву и образованию «смешанной комиссии», в рамках которой Лига и МККК распределяли между собой деятельность, которая по уставу не относилась к исключительной компетенции последнего. Когда военные действия закончились, смешанная комиссия постепенно была ликвидирована, и политическая ситуация в движении Красного Креста вернулась к тому состоянию, в котором она находилась в 1939 г. с той лишь разницей, что война привела к появлению в ряде национальных обществ некоторых идей по поводу того, как они видят развитие движения в целом, а также к тому, что некоторые из этих обществ привыкли работать в таком тесном сотрудничестве со своими правительствами, что направляли представителей в официальные делегации от своих государств, а в ходе дебатов выступали скорее на их стороне, чем на стороне МККК.

У самого МККК, конечно, была обширная программа совершенствования конвенций, связанных с Красным Крестом и с военнопленными, сделать эти конвенции более действенными во время тотальной войны. Бóльшая часть этих вопросов была понятна и с сочувствием воспринималась государствами, у которых перечни необходимых мер включали более или менее то же самое. Не возникало никаких принципиальных возражений и в отношении заключения новой конвенции о гражданском населении – на этом давно настаивало движение Красного Креста. Смысл дискуссий на эту тему, инициированных государствами, состоял в том, чтобы убрать некоторые детали первоначальной концепции МККК, которые были сочтены несовместимыми с жизненно важными военными интересами и соображениями безопасности, однако даже с учетом этих возражений оставалось более чем достаточно, чтобы будущие военные оккупанты задались вопросом, а не слишком ли много уступок они сделали. Гораздо более разочаровывающей для МККК и его сторонников оказалась судьба попытки расширить содержание конвенций, добавив к четко очерченной международной сфере применения еще и гражданские войны. МККК знал с самого начала, что этот шаг вызовет намного больше споров, чем могли представить себе рядовые энтузиасты Красного Креста. И действительно, этот вопрос стал причиной многих жарчайших споров на конференциях. Окончательный результат этой попытки (общая статья 3) оказался намного менее расширительным, чем на то надеялись ее инициаторы.

Все эти действия МККК сделали его предметом подозрений в «построении империи». Особенно активно эти подозрения распространились среди национальных обществ, более склонных выступать в институциональном соперничестве на стороне Лиги, а не на стороне МККК; но и государства, даже те, которые обычно были склонны поддерживать МККК, вполне могли сделать опрометчивый вывод о том, что эта расположенная в Женеве организация берет на себя слишком много. Это было несправедливо, хотя и неизбежно. МККК оказался во время всех этих событий – и очень часто оказывался после них – в положении, которое само по себе порождало недоразумения. Не будучи «государством» или чем-то в этом роде, он должен был играть квазиполитическую роль и иметь дело с дипломатами, взаимодействуя с ними в специфически дипломатическом ключе. Юридически отделенный от публичной власти в собственной стране, Комитет, тем не менее, должен был тесно сотрудничать с ней по всем делам, связанным с дипломатической конференцией, на которой должен был завершиться процесс пересмотра и должна была быть сформулирована окончательная форма всех документов, поскольку только государство могло позволить себе провести такую конференцию, и в соответствии с установившейся практикой Швейцария выступает хранителем ратификационных грамот и документов о присоединении к договорам. Подозрения, что МККК в Женеве и федеральное министерство иностранных дел в Берне работают в тесном сотрудничестве ради взаимной выгоды, несомненно имели под собой почву, но дело в том, что они вряд ли могли бы этого избежать, если исходить из того, что ЖК должны были стать такими, какими их хотело бы видеть международное сообщество. Если в результате этого МККК твердо вступил на путь кажущегося бесконечным расширения своих функций и повышения международного политического значения, то лишь потому, что государства мира могли воспользоваться этим, и этого требовало положение дел в мире, а вовсе не из жажды все большего могущества. Ложе, которое он позволил приготовить для себя, было широким, но в некоторых отношениях это было ложе, утыканное гвоздями.

СССР был государством, глубоко враждебным МККК, хотя и не самым опасным противником. Его антагонизм был настолько велик, что он вообще отказывался поддерживать коммуникацию. Будучи идеологически и, возможно, по темпераменту приверженным принципу «кто не с нами, тот против нас», советский режим в 1939 г. пришел к выводу, что попытка МККК практиковать непредвзятый гуманитарный подход во время гражданской войны в Испании означала снисходительное отношение Комитета к фашизму – точно так же, как различные действия Красного Креста, направленные на то, чтобы облегчить страдания, вызванные послереволюционной гражданской войной, окрасили чувства большевиков по отношению к Красному Кресту подозрением, что национальные общества из «буржуазных» стран чрезмерно обеспокоены страданиями врагов революции. Невозможно отрицать тот факт, что Красный Крест в целом состоял из представителей «буржуазных» или (что было еще хуже с точки зрения Советов) аристократических слоев. Это был социологический факт жизни, но члены Красного Креста в «буржуазных» государствах, обоснованно или нет, отказывались верить, что он мешает им выполнять свои обязательства быть непредвзятыми и нейтральными в своей гуманитарной практике. Советские коммунисты, находившиеся в состоянии постоянной войны с враждебным окружением, вероятно, смотрели на вещи по-другому.

Однако, как рассказывал в частной беседе женевский ветеран высокопоставленному члену французской делегации на переговорах, отношения между МККК и Москвой не были плохими до 1939 г. Он характеризовал их как «полностью нормальные и корректные». На самом деле СССР вносил в фонд МККК вдвое бóльшую сумму, чем выделили США, и эта ежегодная субсидия продолжала поступать даже после 1 сентября 1939 г. Но когда в момент начала зимней войны между СССР и Финляндией МККК предложил свои услуги в обычной форме, ответа не последовало[80]. С тех пор дела шли все хуже и хуже. Подозрения уступили место убежденности в том, что МККК снисходительно относится к фашизму – фашизму, который во Вторую мировую войну чуть не уничтожил СССР. В фашистских государствах продолжали действовать национальные общества Красного Креста, которые эти государства склоняли к тому, чтобы использовать в своих целях. МККК, утверждали СССР и его союзники, должен был исключить общества, имеющие связи с фашистами. Комитет даже выказал готовность в апреле 1943 г. провести по просьбе германского Красного Креста расследование обстоятельств массовых расстрелов в Катыни и отказался от этого только тогда, когда стало ясно, что с советской стороны сотрудничества не предвидится. Кроме того, была проблема советских военнопленных. С лицемерием, степень которого, наверное, невозможно превзойти, СССР принялся обвинять МККК в том, что Комитет ничего не делал во время войны, чтобы защитить тех самых советских военнопленных, оказавшихся в руках Германии, от тяжелой участи которых Москва в то время по сути дела полностью дистанцировалась. Не успели закончиться военные действия, как СССР предъявил еще одну претензию. МККК в сговоре с «буржуазными» государствами и соответствующими национальными обществами Красного Креста теперь был обвинен в том, что он оказался настолько заинтересован в бедственном положении жертв войны, что поощрял советских граждан, находившихся в плену, а также в лагерях интернированных и «перемещенных лиц», к тому, чтобы они стали лелеять безнравственные мысли о том, чтобы вообще не возвращаться в Россию, несмотря на тот теплый прием, который Родина-мать собиралась им оказать. Таким образом, Москва не намеревалась больше вести какие-либо дела с Женевой сверх необходимого минимума. Представители советского общества Красного Креста и Красного Полумесяца иногда присутствовали на конференциях Красного Креста, проводимых при содействии Лиги. На совещании Совета управляющих Лиги, состоявшемся в июле 1946 г. в Оксфорде, они присутствовали с целью создавать всевозможные помехи МККК, что впервые открыто проявилось именно в тот раз. Они могли иногда присутствовать на таких региональных конференциях, как та, что проходила в Белграде в 1947 г. Они не собирались присутствовать на мероприятиях, организованных МККК, и никогда прямо не отвечали в те годы на обращения, которые адресовали им «монархо-фашисты», засевшие в МККК[81].

Москва едва ли питала более теплые чувства и по отношению к Берну. Дипломатические отношения между странами, давно прерванные, были с трудом восстановлены в марте 1946 г. Оскорбленные чувства Советов по поводу приема, оказанного русским экспатриантам, добровольным или принудительным, распространялись также и на швейцарцев. В середине 1945 г. СССР даже на некоторое время задержал нескольких швейцарских граждан, по-видимому в качестве заложников, пока не убедился, что советским военнопленным, бежавшим из Германии в Швейцарию, не ставятся препятствия на пути на родину. Без сомнения, страна, столь «буржуазная», как Швейцария, казалась особенно невероятным местом для проявления того рода беспристрастной и нейтральной филантропии, которую коммунисты в любом случае считали столь же невозможной, сколь и, говоря политическим языком, нежелательной.

Само собой, отказ СССР от участия в мероприятиях МККК предполагал и неучастие в основной работе по подготовке к дипломатической конференции 1949 г. До того момента, как советские делегаты неожиданно появились на конференции, о намерениях СССР в отношении новых конвенций можно было только гадать. Обмен догадками занял немалую часть переписки между другими государствами, поскольку все сочли желательным, а некоторые – крайне важным, чтобы СССР принял участие в этом законодательном процессе и взял на себя обязательства в отношении документов, которыми должен был увенчаться этот процесс. До тех пор пока советские делегаты не появились, чтобы непосредственно довести до всех точку зрения своей страны, другим государствам приходилось делать предположения, основываясь на том, что говорили те восточноевропейские союзники и сателлиты России, которые иногда показывались на подготовительных совещаниях или других мероприятиях, где можно было выяснить их настроения. Югославия была с самого начала самым агрессивным из союзников СССР, высказывая ровно те же самые нескончаемые жалобы и обиды против МККК за его предвоенные и военные моральные прегрешения и добавляя к ним свои собственные, местные основания для враждебности, связанные с тем, как Красный Крест обращался с югославами в лагерях в Италии и Австрии. Во время основного подготовительного мероприятия 1947 г. – апрельской конференции правительственных экспертов – задача представлять аргументы советской стороны была возложена на Польшу. На Стокгольмской конференции, состоявшейся в следующем году, официально никто не должен был представлять СССР, хотя его враждебная позиция была очевидной из-за характерной для его публичных высказываний грубости[82].

Швеция, которая предоставила место для проведения этой важнейшей конференции, в те годы занимала очень высокое положение в Красном Кресте и была особенно заинтересована в ее эффективной работе. Швеция сумела остаться нейтральной до самого конца войны, но она так активно участвовала в гуманитарной деятельности, что заслужила всеобщее уважение и восхищение. Шведский Красный Крест сыграл важную роль во многих крупных операциях по оказанию гуманитарной помощи, а его президент, энергичный граф Бернадотт, к концу войны ставший фигурой мирового масштаба и воспринимавшийся как выразитель либеральных и общечеловеческих ценностей, ради которых и велась эта война, теперь ревностно трудился ради помощи пострадавшим, примирения и восстановления мира. Сам Бернадотт жил в соответствии с тем образом, который сложился о нем у широкой публики. Он явно считал себя человеком, на которого была возложена некая миссия (более того, много миссий), и помимо того, что у него были налажены хорошие связи с элитами держав-победительниц, как личность производил достаточно сильное впечатление, чтобы держаться весьма самоуверенно. Достоинства и недостатки этого человека хорошо иллюстрируют те жаркие споры, которые поднялись вокруг его униформы и его самолета. Слепо преданный тому, что он, как и многие другие, называл «идеей Красного Креста», он изобрел для себя особую униформу Красного Креста, в которую входили военная фуражка и шинель с красными крестами на ленте и лацканах. Он использовал эмблему и для того, чтобы подчеркнуть чрезвычайную важность той работы, которую он в конце жизни выполнял для ООН в качестве ее посредника в Палестине, наиболее впечатляющим примером чего было ее нанесение на самолет, который ему предоставила ООН! Одобрял ли это Генеральный секретарь ООН, я не знаю. МККК, разумеется, это не нравилось, и в Комитете постарались убедить отказаться от всего этого. Бернадотт не мог понять почему, но согласился вынести этот вопрос на Стокгольмскую конференцию, где отрицательное решение было принято с соблюдением вежливости, но твердо – всего за несколько недель до того, как он был убит израильским экстремистом в Иерусалиме[83].

В самом движении Красного Креста идея Бернадотта подталкивала в сторону позиции членов Лиги против позиции МККК. Он с самого начала участвовал в дискуссиях, продвигая с 1946 г. свой план, целью которого было «заставить Международный комитет стать интернациональным как по составу, так и по функциям», и в качестве основного организатора конференции в Стокгольме в 1948 г., благосклонно исполняя роль председателя во время непрерывной кампании против МККК, которую проводили на этом форуме американцы и бельгийцы[84]. Однако его интерес и интерес его страны к этим вопросам, возможно, не может быть полностью объяснен политическими процессами внутри движения Красного Креста. По крайней мере два министерства иностранных дел подозревали, что за этим стоит некий грандиозный план. Директор политического департамента швейцарского Министерства иностранных дел 2 августа 1948 г. сообщил британскому представителю в Женеве, что «швейцарское правительство весьма озабочено шведским предложением относительно того, что Комитет следует интернационализировать… Во-первых, потому, что шведы старались придать вес своим претензиям на статус нейтралитета, сопоставимый со швейцарским, и, во-вторых, из-за личных амбиций графа Бернадотта». Для Уайтхолла в этом не было ничего нового. «Нам уже какое-то время было известно, – отметил чиновник высокого уровня из Министерства иностранных дел 9 августа, – что к числу амбиций графа Бернадотта относилось стремление к тому, чтобы Швеция стала северной Швейцарией, т. е. перманентно нейтральной, а сам бы он возглавлял шведский Красный Крест, либо соперничающий с МККК, либо заменивший его (sic!). Советское правительство испытывает неприязнь к швейцарскому правительству и МККК, так что оно вполне могло поощрять графа Бернадотта»[85]. Похожих взглядов по поводу надежд шведов и амбиций Бернадотта придерживался сэр Джон Кеннеди, ведущая фигура в британском Обществе Красного Креста. В апреле 1948 г. в беседе с сотрудником военного министерства он заметил, что, поскольку Швеция не смогла стать «нейтральной страной, воспринимаемой наравне со Швейцарией», и поскольку граф смог пробиться в Комитет, «шведы теперь, по-видимому, сменят курс и будут поддерживать точку зрения славян, и эта тенденция будет подпитываться растущим чувством страха перед могучим соседом»[86]. С могучим соседом действительно было трудно поладить, даже тем, кто очень к этому стремился.

Страх перед СССР, по твердому убеждению американских и британских дипломатов, вовлеченных в этот процесс, был главным фактором, определяющим состояние умов всех участников из континентальной Европы, и именно этим, с точки зрения англосаксов, отчасти объяснялось исключительное стремление европейцев сделать конвенцию о гражданском населении настолько всеобъемлющей, насколько возможно. Но если дело и обстояло именно так, то у меня на этот счет нет никаких явных доказательств; впрочем, возможно, это и не тот предмет, о котором люди будут с легкостью говорить. Более очевидным мотивом для такого рода конвенции – притом мотивом, в котором гораздо проще признаться, – было то, что произошло со странами, подвергшимися военной оккупации во время недавно закончившейся войны. Среди тех, кто принимал активное участие в подготовительной работе, несомненно, наиболее значительным действующим лицом была Франция.

Франция представляется во всех отношениях государством, чей подход к процессу пересмотра был наиболее запутанным. Отчасти это было следствием тяжелого опыта, через который недавно пришлось пройти этой стране, отчасти же (как предполагали американцы и англичане) – политической неразберихи и конституционной слабости.

Западных наблюдателей не могли не поражать две основные черты французской политики. Во-первых, Франция не переставала пребывать в состоянии «временного» правления, начиная с момента освобождения в конце 1944 г. и вплоть до осени 1946 г.; во-вторых, коммунистическая партия там была очень активна, не только как участник «переходной» политики, но и как крупнейшая партия, вошедшая в коалиционное правительство после выборов, состоявшихся в ноябре 1946 г., и находившаяся в нем вплоть до следующей весны и с тех пор бывшая наиболее явной антиамериканской и просоветской партией в Западной Европе. На снисходительный англо-американский взгляд, во Франции царил полнейший сумбур, страна потеряла свою прежнюю силу и решимость реализовать восстановление экономики и была не в состоянии ощутить ту скрытую национальную мощь, которую впоследствии высвободил де Голль. Проявлявшаяся время от времени нерешительность французской делегации на конференциях 1947 и 1949 г. объяснялась разногласиями внутри французского кабинета и изменениями курса вследствие давления лоббистских групп бывших военных, а также тех, кто попал в плен или был депортирован.

Кроме того, на французскую позицию повлияла необычайная сложность недавно пережитого страной опыта. С одной стороны, французы знали все о том, что значит быть захваченными, оккупированными, эксплуатируемыми, плененными, интернированными и депортированными. С другой стороны, они к тому моменту многое узнали о трудностях достижения признания доблестных бойцов Сопротивления законной воюющей стороной. За этими двумя предметами озабоченности, связанными с недавними событиями, маячил еще один, более традиционный, – он проявился, когда Межминистерский комитет, на который была возложена подготовка Дипломатической конференции, дошел до вопроса о допустимой интенсивности труда военнопленных. Франция в те годы остро нуждалась в рабочей силе, необходимой для материального восстановления страны, и выжимала все что можно из немецких военнопленных, которых соответственно вовсе не хотела репатриировать так быстро, как считал нужным МККК. Эти военнопленные также работали более восьми часов в день – предела, который, при прочих равных условиях, Франция хотела бы установить для защиты французских военнопленных в будущих конфликтах. Альбер Ламарль, глава делегации на Конференции правительственных экспертов в 1947 г., так сформулировал вопрос: «Франция должна, – сказал он, – обеспечить приоритет своих демографических и биологических интересов… Физическая защита французов, которые могут стать военнопленными, представляет собой постоянный вопрос жизненной важности, и должен перевесить все временные задачи»[87].

Следует упомянуть еще об одной отличительной черте французского подхода. Франция проявила особое рвение, чтобы привлечь к участию СССР, и проявила определенную жесткость в преследовании этой ускользающей цели. Уайтхолл и Вашингтон задавали себе вопрос, до какой степени это можно приписывать коммунистическому влиянию и до какой – страху перед Советским Союзом. Безусловно, забота об участии Москвы среди всех «стран Запада» была специализацией Франции; и, судя по всему, именно это, а вовсе не участие в политических интригах Лиги против МККК, подвигло ее в конечном итоге намекнуть, что если единственный путь заманить СССР за стол переговоров – это сдать МККК со всеми потрохами, то именно так и нужно поступить[88]. К счастью, до такой отчаянной меры дело не дошло, и на Дипломатической конференции Франция фактически поддерживала МККК больше, чем некоторые другие государства.

Сравнительно прямолинейный и простой подход Великобритании оказался в противоречии с ее конфликтным поведением на конференциях. Ревизия конвенций о Красном Кресте и, кроме того, конвенций о военнопленных с самого начала считалась на Уайтхолле желательной и необходимой. Великобритания приобрела богатый опыт применения законов о военнопленных и связанной с ними административной деятельности и обладала общей с государствами Содружества наций и США конструктивной способностью видеть обе стороны вопроса, а именно сторону тех, кто оказался в плену, и сторону тех, кто захватывал в плен. Несмотря на неизбежные сбои в отношениях в военное время, Великобритания вышла из войны с чувством восхищения перед Красным Крестом и большой к нему благодарности. МККК, со своей стороны, по-видимому, счел систему управления делами военнопленных в Великобритании пригодной для взаимодействия и эффективной. Таким образом, Великобритания была готова взять на конференцию хорошо проработанный план усовершенствования конвенций, в чем она была действительно заинтересована, и оказалось, что большинство ее предложений были приемлемы для всех.

Однако на этих традиционных для Красного Креста проблемах и заканчивался серьезный интерес к Комитету со стороны Великобритании, а ее солидарность с ним улетучивалась. У нее не возникло большого энтузиазма по поводу идеи распространения действия конвенций на внутренние конфликты наряду с внешними. Противодействие Великобритании стало настолько навязчивым и мелочным, что ее делегация в 1949 г. стала самой непопулярной из всех и навлекла на себя критику даже со стороны своих ближайших союзников. Помимо принципиальной критики проектов текстов со стороны Великобритании, можно привести два общих объяснения ее поведения. Во-первых, отношения Уайтхолла со своим Национальным обществом Красного Креста отличались от тех, которые считались нормальными в других странах. Следствием этого было полное отсутствие понимания того, что происходило в международном движении Красного Креста. Там, где другие национальные администрации делали свои национальные общества своими доверенными структурами (наиболее явно это относилось к США, но в разной степени также и ко всем, кто участвовал в работе движения), Уайтхолл не считал нужным это делать, а лица, обладающие властью в британском Красном Кресте, который сам по себе в то время был исключительно иерархической организацией, не подталкивали его к этому. Таким образом британское Министерство иностранных дел было избавлено от хлопот по поводу взаимодействия с какой-либо иной структурой Международного движения Красного Креста, помимо собственно МККК, что опять-таки выставляло Уайтхолл в особом свете. США и все прочие участники, о которых что-либо известно, сравнительно мало беспокоились по поводу статуса МККК. Комитет был – и остается – исключительной, единственной в своем роде, базирующейся в Швейцарии и управляемой швейцарцами неправительственной организацией, ради общей пользы наделенной квазиполитическими и дипломатическими функциями с согласия (часто молчаливого) государств. По-видимому, большинство западных государств наблюдало за его прагматичным, постепенным развитием без ревности или озабоченности. Уайтхолл, однако, относился к МККК в высшей степени настороженно, и поэтому нельзя считать, что в результате этих переговоров и конференций Великобритания оказалась в большом выигрыше с точки зрения ее интересов как по причине подозрительности в отношении МККК, так и из-за отказа поступиться своим суверенитетом, посылая официальных делегатов на конференцию Международного движения Красного Креста в 1948 г.

Американский подход был относительно спокойным. Опыт использования конвенций 1929 г. в военное время определил для США повестку дня в отношении пересмотра и усовершенствования, достаточно похожую на ту, которую выработала Великобритания, чтобы они могли вместе работать над большинством проблем, связанных с Красным Крестом и военнопленными; расхождения между ними были интересными, но бывали нечасто. Опытом США как первоначально нейтральной страны в этой войне – более того, нейтральной страны, граждане которой свободно перемещались по воюющим странам, – была обусловлена их более твердая поддержка целей и задач будущей конвенции о защите гражданского населения; а из их собственного исторического опыта ведения гражданской войны, возможно, как раз и проистекало их более благосклонное отношение к предложениям распространить действие конвенций на внутренние конфликты.

Однако всякий раз, когда военные и гуманитарные соображения вступали между собой в противоречие, американские военные выступали с тех же позиций, что и британские (а в конечном итоге и советские). Шероховатости, иногда возникавшие в отношениях между британской и американской делегациями на конференциях 1947 и 1949 г., были не столько связаны с сутью предмета обсуждения, сколько с процедурными и стилистическими разногласиями. Поведение британцев на переговорах нередко утомляло, а убежденность Великобритании в собственной непревзойденной мудрости и столь же непревзойденной важности было трудно переносить.

Кроме того, США не слишком беспокоились по поводу СССР. Вопрос советского участия мало заботил Вашингтон. Французы не могли этого понять и до последней минуты всеми способами пытались заставить Госдепартамент посмотреть на ситуацию их глазами, но без успеха. На начало зимы 1948–1949 гг. Вашингтону, по-видимому, было глубоко безразлично, соизволят русские появиться или нет, – и эта упорная позиция, как можно предположить, наблюдая за поведением русских дипломатов, на самом деле намного сильнее повлияла на их решение участвовать в конференции, чем суета французов.

Несмотря на то что между правительственными ведомствами США и Американским Красным Крестом существовало настолько тесное и непринужденное сотрудничество, что между ними не возникало разногласий по поводу совместной работы, как на подготовительном этапе, так и собственно во время конференции (до такой степени, следует отметить, что Гарольд Старр, делегированный этим обществом, представлял свою страну в Комитете I вместе с господином Мак-Каоном из Государственного департамента и коммодором Ханзикером из Военно-морского флота США), Госдепартамент, судя по всему, не стремился втягиваться в политические игры внутри движения Красного Креста. Он не выступал за МККК против Лиги, но и не поддерживал Лигу против МККК. Администрация США, по-видимому, считала, что может иметь дело с любым центральным органом международного Красного Креста, какой только может существовать, но изначально отдавала предпочтение МККК, работой которого во время войны она, как и Уайтхолл, открыто восхищалась. Но Американский Красный Крест глубоко погрузился в политические процессы, о которых мы уже упоминали. Да и разве могло быть по-другому, когда Лига начала свое существование и развивалась как его протеже – в то время когда Северная Америка обеспечивала бóльшую часть денег для обеспечения деятельности Красного Креста по оказанию помощи и реабилитации, которой в те послевоенные годы, казалось, конца не предвиделось, – и когда председатель Американского Красного Креста был также и председателем Лиги?[89]

Сравнительно долгое время, прошедшее между формальным приглашением МККК и открытием Конференции правительственных экспертов, предоставило Лиге достаточно возможностей, чтобы присоединиться к делу. Она бы в любом случае не осталась в стороне – устав МКК и межвоенная практика гарантировали ее участие, – но теперь, когда воинствующие члены Лиги широким фронтом надвигались на МККК, чтобы вынудить его, если получится, сдаться или по крайней мере поделиться своими прерогативами, особый интерес Лиги к конвенциям непременно должен был быть учтен. Кампания началась с краткой встречи во время совещания Совета управляющих Лиги в Оксфорде, состоявшегося в середине июля 1946 г., и продолжилась сразу же после этого в Женеве, где была созвана Предварительная конференция национальных обществ, призванная рассмотреть «различные вопросы, которые возникли во время войны» и которые необходимо будет решить в течение 1948 г.[90] Одним из итогов этой Предварительной конференции было учреждение Исполнительным комитетом Лиги специальной комиссии с целью тщательной проверки документов, которые МККК готовил для Конференции 1948 г., семнадцатой по счету конференции движения, проведение которой было запланировано в Стокгольме.

С середины 1946 г. МККК не обладал той полнотой контроля над процессом, которой ему, вероятно, хотелось. Лига не имела возможности вмешиваться в организацию Конференции правительственных экспертов, состоявшейся в апреле 1947 г. Но если оставить в стороне этот факт, МККК был вынужден управлять ситуацией сразу на нескольких «игровых площадках», находясь в шаткой позиции, с которой кое-кто был не прочь его столкнуть. С одной стороны, СССР и государства, которые уже были или вскоре должны были стать его сателлитами, в силу многих причин проявляли враждебность и с удовольствием готовились половить рыбку в мутной воде во имя реализации своих долгосрочных планов; Великобритания поддерживала работу МККК, но была хронически неадекватна в оценке собственного статуса; Франция была одержима потребностью втянуть СССР в процесс, чего бы это ни стоило МККК. С другой стороны, активисты Лиги возобновили естественную для них кампанию против главенства Женевы и использовали для борьбы с ним все трудности и разочарования, с которыми столкнулись национальные общества во время войны. В этих обстоятельствах неудивительно, что возникла определенная путаница по поводу того, кто что готовит для Стокгольмской конференции, а следовательно, и по поводу того, какой орган (или органы) движения Красного Креста будет вносить окончательную правку в проекты текстов, прежде чем последние будут включены в повестку дня дипломатической конференции.

Правительства тоже могли пребывать в некотором замешательстве по поводу событий, которые могли произойти в Стокгольме, и их значения. Юридически они, по сути дела, не были обязаны воспринимать документы конференции всерьез. Те государства, которые подписали Женевские конвенции, могли отправлять делегатов на конференции движения, происходившие раз в четыре года, и по желанию участвовать в выработке резолюций; но эти полномочия никоим образом не распространялись на определение окончательного результата процесса выработки соглашения, в каковом процессе у Дипломатической конференции будут все козыри. Однако Стокгольмскую конференцию нельзя было полностью игнорировать, и даже те государства, которые, подобно Великобритании, были далеки от Международного Красного Креста и его статутов, не могли этого себе позволить. Даже в Уайтхолле, когда все уже было позади, возникло нечто вроде пожелания, что Королевству следовало бы отнестись к конференции более серьезно, потому, что, каков бы ни был ее международный правовой статус и каковы бы ни были политические соображения – вроде защиты МККК от тех, кто пытается подорвать его позиции, или принятия решения по поводу того, что же все-таки делать с СССР (вопроса, на тот момент бывшего предметом растущей озабоченности Запада), – конференция была той стадией, через которую должны были пройти проекты текстов, входящих в повестку дня дипломатической конференции. Форма, которую примут эти тексты, в зависимости от того, с какой стороны на нее посмотреть, сделает работу Дипломатической конференции более трудной или более легкой. С британской точки зрения в результате будущая работа стала более трудной. У. Н. Гарднер, один из двух официальных наблюдателей (Великобритания не позволила бы должностным лицам быть делегатами), отмечал, когда вернулся с конференции, что тексты стали хуже и что, в частности, проект Конвенции о защите гражданского населения приобрел «форму, которая, вероятно, не могла бы, как кажется, думаю, быть принята правительством Соединенного Королевства, если документ не будет радикально переработан». Однако представитель США, как он был вынужден признать, придерживался мнения, что тексты были достаточно хороши, чтобы быть включенными в повестку дня для Женевы, и что, более того, правительства, воздержавшиеся от полноценного участия в Стокгольмской конференции, могут винить только себя в том, что им не нравится конечный результат[91].

Проекты текстов, выработанные на конференции 1948 г., не были в точности теми же, с которыми начала работать конференция 1949 г. МККК слегка подправил их en route[92] точно так же, как он подправил проекты, выработанные на конференции 1947 г. en route в Стокгольме. Специалисты по подготовке проектов документов, работающие в правительственных ведомствах, тут же заметили внесенные изменения и соответственно изменили свои планы действий. Некоторые из этих поправок застряли, другие прошли. Разная судьба этих поправок ясно отражает степень, до которой МККК, несмотря на нажим, которому он подвергся со стороны остальных участников движения (или благодаря ему), сохранял практический контроль над процессом выработки текстов в течение трех лет, когда разрабатывались новые Конвенции. Комитет настаивал на применении собственных суждений и добивался включения собственных идей без предварительной обязательной консультации с государствами. Наиболее примечательным начинанием МККК в этом ключе было появление в повестке дня 1949 г. четырех новых общих статей (т. е. общих для каждой конвенции), призванных удовлетворить принятый в Стокгольме voeu[93], чтобы было предпринято нечто весомое с целью «пресечь нарушения гуманитарных конвенций». На деле было предпринято следующее: в декабре 1948 г. в Женеве была созвана узкая комиссия экспертов, в которую вошли Херш Лаутерпахт (Hersch Lauterpacht), самый известный британский профессор международного права, Жан Гравен (Jean Graven) один из столь же знаменитых швейцарских профессоров, Мартинус Мутон (Martinus Mouton), капитан военно-морского флота Нидерландов и судья верховного апелляционного суда этой страны, и уважаемый британский юрист полковник Генри Филлимор (Henry Phillimore), который, как и Мутон, совсем недавно получил опыт в деле преследования за военные преступления, когда работал в Нюрнберге в составе группы обвинения[94]. Под председательством Макса Хубера, известнейшего международного юриста, в течение многих лет занимавшего должность судьи в Постоянной палате Международного Правосудия, эта комиссия выработала проекты статей, из которых впоследствии, после множества пререканий и смягчений, получились общие статьи о «серьезных нарушениях», ставшие одним из самых выдающихся нововведений 1949 г.

В течение нескольких месяцев было неясно, когда же наконец соберется Дипломатическая конференция. Какая процедура меньше всего будет раздражать русских? Следует ли созвать второе совещание правительственных экспертов, чтобы снова навести порядок в текстах после стокгольмских гуманитарных изменений и поправок (которые привели в ужас Уайтхолл и не слишком нравились ни Вашингтону, ни Канберре), или достаточно будет сделать перерыв в середине Дипломатической конференции, во время которого правительства смогут повторно проанализировать проделанную работу?[95] Последнее предложение было совершенно неприемлемым для государств, чьи делегации должны были ехать издалека – они настаивали, чтобы конференция, коль скоро она будет созвана, должна приняться за работу и закончить ее, не делая перерывов. Швейцарское правительство придерживалось того же мнения. К концу сентября 1948 г. оно направило правительствам сообщения о созыве конференции 25 марта 1949 г. с приглашением принять в ней участие. Но Дипломатическая конференция фактически началась только 21 апреля, т. е. почти на месяц позже, поскольку выяснилось, что лидер французской делегации Альбер Ламарль и некоторые другие по досадному совпадению оказались заняты в это же время на других конференциях.

Делегации готовились к конференции, в которой многое казалось непредсказуемым. Предметы их беспокойства, могущие ограничить возможности для договоренностей, и болевые точки выходили за рамки чисто локальных интересов. В конце концов, вокруг бушевала «холодная война». Вопрос участия или неучастия в конференции СССР, естественно, был принципиальным вопросом, постоянно обсуждавшимся на протяжении всей зимы. Другой важный вопрос состоял в том, насколько «стокгольмские тексты» будут и смогут служить удовлетворительной базой для серьезной дипломатической работы, и на него давались разные ответы в многообещающем буклете «Замечания и предложения», выпущенном МККК в феврале 1949 г., и в осторожном британском правительственном «Меморандуме по Конвенциям о защите жертв войны» (направленном в Берн с просьбой распространить его копии среди всех вероятных участников). Кроме того, имелись вопросы и по поводу списка приглашенных. Как насчет Японии и Германии? Уайтхолл считал, что обе должны присутствовать в каком-то скромном качестве, и Япония в конце концов направила наблюдателей, но Вашингтон категорически запретил любое участие Германии[96]. О разочаровании Берна по поводу неучастия Цейлона и Южно-Африканского Союза (что было тем более странно, что эта страна направляла своих делегатов на конференцию 1947 г.) было надлежащим образом доведено до сведения Уайтхолла[97]. Состоялся обмен мнениями между государствами, которые надеялись на взаимную поддержку, стремились завести друзей или использовать свое влияние. Если что-то в подобном же роде происходило между Москвой и столицами сателлитов, то это невозможно было узнать, однако на конференции было отмечено, что сателлиты всегда голосовали так же, как СССР, и что между ними явно было заранее спланировано разделение труда в том, что касается участия в дискуссиях. Канада в ходе подготовки была больше склонна консультироваться с США, чем с Великобританией. Австралия и Новая Зеландия общались между собой больше, чем Австралия общалась с другими государствами. Дания стремилась заранее, до начала конференции, объединить все скандинавские страны, но ей это не совсем удалось. В Женеве, однако, все они, включая Финляндию, «гармонично сотрудничали»[98].

США почти не проводили предварительных консультаций с другими государствами по поводу конференции, за исключением Канады и Великобритании. Широкий обмен мнениями с Францией касался русской проблемы со всеми теми побочными ответвлениями, которые Франция в ней усматривала. Определенные расхождения с позицией Великобритании обнаружились на ранней стадии работы, и были предприняты попытки их разрешить, главным образом когда сэр Роберт Крейги (Sir Robert Craigie), назначенный главой британской делегации, смог в конце февраля 1949 г. сделать остановку в Вашингтоне во время одного из американских праздников. Он отметил в записях, что прекрасно поладил с людьми, с которыми встречался, и был особенно обрадован, когда узнал, что его американским визави на конференции будет Леланд Харрисон (Leland Harrison), опытный дипломат и бывший посол, как и он сам. Но разногласия по существенным вопросам остались, порождая временами шероховатости в отношениях между двумя державами во время конференции, причем обе делегации постоянно выражали сожаление, что не могут достичь полной гармонии между собой. Идти не в ногу с основными военными союзниками по «особым отношениям» казалось американцам не совсем правильным. Равным образом далеким от идеала отношений и тем более удивительным для Вашингтона, – по-видимому, потому, что это стало полной неожиданностью, – оказалось проявление некоторой ненадежности со стороны государств Южной Америки, воспринимавшейся как своего рода недисциплинированность. Неизвестно, в какой степени их делегаты были проинструктированы голосовать вместе с США (Бразилия, например, заявила, что ее делегаты на конференции 1947 г. получили такие инструкции), но очевидно, что делегация США, которая устроила один из своих двух больших приемов исключительно для южноамериканцев, испытала определенное негодование, когда они ее не поддержали в самые важные моменты[99].

Мы уже отметили неоднозначные отношения Великобритании с теми, кого она могла бы считать естественными союзниками, ожидая от них соответствующего поведения, – с государствами – членами Содружества наций и США. Хотя инструкции и приоритеты делегаций стран Содружества не совпадали в точности с теми, из которых исходила британская, тактичные предварительные обсуждения и предсказуемая взаимная симпатия гарантировали, чтобы царапины в отношениях не превращались в открытые раны. Сотрудничество между ними продолжало развиваться в ходе конференции 1949 г., и где-то на середине ее работы они начали проводить «периодические совещания по тактической координации». Проамериканские настроения Канады, проявлявшиеся в случаях разногласий между Великобританией и США, по-видимому, не слишком нарушали равновесие. Индия, если не считать ее «чрезмерной окрашенности в «гуманитарные» тона», считалась не склонной к тому, чтобы вступать в стройные ряды противников Советского Союза. Пакистан, напротив, оказался весьма полезен, не в последнюю очередь потому, что мог привести с собой делегации других мусульманских стран[100].

И британская, и американская делегации сочли желательным добавить к бремени своих забот (и без того тяжкому, поскольку в численном отношении они не были большими и приехали с трудными заданиями) определенное количество систематического лоббирования и подкупа. В то время как, выражаясь благопристойными терминами из официального отчета Леланда Харрисона, «члены (американской) делегации принимали за ланчем маленькие группы делегатов, с которыми желали поближе познакомиться», британская делегация стремилась компенсировать непопулярность своей переговорной тактики с помощью систематического светского общения. На своем двенадцатом ежедневном совещании 5 мая делегация проанализировала ситуацию, в которой оказалась, и составила план действий. Сэр Роберт Крейги отмечает, что у него состоялась «вполне удовлетворительная беседа с господином Харрисоном». Джон Александер, отвечавший в делегации за вопросы стратегии, сказал, что, по его мнению, «есть два человека, которые всеми силами стремятся не соглашаться с Великобританией, если только могут найти малейший повод для этого, – это господин Кастберг из норвежской делегации и генерал Дилон из США». Что с ними делать? Можно ли смягчить их позицию? «Господин Гарднер [ветеран военного министерства] сказал, что, хотя он считал господина Кастберга фанатическим приверженцем своих позиций, он оказался более открытым к доводам других, чем генерал Дилон». Крейги тогда взялся уломать Кастберга, в то время как Александер «должен опробовать свое мастерство на генерале Дилоне»[101].

Но это не все. Великобритания неудачно начала, и исправить ситуацию ей было нелегко. Александер взялся «распространить для рассмотрения предварительное предложение по поводу возможной расстановки сил». Господин У. В. С. Синклер, юрисконсульт Министерства финансов, поддерживая его точку зрения, сказал, что он «уже начал работать с мексиканцами». Примерно через неделю план был готов, и в двадцать четвертом циркулярном письме Александера, озаглавленном «Связь с другими делегациями», предлагался «своего рода перечень обязанностей, в котором определялось, кто и что берет на себя, с кем работает… Не включены великие державы (в том числе Монако), разумеется, Содружество и те, кого будет трудно, если не бесполезно, обхаживать»[102]. Насколько полезным оказалось все это запланированное общение, невозможно оценить. Документы британской делегации свидетельствуют о том, что оно продолжалось до самого конца, а также фиксируют тревожные оценки перспектив голосования, как, например, в тридцатом циркулярном письме от 11 июля, где содержалась докладная записка Александера на эту тему. По его оценке, обычно выступают вместе с Великобританией и всегда поддаются убеждению десять стран: Канада, Австралия, Новая Зеландия, Греция, Люксембург, Франция, Италия, Бельгия, Нидерланды и Ирландия. Тех, кого в принципе возможно убедить, – около десятка, их возглавляют США, далее следуют «свободные скандинавы» и Ватикан. Центрально- и южноамериканцев, а также Финляндию он характеризовал как непредсказуемых и не имеющих постоянного мнения. К числу оппонентов Великобритании он отнес 9 стран, а именно советский блок плюс Израиль[103].

Израиль, Монако и Ватикан вместе составляли курьезное трио, иллюстрирующее степень влиятельности, которой могут обладать маленькие, даже крошечные государства при благоприятном стечении обстоятельств. В словах британского социального стратега Александера звучал не только сарказм, когда он говорил о «великих державах (в том числе Монако)». Делегацию Монако возглавлял энергичный и влиятельный французский профессор права из Экс-ан-Прованса Поль де Жоффр де ла Прадель.

Монако имело значение, в частности, потому, что имел значение он. Де ла Прадель был одним из тех, кто внес наиболее глубокий и содержательный вклад в дискуссию (через два года после конференции он опубликовал уникальную по своей ценности книгу). Он также выступал как влиятельный представитель одной из самых упорных групп давления, Международного комитета по военной медицине и фармации, базировавшегося перед войной в Монако, от которого исходило множество гуманитарных предложений. Конечно, Монако всегда голосовало так же, как Франция. Но, когда это было возможно, княжество становилось на сторону Святого Престола. Можно предположить, что Ватикан за кулисами конференции был столь же активен, сколь и на сцене. Например, Канада, бывшая лишь частично католическим государством, на конференции поддерживала Рим с его надеждами, опасениями и претензиями[104]. Великобритания никоим образом не могла занимать высокое место в списке дипломатических союзников Рима, но почти в самом начале конференции 1949 г. монсеньор Бернардини, папский нунций в Швейцарии и глава делегации Святейшего Престола, устроил встречу с одним из представителей британской делегации, чтобы сообщить и ее членам о предметах своей особой заинтересованности, таких как статус взятого в плен личного состава медицинских служб и армейских духовных лиц, состояние законодательства о репатриации военнопленных и некоторые жалобы. Он сообщил, что Св. Престолу не было предложено оказать помощь в организации церемонии выбора вице-председателей во время открытия конференции; что Св. Престол считает, что «в гуманитарной конвенции следует хотя бы один раз упомянуть о Боге, даже если это раздражает русских»; и что, кроме того, налицо противодействие его желанию быть в числе потенциальных субститутов державы-покровительницы[105]. В британских документах не говорится, как эта информация была воспринята. Они гораздо более информативны в отношении реакции британцев на энергичный выход Израиля на арену международной конференции.

В тот момент, когда Уругвай направил запрос правительству Швейцарии от лица правительства Израиля по поводу того, может ли последний немедленно приступить к процессу присоединения к конвенциям 1929 г., Израиль всего лишь несколько недель существовал в качестве независимого государства (с 14 мая 1948 г.). Швейцарский дипломатический представитель в Лондоне поинтересовался реакцией на это Великобритании и стран – членов Содружества наций[106]. К моменту открытия Стокгольмской конференции, т. е. примерно через десять дней, Египту – единственной стране, которая открыто возражала против участия Израиля – можно было сказать, что Израиль провел все надлежащие процедуры по присоединению, и правительство Швейцарии, а также МККК сочли возможным, чтобы он присутствовал на конференции в качестве наблюдателя[107]. Господин Гарднер позже рассказывал, как он пытался (безуспешно) смягчить позицию египтян, заметив, что статус наблюдателя не слишком много значит; в список наблюдателей, например, входят организации бойскаутов и девочек-скаутов. Но Израиль вовсе не был молчаливым наблюдателем, подобным этим организациям (и, если уж на то пошло, подобно советской делегации). Он выступил с вызывающе дерзкой речью (выслушанной в гробовой тишине) в защиту своей репутации и намерений в гуманитарной сфере, настаивая на том, что помощь Красного Креста пострадавшим должна оказываться в Израиле евреям точно так же, как и арабам[108]. К моменту открытия Дипломатической конференции, состоявшегося восемь месяцев спустя, отношения между Израилем и арабскими мусульманскими государствами приняли хорошо известный вид. Сирия незамедлительно поставила под вопрос правомерность присутствия Израиля. Из этого ничего не вышло, но зато много шуму вышло из заявления Израиля о том, что если мусульманские государства не откажутся от использования эмблемы Красного Полумесяца вместо принятого всеми Красного Креста (с которым, если он снова станет единственным, универсальным символом, Израиль, со своей стороны, охотно готов согласиться), то Израиль будет вынужден просить разрешить ему использовать Красную Звезду Давида. Вопрос немедленно принял политическую окраску. Впервые на столь высоких форумах Красного Креста высокая международная политика пустила под откос гуманитарные соображения (пусть и лишь на короткое время). Споры по этому поводу были долгими и накаленными, а накал страстей – огромным. При первом голосовании Израиль потерпел поражение при 21 голосе «против», 10 «за», 8 воздержавшихся и 19 отсутствующих. Поскольку голосование было поименным, последовало столь интенсивное политическое лоббирование, что высокопоставленный представитель австралийской делегации заявил, что оно стало настоящей помехой работе. Удалось достичь соглашения о том, что голосование будет тайным. Так и было сделано, в результате чего Израиль, к его досаде, снова потерпел поражение, на этот раз 22 голосами против 21[109].

Дипломатическая конференция: что произошло и чего не произошло

Конечно, определяющими для конференции были главным образом три фактора: составленные заранее тексты, вошедшие в повестку дня, соотношение сил делегаций государств, на ней присутствующих, и инструкции, полученные ими от своих правительств (необходимо помнить, что эксперты МККК принимали участие в конференции только как «наблюдатели»). То, что происходило на конференции, отнюдь не было равнообъемным тому, что получилось на выходе. Славные плоды ее работы – четыре новые конвенции – анализируются в следующем разделе. Здесь же я напомню о плодах, которые увяли, не успев даже зацвести. Для тех, кто интересуется историей, политикой и международными отношениями в первую очередь или наряду с правом и правоприменительной практикой, то, что не вошло в конвенции, может оказаться по меньшей мере столь же важным, как и то, что в них вошло.

Степень, до которой поведение делегаций на переговорах определялось контролем из их столиц, часто становилась предметом обсуждений. Очевидно, что для стороны, заинтересованной в сделке или компромиссе, важно знать, способна ли другая сторона выполнить свои обязательства. Давали ли полученные ею инструкции достаточные полномочия, чтобы налагать обязательства на пославшее ее государство? По какому числу вопросов ей нужно было получать дополнительные инструкции из центра? Идет ли речь о фиксированной политике государства или соображения, связанные с перипетиями внутренней политики, могут поменять его позицию? Великобритания и США полагали, что Франция – это как раз последний случай, и подтверждением этого служил тот факт, что номинальный глава французской делегации Робер Бетоло (Robert Betolaud) был не профессиональным дипломатом или юристом, а министром по делам бывших военнослужащих и жертв войны, по роду занятий вовлеченным в одну из сложнейших сфер французской послевоенной политики.

Делегации США и Великобритании, со своей стороны, не сталкивались с подобными затруднениями, но со своими столицами взаимодействовали по-разному. Делегация США пользовалась большей свободой маневра, чем британская, и ее общение с Вашингтоном было намного проще. Делегация Великобритании прибыла в Женеву с подробно расписанным заданием и практически не обладая свободой отходить от него без предварительного согласования с руководством. Когда задание оказывалось нереализуемым, британские делегаты должны были добавлять к своей и без того тяжелой работе постоянную переписку с Уайтхоллом, не говоря уже о растущем количестве наносимых и принимаемых визитов – деятельности, которой могли так активно заниматься, конечно, только европейские участники. Три «белые» делегации из Содружества наций получили четкие и полные инструкции, которые давали им право ограничить сношения со столицами случаями нескольких крупных новелл или столь затруднительных дилемм, что они превосходили всяческое воображение.

Тексты по существу были те же, что годом ранее были разработаны в Стокгольме. МККК в ходе промежуточной их обработки по существу мало что изменил. У всех серьезных участников конференции в Женеве были оговорки по поводу того или иного аспекта стокгольмских текстов, но только Великобритания открыто заявляла, что считает их неприемлемыми. Но поскольку Великобритания предпочла остаться в стороне от дискуссий, в ходе которых вырабатывались эти тексты, то с ее стороны едва ли было так уж обоснованным требовать их полной переделки. Однако именно это она и делала, сначала путем уже упоминавшегося циркулярного письма, отправленного в Берн для дальнейшей рассылки в начале 1949 г.; затем путем интенсивного лоббирования в странах – членах Содружества наций и в меньшей степени (очевидно, из осторожности) в США; а также путем выработки делегацией в ходе самой конференции «огромного числа поправок, часть из которых не имели ни малейшего сходства со статьями в оригинальном тексте»[110]. Некоторые действия британцев позволили им достичь того, к чему они стремились, но это стоило им популярности и влияния, что привело естественных союзников Великобритании к выводу, что ее было бы лучше избегать, не в последнюю очередь из-за того, что в результате ее действий определенные рычаги влияния попали в руки государств, потенциально не столь дружественных.

Делегации сильно различались по численности, опыту и таланту. Во главе по крайней мере самых крупных делегаций стояли профессиональные дипломаты, специально для этого включенные в их состав. Владение предметом, которого такие люди быстро достигали, было впечатляющим. Делегации крупных держав обычно полностью или частично состояли из тех же экспертов и должностных лиц, которые вместе работали над проектами текстов на Конференции правительственных экспертов или в Стокгольме. Они с большой вероятностью уже хорошо знали тексты, были способны понять, о чем вообще идет речь и быстро определить незнание материала или незнакомство с ним у членов делегаций, которые были хуже подготовлены, по мнению других, из-за отсутствия опыта, изолированности, незначительности, неразумия, невнимания или (как иногда утверждалось) безответственности[111].

Делегаты государств, которые воспринимали процесс очень серьезно, не могли не ощущать раздражение, когда менее серьезно настроенные делегаты подолгу разглагольствовали, вносили непрактичные предложения и пропускали совещания комитетов (что случалось все чаще, по мере того как конференция продолжалась), но при этом принимали равное со всеми участие, когда дело доходило до голосования, которое в конечном счете решало все. Между размером государства и численностью делегации, с одной стороны, и качеством вклада в работу конференции – с другой, не было никакой корреляции. Например, делегация Монако, состоявшая из трех человек, как уже было сказано, вносила весомый вклад, а единственный делегат от Бирмы, генерал Оун, который приехал в Женеву, будучи военным атташе в Лондоне, один стоил многих. Дания – маленькое государство по мировым масштабам, но ее делегация из семи человек была многочисленнее, чем делегация Китая или Индии, ее члены знали, о чем они говорят, а личность ее лидера придавала ей такую ударную силу, о которой едва ли можно было подозревать[112].

Первое, что сделала советская делегация на первом деловом совещании, – предложила дополнить повестку следующего дня пунктом: «приглашение Белоруссии и Украины на Конференцию». Никто не возражал ни в первом, ни во втором случае, численность собственной делегации СССР на конференции была доведена до нормы, которая у него была с самого начала работы в ООН. Ни одна делегация не вмешивалась в обсуждение более часто и более целенаправленно, как советская. Трудно сказать, была ли она так хорошо подготовлена, как могла бы быть (в соответствии с теми стандартами, которые «западные» державы установили сами для себя). Характерно, что СССР не принимал участия в подготовительных работах предыдущих трех лет. Теперь же он вдруг полностью погрузился в работу на заключительном этапе, поддерживая стокгольмские тексты с энтузиазмом, который только вызывал подозрения. У сэра Роберта Крейги сложилось впечатление, что русские были хорошо подготовлены технически и искусны тактически. У высокопоставленного члена его команды Артура Стратта из Министерства внутренних дел было другое мнение. Он заявил, что главный юрист русской делегации Морозов фактически признался, что до конференции не читал проект Конвенции о защите гражданского населения[113].

Энтузиазм, продемонстрированный Советским Союзом и его сателлитами по поводу стокгольмских текстов, вызвал удивление и подозрения и по другим основаниям, не связанным с неучастием русских в их подготовке. Тот факт, что СССР, столь опытный и мощный в военном отношении, столь «реалистичный» и безжалостный в политическом, поддержал проекты текстов, которые все остальные крупные военные державы считали чрезмерно растянутыми из-за человеколюбивого энтузиазма до неприемлемо «идеалистических» размеров, показался странным, во всяком случае делегациям Великобритании, стран Содружества наций и США. Исследованию причин восторженного отношения к ним со стороны Советского Союза и восточноевропейских стран как составной части образа действий этих государств в Женеве должен предшествовать анализ общего «гуманистического» духа, который пропитывал конференцию и придавал ей характерный оттенок. То, как делегаты его ощущали и реагировали на него, объясняет многое в их поведении на конференции, не говоря уж о том, что благодаря ему к вековой истории дискуссии была добавлена еще одна страница.

Удержать поведение на войне в определенных человеческих рамках – такова была цель каждой из сторон, и такова же была цель всех усилий, сделанных за предшествующие восемьдесят лет. Проблема, стоявшая перед ними в тот момент, представляла собой mutatis mutandis[114] всю ту же классическую проблему, что и всегда: каким ограничениям в том, что касается природы и методов применения оружия, должно быть подчинено ведение войны в ее нынешней фазе? Только что закончившаяся война выявила настолько разрушительные изменения как в природе, так и в методах применения, что мыслящие и тонко чувствующие люди, вероятно, повсеместно стали разделять всеобщую озабоченность тем, чтобы подчинить их правовому контролю. Какими были бы взгляды немецкой и японской делегаций, если бы они смогли участвовать в обсуждении, мы можем только гадать, но на основании тех жалоб, которые время от времени доносились из Берлина и Токио во время войны, можно достаточно обоснованно заключить, что даже тогда идея ограничения военных действий уже достаточно оформилась для того, чтобы немецкие и японские голоса могли присоединиться к общему послевоенному хору. Они не добавили бы в него никаких фальшивых нот и неверных ритмов помимо тех, которые в нем уже присутствовали.

Гораздо легче определить, на чем следует закончить обзор этого гуманитарного спектра, чем то, с чего его следует начать. Оканчивается он там, где начинает проявляться неспособность некоторых самых мощных государств-победителей честно придерживаться определенных ограничений, обладающих, как признавали даже выразители мнений военных кругов, большой гуманитарной привлекательностью. Начать же вполне можно было бы с разнообразных смелых идей, получивших хождение в движении Красного Креста, как только закончилась война, и нашедших свое формальное выражение в отчетах и резолюциях его международных форумов[115]. Предварительная конференция национальных обществ Красного Креста, проходившая в Женеве с 26 июля по 3 августа 1946 г., выразила надежду на то, что даже национальные общества воюющих между собой государств будут в военное время держаться вместе. Что касается МГП, то, помимо требований максимального расширения защиты гражданского населения, страдающего под вражеской оккупацией, и лиц, оказавшихся на вражеской территории, возобновились довоенные требования запрета воздушных бомбардировок гражданского населения и вдобавок получила новую жизнь рекомендация распространить этот запрет на «применение всех средств химической и бактериологической войны, а также использование атомной энергии для военных целей». Выражением этих настроений на конференции стала получившая широкую известность позиция греческого делегата профессора Микеля Песмазоглу. Международное право, заявил он, осталось тем же, чем оно было раньше, до того как была развязана «тотальная война» с ее ужасающими нарушениями всяческих законов:

«Война превратилась в бойню, и воюющие стороны наносят удары по вражеской армии и гражданскому населению в равной степени, не делая никаких различий. Однако любые злоупотребления вызывают соответствующую реакцию… Совесть международного сообщества требует осудить все эти варварские деяния. Мир потрясен потоками пролитой крови, грудами костей, горами обломков… Созывается новый крестовый поход против всех этих жестокостей… Мы созваны сюда, чтобы осуществить это всеобщее стремление… Мы осознаем волю всех тех, чьи жизни, будь то в качестве заложников, депортированных или павших на поле битвы, были принесены в жертву безумию людей, которые считали, что защита человеческих существ – не более чем плод воображения интеллектуалов…

Эти мученики не требуют мести, но вопиют, чтобы их жертва не была напрасной. Они умоляют о том, чтобы стать последними жертвами всех тех теорий, согласно которым человек существует только для государства, а не государство – для счастья своих граждан»[116].

МККК (чье место в реализации столь далеко идущих планов запальчиво оспаривалось сторонниками Лиги) никогда не выражал, разумеется, свои гуманистические цели в столь патетических терминах. Тем не менее в том, что касается сущности МГП, его надежды и планы были аналогичны надеждам и планам движения в целом в том виде, как они были представлены на этой конференции 1946 г., и в том, что касается (неатомных) бомбардировок, конференции достаточно было сослаться на довоенные резолюции МККК и серию циркулярных писем, направленных МККК во время войны противоборствующим сторонам, где выражалось сожаление в связи с ростом степени неизбирательности бомбардировок и последовавших из-за этого страданий мирного населения – серию, которая завершалась письмом от 5 сентября 1945 г. (в котором МККК не преминул высказаться и об атомной кульминации ужасов войны), в предпоследнем абзаце которого написано следующее:

«Тоталитарная война породила новые методы ведения военных действий. Означает ли это необходимость признания того, что следует прекратить юридически защищать отдельных людей и отныне считать их просто единицами воюющих коллективов? Это стало бы крушением фундаментальных принципов международного права, которое направлено на то, чтобы защищать людей физически и духовно… Если война отрицает ценность и достоинство [человека], она с неотвратимостью продолжит превращение в ничем не сдерживаемое разрушение, потому, что разум человека, по мере того как он все больше познает действующие во вселенной силы с целью их использования, по-видимому, лишь ускоряет движение по этому фатальному пути… Но идеал Красного Креста остается воплощением идей неотъемлемой ценности и достоинства людей»[117].

Средством защиты гражданских лиц и других некомбатантов, которому в основном посвятил свою работу МККК и благодаря которому в эти годы он многого добился в ходе своих попыток загнать обратно в бутылку зловещего джинна тотальной войны, стало создание «зон безопасности», гарантированно не запятнанных вовлеченностью в военные действия, вследствие чего, как надеялся МККК, воюющие стороны окажутся в состоянии исключить их из военных операций. Эта идея, активно обсуждавшаяся в предвоенные годы (и не только в женевских кругах) и в малом масштабе опробованная в Китае и Испании, стала основой для предпринятых МККК в конце войны попыток убедить воюющие стороны признать тот или иной город или район такой зоной в интересах жертв войны, которые там уже находились или могли бы там собраться[118]. Полная безуспешность этих попыток побудила МККК во время планирования Дипломатической конференции приводить доводы в пользу того, что такие зоны должны быть установлены и согласованы задолго до конфликтов, во время которых они могут спасти людям жизнь. Это была одна из наиболее последовательных позиций в рамках той гуманитарной платформы, исходя из которой Комитет компоновал как мог гораздо более обширную программу требований, исходивших от движения Красного Креста в целом.

В тексты конференций 1947–1949 гг. вошла не вся эта программа. Опущены были те пункты, которые военные и политические критики нашли наиболее непрактичными, однако осталось достаточно, чтобы soit-disant[119] реалисты в составе делегаций поражались «идеализму» некоторых из оставшихся положений. Одна из форм, в которой выражался этот «идеализм», была проницательно охарактеризована главой американской делегации на первой из официальной серии конференций – Конференции правительственных экспертов, состоявшейся в Женеве в 1947 г.:

«Подход технических экспертов из освобожденных европейских стран, будучи совершенно понятным как реакция на страшные испытания, через которые большинство из них прошли лично, обнаружил отсутствие сбалансированности, перспективы и административного опыта… в связи с чем иногда бывало затруднительно удерживать встречу в рамках реализма. Эти делегаты продемонстрировали поразительно высокую степень доверия к международному законодательству как средству устранения зла из умов людей»[120].

Может быть, в начале 1947 г. еще было возможно возлагать такие надежды на силу международного права в наступавшую, как тогда считалось, новую эпоху. К 1949 г. мечта заметно поблекла. Резковатый в выражениях, но вовсе не жестокосердный глава делегации Австралии полковник У. Р. Ходжсон [Col. W.R. Hodgson] в своем официальном отчете охарактеризовал то, что произошло с проектами текстов 1947 г. во время их прохождения через Стокгольмскую конференцию в 1948 г., следующим образом. Проект МККК в исправленном виде, писал он, «был нацелен, как можно было ожидать, на гуманитарные гарантии в самом широком диапазоне, в нем формулировались условия в отношении свободы действия договаривающихся сторон в рамках, которые, как, возможно, показалось в Стокгольме, были приемлемыми для различных государств. Однако на данной дипломатической конференции, где были представлены только правительства, присутствовали многие делегаты, на своем опыте знакомые с административными трудностями, возникшими во время мировой войны, и они привнесли в обсуждение собственную озабоченность и озабоченность своих правительств в отношении коллективной обороны, потребностей военного времени и требований безопасности. Соответственно дискуссии тяготели то к полюсу реализма, то к полюсу идеализма. Многие из делегатов… которые пережили ужасы вражеской оккупации или которые по той или иной причине опасались этого в будущем, всегда находились на стороне всеобъемлющей защиты всех находящихся под защитой лиц, особенно гражданских, и в то же время они стремились отказать в каких бы то ни было правах державе-покровительнице или задерживающей державе. Советский Союз [как и латиноамериканцы] постоянно голосовал вместе с этой группой, которая не обладала практическим опытом и руководствовалась только тем, что можно назвать слащавой сентиментальностью»[121].

Ходжсон, как и другие опытные делегаты, полагал, что сам он стремится достичь тех гуманитарных целей, которые допускает военный и политический реализм – такая точка зрения легко могла быть неправильно истолкована, что ярко продемонстрировал обмен репликами с госпожой Андре Жакоб, представителем французской делегации, происшедший в самом начале конференции. Это наверняка был напряженный момент. Делегация Великобритании сочла, что о нем следует упомянуть.

«Делегат от Франции спросила полковника Ходжсона, состоит ли, по его мнению, цель конференции в защите интересов гражданского населения или же государства. Полковник Ходжсон ответил, что как у государства, так и у гражданского населения есть права и обязанности и что мы должны следить за тем, чтобы между ними был удовлетворительный баланс»[122].

Если отсутствующая преамбула была одним из двух важных моментов в процессе выработки конвенции, к которому сами конвенции не давали никакого ключа, то другим столь же важным моментом была неудача попытки запретить неизбирательные бомбардировки. Это была целиком инициатива СССР и его сателлитов, настойчивое развертывание которой на протяжении всей конференции вызвало большое беспокойство у американской делегации и делегаций британского Содружества наций. Вряд ли что-либо еще, происходившее на завершающих этапах конференции, могло взывать у них бóльшие расхождения с советским блоком и сильнее обнажить различия в целях, которые привели их в Женеву.

Озабоченность практикой неизбирательных бомбардировок не была, разумеется, монополией коммунистов. Тревога и боль были характерны для всех стран, участвовавших в войне, на какой стороне они бы ни воевали. Движение Красного Креста, как уже отмечалось, было лишь одним из каналов, через который проявлялся этот великий страх и стремление обрести успокоение. Неизбирательные бомбежки были – а как они могли не быть? – неизменной составной частью сложившейся в представлении мыслящих людей картины бесчеловечных эксцессов, до которых дошла война, и стояли на верхних строчках списка методов ведения войны, по поводу которых постоянно звучали требования об ограничении.

Однако мнения по поводу того, где и как должен обсуждаться и решаться вопрос этого ограничения, в значительной степени формировались политическими соображениями и ходом событий. В 1945 и 1946 г., когда еще свежи были раны и муки совести после бомбардировок доатомной эры и не просматривалось никакого способа справиться с еще худшими бедами, которые несла с собой пришедшая ей на смену атомная эра, вполне разумным представлялось включить вопрос о бомбардировках в повестку дня Женевы. К концу 1947 г. это было уже не столь очевидно. МККК никогда не скрывал своего убеждения в том, что неизбирательные бомбардировки и бомбардировки в целях устрашения (террористические), все шире практикуемые на войне, являются незаконными, по крайней мере в том смысле, что они противоречат фундаментальным принципам МГП, соблюдать которые обязались участники договоров. Однако Комитет едва ли хотел еще больше усложнять и без того достаточно сложную задачу, добавляя к женевской повестке дня пункт, который мог, учитывая тогдашние правила игры в сфере законодательств, быть с достаточными основаниями представлен как в большей степени относящийся к сфере компетенции Гааги[123]. (Или же, как можно было надеяться, к сфере компетенции ООН.)Это что касается бомбардировок в общем и целом. Но если атомные бомбардировки были чем-то совершенно особым, другим и намного более насущным, не следовало ли заняться ими отдельно? В течение 1946 г. утвердительный ответ становился все более убедительным. В начале года Генеральная Ассамблея ООН единогласно утвердила Комиссию по атомной энергии, в задачи которой входила, inter alia[124], выработка планов запрещения атомного оружия. С середины года КАЭ обсуждала план США по достижению этой цели и альтернативы, предложенные СССР. Успехи не слишком обнадеживали, но дело как будто продвигалось, и до тех пор, пока в это можно было bona fide[125] верить, не было необоснованным утверждение, что ни одному другому органу не имеет смысла браться за новое, устрашающее и совершенно особое дело контроля над атомным оружием и энергией, пока КАЭ держит все в своих руках.

Поэтому не приходится удивляться, что воздушные бомбардировки, даже в самой своей новейшей, наиболее грозной и ужасной форме, фигурировали в повестке дня Конференции правительственных экспертов 1947 г. не в большей степени, чем любой другой метод ведения войны. Даже те, кто постоянно держал в голове этот вопрос, смогли убедить себя, что лучше заняться им где-нибудь в другом месте. Тем не менее на Конференции он всплыл, причем как часть «соглашения о взаимных уступках», которое вскоре стало хорошо известно aficionados[126] международной конференции. Эта конференция продлилась недолго – с 14 до 26 апреля. Когда начались заседания, можно было ожидать, что на них не будет больших политических споров из-за позиции тех участников, для которых разногласия предопределялись коммунистической окраской: Советский Союз не присутствовал, не было также югославов и других центрально- или восточноевропейских делегаций, за исключением делегации из Чехословакии, в которой, не будем забывать, на тот момент по-прежнему внешне сохранялась независимая парламентская демократия в западном стиле. То, что произошло потом, замечательно описал Клаттенберг в «секретном» приложении к своему «вольному» докладу:

«Польская делегация прибыла довольно поздно и регулярно присутствовала только на совещаниях Комитета 3, который занимался проблемами гражданского населения. Практически сразу же после прибытия их представитель начал лоббировать среди делегатов освобожденных государств принятие на последних пленарных сессиях Комитета резолюции против использования в будущем войны как средства урегулирования споров и против применения на войне оружия массового уничтожения, текст которой они, очевидно, привезли с собой из Варшавы».

Замысел состоял в том, чтобы внести это предложение в качестве неожиданного хода.

«Сначала намерение поляков под большим секретом было доведено до сведения американской делегации членом одной из делегаций освобожденных стран, который получил копию и конспект польского стратегического плана. Проведенная несколькими днями позже проверка показала, что делегация Британской империи еще не была проинформирована об этом проекте».

Тщательное исследование привело делегацию США к заключению, что, помимо того что польская резолюция была «политической, а не технической или гуманитарной», она была еще и опасной: она «излагалась языком, который при определенных обстоятельствах мог позволить участнику нарушить взятые обязательства на том основании, что МККК или ООН действует заодно „фашизмом“». Поэтому проект резолюции должен быть отклонен, но очень тактично и непрямо, чтобы защититься от немедленного обвинения в том, что американская делегация «проголосовала за продолжение использования войны как политического оружия» – т. е. от того, что Москва и ее союзники, по ощущениям западных дипломатов, были вполне готовы выдвинуть, хотя должно было пройти еще несколько месяцев, прежде чем этот прием станет хорошо известен как элемент их великого наступления в борьбе за мир, которое впоследствии породит политическое «звуковое сопровождение» конференций 1948 и 1949 г.

Было быстро достигнуто согласие с британской делегацией по поводу процедурного приема, с помощью которого можно будет выкурить поляков. После рассылки проекта резолюции выяснилось, что большинство глав делегаций были ею обеспокоены. «МККК также конфиденциально выразил озабоченность среди своих сотрудников». Тем не менее просто отвергнуть ее на основании некомпетентности и неприменимости не годилось, так как это выглядело бы «как неэффективный подход к актуальной проблеме жизненной важности, поскольку большинство делегатов предпочли бы успех усилий ООН по предотвращению войны успеху собственных усилий, направленных всего лишь на смягчение последствий войны…

Учитывая все это, американская делегация приняла участие в разработке альтернативной рекомендации (но не резолюции), охватывающей все основные темы польского проекта, но отбрасывающей политическое ханжество и фразеологию, которые уже обесценились до уровня международной лицемерной болтовни… Делегату из Бразилии, который заявил, что имеет инструкции полностью поддерживать американскую делегацию, был задан вопрос, хотел ли бы он представить проект, и тот охотно дал свое согласие.

Таким образом, представление польской резолюции на заключительной сессии столкнулось со следующей ситуацией: к полной неожиданности всех делегаций, за исключением американской, было внесено на рассмотрение бразильское контрпредложение. Делегации освобожденных стран (за исключением Чехословакии, которая поддерживала польское предложение) выступили с тщательно подготовленными и согласованными заявлениями о том, что польское предложение выходит за рамки их компетенции. У делегаций из Британской империи не было никакой подготовленной позиции, которую мог бы различить сторонний наблюдатель. Было ясно даже в такой неразберихе, что у польского проекта нет шансов, что отсутствует какой-либо «сговор» против поляков и что все делегаты симпатизируют целям, утверждаемым польской делегацией. Подробного обсуждения бразильского предложения не состоялось из-за оплошности бразильского делегата, который не подготовил экземпляров для раздачи. В этой ситуации британский делегат предложил выраженную простыми словами в одной фразе рекомендацию, направленную против использования в будущем войны в качестве политического оружия, которую он сочинил экспромтом»[127].

Удачно посетившее сэра Харолда Сатоу (Sir Harold Satow) озарение «к явному всеобщему облегчению было единодушно одобрено и благополучно принято»[128]. Поскольку СССР с сателлитами отсутствовали на Стокгольмской конференции в 1948 г. (год, когда началась их активная борьба за мир), не было и политического давления в пользу того, чтобы включить вопросы мира и бомбардировок в тексты проектов. Разумеется, в тот мрачный год сохранение мира было у всех на уме, а ожидания прогресса в деле контроля над атомной энергией, существовавшие в 1947–1948 гг., пока что не оправдывались. Эти и другие связанные с ними вопросы часто становились предметом дискуссий. Но правительства, представленные в Стокгольме, были согласны с МККК и Лигой обществ Красного Креста (переживавшей пик активности в борьбе за равенство своего международного статуса) в том, что в текстах проектов уже содержалось достаточно много трудных и спорных позиций, так что не стоит еще больше подвергать дополнительному риску их будущее. Стокгольмские тексты отправились в Женеву, включая в себя немало такого, что могло считаться спорным по причине непрактичности, но в них не было ничего, что было бы спорным из-за того, что в 1949 г., в обстановке «холодной войны», имело политический характер. К тому же правительство Швейцарии заверило тех, кто задавал обеспокоенные вопросы, что «конференция пройдет без отклонений от гуманитарной проблематики в сторону предметов политической природы»[129].

Однако как только пришло известие о предстоящем участии СССР, стало ясно, что в дело неизбежно будет замешана политика. Прибытие делегации СССР вызвало подлинную сенсацию. Насколько я могу судить, никто из организаторов конференции не получил предварительного уведомления об этом. Разумеется, СССР одновременно со всеми прочими странами получил приглашение на конференцию, но не дал никакого ответа. Поэтому поведение союзников Москвы тщательно изучалось, поскольку в нем могли содержаться намеки на намерения самой Москвы. В конце марта британская миссия в Берне сообщила, что Чехословакия, первая из сателлитов, ответивших на приглашение, разосланное от 20 сентября 1948 г., заявила, что не приедет. Но через две недели, и всего за неделю до начала конференции, ветер переменился. Из Берна пришло сообщение, что Венгрия согласилась принять приглашение. Одно из высших должностных лиц в Министерстве иностранных дел Швейцарии сообщило находящемуся там британскому представителю, «что эта перемена в политике, происшедшая, по всей вероятности, по инструкции Кремля, вполне возможно, возвещает об аналогичных переменах у других сателлитов и может быть также связана с активизацией советской борьбы за мир». Тем временем британский представитель информировал свое руководство, что «неожиданно на совещаниях Исполнительного комитета Лиги обществ Красного Креста, происходивших в последние недели в Женеве, появилась советская делегация. Подобным же образом чешский делегат принимает участие в переговорах по тарифам в Аннеси»[130]. Что предвещали эти события? Только в день открытия загадка разрешилась – и об этом сэр Роберт Крейги отправил телеграмму в Лондон. Делегация СССР прибыла, а с ней делегации семи сателлитов![131]

Так что Советский Союз в конце концов решил участвовать (по поводу чего, надо думать, в коридорах Кэ-д’Орсэ[132] плясали от радости). Но характер участия по-прежнему оставался загадкой. Опыт предыдущих конференций не давал никаких зацепок. Собирался ли СССР всерьез отнестись к конвенциям или все это делалось исключительно из соображений политики и пропаганды? Тщательное и придирчивое изучение западными делегациями поведения государств советского блока на конференции на протяжении многих дней не давало никаких результатов. Их поведение выглядело настолько нормальным, даже образцовым (американская делегация 2 мая сообщала, что СССР даже работал в комитетах вместе с испанцами), что не оставалось ничего другого, как заключить, что СССР в определенном смысле серьезно отнесся к конвенциям, а не только преследовал предсказуемые политические цели[133].

Отсутствие СССР в Стокгольме в 1948 г. не помешало ему в 1949 г. стать горячим приверженцем стокгольмских текстов. «Можно только догадываться об их истинных намерениях», – сообщал глава канадской делегации в Оттаву 19 мая. «Безусловно, странно видеть советское правительство в роли сторонника стокгольмского проекта со всеми его существенными ограничениями прав суверенных правительств во время войны»[134]. Но эта проблема существовала недолго. Шли недели, и можно было видеть, как советская делегация все больше разделяла мнение «реалистов» в вопросах безопасности государств и фактически превзошла их, когда речь зашла о международном наблюдении. Однако СССР и его блок остались демонстративно верны ревностному гуманитарному тону стокгольмских текстов. Довольно скоро выяснилось, что одной из их политических целей было представить государства, которые критически подходили к текстам, как врагов человечества, а государства, которые восторженно их принимали, соответственно как друзей.

Как друзей человечества, а также, по естественной связи идей, друзей мира. Основная тактика советского блока, которая постепенно становилась все более очевидной, состояла в том, чтобы подчеркивать его приверженность миру путем предложения таких поправок к текстам, на первый взгляд призванных ограничивать войну, против которых обязательно бы выступили западные «реалисты». Вплоть до финального атомного сюжета, который оказался «ключевым моментом конференции» (по словам полковника Ходжсона), основной линией продвижения к этой цели были призывы к тому, чтобы список запрещенных Конвенцией о защите гражданского населения и подлежащих наказанию преступлений против гражданских лиц (убийства, пытки, медицинские эксперименты и т. д. – список, по которому было достигнуто всеобщее согласие) был дополнен некоторыми фразами вроде «а также другие средства уничтожения гражданского населения» или «масштабное уничтожение [гражданского] имущества»[135].

По всем западным коридорам зазвенели тревожные колокола. Стало ясно, куда ветер дует. Если определение гражданского населения жестко не ограничено теми людьми, которые находятся в руках врага либо в качестве иностранцев на его территории, либо потому, что он оккупирует их территорию, оно может толковаться расширительно, включая в себя все гражданское население вражеской страны. И на что, помимо геноцида, могли указывать все эти фразы, как не на того рода площадные и неизбирательные бомбардировки, на которых с некоторых пор стали специализироваться США, Великобритания и страны Содружества? Столкнувшись с ловко задуманной гуманитарной атакой советского блока, США и Великобритания были вынуждены защищаться и оказались перед дилеммой. «Ясно, что не следует включать ничего… что ограничило бы свободу осуществлять операции, особенно бомбардировки, – писал сэр Дэвид Роузвей (Sir David Roseway), высокопоставленное лицо в Министерстве обороны, который передавал точку зрения вооруженных сил их человеку в Женеве, господину Гарднеру. «Мы считаем, что „масштабное уничтожение имущества“ следует снабдить оговоркой вроде „за исключением тех случаев, когда это может произойти или потребоваться в ходе приемлемых действий по ведению войны“»[136]. Точно таким же образом необходимо будет смягчить фразу «уничтожение покровительствуемых лиц». «В обоих случаях, – цинично добавил он, – можно также ввести слово „deliberate“ [„намеренное“] или даже „cold-blooded“ [„хладнокровное“], если у русских есть такие слова!»

Но откровенно выступать за бомбежки мирных жителей выглядело бы так некрасиво! И американская делегация направляет в Госдепартамент длинную радиограмму, доставленную через несколько часов после того, как СССР начал новую фазу своего наступления. В ней рассматривались перспективы ситуации со всеми их неудобными последствиями. На данный момент опасность удалось предотвратить при помощи процедурного шага. Но:

«3. Очевидная эмоциональная привлекательность советского проекта такова, что если бы состоялось голосование, американская делегация проиграла бы независимо от своих заслуг… 7. По вопросу о предложенной ст. 19А американскую делегацию поддержала только Канада. Великобритания, Дания, Франция, Нидерланды промолчали. Норвегия, Бельгия, Мексика проявили неспособность понять суть [процедурного] предложения американской делегации, считая вопрос сводящимся исключительно к формулировке. Про Францию известно, что она разделяет эту точку зрения… 9. Канада подчеркнула, что конференция созвана, чтобы защищать жертв войны, а не переписывать Гаагские правила ведения сухопутной войны. 10. Американская делегация получила комплименты от делегатов, которые явно боятся высказывать какие бы то ни было мнения, за то, что противостояла Советам без поддержки других, а также за сопротивление вольному толкованию и неверной интерпретации. 11. Многие делегаты Комитета III абсолютно не подготовлены иметь дело с предметом обсуждения, у них нет инструкций по военным аспектам и аспектам, связанным с безопасностью, или вообще нет никаких инструкций. Во многих ситуациях невозможно предсказать результат голосования по упомянутым поправкам. Есть признаки того что, например, Мексика и Гватемала могут быть введены в заблуждение лицемерными гуманитарными призывами и последуют за Советами»[137].

Блокирование шагов Советского блока осложнялось и вызывало нервозность из-за опасения, что если это будет делаться слишком прямо и открыто, то СССР найдет подходящий предлог, чтобы выйти из переговорного процесса. Никто этого не хотел. Поэтому западные делегации, несмотря на трудности, продолжали работу вплоть до начала июля. На совещании Комитета III 15 июня фронт наступления расширился. Британская делегация отмечала, что глава французской делегации пробился сквозь туман словесной войны, попросив советского делегата «четко сказать, какие методы уничтожения гражданского населения она имеет в виду… Дама, представляющая румынскую делегацию, впервые объяснила, что советская поправка на самом деле предназначена для применения не только к оккупированной территории, но и ко всему гражданскому населению… По ее мнению, конференция была созвана не для того, чтобы защитить законы войны, а для того, чтобы защитить гражданское население… Русский делегат не сказала ничего нового, помимо обычных пропагандистских заявлений, с которыми мы постоянно сталкиваемся, о том, что Великобритания и США всегда выступают против благородных и гуманистических целей СССР. На вопросы, заданные французским делегатом и сэром Робертом Крейги, ответов не последовало[138].

Занавес над последним актом этой политической драмы поднялся 6 июля, и даже после стольких недель предупреждающих знаков форма, которую приняла эта драма, стала полной неожиданностью. Во все штаб-квартиры по телеграфным проводам полетело поспешно отправленное ошеломляющее сообщение. СССР, в нарушение всех согласованных процедурных норм и всех правил поведения на конференции, выложил на стол переговоров в Комитете III проект резолюции о запрещении атомного оружия. Что можно было с этим сделать? Как и все прежние затеи советского блока, предпринятые в этом направлении, проект ставил англо-американских союзников в заведомо проигрышное положение, когда возражать против него можно было только ценой выставления себя воинственными и безжалостными в глазах всех тех, кто хотел видеть дело именно так. Лондон довольно быстро пришел в себя и настроился воспринимать ситуацию спокойно. Как написал в своем отчете отличавшийся решительным характером посол Австралии: «Британские, швейцарские и французские делегаты до самого конца считали необходимым из соображений пропаганды и влияния на общественное мнение представить и утвердить на конференции встречную резолюцию»[139]. Вашингтон долго колебался, но в конце концов высказался громовым голосом. Не время было проявлять мягкость. Примирительная резолюция сэра Роберта, если бы она прошла, «создала бы досадный прецедент… она могла бы открыть русским дорогу к тому, чтобы проталкивать свою политику в отношении атомной энергии в международных организациях, помимо КАЭ ООН». Если бы Великобритания продолжала настаивать, американская делегация воздержалась бы или даже выступила против[140]. Лондон повиновался, утешая себя соображением, что русские одержали уже целую серию видимых моральных побед, так что еще одна ничего не изменит[141]. Оттава с самого начала стремилась проводить жесткую линию[142]. Канберра была готова следовать ей. Поэтому неудивительно, что, когда жесткая линия была согласована, полковник Ходжсон, благодаря огромному опыту противостояния Советскому Союзу в Совете Безопасности и Генеральной Ассамблее ООН, неизбежно стал публичным выразителем взглядов этих делегаций. Его речь на 34-м пленарном заседании 9 августа представлялась его сторонникам «весьма результативной»[143]. Их устроило бы, если бы на этом была поставлена точка. Но последнее слово осталось за СССР. Советский блок выступил с девятью речами, более или менее одинаковыми, а «Правда» отметила, что «советский представитель Морозов разоблачил Ходжсона (sic!) как адвоката англо-американцев, которые… предпочли остаться в тени»[144]. По крайней мере в этом утверждении Москва была права.

Все это представление завершилось отклонением предложенного Советским Союзом проекта резолюции как «неприемлемого» 35 голосами против 9 при 5 воздержавшихся. Одним из воздержавшихся был полковник Рао из Индии, немедленно выразивший чувства, которые, без сомнения, разделяли многие из тех, кто голосовал с большинством. ООН, сказал он, теперь стала самым подходящим местом для обсуждения проблемы оружия массового поражения. Поэтому Индия могла не голосовать за резолюцию СССР. Но точно так же она не могла занять такую «бесплодную позицию», как голосование против нее. Резолюция «указала на проблему, которую следовало решать позитивно и конструктивно»[145]. Дальнейшее подтверждение трагической двойственности отношения большинства делегаций содержалось в речи главы делегации Швейцарии господина Плинио Болла, речи, метко охарактеризованной де ла Праделем как „une intervention nuancée“[146].[147] Отмечая, что его правительству придется голосовать против советской резолюции (поскольку она выходила за рамки задач конференции), он выразил уверенность, что подобного рода голосование не будет воспринято как безразличие к насущной и все более нарастающей необходимости предотвращения войн и поиска решения конкретного вопроса, связанного с ведением войны, чего СССР требует от них. ООН и КАЭ в настоящий момент стремятся найти это решение:

«Не нам судить о деятельности этих организаций и тем более давать им советы, но мы могли бы выразить желание и надежду, что эти международные организации добьются успеха в решении взятой на себя задачи во благо всех народов. Желание маленькой страны, у которой нет материальной мощи, как мы все прекрасно осознаем, имеет мало значения, но, как гласит мудрость всех времен и народов, лучше зажечь одну маленькую свечку, чем проклинать темноту»[148].

Годом позже МККК предстояло пойти на большой риск, зажигая еще одну свечку.

Дипломатическая конференция закрылась через три дня, 12 августа. После прямой конфронтации между Востоком и Западом по поводу атомного оружия, занявшей основную часть времени 9 августа, непрекращающегося подчеркивания политических и национальных позиций, которое продолжалось при обсуждении всех остальных резолюций на конференции, и выражения сомнений (в основном со стороны советского блока, США, Великобритании и Израиля) и сожалений (в основном со стороны Св. Престола и МККК), а также проявлений большого самомнения (Мексика и Монако), которые последовали за формальным голосованием по конвенциям 11 августа, церемония закрытия была – после того как был побит последний козырь СССР насчет «массового уничтожения» – образцом безмятежности и спокойствия[149]. Выступали только трое. Председательствующий на конференции господин Макс Петипьер, слагая с себя полномочия, которые, по всеобщему признанию, выполнял с блеском, трезво оценил достижения конференции и напомнил, что все участники должны, тем не менее, чувствовать глубочайшее желание, чтобы конвенции, которые они выработали, никогда не понадобились. Затем наступила очередь заключительных славословий. Эту часть мероприятия гениально провели полковник Ходжсон, опять-таки охотно взявший на себя роль выразителя взглядов Запада, и обходительный глава советской делегации генерал Славин. Побуждаемые первым и поддерживаемые вторым, «делегаты встали и шумной овацией выразили глубокую благодарность [Швейцарии и Женеве]». Г-н Петипьер кратко поблагодарил участников конференции в ответной речи, пожелал всем благополучно добраться до дома и объявил Дипломатическую конференцию закрытой. Часть дела, и далеко не самая маловажная, стала достоянием истории. История же всего остального только начиналась.

Глава 5

Выработка женевских конвенций

Защита гражданского населения

Это был многолетний проект Красного Креста, которому опыт 1939–1945 гг. придал новую актуальность и направленность. К концу Второй мировой войны идея защиты гражданского населения выросла в важнейший вопрос международного масштаба. Не было и нет ничего важнее для МГП, чем разграничение комбатантов и некомбатантов, что примерно соответствует, в переводе на обыденный язык, разнице между военными и гражданским населением. Гуманитарное сообщество, решив по возможности не принимать во внимание свойственные современному миру всевозможные тенденции к тому, чтобы затушевать или даже уничтожить эту разницу, упорно стремится утвердить мысль о том, что мирных людей следует щадить настолько, насколько позволяет реальность современной войны. Огромные страдания, которые люди испытали в период между 1939 и 1945 г., были связаны с одной из трех основных ситуаций: а) гражданские лица, проживавшие в другой стране или путешествовавшие по ней в тот момент, когда эта страна становилась официально вражеской для их собственного государства, и поэтому их как враждебных иностранцев заключали под стражу или подвергали жестокому обращению в какой-либо другой форме; б) гражданские лица страны, которую противник подверг военной оккупации; в) гражданские лица воюющих государств, страдающие от атак противника, которые могут быть направлены непосредственно против гражданского населения либо поражать его случайно, как это особенно часто бывало вследствие воздушных бомбардировок.

С общегуманитарной точки зрения ни об одной из этих трех категорий страданий гражданского населения нельзя сказать, что она нуждается в большем или меньшем внимании, чем остальные. Однако политические обстоятельства диктовали, чтобы защита, согласно новой конвенции, должна была в основном предоставляться только пострадавшим в первых двух случаях, т. е. когда они являлись «враждебными иностранцами» и «гражданским населением под вражеской военной оккупацией». Причем большинство европейских государств на конференциях 1947–1949 гг., занимавшихся выработкой нового законодательства о защите гражданского населения, ощущали себя в первую очередь представителями людей, пострадавших именно от вражеской военной оккупации. Наиболее сильно пострадавшие от бомбежек Германия и Япония не могли заявить и отстаивать свою позицию, в то время как у «специалистов по бомбежкам», США и Великобритании, была масса причин не допускать, чтобы такая позиция была представлена. Как мы уже видели, вопрос об этом был поднят СССР и его союзниками в той малой степени, в которой это допускалось компетенцией и процедурными правилами; но мотивы для этого были смесью политических и гуманитарных устремлений, которые представлялось возможным разделить, но в любом случае наличие политической составляющей было настолько очевидно, что давало возможность «бомбометателям» дискредитировать эту инициативу и настроить большинство (среди которого могли присутствовать самые разные настроения) против тех, кто ее выдвинул.

МККК придерживался другого подхода к этой проблеме, который наверняка трудно было морально дискредитировать, но против которого возникло столько возражений, касающихся его военной реализуемости, что из него фактически тоже ничего не вышло. Этот подход состоял в создании хорошо известных «женевских зон», т. е. четко обозначенных территорий, исключенных из военных операций и принадлежащих к сфере интересов Красного Креста, так что воюющие стороны могли бы договориться избегать этих территорий и уважать их границы. МККК лелеял эту идею в течение многих лет и предложил ее в 1947 г. для рассмотрения на Конференции правительственных экспертов. Разочарованный, но не обескураженный отказом участников принять более обязывающее заключение, нежели сугубо рекомендательное, Комитет представил идею в Стокгольме в более императивной форме: «Уже в мирное время [стороны] прилагают усилия, чтобы установить…» Стокгольмская конференция, конечно, согласилась с этим в отношении «госпитальных зон, а также зон и пунктов безопасности» (для раненых, больных и других категорий особо уязвимых лиц) и добавила проект статьи рекомендательного характера, касающейся более широкой идеи «нейтральных зон», организуемых в военное время в качестве убежищ для гражданского населения в целом[150]. Обе статьи вошли в окончательный текст 1949 г., но первая снова была переведена в категорию рекомендательных. Министерство внутренних дел Великобритании 30 мая 1949 г. отправило телеграмму в Женеву своему высокопоставленному сотруднику, в которой была передана точка зрения британского Комитета начальников штабов (она более или менее совпадала с точкой зрения американского и канадского КНШ): «Они никогда не согласятся с оперативной точки зрения принять на себя обязательство объявить [заранее] какие бы то ни было территории зонами безопасности или вынужденно признать таковыми объявленные врагом. [Компромиссное предложение, внесенное Нидерландами, неизбежно приведет к] серьезным практическим трудностям. С оперативной точки зрения приемлем только такой вариант, при котором нам будет гарантировано, что в случае если придется решать, можем мы признать такую зону или нет, решающими окажутся оперативные потребности[151].

Точно так же Великобритания была не склонна заранее обнародовать географию своих планов эвакуации гражданских лиц из «уязвимых» в «безопасные» районы (по крайней мере тех планов, которые у нее были)[152]. Как сообщала делегация США в тревожной телеграмме в Вашингтон, «англо-саксонским делегациям» было вдвойне трудно приводить такие аргументы в ответ на предложение, обладавшее значительной «эмоциональной привлекательностью», потому, что они кажутся относящимися к сфере планов на случай войны, – и СССР не преминет указать на это их происхождение[153]. В конце, однако, все это вылилось в один из многочисленных споров, которые разрешаются только в процессе взаимных уступок. В Конвенции о защите гражданского населения во время войны были оставлены факультативные нормы о двух разновидностях «женевских зон» и несколько статей, применяющихся ко всему гражданскому населению в военное время в любом месте, т. е. к гражданским лицам tout court[154]. Потом, когда все закончилось, у канадцев возникли смешанные чувства по этому поводу. Во всем этом аспект прав человека не имел силы аргумента по крайней мере для некоторых из них.

«В Конвенции о защите гражданского населения есть одна очень интересная и очень спорная часть, которая не ограничивает сферу своего применения покровительствуемыми лицами, а применяется ко всему населению стран, находящихся в конфликте. Эта часть касается бережного отношения к больницам и их защиты; особых гарантий в отношении детей, особенно разлученных с семьями; возможности поставки санитарных материалов для населения вражеского государства через установленную блокаду; права отправлять и получить сведения о семье. Эта часть конвенции вызвала в Женеве больше споров, чем любая другая. Она была очень привлекательна для тех делегатов, чьи основные интересы лежали в сфере теоретических гуманитарных идей. Другие делегаты, в том числе канадские, были склонны сомневаться в разумности или необходимости введения в международный договор правил поведения правительства в отношении собственных граждан в собственной стране. Да, существуют прецеденты, когда международный документ имеет дело с обязанностями правительства по отношению к собственному населению: яркими примерами этого служат конвенции Международной организации труда, Конвенция о геноциде, Всеобщая декларация прав человека и проект Международного пакта о правах человека. Тем не менее можно обоснованно утверждать, что Конвенция о защите гражданского населения будет гораздо лучше, если ограничится защитой подданных иностранных государств и не будет пытаться указывать правительствам, как им относиться к собственным госпиталям, больным и раненым[155].

Часть Конвенции о защите гражданского населения, которая имеет дело с гражданскими лицами в целом, сравнительно невелика. Основную часть конвенции занимает то, что относится к ее главной задаче – защите гражданских лиц, попавших в руки врага. Речь идет об ограничениях на действия государств и их вооруженных сил в отношении гражданских лиц противника, которых они захватили. Длина той части документа, которая отведена правилам обращения с интернированными (часть III содержит 57 из 159 статей конвенции), говорит сама за себя. Ее цель – обязать государства предоставлять задержанным гражданским лицам противника режим достойного существования, в целом соответствующий mutatis mutandis существующему режиму для военнопленных. Любое обзорное описание последнего в равной степени подходит и тому и другому. Для нашего исследования важнее те ограничения и обязательства, которые государства, подписавшие конвенцию, берут на себя в отношении обращения с враждебным гражданским населением, не подвергшимся заключению, т. е с большей частью населения оккупированной территории.

Разработка этих разделов конвенции вызвала намного больше споров и оказалась более хлопотной, чем ожидали участники, для которых этот вопрос был наиболее острым – аккредитованные представители населения тех стран, которые недавно столь сильно пострадали от вражеской военной оккупации, а также гуманитарно настроенные деятели со всех концов света, которые им сочувствовали. Тот факт, что немцы, японцы, их союзники и/или сателлиты всячески выворачивали, извращали или просто игнорировали правовые нормы, регулирующие оккупацию вражеской территории, никто не отрицал. Такие эксцессы необходимо предавать позору, наказывать и предотвращать. Послевоенные трибуналы по военным преступлениям уже к середине 1949 г. подвергли наказанию многих отдельных лиц и многие группы лиц, виновных в преступлениях (в частности, немецкие организации SD и SS). Теперь же, в процессе расширения «женевского права», настало время обеспечить меры предупреждения таких преступлений. Это оказалось не так просто, как могли ожидать сторонние наблюдатели, из-за значительного расхождения во взглядах участников процесса. Выдающийся представитель США Альберт Клаттенберг несколько раз говорит об этом в своем докладе 1947 г.

«Вышеописанное умонастроение делегатов освобожденных стран привело прежде всего к появлению абсолютно нереалистичных предложений, как если бы они верили, будто законодательство может сделать жизнь завоеванных народов и других жертв войны приятной… как сказал, по слухам, прошлым летом делегат китайского Красного Креста, все проблемы Китая были бы решены, если бы страны подписали новые конвенции, составленные в таком духе, после чего оставалось бы только убедить какую-нибудь крупную державу оккупировать Китай целиком»[156].

С другой стороны, необходимо отметить, как бы странно и неприятно это ни прозвучало, что не все жесткие и жестокие меры, предпринятые Германией для сохранения своей власти как военного оккупанта, были противозаконными. Более того, приходится добавить, что ни один закон о военной оккупации не может быть разумным и действенным, если он не легитимизирует мероприятия, предполагающие ту или иную степень жесткости. Международное право требует от добродетельных оккупантов своего рода эквилибристики. Предполагается, что они смогут поддерживать, насколько это возможно, нормальное течение жизни и определенные удобства цивилизации на оккупированных территориях, но при этом им должно быть позволено сохранять там собственное присутствие и безопасность до решения судьбы этих территорий в завершающем войну мирном договоре. Компромисс, которого необходимо достичь, – это также компромисс между двумя наборами прав: правами человека в том виде, как они были сформулированы в самом начале периода, охвачиваемого этой частью книги, и правами воюющей стороны, которые берут свое начало в незапамятные времена и которые не являются бесконечно эластичными. Оставаясь в рамках рационального мышления, невозможно ожидать от гражданского населения на оккупированных территориях, что оно будет проявлять по отношению к своим временным хозяевам ту же любовь, почтение и послушание, которых от них ожидают обычно по отношению к собственным национальным правителям. Оно вполне может пожелать оказать сопротивление или даже получить соответствующий приказ. Но международное право, учитывающее интересы каждой из сторон, должно предписать надлежащие нормы такого сопротивления, чтобы захватчик/оккупант относился к нему как к чему-то иному, нежели обычная преступность[157].

В 1949 г. те, кто считал себя бóльшими реалистами, были вынуждены напомнить об этой неизбежной необходимости сопоставления и компромисса тем, кто был заинтересован в гуманитарном аспекте. Их собственный опыт последнего времени облегчил им задачу. Теперь они были оккупантами (каковыми часто бывали в прошлом), и во время этих дискуссий их время от времени посещали неприятные мысли о том, что кое-что из того, на что жаловались по поводу немцев, проделывали они сами, когда выступали в роли оккупирующей стороны. Клаттенберг сетовал в 1947 г., что «французская делегация, в частности, судя по всему, понятия не имела о проблемах, стоящих перед их генералом Кенигом [командующим во французской зоне оккупации в Германии]. Любая попытка поднять эти вопросы наталкивалась на ответ: «Германия – это особый случай, его нельзя сравнивать ни с чем, там была чисто криминальная ситуация, а мы обсуждаем общий случай». И ни один из тех, кто участвовал в этой дискуссии, по-видимому, не способен был понять, что, признавая существование особого случая, они создают прецедент, который предоставит их будущему коварному врагу прекрасный повод сделать заключение о наличии «криминальной ситуации» в их собственных странах всякий раз, когда они снова окажутся под иностранным владычеством»[158].

Но если некоторые из членов французской делегации на этой конференции действительно принимали одностороннее видение вопроса, то не потому, что они не имели возможности получить представление об обеих сторонах дела, поскольку такая возможность была предоставлена на Межминистерском комитете, заседание которого состоялось несколькими месяцами раньше. Господин Дюамель (Duhamel) наверняка видел великолепный меморандум, составленный Национальной федерацией политзаключенных и интернированных участников Сопротивления (Fédération Nationale des Déportés et Internés de la Résistance), и, более того, имел возможность приехать на совещание, вооруженный знанием этого документа. В этом тексте содержалось следующее патетическое предупреждение:

«Речь идет о забвении, насколько это может быть необходимо, неравной жестокой борьбы против немцев, в которую мы все были вовлечены, и о том, чтобы не рассматривать проблему исходя из этой двойственной предпосылки, состоящей в том, чтобы видеть проблему отдельного “участника движения Сопротивления” как нечто совершенно иное, нежели проблема оккупированных стран в целом. Не следует забывать, что Франция сегодня сама является оккупирующей страной»[159].

В Швеции также понимали обе стороны вопроса. Швеция не была оккупирующей страной и вряд ли когда-либо могла оказаться таковой, но ее особый нейтральный статус позволял ей видеть обе стороны вопроса с ясностью, которой были лишены ее недавно завоеванные скандинавские соседи. Одной из тем, обсуждавшихся в Министерстве иностранных дел Швеции в первые месяцы 1949 г., была следующая альтернатива: следует ли поддержать предложение главы датской делегации д-ра Георга Кона, в максимальной степени направленное против интересов оккупирующей стороны, или же «согласиться с крупными военными державами, такими как США, которые, вероятно, выступят в пользу многочисленных ограничений прав, предоставляемых гражданским лицам в оккупированных странах»[160].

Наше рассмотрение отношений воюющего государства с гражданскими лицами – подданными страны противника, которые могут оказаться под его властью, может теперь быть продолжено путем рассмотрения прежде всего его обязанностей по отношению к ним, снова сосредоточиваясь на тех, которые предписывает ему взять на себя как военному оккупанту Конвенция о защите гражданского населения. Вспомним, что Гаагские конвенции устанавливали очень мало правовых норм по этому вопросу, отчасти потому, что по тем «цивилизованным стандартам», которые считались общепринятыми в то время, предполагалось, что этого будет достаточно. Это малое число норм теперь дополнялось в конкретных аспектах, суть которых можно конспективно изложить следующим образом:

Статья 49. Оккупант не может насильно перемещать или депортировать гражданских лиц, по отдельности или en masse[161], с оккупированной территории на его собственную или любую другую территорию, за исключением случаев, когда этого требует «безопасность населения или особо веские соображения военного характера», причем только на время и при нормальных условиях только в пределах их собственной территории; в этих случаях гражданское население должно быть «возвращено обратно в свои дома немедленно после того, как боевые операции в этом районе будут закончены». Какое-либо перемещение населения не может осуществляться в другом направлении, т. е. с собственной территории оккупанта на территорию, которую он оккупирует.

Статья 50. Должны соблюдаться интересы детей, особенно «детей-сирот или детей, разлученных вследствие войны со своими родителями».

Статья 51. Нельзя принуждать гражданских лиц к работе – в частности ни к какой работе, которая вовлекает их в военные действия, – за исключением той, которая «необходима либо для нужд оккупационной армии», либо для блага самого населения; оккупант не может (ст. 52) принуждать население к работе, искусственно создавая безработицу.

Статья 53. Недопустимо уничтожение имущества, общественного или частного, «за исключением тех случаев, когда это «является абсолютно необходимым для военных операций»[162].

Статья 55. Гражданское население должно получать в достаточном количестве продовольствие и санитарные материалы. Если местные ресурсы оказываются недостаточными, оккупант должен «ввозить» все, что необходимо, а если он не может сделать это исходя из ресурсов, находящихся в его распоряжении, он должен (ст. 59–63) «согласиться на мероприятия по оказанию помощи данному населению» и облегчить их выполнение такими нейтральными государствами или «беспристрастными гуманитарными организациями» (МККК, национальными обществами Красного Креста и т. д.)», которые могут добровольно взяться за то, чтобы выработать и осуществить такие мероприятия. Необходимо добавить, что обязанность облегчить реализацию таких мероприятий сформулирована в ст. 23 (в разделе конвенции, посвященном «положениям общего характера») и возлагается на неприятельское государство, во всяком случае когда речь идет о жизненно необходимой помощи детям до 15 лет, беременным женщинам и роженицам.

Здесь читатель, вместе с вышеупомянутым китайским делегатом, может прийти к мысли о том, что гражданское население, о котором столь бережно заботятся военные оккупанты, будет просто как сыр в масле кататься. Это масло было бы еще жирнее, если бы представители интересов потенциальной оккупирующей стороны не урезали большинство этих статей, приведя их в некоторое соответствие с реальностью. Форма, в которой эти статьи (и a fortiori[163] парные им, касающиеся поддержания порядка) поступили в Женеву из Стокгольма, привела в ужас «оккупантов». Некоторые из этих статей, посвященных жизнеобеспечению гражданского населения, создавали немало проблем. Взять, к примеру, статьи о поставках продуктов питания. Потенциальные расходы на продовольственные поставки в объеме, устанавливаемом стокгольмскими текстами, сами по себе, конечно, не могли не произвести впечатление, в частности на две главные военные державы Запада, уже вынужденные пойти на огромные затраты по поддержанию гражданского населения завоеванных Германии и Австрии. Но это только часть вопроса. Другая часть – это военные и политические последствия, тем более вызывающие беспокойство, если оценить их в долгосрочной перспективе. Чем дольше американская армия смотрела на все эти требования, тем меньше они ей нравились, и она без конца требовала от делегации США в течение первых недель конференции либо отвергнуть статьи, либо (после того как Госдепартамент возразил, что армии следовало серьезнее отнестись к делу еще несколько месяцев назад) смягчить их фразами вроде «насколько позволят военные операции» или «с учетом требований военной необходимости и логистических возможностей»[164].

Еще более серьезной со стратегической точки зрения была обязанность импортировать продовольствие извне и способствовать его ввозу другими (Стокгольмский текст, проект ст. 20 и 49). Из двух крупных морских держав более болезненно отнеслась к этому Великобритания, которая при ведении военных действий издавна привыкла рассчитывать на блокаду и которой не пришлось столкнуться с недавним горьким опытом США, когда неприятель отказывается пропустить корабли с гуманитарной помощью сквозь морские кордоны[165]. Великобритания была не слишком склонна поддерживать то, что было предварительно выработано на Конференции правительственных экспертов весной 1947 г. Разработанным на Стокгольмской конференции и одобренным ею текстам руководство страны вообще не уделило никакого внимания (по указанным ранее причинам). В Женеву весной 1949 г. была отправлена делегация с надеждой добиться исключения ст. 20. Великобритания благоразумно отказалась доверять гарантиям, которые, как предполагалось, должна давать держава-покровительница, в том, что только гражданские лица – причем те, кто «не выполняет никакой работы военного характера», – получат доступ к продовольствию и медикаментам, которые будут поставляться сквозь заграждение на основе соответствующей нормы. Более того, Великобритания была бы обязана выделять для гуманитарных целей определенное количество судов, без которых сама едва ли могла бы обойтись. К середине июня стало ясно, что, хотя США и Канада поддержали позицию британцев, надежде на то, что статья будет исключена или переведена из категории обязательных в рекомендательные, не суждено сбыться. Лучшее, что можно было бы сделать в данной ситуации, это резко увеличить число защитных оговорок, что, с довольно неожиданной поддержкой со стороны профессора Кастберга из Норвегии, и было надлежащим образом осуществлено[166].

Другое предложение, связанное с ослаблением режима блокады, а именно ст. 49 стокгольмского текста конвенции, было особенно неудобным для США по двум причинам. Первая состояла в том, что американцы сами придумали эту статью в 1947 г. Основанная по большей части на их собственном опыте реализации «Программы гуманитарной помощи Греции» во время войны, она была придумана для того, чтобы предотвратить появление таких нежелательных предложений, как полное запрещение продовольственных блокад, и армия на тот момент была согласна на такой ход. Другая причина ожидаемых затруднений носила чисто политический характер и была больше связана с будущим, чем с прошлым. Глава американской делегации высказался предельно жестко по этому поводу в своей телеграмме в Вашингтон 25 апреля:

«Учитывая то, чего достигли США в обеспечении продовольствием Германии и Японии, американское предложение исключить или серьезно смягчить ст. 49 будет истолковано как намерение изменить политику с четким политическим выводом ввиду сложившейся ситуации в мире о том, что в будущем оккупированная территория не будет снабжаться продовольствием. Учитывая присутствие прессы и общественности на заседаниях, можно с большой вероятностью ожидать попыток соответствующих спекуляций по поводу этого вывода»[167].

В конце концов были приняты изменения и состоялась сделка, которая дала возможность американским министерствам армии и ВМФ принять эти положения в том виде, в каком они в конечном итоге вышли из женевского чистилища в виде статей 23, 55 и 59 конвенции. Но это стоило их делегации в Женеве больших усилий и затруднений, которых вполне можно было бы избежать. Доводы международной политики столкнулись с военными соображениями:

«Правительства, наиболее заинтересованные в этих статьях, – это те, которые подписали Атлантический пакт, и те, которым угрожает вторжение. Возможное воздействие явного изменения политики США из-за особой позиции, до сих пор занимаемой армией, на моральное состояние и политику этих правительств необходимо тщательно рассмотреть на самом высоком уровне»[168].

И, как всегда, коварный антагонист продолжал ловить рыбку в мутной воде: «Швейцарская пресса уже противопоставила поддержку Советским Союзом гуманитарных положений Стокгольмского проекта британским и американским усилиям по более четкому формулированию общей статьи 2»[169].

Безопасность воюющих

Обратной стороной медали, если считать лицевой стороной защиту гражданского населения, была защита комбатантов. Какие же полномочия Конвенция о защите гражданского населения оставила или предоставила государствам, чтобы они могли поддерживать собственную безопасность и безопасность своих вооруженных сил, защищаясь от угроз, исходящих из гражданских или кажущихся гражданскими источников? На первый взгляд это может показаться противоречием в определении или очевидным абсурдом. Очень многим участникам Стокгольмской конференции 1948 г. так и должно было показаться, и, без сомнения, так показалось некоторым из тех, кто приехал на Дипломатическую конференцию в Женеве в следующем году. Однако к тому моменту, когда Дипломатическая конференция завершила работу над этой проблемой, большинство присутствующих государств пришли к пониманию, что это действительно проблема, хотя достигнутые в конечном итоге компромиссные решения оставляли массу оснований для неудовлетворенности.

Проблема имела два основных аспекта, примерно соответствующих двум типам вызовов подобного рода, один из которых связан с большей, а другой с меньшей степенью насилия. Аспект, связанный с бóльшим насилием, будет рассматриваться позднее под рубрикой «партизаны и участники сопротивления». Аспектом, связанным с меньшим насилием, лучше заняться прямо сейчас в качестве продолжения раздела, посвященного положениям, направленным на совершенствование защиты гражданского населения. Но читателю следует иметь в виду, что эти два аспекта в значительной степени взаимосвязаны.

Разумеется, некоторая нереалистичность, которую можно обнаружить в этих положениях, главным образом коренится в неявном допущении – которое, вдобавок, проходит красной нитью через все МГП, как это и должно быть, – о том, что обе стороны военного конфликта в определенной степени проникнуты законопослушной доброй волей. Возможно, отсутствие такой доброй воли имеет меньшее значение, когда этими сторонами являются вооруженные силы, чем когда одна сторона – это армия, а другая – гражданское население. Даже если солдаты армии противника испытывают неприязнь или обучены испытывать неприязнь друг к другу, дисциплина, которой они в обычных условиях подчиняются, может обеспечить определенное уважение к закону. Кроме того, те покровительствуемые законом враги, с которыми они, вероятнее всего, столкнутся лицом к лицу, – сдавшиеся или взятые в плен, искалеченные, – по определению скорее всего не будут в дальнейшем представлять собой источник угрозы или беспокойства для них. Однако армия находится с гражданским населением неприятеля в иных отношениях. Вместо опознаваемых категорий солдат, таких же, как они сами, которых, встретив один раз, вероятнее всего, больше не встретишь, появляется масса людей, чуждых солдатам во многих отношениях, среди которых приходится жить. Едва ли можно себе представить полностью покорное оккупированное население, а если такое и существует, оно по всем традиционным канонам (как то: националистическим, патриотическим, коллективистским, племенным) заслуживает презрения. Маловероятно, чтобы население не выказывало никакой враждебности и сопротивления по отношению к незваному, сильному и опасному чужаку. Соответственно неизбежно возникают неловкие вопросы о том, с каким количеством неприятностей оккупант должен быть готов столкнуться, и насколько жестко ему позволено повести себя, когда количество этих неприятностей станет невыносимым. Из опыта самых крупных трибуналов по военным преступлениям – это, прежде всего, «процесс Верховного главнокомандования»[170] и «процесс о заложниках»[171] – очевидным образом вытекает предупреждение, что жесткость не может заходить дальше определенного предела, не становясь незаконной; но ни из одного из них не следовало, что оккупант должен пассивно терпеть любые унижения и любой вред, которые оккупированное население решит ему нанести.

Те части Конвенции о защите гражданского населения, которые рассматривают вопросы поддержания безопасности и порядка, показывают, каким образом Дипломатическая конференция смогла пройти по этому натянутому канату. Они были необходимым дополнением к статьям, защищающим гражданское население, которые в противном случае воспринимались бы как чистой воды фантазии. Прежде чем удалось выработать все формулировки, пришлось пройти через многочисленные споры, разрешить целый ряд малоприятных недоразумений. Страны, пострадавшие от недавней оккупации, сочли их горькой пилюлей, которую им пришлось проглотить. Страны с опытом оккупантов опасались уступить слишком много. Только по одному пункту своих требований в отношении безопасности они были полностью удовлетворены – соответственно к неудовлетворению и разочарованию других стран и МККК. Речь идет о ст. 5, разрешающей государствам арестовывать и, если это является абсолютным требованием военной безопасности, заключать под стражу incommunicado[172]гражданских лиц, подозреваемых в шпионаже, саботаже или другой деятельности, «враждебной для безопасности» соответствующих государств, будь то на их собственной территории или на территориях, которые могли быть ими оккупированы. Это слишком напоминало практику стран Оси, чтобы не вызвать жесткую критику. Представитель МККК сделал это положение предметом своего комментария во время выступления на дискуссии по последнему голосованию. МККК, заявил он, хотя и рад предоставить помощь в качестве эксперта для работы на конференции, считает уместным предоставить государствам обсуждение «самих статей».

«Но едва ли можно удивляться тому, что МККК, который занимался и занимается исключительно вопросами гуманитарного характера, не может забыть о тех трагических ситуациях, когда тысячи людей были брошены в тюрьмы и отрезаны от всего мира, просто потому, что они были сочтены [на основе субъективных суждений государств – мог бы добавить он] представляющими угрозу безопасности государства, и таким образом они были лишены права на посещения представителями Комитета»[173].

Ничего подобного не было в проектах текстов 1947 и 1948 г. Но дипломатические документы США, Великобритании и стран – членов Содружества наций показывают, как нарастало давление в течение этих лет, достигнув такого уровня, что министерства внутренних дел, с одной стороны, и министерства обороны – с другой, отказывались ставить свою подпись, если их требования, касающиеся безопасности, не будут учтены. Раздражение делегации США по поводу необходимости постоянного пересмотра позиции задним числом из-за соображений, связанных с безопасностью, несколько умерялось наблюдением, что большинство других делегаций оказались в такой же ситуации[174].

С целью поддержания безопасности и общего порядка на оккупированной территории Конвенция о защите гражданского населения предписывает следующее: во-первых, сохраняется нормальное функционирование обычного уголовного права данной территории; во-вторых, в тех случаях, когда функционирование этого права подрывается отказом от сотрудничества со стороны должностных лиц, его обеспечивающих, или оказывается в любом случае непригодным для удовлетворения требований оккупанта в сфере безопасности и его военных нужд, то его военными судами должно применяться его собственное уголовное право. По поводу природы и размера наказаний, которые может применять оккупант, возникли серьезные разногласия. И снова, как и всегда, на всем протяжении процесса выработки этого законодательства проблема состояла в том, чтобы примирить взгляды тех, кто столкнулся с самой жестокой разновидностью военной оккупации, и тех, кто смирился с тем, что военная оккупация не может быть приятным делом. Последние приложили неожиданно большие усилия, чтобы умиротворить чувства первых. Они проследили, чтобы ст. 33 и 34 Конвенции о защите гражданского населения установили в самых категорических выражениях незаконность коллективных наказаний и «всяких мер запугивания и террора». Они разъяснили то, что осталось неясным по итогам важнейших трибуналов по военным преступлениям, а именно что не только казни заложников, но и взятие заложников как таковое является незаконным. Они еще больше дистанцировались от эксцессов времен Второй мировой войны, согласившись с полным запрещением репрессий против гражданских лиц (понимаемых как отдельная категория лиц, защищенных конвенцией). Они согласились на разнообразные запреты физического и морального жестокого обращения по отношению к гражданскому населению (ст. 27, 31 и 32). Они даже согласились, причем некоторые после долгого самокопания, на то, чтобы не применять смертную казнь в качестве наказания за преступления, совершенные «с единственным намерением повредить оккупирующей державе, и если это правонарушение не является посягательством на жизнь или физическую неприкосновенность личного состава оккупационных войск или администрации, не создает серьезной коллективной опасности и не наносит серьезного ущерба имуществу оккупационных войск и администрации или используемым ими объектам» (ст. 68).

Но, зайдя уже так далеко, в одном пункте они уперлись. Они не соглашались уступить многочисленным требованиям обходиться без смертной казни также в отношении самых серьезных посягательств («шпионажа, серьезных диверсионных актов, направленных против военных объектов оккупирующей державы, или умышленных правонарушений», повлекших смертельный исход) в странах, где смертная казнь не применялась до того, как началась оккупация. Это выглядело так, что государство, где применяется смертная казнь, может защитить своих граждан, сопротивляющихся оккупации, даже тех, кто убивал любое количество солдат и офицеров оккупационной армии, с помощью простой уловки, объявив об отмене смертной казни, перед тем как армия неприятеля оккупировала его территорию. Британцам и американцам, а также их всегдашним союзникам все это представлялось полным безумием. Американцы, хотя прежде дело не обходилось без неудач, сочли отклонение важной поправки к ст. 68 (соотношением 17: 15: 11) непосредственно перед прохождением статьи 3 августа (33: 5: 5) «первым важным моментом, в котором мы проиграли на конференции. Поражение было нанесено советским блоком, французами, скандинавскими странами и отдельными голосами в ассамблее»[175]. Эта часть статьи была единственным фрагментом конвенции, против которого Великобритания, США и некоторые другие настолько серьезно возражали, что при подписании сделали официальные оговорки.

Масштаб насилия со стороны возможного сопротивления вражеским оккупантам, высокому уровню которого уже соответствуют самые жесткие из наказаний, предписываемых Конвенцией о защите гражданского населения, достигает максимума при вооруженной борьбе того типа, который известен под названием «герилья», или «партизанская война». И снова европейский опыт периода 1939–1945 гг. сыграл решающую роль при формировании законодательства после 1945 г. (Опыт Юго-Восточной Азии, возможно, был бы не менее важен, но в действительности он редко упоминался. В этой области МГП, как и в большинстве других, в умах и речах законодателей доминировал европейский опыт.) Почти в каждой стране, которая подверглась вторжению и/или была оккупирована во время последней войны, шла партизанская война. Для некоторых из этих стран она была частью военного опыта, которым они необыкновенно гордились, например как в случае СССР, Греции, Югославии, Польши и Франции. Агрессоры и оккупанты, т. е. Германия и ее союзники, реагировали со всей жестокостью и негодованием: с жестокостью, потому, что не знали или не могли вообразить другого способа побороть партизан и поддерживавшее их гражданское население; с негодованием, потому, что думали или убедили себя в том, что следует думать, что партизанская война неэтична и незаконна. Не оправдать и не узаконить ее теперь было немыслимо для выживших ветеранов партизанской войны и для режимов, которые хотя бы частично были обязаны этой войне своим существованием после освобождения (а в случае с Югославией – целиком и полностью).

Вопрос, таким образом, попал в повестку законодательной работы большинства европейских стран, по мере того как они приступали к процессу пересмотра гуманитарных конвенций. МККК также включил его в круг актуальных тем. Практически бесплодными оказались предпринятые им в течение второй половины войны попытки убедить власти Германии в том, что, если оставить в стороне многочисленные формально-юридические и дипломатические возражения и просто взглянуть на то, что происходит на полях сражений, то бойцов сопротивления, которые с большей или меньшей степенью успеха соблюдают условия ст. 1 Гаагских правил, следует признать законными комбатантами. Разумеется, Великобритания и США, со своей стороны, не проявляли по этому поводу такого энтузиазма, как их недавние союзники. Они не имели ничего против политического аспекта вопроса, т. е. против ослабления той туго затянутой, жестко связанной с институтом государства смирительной рубашки, в которую их затолкали конференции 1899 и 1907 г. Но военные, оперативные аспекты – это другое дело. Во время войны они столь много попустительствовали партизанской борьбе, что теперь рисковали показаться неблагодарными, лицемерными и прогермански настроенными, когда утверждали, как им часто казалось необходимым утверждать, что чем безопаснее делаешь ситуацию для партизан, тем рискованнее она становится для гражданского населения.

Как бы то ни было, Конвенция о защите гражданского населения не была тем документом, в рамках которого могло появиться усовершенствованное законодательство о партизанской войне. Самое главное в отношении законного партизанского бойца, насколько его вообще можно идентифицировать и описать, состоит в том, что он не является гражданским лицом. Конвенция о защите гражданского населения была призвана защищать гражданских лиц, которые остаются таковыми и чьи проявления сопротивления соответственно подвергаются наказанию как преступления, точно так же как любые акты партизанской войны, выходящие за рамки какой бы то ни было законности. В этих рамках партизанские действия дают право партизанам считаться законными или (если воспользоваться полезной терминологией, введенной в оборот профессором Ричардом Бакстером в тот период) «привилегированными комбатантами», что отличает их, пользуясь той же терминологией, от «непривилегированных комбатантов» – категории, в которую входят шпионы, диверсанты, а также партизаны, действующие вне рамок МГП. Таким образом, новое определение было включено не в Конвенцию о защите гражданского населения, а в Конвенцию об обращении с военнопленными – ту, которая в соответствии с женевским правом определяет статус законного комбатанта.

Дискуссии по поводу этого определения были продолжительными и жаркими, так как, помимо того что они вскрыли обычные расхождения между точкой зрения оккупированного и точкой зрения оккупанта, они натолкнулись на два из числа тех трудно решаемых вопросов, которые часто возникают в связи с МГП, – и оба они были тесно связаны со статусом и защитой гражданского населения.

Первый из этих трудно решаемых вопросов выявился в ходе попыток установить пределы, в которых действия партизан могут считаться законными. Но трагизм ситуации состоял (и всегда будет состоять) в том, что то, что хорошо для партизан, как правило, плохо для гражданского населения[176]. Западная культурная традиция, в рамках которой разрабатывалось как женевское, так и гаагское право, не знала более важного принципа, чем различие между военнослужащим и гражданским лицом. На протяжении веков развития принципов права понятие «военнослужащий» означало солдата регулярной армии в форме, который сражается под знаменем своей страны против таких же солдат, сражающихся под знаменами своих стран. Солдат всегда плохо относился к партизанам отчасти потому, что они делали военную кампанию и оккупацию более рискованной и неприятной, чем она могла бы быть, а отчасти (если он был порядочным человеком) потому, что деятельность партизан делала затруднительным для него обращаться с гражданским населением так, как если бы партизан не было. Если партизаны смешиваются с гражданским населением (а именно так они обычно и действуют), как можно узнать, что данный мирный житель – действительно мирный? Британская регулярная армия, которая является идеальным представителем такого подхода, разделяла принятое в международном праве деление населения неприятельской страны на две категории: «вооруженные силы» и «мирное население». «Руководство по военному праву», на основе которого она действовала в 40-е годы, развивает тему следующим образом:

«Одна из целей законов войны – обеспечить, чтобы конкретный индивид выбрал, к какой категории он будет принадлежать, и чтобы ему не было позволено пользоваться привилегиями обеих категорий; в частности, индивиду не разрешается убивать или ранить военнослужащих армии неприятельской страны, а затем, если он будет взят в плен или его жизнь окажется в опасности, притвориться мирным гражданином»[177].

Однако именно к этому и стремится всякий партизан, не будучи ограничен самыми жесткими мерами контроля; более того, именно этого в основном от него требует теория революционной войны.

Второй труднорешаемый вопрос касается чувств и принципов, связанных со второй составной частью старого права войны – jus ad bellum, – которая, как уже отмечалось, начала возвращаться в умы людей середины XX в. по мере того, как они стали стремиться избавить мир от проклятия немотивированной агрессии. Если сформулировать вопрос просто и непосредственно, то он звучит так: не должно ли jus in bello быть более снисходительным к иррегулярным комбатантам, сражающимся за дело, которое jus ad bellum объявляет справедливым? И что может быть более справедливым, более неоспоримо оправданным, чем защита патриотом своей родины от явного агрессора? Партизаны – участники движений народного сопротивления были, разумеется, весьма склонны именно так воспринимать свои отчаянные действия и сильно обижались на отсутствие симпатии со стороны закона к тому, что они должны были делать в своем непростом положении «иррегулярных» бойцов; но точно такие же чувства могли испытывать и гражданские люди, когда они стремились любыми доступными им средствами исполнить то, что они считали своим патриотическим долгом.

Интересно отметить, какие доводы в защиту точки зрения гражданского населения на конференции 1949 г. приводил глава датской делегации д-р Георг Кон. Ко все большей досаде традиционалистов и профессиональных военных он настойчиво повторял, что гражданское население, использующее насилие для защиты самих себя и/или своей страны против незаконной агрессии, как он упорно продолжал это называть, не следует судить по всей строгости закона, как это традиционно утверждалось. Его подход смущал традиционалистов, во-первых, потому, что все то, что он говорил о незаконной агрессии, было правдой (Устав ООН и решения Международного военного трибунала были свежи в памяти и не давали забыть об этом) и, во-вторых, потому, что они вынуждены были говорить, что, несмотря на справедливость его заявлений, к делу это не относится. Поступая таким образом, они выставляли на всеобщее обозрение неудобный факт, который мог смутить доброжелателей МГП, а именно что оно применяется беспристрастно и в равной степени к обеим или ко всем сторонам вооруженного конфликта независимо от правомерности причин, по которым эти стороны в нем участвуют. Юристам это известно под именем доктрины равенства воюющих сторон. Но каким бы неудобным ни был этот факт, он может быть оправдан с этической точки зрения. Справедливость или несправедливость войны бывает трудно установить. В той степени, в какой сообщество государств заинтересовано в установлении вины или невиновности стран, эта задача возлагается на другие отрасли международного права и организации, а не на МГП и представляющие его органы. Вероятно, самое большее, что они могут делать, – бороться с нарушениями jus in bello. В любом случае история и опыт показывают всем, кто способен воспринимать чужую точку зрения, что убежденность в своей исключительной правоте не обязательно способствует соблюдению гуманитарных норм. Последняя попытка д-ра Кона отстоять свою позицию была предпринята на пленарном заседании 26 июля, на котором делегаты в последний раз просматривали статьи новой Конвенции об обращении с военнопленными. Сэр Роберт Крейги выступил с «официальным» ответом.

«В международном праве считается, во-первых, что государства, которые намеренно санкционируют начало военных действий без предварительного объявления войны или соответствующего ультиматума, совершают преднамеренное правонарушение, но тем не менее они оказываются в состоянии войны. Во-вторых, считается, что государства, которые позволяют себе быть втянутыми в состояние войны из-за несанкционированных враждебных действий своих вооруженных сил, совершают международное правонарушение, но они, тем не менее, оказываются в состоянии войны. В-третьих, считается, что во всех этих и аналогичных случаях должны применяться все законы ведения войны, поскольку война остается войной с точки зрения международного права, даже если она начата противозаконно[178].

Таким образом, гражданскому населению не следует предоставлять (речь идет, напомним, о межгосударственных вооруженных конфликтах) никакой защиты или привилегий в дополнение к тому, что предписывается в определении прав и обязанностей оккупирующих сторон, данном Конвенцией о защите гражданского населения. Лицо, оказавшееся в условиях военной оккупации, но не желающее быть таковым и оказавшее сопротивление, будет классифицироваться либо как гражданское лицо, нарушающее уголовное законодательство оккупантов, либо как законный комбатант, подпадающий под новые правила, определяющие статус комбатантов. Эти правила включены не в Конвенцию о защите гражданского населения, а в ст. 4 Конвенции об обращении с военнопленными. Некоторые из наиболее важных нововведений носили в равной степени политический и военный характер. Наиболее серьезным изменением стала легитимизация вооруженного сопротивления на оккупированной территории. В формулировках Гаагских правил подразумевалось, что как только произошла оккупация de facto, партизанское сопротивление ей не допускается de jure, и то же самое утверждала стандартная военная доктрина. Можно было спорить по поводу того, что составляет признаки оккупации, но участник сопротивления не обладал преимуществом толкования сомнения в его пользу. Теперь же вопрос был решен определенно. Если надлежащим образом «организованное движение сопротивления» может соблюдать условия проведения военных операций (описанные ниже), оно может законно действовать на территории, как бы основательно она ни была оккупирована. Два других нововведения освобождали такие движения от клейма незаконности, которым во время последних войн германское правительство клеймило все вооруженные силы и группировки, признающие лояльность другим национальным органам власти, нежели те, которые Германия сочла нужным признать. Наиболее очевидным примером может послужить правительство «Свободной Франции», находившееся в изгнании, в противоположность правительству, получившему разрешение находиться в Виши. Теперь же нашлось место не только для «личного состава регулярных вооруженных сил, считающих себя в подчинении правительства или власти, не признанных держащей в плену державой» (это как раз случай Forces Francaises de l’Interieur[179], когда речь идет об их действиях на оккупированной территории), а также для «личного состава организованных движений сопротивления, принадлежащих стороне, находящейся в конфликте». Как разъясняется в официальном комментарии МККК, слово «принадлежащих» следует понимать в достаточно вольном и расширительном смысле, чтобы охватить все многообразие ситуаций, имевших место во время Второй мировой войны[180].

Все участники партизанской войны, которые хотят иметь статус законных комбатантов, должны соответствовать следующим условиям: они «а) имеют во главе лицо, ответственное за своих подчиненных; b) имеют определенный и явственно видимый издали отличительный знак; с) открыто носят оружие; d) соблюдают в своих действиях законы и обычаи войны».

Это все тот же перечень, что и в Гаагских правилах, в него не было внесено изменений, несмотря на все, что произошло с тех пор. Его повторение в конвенциях 1949 г. не может считаться всего лишь победой «оккупантов» над «оккупированными», поскольку первые, если бы у них была возможность сделать все по-своему, сделали бы эти условия еще более жесткими. Те споры, которые потребовали столько времени и терпения в 1947 и 1948 г., продолжились в 1949 г. «Оккупанты» стремились, в частности, добавить в качестве условия контроль над территорией, даже если ее границы и протяженность со временем изменяются. Это вовсе не казалось им неразумным условием. Как, задавался вопросом господин Клаттенберг в своем докладе 1947 г., партизаны могут «соответствовать требованиям ст. 1 Гаагских правил, не имея эффективного контроля над территорией, какой бы маленькой она ни была?»[181] Делегация Великобритании в 1949 г. стремилась потуже закрутить гайки, предметом ее особой озабоченности был тот факт, что «партизаны не могут быть признаны таковыми, если у них нет штаба, с которым можно было бы поддерживать связь, с тем чтобы державы-покровительницы имели возможность посещать пленных, захваченных партизанами»[182].

Это было больше, чем могли обеспечить партизаны, заслуживающие этого названия. Партизанские формирования, укрепившиеся настолько прочно и открыто, чтобы содержать пленных удовлетворительным с точки зрения МККК образом и принимать его представителей, прибывших с целью инспекции, будут уже не партизанскими формированиями, а чем-то более публичным и официальным, иными словами, более «регулярным». И в истории есть примеры того, как успешные партизанские формирования развивались именно в этом направлении. Будучи с самого начала маленькими, никому не известными, почти наверняка «криминальными» и «террористическими» группами, они росли в размере, расширяли свое присутствие, повышали уровень, так что в конце концов их становилось уже почти невозможно отличить с точки зрения базовых практических и оперативных критериев от регулярных боевых частей, действующих против них в качестве противника (которые сами, разумеется, с большой вероятностью приобрели некоторые «иррегулярные» навыки, чтобы победить партизан на их поле). Таким образом, делегаты, представлявшие интересы регулярных «оккупантов» в Женеве в 1947 и 1949 г., не требовали чего-то в принципе невозможного или даже неразумного. Они просто загоняли противоположную сторону, выражающую интересы партизан и «оккупируемых стран», в угол, наиболее выгодный с точки зрения целей оккупантов и наименее подходящий с точки зрения истинных целей партизан. В конце концов из наиболее крайних попыток ограничить действия партизан ничего не вышло, но и сами по себе условия Гаагских правил уже были достаточно ограничительными. Решение этой проблемы, предложенное в 1949 г., было по существу вовсе не решением, а основанным на наличии доброй воли компромиссом, смещенным в пользу преобладающего в то время политического интереса (как оно и должно было быть, учитывая, что в действительности эта проблема по своей природе не поддается решению). В части III этой книги мы увидим, как изменилось положение дел, когда этот политический интерес стал терять свою значимость.

Раненые, больные и потерпевшие кораблекрушение

Первая и вторая Женевские конвенции, бывшие par excellence[183] конвенциями, касающимися деятельности Красного Креста, займут наше внимание ненадолго. Настолько очевидно велика была значимость того, за что они выступали, и настолько универсально ценна была их цель, что их содержание вызвало сравнительно мало споров на всех конференциях, которые завершились окончательным принятием вариантов 1949 г. Их принципиальной задачей было подтвердить принципы, которые были положены в основу женевского права с момента его первой кодификации в начале 60-х годов XIX в.: речь идет о защите и заботе о солдатах и моряках, ставших hors de combat[184] в результате полученных ран, болезни и/или кораблекрушения, а также о защите и оказании поддержки мужчинам и женщинам, взявшим на себя такую заботу, и об отличительных знаках, которые они должны носить. Эти нужды уже получили воплощение в давно утвержденных, тщательно разработанных конвенциях, и после Второй мировой войны практически ничего уже не нужно было менять, за исключением исправления нескольких положений, которые оказались явно ошибочными, и включения ряда новых пунктов, которых требовала изменившаяся природа войны и новые методы ее ведения.

Наиболее интересное положение из тех, которые были вновь подтверждены, касалось роли населения и было отражено в ст. 18 Первой ЖК. Это был один из основных пунктов самой первой Женевской конвенции, плод той эпохи, когда развитие военно-медицинских служб в целом было неудовлетворительным; эта норма поощряла гражданское население, приходящее на помощь раненым и больным, и защищала такие действия; «военачальники воюющих сторон» не должны были плохо относиться к населению за то, что оно в равной степени оказывало помощь раненым любой стороны. Теперь эта благородная идея заново утверждалась и развивалась в ст. 18. Особое упоминание «районов вторжения и оккупированных территорий» свидетельствовало о ситуациях, имевших место во время Второй мировой войны, в которых выявились наиболее серьезные пробелы в этой части закона. Иностранные военные власти во время оккупации и восстановленные национальные правительства после освобождения всякую гуманитарную помощь страдающим военнослужащим и прочим лицам «вражеского» происхождения незамедлительно трактовали соответственно как акты сопротивления или как измену родине. Была еще и другая, противоположная проблема, состоявшая в том, что гражданское население в определенных обстоятельствах проявляло не слишком много, а, наоборот, слишком мало сострадания к комбатантам неприятеля, оказавшимся в тяжелом положении: например, разгневанные гражданские (иногда поощряемые властями) нападали на летчиков разбившихся самолетов; люди, которые могли бы прийти на помощь раненым солдатам оккупирующей армии, оставляли тех умирать.

По всем этим и другим возможным аспектам вопроса ст. 18 высказывается четко и ясно. Но по поводу самого неудобного – более того, неразрешимого в строго юридических и военных терминах – аспекта в ней не говорится ничего. Например, где заканчивается гуманитарная обязанность прийти на помощь больному бойцу сопротивления или спустившемуся на парашюте летчику и начинается патриотический долг, состоящий в том, чтобы его спрятать, и как это может быть доказано? Пикте, давая итоговую характеристику противоположным тенденциям, наблюдавшимся на конференциях 1947 и 1949 г., соглашается со здравомыслием последней, указывая, что «отсутствие в конвенции какого-либо намека на контроль [со стороны оккупационных властей] не обязательно означает, что контроль запрещен», и что власти, без сомнения, установят такие правила, которые сочтут нужными. Дрейпер, считая это само собой разумеющимся, не находит ничего лучшего, нежели «предложить, чтобы [гражданское лицо] могло подвергаться наказанию за укрывательство, но не за заботу о больных»[185].

Безусловно, ко времени Второй мировой войны относятся правовые пробелы, которые пытается заполнить важнейшая ст. 12. Она начинается с подтверждения первоначальных базовых принципов женевского права – по сути формулируя в форме статута основные принципы гуманности, нейтралитета и беспристрастности Красного Креста. Но в то время, как конвенция 1929 г. не считала необходимым определить беспристрастность более точно, нежели через выражение, приведенное в ее ст. 1 – «без различия национальности», теперь этот принцип определяется как «без какой-либо дискриминации по таким причинам, как пол, раса, национальность, религия, политические убеждения или другие аналогичные критерии». Защита раненых и больных от «посягательств на их жизнь и личность» сразу же усиливается конкретным запретом «добивать или истреблять их, подвергать их пыткам, проводить над ними биологические опыты». Дрейперу принадлежит разъяснение значимости последней фразы центрального абзаца: раненых и больных «преднамеренно оставлять без медицинской помощи или ухода, предумышленно создавать условия для их заражения». Пикте оставляет эти слова без внимания, относя их к числу общих мест риторики Красного Креста, но, как писал переживший Вторую мировую войну и побывавший на трибуналах по военным преступлениям Дрейпер, «персонал, ведущий допросы, считает, что раненые летчики, пострадавшие от шока, ожогов и ран, как правило, являются весьма выгодными объектами с точки зрения целей допроса». Он также напоминает о «практике немцев во время последней войны полностью изолировать лагеря с русскими военнопленными, когда там обнаруживался тиф или туберкулез»[186].

Остается только попутно отметить попытки идти в ногу с техническим прогрессом, предпринятые в этих двух конвенциях. Война в воздухе распространилась настолько широко, что едва ли осталась какая-нибудь область МГП, которая не была бы ею затронута. В данной области необходимо было включить экипажи самолетов, оказавшиеся в море, в общую категорию «потерпевших кораблекрушение» и усовершенствовать нормы, призванные обеспечивать идентификацию военно-медицинских самолетов, – нормы, которые, как легко можно представить, должны быть технически достаточно сложными и учитывать такие факторы, как скорости, с которыми теперь могли летать самолеты, и наличие радаров и прочего оборудования, которое могло теперь их обнаруживать. Частная проблема экипажей самолетов неожиданно стала насущной в 1940 г., когда множество их упало в пролив Ла-Манш. Дэвид Хоуарт, который сам участвовал в операциях по спасению, четко сформулировал ситуацию: «Немцы попробовали отправить гидропланы, помеченные знаком Красного Креста, и наши истребители их сбивали (поскольку самолеты с эмблемой Красного Креста не предусмотрены Женевскими конвенциями); Британские ВВС использовали собственные катера, и немцы их расстреливали»[187]. Плавучие госпитали столкнулись, пусть и в меньшей степени, с теми же трудностями (помимо тех, которые создавали санитарные самолеты, садящиеся на них и взлетающие с них). Женевские конвенции 1949 г., возможно, смогли поспеть за тем уровнем техники, который существовал в 1945 г., но уже к тому моменту, как они вступили в силу, сизифов цикл вошел в следующую фазу. О том, как проблема решалась на следующем его витке, можно получить представление из раздела II ДПI: одиннадцать статей по санитарным перевозкам во всех их аспектах. Читатель, специализирующийся на данных вопросах, может добавить к этому главу приложения к ДПI, посвященную отличительным сигналам[188].

Военнопленные

Военнопленные сделали гигантский шаг к тому, чтобы стать самой привилегированной категорией жертв войны, общепризнанно более привилегированной, чем раненые и больные, с которых берет начало серия Женевских конвенций. Конвенция об обращении с военнопленными 1949 г., существенно расширенная по сравнению с первоначальной конвенцией 1929 г., состоит из 143 статей и пяти приложений. Не считая статей, общих для всех конвенций, Конвенция об обращении с военнопленными стала не чем иным, как всеобъемлющим кодексом гуманного обращения с пленными, начиная с момента захвата в плен и допроса и далее по всем аспектам интернирования (ни одна деталь не ускользнула от внимания компетентных разработчиков законодательства), вплоть до их возращения к нормальному, не плененному состоянию через один из выходов – освобождение, репатриация или смерть. Ни одна из трех других конвенций не была столь четко сфокусирована и не требовала столь сосредоточенного внимания. Эта конвенция сконцентрирована только на одном действующем лице – военнопленном и рассматривает только одну плотно заполненную арену действий – лагерь военнопленных.

Концентрация внимания на ситуации с военнопленными в этой конвенции отражала большой интерес к этому вопросу со стороны общественности стран Запада. Что происходит с их воинами, взятыми в плен, обладало способностью вызывать у нее даже большее беспокойство, чем судьба таких же мужчин, которые из-за войны остались инвалидами на всю жизнь или вовсе были лишены жизни. Так и должно быть, поскольку, в то время как память мертвых можно почтить, а инвалидов можно по большей части забыть (правительствам это слишком удобно и комфортно, чтобы могло быть по-другому), мысль и память о военнопленных поддерживаются как естественным, так и искусственным образом, поскольку все, что с ними произойдет, можно объявить происшедшим по вине врага. Культ военнопленных становится продолжением конфликта между странами. Международное гуманитарное право находит здесь себе практическое применение, пусть незапланированное и нежелательное, в качестве благоприятной питательной среды для роста и распространения национальных чувств.

Так бывает не в каждой стране. От культа военнопленных свободны те общества, в которых считается, что достойные воины и не должны попадать в плен. Использование пленных в качестве объекта торга на послевоенных переговорах (как это имело место, например, после окончания конфликта между Индией и Пакистаном в 1971 г. и после ирано-иракской войны 80-х годов) стало тревожным знаком возврата к старым недобрым временам, когда пленники могли считать, что им повезло, если их просто взяли в рабство. В любом случае нет предела подозрениям и проявлениям ненависти, которые темная идеология и религия могут взрастить в умах простых людей, которые в противном случае ничего не имели бы против иностранцев. Всем подобным проявлениям отхода от общепринятых норм гуманности твердо противостоят принципы МГП, которое черпает надежду и силу из начал альтруизма и милосердия, лежащих в основе всех важнейших мировых религий и философских систем. Примерно за двести лет законы и обычаи войны, принятые государствами Запада (во всяком случае в войнах, которые они вели между собой), развились настолько, что включили в себя предписание гуманного обращения с пленными и категорически осудили пренебрежение к судьбе беспомощных раненых и больных. Зародившееся примерно за сто лет до описываемых событий движение Красного Креста первоначально было призвано заниматься именно ранеными и больными. Пленные постепенно вошли в сферу внимания МККК, по мере того как он находил способы одновременно удовлетворять запросы правительств и народов об организации общения с военнопленными и удовлетворении их самых насущных потребностей – запросы, о которых едва ли можно было услышать до появления крупных армий, комплектуемых преимущественно по призыву. Возник сильный спрос на все это, и МККК его удовлетворил. Но не было никакой объективной причины для того, чтобы военнопленные стали самой трагической и/или в наибольшей степени заслуживающей заботы из всех категорий жертв войны, защитой и облегчением участи которых занимаются Красный Крест и МГП. Они просто стали той категорией, на которой сошлись вместе страсти массовой политики, узкокорпоративный интерес военных и великодушная готовность МККК расширять поле своей деятельности.

Конвенция об обращении с военнопленными увенчала это совпадение интересов, предложив военнопленным то, что можно было бы счесть чрезвычайной степенью комфорта, защищенности и привилегий, если бы не воспоминания об их исключительных страданиях во время Второй мировой войны. Именно термин «привилегии» приходит на ум, когда читаешь ст. 85 Конвенции: «Военнопленные, подвергающиеся преследованию в силу законодательства держащей в плену державы за действия, совершенные ими до взятия в плен, пользуются покровительством настоящей конвенции даже в случае их осуждения».

В результате даже с самым ужасным из военных преступников, попавшим в качестве военнопленного в руки враждебного государства, преданным суду, признанным виновным и осужденным на длительное заключение, должны будут обращаться как того требуют стандарты питания, проживания, посещения представителями державы-покровительницы и МККК и пр., предусмотренные для военнопленных, вместо того чтобы применить к нему стандарты (наверняка более низкие), применяемые держащей в плену державой к собственным гражданам. СССР и его союзники в установленном порядке внесли оговорку в отношении этой статьи, ясно давая понять о своих намерениях придерживаться практики «Нюрнберга» и подвергать «лиц, осужденных [за военные преступления и преступления против человечности], условиям, применяемым в [их собственных] странах к тем, кто отбывает данное наказание». Почему, спрашивали они, военный преступник должен так легко отделаться только потому, что он впоследствии был признан военнопленным?[189]

Мнение большинства стран Запада на Дипломатической конференции было тем более примечательно, что они придерживались точки зрения, противоположной прежней точке зрения западных стран, и вдобавок отступили от своих собственных прецедентов, созданных решениями трибуналов по военным преступлениям. Начиная с суда над генералом Ямаситой в конце 1944 г. и в ходе тех трибуналов, которые за ним последовали, судьи держав-победительниц настаивали на том, чтобы статьи действовавшей тогда ЖК, посвященные суду над военнопленными, не применялись в трибуналах, рассматривающих преступления, совершенные до взятия в плен. Более того, было вообще непонятно, могут ли в этих трибуналах применяться какие-либо устоявшиеся правовые стандарты, поскольку большинство этих процессов «было основано на специальном законодательстве ad hoc[190], а не на обычном уголовном праве стран, гражданами которых были обвиняемые»[191]. На форуме правительственных экспертов в 1947 г. не наблюдалось ни единого признака того, что западные страны собираются сойти с этой проторенной дорожки. Как раз наоборот! МККК был очень разочарован, когда его скромное предложение о том, что «военнопленные, обвиняемые в военных преступлениях, должны продолжать получать все привилегии, предусмотренные Конвенцией, до тех пор пока их вина не будет доказана со всей определенностью», было отвергнуто как слишком мягкое[192]. Большинство стран, возглавляемое Великобританией и США, одобрило прекращение предоставляемого конвенцией покровительства с того момента, как против этих лиц будут выдвинуты доказательства, достаточно серьезные для возбуждения уголовного дела.

Прошло немногим более года, и все изменилось. МККК, оставаясь верным своим умеренным принципам, с удивлением обнаружил, что «англо-саксонские» делегации теперь плывут на гребне гуманитарной волны и теперь требуют покровительства (в форме продолжения действия привилегий военнопленных) после вынесения приговора даже для осужденных за военные преступления или преступления против человечности. МККК, со своей стороны, не собирался оспаривать такой гигантский скачок вперед. Этим занялись СССР и его союзники. Учитывая, что каждая сторона изменила свою обычную позицию по отношению к стокгольмским текстам на полностью противоположную, на 16-м пленарном заседании 27 июля жаркие споры достигли кульминации[193]. Трудно было не увидеть, что все почести достались советскому блоку. Его представители не только оказались последовательны в своей позиции, у них также появился благовидный предлог заявить, что они представляют мнение человечества в целом. В том, что военнопленные, обвиненные, возможно, в тяжких преступлениях, должны пользоваться всеми привилегиями, которые предоставляются конвенцией, во время ареста и суда, не было ничего неразумного, и СССР ничего другого и не предлагал. Но продолжать предоставлять такие роскошные условия после осуждения? Это было неслыханно!

«Никто и никогда не поймет такого решения. Предлагается поднятием левой руки наказывать лиц, виновных в нарушении конвенции, и в то же время поднятием правой руки гарантировать, чтобы те же самые лица имели право на привилегии, предоставляемые конвенцией, статьи которой они нарушили».

Это было заявление господина Морозова. Его болгарский коллега, господин Меворах довернул нож в ране, сравнивая англо-американский подход к вопросу с линией, которую эти страны заняли в отношении гражданских лиц неприятельской страны, «подозреваемых в действиях, направленных против безопасности государства». Ничто не может считаться слишком суровым для них! Даже если против них нет «ничего, кроме более или менее неопределенных подозрений».

«Тем не менее мы должны быть готовы принять решение о полном лишении прав и привилегий, предоставляемых конвенцией… Если вы готовы лишить [таких] людей их гражданских прав (хотя ничего еще не доказано, и они еще не предстали перед судом), разумеется, вам следует a fortiori проявить мужество приговорить военных преступников, виновных в преступлениях против человечества, к потере ими гражданских прав, особенно если эти преступники были осуждены в соответствии с принципами Конвенции».

Представители британской, голландской и американской делегаций делали все, что в их силах, чтобы отстоять позиции своей стороны в этом споре. Лишь один из них приблизился к тому, чтобы приподнять завесу над решающим фактором, повлиявшим на радикальную смену англо-американской позиции, о котором в дипломатических документах 1948–1949 гг. не содержится никаких намеков. Американский представитель генерал Диллон сказал, что, поскольку в режимах содержания заключенных в разных странах существует такая большая разница – а именно в соответствии с этими режимами, согласно поправке СССР, военнопленные, осужденные за военные преступления, должны отбывать свой срок, – никогда нельзя быть до конца уверенными, что на самом деле их содержание не окажется более суровым, чем следовало бы. Фактически нельзя быть уверенным, что условия не окажутся такими, какие были в Дахау или Бухенвальде. К этому прозрачному намеку можно добавить, опираясь на различные свидетельства, растущие опасения западных стран, что в любом конфликте, который может развернуться между ними и восточным блоком, последний, представив ситуацию так, что солдаты западных армий в целом соучаствуют в преступлении, каковым является захватническая война, может, таким образом, развязать себе руки для жестокого обращения с военнопленными.

Другим вопросом, который был решен явно в пользу военнопленных – и косвенно, по необходимости, в ущерб гражданскому населению, был вопрос о том, в ходит ли в число работы, которой можно законно требовать от военнопленных, чтобы они занимались снятием минных полей, т. е. разминированием мин, заложенных ранее их стороной. Выяснилось, что Британия была склонна считать это требование разумным и обоснованным. Работа вовсе не была такой уж опасной; заранее можно было провести соответствующее обучение; к тому же если воюющие стороны будут знать, что их же людям придется снимать мины, они, возможно, будут более тщательно фиксировать, куда заложили эти гнусные штуки, и потом какие вообще есть альтернативы? Это могут быть либо собственные войска держащей в плену державы, либо гражданские соотечественники военнопленных. Ответ на вопрос был дан сразу, как только тот был задан. Использование военнопленных для разминирования минных полей было пунктом, к которому британское министерство обороны относилось с большой горячностью, и он чуть было не стал одним из тех многих моментов, в которых Британия расходилась со своими всегдашними друзьями. Канадский подкомитет, который работал над проектом Конвенции об обращении с военнопленными во время подготовки его для Стокгольмской конференции, дошел до того, что стал называть британское предложение «чудовищно несправедливым»[194]. На Дипломатической конференции Великобритания при поддержке СССР и Дании выиграла сражение в комитете, но проиграла кампанию, когда Канада, Австралия и США, после того что полковник Ходжсон охарактеризовал как «долгие и ожесточенные споры», добились, чтобы это решение было отменено на 15-м пленарном заседании 27 июля; Великобритания элегантно согласилась присоединиться к воздержавшимся[195].

Единодушные в своей решимости сделать все возможное, чтобы не допустить повторения ужасного опыта Второй мировой войны, и сравнительно мало озабоченные политическими доводами, которые постоянно мешали работе над Конвенцией о защите гражданского населения, делегации в 1949 г. выработали Конвенцию об обращении с военнопленными, которая во всех отношениях должна была защитить пленных лучше, чем их защищала конвенция 1929 г. Сравним статью о питании конвенции 1929 г. (ст. 11: питание «должно быть эквивалентным по количеству и качеству тому, которое получают солдаты в учебных частях») с такой же статьей в конвенции 1949 г. (ст. 26: «Основной суточный рацион питания должен быть достаточным по количеству, качеству и разнообразию для того, чтобы поддерживать хорошее состояние здоровья у военнопленных и не допускать потери веса или явлений, связанных с недостатком питания. Следует также считаться с привычным для пленных режимом питания» и т. д.). На первый взгляд не столь уж существенное улучшение, если принять во внимание, что солдат в учебных частях обычно хорошо кормили. Был установлен настолько высокий стандарт, что американские власти в 1944–1946 гг. оказались в неловком положении из-за жалоб на всех уровнях, начиная от местной прессы и до Конгресса, в связи с тем, что немецкие военнопленные, содержавшиеся в американских лагерях, питались лучше, чем многие американцы.

Правило 1929 г., однако, отразилось совсем по-другому на пленниках японских лагерей. Точно так же, как ни одна армия во Второй мировой войне не кормила своих людей лучше, чем американская, так и ни одна армия не кормила своих людей более экономно, чем японская. Даже когда режим питания пленных соответствовал норме 1929 г., его не хватало, чтобы прокормить людей, привыкших к более разнообразной и питательной пище. В качестве возможного стандарта рассматривался режим питания гражданского населения, но и этот вариант был отвергнут, поскольку и здесь возникала та же проблема. Одним словом, предполагалось, таким образом, что правило 1949 г., пройдя между Сциллой и Харибдой, во всех случаях защитит пленных от болезней и недостаточного питания. Но, разумеется, сравнения между питанием пленных и питанием, которое было доступно солдатам и гражданскому населению страны, державшей в плену, по-прежнему проводились бы, и следует помнить, что солдаты и гражданское население сами зачастую страдали от болезней и плохого питания. Очевидный смысл Конвенции об обращении с военнопленными, как всегда, состоял в том, что пленный должен быть последним, кто пострадает.

Единственными вопросами, специфичными для Конвенции об обращении с военнопленными, которые вызвали много жарких споров (кроме «преступлений, совершенных до взятия в плен»), были репатриация и статус захваченного в плен медицинского персонала. Вопрос о статусе пленного медперсонала, хотя он отнял у переговорщиков немало времени и эмоций, можно было решить быстро. Этот пункт был выбран в качестве поля битвы той эффективной группой давления, о которой мы уже упоминали, Международным комитетом по военной медицине и фармации, у которого были союзники во многих военных и политических учреждениях стран континентальной Европы, но не в Великобритании, не в странах Содружества и не в США. Благородная сторона позиции медиков состояла в том, что их гуманитарное и в определенном смысле «нейтральное» занятие требовало и оправдывало их освобождение от взятия в плен как обычных военнопленных, на что ЖК до сих пор давали право. Не столь благородная сторона состояла в чрезмерно чувствительном amour proper[196], которое понуждало их заявлять о такой степени своей раздельности и привилегированности, которая в рамках конвенции была уникальной. И теперь они не хотели терять этот особый статус. Сражение продолжалось за кулисами, и итог этой борьбы нашел отражение в ст. 33[197]. Медики не «должны считаться военнопленными», но будут называться вместо этого «задержанным персоналом». Поскольку это различие в терминологии играло для них такую большую роль, можно считать, что они одержали своего рода победу.

Репатриация была намного более серьезным вопросом. Репатриация касалась всей совокупности военнопленных, которых держащая в плену держава в соответствии со ст. 29 Конвенции 1929 г. должна была отправить на родину «как можно быстрее после заключения мира», если не раньше. Количество военнопленных после Второй мировой войны было беспрецедентным. Помимо всех тех, кто сдался в плен в ходе войны, намного больше было тех, кто, когда война закончилась, был задержан в ходе «массовой капитуляции» вооруженных сил полностью распавшегося государства. Победоносные союзники, жаждавшие избежать тяжелой необходимости обеспечить миллионам военнопленных полное содержание, утверждали не без оснований, что законодательство 1907 и 1929 г. не предусматривало подобных ситуаций[198]. МККК, со своей стороны, решительно утверждал, что союзники должны придерживаться стандартов, насколько это возможно, и что любое отклонение от них в сторону уменьшения только дает дополнительные основания для немедленной репатриации военнопленных.

Но здесь возникла другая, еще большая трудность, которая сделала отношения МККК с некоторыми из победителей заметно более щекотливыми. США были бы и рады без промедления избавиться от пленных (за исключением тех, по поводу которых было начато уголовное расследование, или тех, кто был взят в плен с целью получения информации), но СССР, Франция, Бельгия и Великобритания хотели, чтобы те сначала немного поработали, прежде чем будут отправлены домой. Были очень большие сомнения по поводу того, что условия какого бы то ни было окончательного мирного договора будут включать репарации вроде тех, что предусматривались по Версальскому договору. А тем временем, учитывая, что их страны лежали в руинах после разорения, которое немцы же и устроили, что могло быть разумнее, чем заставить тех, кто оказался в их власти (или был отдан в их руки, как, например, при передаче Великобританией военнопленных Бельгии и США – Франции), устранить часть ущерба, который они нанесли? Еще раз отметим, что аргумент был не лишен оснований, но МККК должен был отвергнуть его со всем возможным тактом и осторожностью, требуемыми столь экстраординарными обстоятельствами. Какие договоренности имели место (если таковые были) между Женевой и Москвой по данному вопросу, я не знаю. Однако достаточно ясно то, что произошло в Париже и Лондоне в результате вежливых и настойчивых увещеваний МККК. Как бы Франция и Великобритания ни нуждались в этой рабочей силе, не существовало ни малейшего законного основания принудить пленных к работе. Это был бы не очень приятный прецедент для победителя, который в следующий раз мог таковым не оказаться. Был и другой аспект, который после 1948 г. приобретал с каждым месяцем все больший вес: использование рабочей силы военнопленных не давало им критиковать так свободно, как они того желали, интерпретацию СССР своих обширных моральных привилегий.

Тысяча девятьсот сорок восьмой был годом, когда Франция и Британия выполнили то, что от них требовалось по данному вопросу: Британия осуществила репатриацию полностью, а Франция удерживала только тех пленных (которых оказалось вполне приличное число), кто был готов работать за плату и мог соответственно считаться «вольнонаемным работником»[199]. На Дипломатической конференции только Великобритания стремилась ограничить действие предложенной новой нормы, гласящей: «Военнопленные освобождаются и репатриируются тотчас же по прекращении военных действий».

Подслащивая эгоизм альтруизмом, Великобритания до последнего стремилась убедить другие стороны, которым в будущем, возможно, придется осуществлять репатриацию, что строгое соблюдение этой нормы не только будет трудным или рискованным для них, но оно к тому же может противоречить интересам репатриируемых[200]. Кроме того, такой подход оставлял нерешенным крайне неудобный вопрос о принудительной репатриации. Значительное число пленных, которые по своей воле или против нее были связаны с СССР, не хотело, чтобы их отправляли туда, когда подойдет время их освобождения. Были такие, кто предпочел самоубийство. МККК заранее побеспокоился о том, чтобы сделать новую норму зависящей от согласия предполагаемого выгодоприобретателя, и при поддержке ряда сочувствующих государств настаивал на поиске средств спасения такового от судьбы, которую он, возможно, считал худшей, чем смерть. Однако усилия Комитета пропали даром. Последней каплей стало то, что предложенная Австрией 23 июня соответствующая поправка была отвергнута подавляющим большинством голосов.

«Генерал Скляров (СССР) опасался, что военнопленный может быть не в состоянии полностью свободно выразить свое желание, когда он находится в плену. К тому же это новое положение могло способствовать применению чрезмерного давления на держащую в плену державу. Генерал Паркер (США) согласился с этим мнением»[201].

Потребуется еще несколько лет осознания смысла прав человека и весьма неприятный опыт во время войны в Корее, чтобы убедить западные державы снова прислушаться к тому, что МККК пытался им объяснить.

Применение и исполнение

Когда говорится о применении [application], то речь идет о том, где, когда, кем и каким способом конвенции могут быть применены. Что касается исполнения, здесь имеется в виду то, как они будут применяться или как предполагается, что они будут применяться, и чем будет обеспечиваться их исполнение.

Конвенции 1949 г., за исключением того, что предусматривается общей статьей 3, должны применяться «в случае объявленной войны или всякого другого вооруженного конфликта, возникающего между двумя или несколькими Высокими Договаривающимися Сторонами, даже в том случае, если одна из них не признает состояния войны… а также во всех случаях оккупации всей или части территории Высокой Договаривающейся Стороны, даже если эта оккупация не встретит никакого вооруженного сопротивления».

То, что здесь не сказано о войне, важнее того, что сказано. Независимо от того, признается «состояние войны» в классическом формальном смысле или нет, конвенции начинают применяться немедленно, как только «вооруженный конфликт» начинает существовать. Таким образом, их применимость намного шире, чем конвенций 1929 г., а до них – Гаагских конвенций, соблюдения обязательств по которым государства могли иметь возможность или могли быть вынуждены избегать по формально-юридическим причинам, так же как они теперь могли избегать соблюдения обязательств по ст. 3. Так, США и Великобритания отказывались признавать, что начиная с 1937 г. шла война между Китаем и Японией. Точно так же в период между 1939 и 1945 г. «агрессоры избегали [выполнения своих обязательств], отказываясь признать состояние войны. В других случаях создание марионеточных правительств позволяло скрыть состояние войны de facto под предлогом якобы юридически сохраняющегося состояния мира. В иных случаях юридически состояние войны продолжало существовать, поскольку военные действия не были признаны завершенными путем установленной юридической процедуры, хотя реальное состояние уже не было состоянием войны»[202]. Подчеркнутое включение формулировки «вооруженный конфликт» (которой МККК добивался еще с довоенных времен) было нужно, чтобы предотвратить казуистические увертки подобного рода. Область применения конвенций еще больше расширилась благодаря фразе об «оккупации». Теперь стало невозможным отрицать наличие враждебных взаимоотношений только потому, что вторжение крупного государства на территорию маленького государства не встретило сопротивления.

Третий параграф ст. 2 блокирует еще одну потенциальную возможность уклонения от выполнения обязанностей, налагаемых МГП: речь идет о доводе, вытекающем из «оговорки об общем участии» в Гаагских конвенциях и других документах, принятых до 1929 г., состоящей в том, что если одна сторона конфликта не брала на себя содержащихся в этих конвенциях обязательств, то другие стороны, которые подписались под ними, так же могут их не выполнять»[203]. Теперь же последняя должна исполнять свои обязательства, если первая «принимает и применяет положения» конвенции (конвенций) и, как следует предположить, до тех пор, пока она убедительно демонстрирует неизменную приверженность им.

Если перейти от оснований и обстоятельств применения к рассмотрению того, каким образом структура конвенций определяет их применимость к тем или иным людям, то прежде всего обнаруживается, что конвенции рассчитаны на то, чтобы защищать индивидов в некоторых четко определенных ситуациях. Каждая конвенция занимается собственными категориями ситуаций. Определения отличаются точностью и продуманностью; приведенное здесь краткое изложение, разумеется, не должно использоваться вместо самих документов теми, кого интересует их юридическое значение. Категории покровительствуемых лиц таковы: в ЖК1 это законные комбатанты, раненные или заболевшие на суше; в ЖК2 это также законные комбатанты (плюс экипажи торговых судов и гражданских самолетов), раненные, заболевшие или потерпевшие крушение на море; в ЖК3 – не раненные законные комбатанты и все раненые, больные или потерпевшие крушение, которые попали в руки противника и таким образом стали военнопленными; в ЖК4 – гражданские лица, под которыми подразумеваются в основном (т. е. за исключением тех ограниченных случаев применимости в отношении граждан «собственной страны», которые мы кратко рассматривали выше) люди, не упомянутые и не защищенные в ЖК1, ЖК2 и ЖК3, которые являются гражданами соблюдающего конвенцию государства и находятся в случае конфликта или оккупации в руках неприятельской державы. Поскольку определения покровительствуемых лиц в ЖК1, ЖК2 и ЖК3 описывают, используя терминологию Бакстера, «привилегированных комбатантов», из этого следует, что «непривилегированные» комбатанты, участвующие в конфликте или сражающиеся против оккупации, не могут быть, в понятиях МГП, никем иным, кроме как гражданскими лицами. Действительность, к которой относятся конвенции, весьма своеобразна и совсем не похожа на ту действительность, с которой соотносятся права человека. Люди в ней становятся реальными только в определенных ситуациях или когда они делают определенные вещи – в этих случаях они действительно обретают несомненную вещественность и могут обрести защиту от бедствий вооруженного конфликта более мощную, чем могут им предоставить менее избирательно действующие инструменты из области прав человека.

Следует еще раз отметить, что права человека не выпали полностью из поля зрения Женевских конвенций 1949 г. Мы уже отмечали, что некоторые из разработчиков конвенций были прекрасно осведомлены о том, что происходило в Организации Объединенных Наций, о том, насколько это было важно особенно для Конвенции о защите гражданского населения во время войны и для любого распространения применения Конвенций с исключительно международных на внутренние конфликты. Отчет канадской делегации 1949 г. уже упоминает очевидно подразумеваемое обстоятельство, что столкновения между правительствами и их собственными гражданами больше связаны с правами человека, чем с МГП. Один из высокопоставленных сотрудников британского Министерства внутренних дел считал это бесспорным. «Хартия [sic!] прав человека – вот место для нормы, предназначенной защищать гражданское население от его собственного правительства», – отметил Артур Страт [Arthur Strutt] в ноябре 1948 г. в ходе подготовки своей части проекта инструкций для делегации Великобритании на конференции 1949 г. Что касается «религиозных войн», на которые ссылались в Стокгольме как на тип немеждународной войны, требующей особого гуманитарного регулирования, то «они не являются уместными в Конвенции о защите гражданского населения, а должны входить в сферу действия Конвенции о геноциде, вырабатываемой в настоящее время ООН»[204].

Четыре месяца спустя сотрудник британского Министерства иностранных дел направил в Министерство внутренних дел некоторые свои хитроумные соображения по поводу политических аспектов вопроса о правах человека в том состоянии, в котором он находился после принятия ВДПЧ. Конвенция должна появиться в свое время, заявил он, но это дело не должно затягиваться на годы. Великобритания, таким образом, оказалась «в выгодном положении: а) мы можем безопасно вырезать из преамбулы и других не порождающих юридических последствий частей проектов конвенций слова, которые менее хорошо или менее авторитетно сформулированы, чем те, которые содержатся в Декларации прав человека; б) когда речь зайдет об обязывающих или имеющих юридические последствия положениях отдельных конвенций, мы сможем, если будем достаточно аккуратны… извлечь пользу из следующих аргументов к нашему удобству: (i) там, где мы хотим включить конкретное положение или фразу… мы можем заявить, что, поскольку Конвенция по правам человека еще не выработана и поскольку Декларация не является обязывающим документом, важно и оправданно включить этот конкретный аспект в конвенцию, которую мы обсуждаем; (ii) там, где мы хотим исключить конкретную фразу или положение, мы можем слегка видоизменить аргумент, заявив, что более общие, подходящие ко всем случаям положения, касающиеся прав человека, не должны включаться в конкретные конвенции, имеющие дело с ограниченными аспектами проблемы, и их следует с большими основаниями оставить для включения в возможную Конвенцию по правам человека… Тут придется немножко лукавить, но, думаю, это вполне обоснованно, если пользоваться этими хитростями с осторожностью»[205].

Как показали события, права человека едва ли вообще упоминались на Дипломатической конференции, по крайней мере не нашли отражения в официальных отчетах о дискуссии. Похоже, доктор Кон, датский поборник гражданской самообороны, чаще всех других делегатов ссылался на них. Идея прав человека служила его цели, которая, по представлениям более влиятельных делегаций, была новой и эксцентричной. Представители военных и дипломатических кругов в составе делегаций не считали необходимым усложнять обсуждение стоящих перед ними трудных вопросов, открывая двери в переговорный зал, в котором существование войны с ее проблемами признавалось весьма неохотно. Но права человека витали в воздухе, и конвенции 1949 г. до определенной степени включали их. Права человека как таковые не упоминаются в заявлении общей статьи 3 о минимальных гуманитарных нормах, которые следует соблюдать во внутренних конфликтах, но по сути дела эта статья посвящена именно правам человека, как с тех пор это повсеместно признается. Кроме того, как выразился Дрейпер в своем классическом комментарии 1958 г.: «Руководящий принцип, лежащий в основе всех статей [Конвенции об обращении с военнопленными], состоит в том, что гуманное, достойное обращение – это право, а не одолжение»[206]. Многие после 1945 г. наверняка уже почувствовали, что назрела острая необходимость перехода к этой позиции, которая представляется более благоприятной для бенефициаров мер защиты, предусмотренных конвенциями, – мер столь всеобъемлющих, что они включают положения о наблюдении и исполнении конвенций. Но насколько можно полагаться на права человека? Насколько надежно они будут действовать? Размышления о рисках, связанных с чрезмерным акцентом на правах, побудили господина Дэвидсона, представителя британского Министерства обороны, высказать следующие соображения весной 1948 г.:

«В конвенции 1919 г. нигде нет упоминания санкций в какой бы то ни было форме, и это, без сомнения, сделано неслучайно. Пленный в военное время находится полностью во власти держащей в плену державы, включение в документы угроз, которые могут быть приведены в исполнение только той державой, которая одержала победу, является весьма сомнительной политикой… [Пленных, исходя из их собственных интересов, не следует поощрять к тому, чтобы они] заявляли коменданту лагеря, что они добьются его наказания по окончании войны[207].

Как, помимо «наказания по окончании войны» (в отношении которого была составлена обнадеживающая статья), можно принудить к соблюдению и исполнению конвенций? Этому важному вопросу было уделено много времени на конференциях и много места в конвенциях. Предметы рассмотрения в этой сфере можно разделить на три части: степень, до которой, как ожидается, государство будет выполнять взятые обязательства; меры, предусмотренные для обеспечения помощи, инспекции и наблюдения со стороны внешних организаций; положения, предусматривающие наказание за пренебрежение взятыми обязательствами и за их нарушение.

Серьезность взятых государствами обязательств подчеркивалась в общей статье, помещенной в начало каждой конвенции. Это очень короткая статья, но говорит она о многом: «Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются при любых обстоятельствах соблюдать настоящую конвенцию и обеспечивать ее соблюдение». Слова «при любых обстоятельствах» свидетельствуют о юридической кончине принципа взаимности. ВДС обязуются соблюдать положения конвенций независимо от того, является ли противник одной из сторон конвенций, и независимо от того, утруждает ли себя неприятель их соблюдением, будучи номинально одной из сторон конвенций. Это, разумеется, не означает, в первом случае, что такая сторона не должна поспешить «принять и применять» их или, во втором случае, не должна немедленно исправить свое поведение. Выполнять данные обещания, в то время как враг обеспечивает себе преимущества, нарушая свои, – это, возможно, больше, чем в силах вынести человеческая природа. К худу ли, к добру ли, но вряд ли можно избежать того, чтобы взаимность и ответные меры рано или поздно все равно заявили о себе. Но статья рассчитана на то, чтобы оттянуть этот момент, предписывая точное соблюдение закона даже перед лицом разочарований и вражеского отказа, в двоякой надежде на то, что, во-первых, хороший пример вдохновляет на такой же ответ, а во-вторых, что, может быть, можно отсрочить начало раскручивающейся спирали гневных ответных реакций «око за око, зуб за зуб», которая почти всегда в конечном счете переходит всякие границы соразмерности.

Новое звучание в общей статье 1 получили и слова «обеспечивать соблюдение». Такое понимание обязательства государств по обеспечению соблюдения конвенций включает необходимое инструктирование и обучение на национальном уровне, причем как в мирное время, так и во время войны. Везде, где МГП воспринимается всерьез, стало общеизвестной истиной понимание того, что слишком поздно обучать его нормам, когда вооруженный конфликт уже идет полным ходом. Эта отрасль права стала весьма сложной, и, чтобы овладеть ее принципами, требуется время. В вооруженных силах за последние лет десять поняли, что Гаагским принципам в МГП эффективнее всего обучать, когда они входят как составная часть в обычное обучение военному делу. Возможно, это открытие следует признать несколько запоздалым, но правительства, как правило, еще больше опаздывают с соблюдением другой части этого обязательства, прописанной в ст. 47/48/127/144, посвященных «распространению» знаний о конвенциях. В них упомянуты не только военное, но и «гражданское образование». Наиболее очевидная цель – обучение всего населения принципам и основным нормам МГП, с тем чтобы в случае, когда (или если) их придется применять, в отношении этих принципов и норм не было ни незнания, ни непонимания. Другая, менее очевидная цель – способствовать нравственному воспитанию людей, позаботившись о том, чтобы в ходе этого воспитания не игнорировались эти отрасли этики и международных отношений.

В формулировку «соблюдать и обеспечивать соблюдение» в то десятилетие стало вкладываться еще и третье значение: в силу этого требования ВДС должны считать себя вправе выражать друг другу озабоченность по этому поводу, без того чтобы обязательно навлечь на себя обвинения в неподобающем вмешательстве во внутренние дела другого государства. До какой степени государства в реальности негласно делали это в прошлом, неизвестно. Тот размах, до которого доходили государства – даже те, которые обычно проявляли наибольшую осмотрительность, – с начала 50-х годов в использовании прав человека в качестве пропагандистской дубинки, свидетельствует о том, что напоминание друг другу о МГП не обязательно означает рискованный отход от установленной практики. Однако когда в мае 1983 г. МККК распространил среди 151 ВДС обращение, связанное с войной между Ираном и Ираком, это было воспринято как некое новшество. Это обращение содержало призыв к тому, чтобы они приложили все усилия к обеспечению ТОО, чтобы во время этой войны «соблюдалось МГП и был положен конец его нарушениям, которые влияют на жизнь, физическую или психологическую неприкосновенность и обращение с десятками тысяч военнопленных и гражданских лиц, оказавшихся жертвами войны; следует позволить МККК выполнять во всех аспектах свои гуманитарные задачи по защите и помощи, которые сообщество государств возложило на него; необходимо дать возможность заработать механизмам, созданным конвенциями для обеспечения их соблюдения, в частности, речь идет о назначении держав-покровительниц»[208].

Неизвестно, сколько государств из числа тех, которым было направлено обращение, заявляли протесты Ирану и Ираку и как именно. Если это и делалось, то они, как и МККК, наверняка были разочарованы результатами.

Эти исключительные усилия по организации внешнего давления на ВДС, уклоняющиеся от выполнения своих обязательств, были порождены неспособностью положений конвенций к обеспечению, так сказать, внутреннего надзора, т. е. надзора со стороны организационных механизмов, действующих на территориях воюющих сторон или контролируемых ими[209]. Этот вопрос надзора или «изучения» [ «scrutiny»] (так МККК предпочитал толковать французское слово controle) привлек к себе значительное внимание на конференциях в конце 40-х годов. Подобно тому как на Дипломатической конференции в 1929 г. усилия были направлены на то, чтобы обеспечить средства надзора, насущная потребность в котором со всей очевидностью проявилась в 1914–1918 гг., на сей раз необходимость еще более эффективных средств надзора продемонстрировал опыт 1939–1945 гг. Но надзор и принуждение к исполнению обязательств нельзя гарантировать, кроме как с помощью нейтрального внешнего присутствия. Принуждение государства к выполнению своих обязательств, если всерьез ставится столь далеко идущая цель, требует согласия государств на определенную степень того, что они могли бы назвать вмешательством в их суверенитет, а также, возможно, на некоторую степень угрозы их безопасности. Ни в какой другой части дискуссии требования гуманности и суверенитета не входили до такой степени в прямую конфронтацию друг с другом. В конечном итоге суверенитет победил.

Все обсуждение вертелось вокруг уровней полномочий, которые должны быть предоставлены «державе-покровительнице» (или ее замене) и МККК (или его эквиваленту). Державы-покровительницы были стандартным средством, с помощью которого государства научились защищать, насколько позволяли обстоятельства, свои интересы в тех государствах, отношения с которыми стали враждебными. На практике воюющая сторона находила нейтральное государство, готовое предложить свои услуги в качестве «покровителя интересов» (людей, собственности и т. д.) этой стороны на неприятельской территории, а противник соглашался принять это предложение, если он дорожил репутацией цивилизованного государства. Среди функций, взятых на себя ДП во время Первой мировой войны, были различные виды деятельности, направленные на выполнение Гаагских правил в части, касающейся военнопленных. Вместе с МККК, который, учитывая те же мотивы, значительно расширил собственную полезность в той же самой сфере деятельности, ДП продемонстрировали, что цели международного гуманитарного законодательства невозможно реализовать, если оно не предоставит пространства для действия нейтральных и беспристрастных наблюдателей и посредников. Открытым оставался вопрос о том, кому именно, МККК или ДП, следует предоставить более широкие надзорные функции и насколько широки они должны быть. Дипломатическая конференция, на которой была принята Конвенция о военнопленных 1929 г., приняла сторону ДП. Хотя она предоставила МККК много для осуществления своей обычной деятельности и даже для ее расширения, только ДП была предоставлена некоторая степень закрепленных в законе полномочий для выполнения своих функций. Готовность воюющих сторон признать и разрешить деятельность МККК, а также согласиться на назначение ДП считалась чем-то само собой разумеющимся.

Война 1939–1945 гг. показала, что не все так просто. Там, где добрая воля или личная выгода «смазывали колеса», система работала неплохо. В частности, выяснилось, что ДП приобретала больший авторитет и усиливала свое влияние, представляя обе враждующие стороны. Швейцария и Швеция продемонстрировали чудеса дипломатической и гуманитарной деятельности в качестве ДП соответственно для тридцати пяти и двадцати восьми воюющих государств. Вроде бы все шло нормально. Но если «смазки» не хватало, система 1929 г. немедленно застревала. В ней не было ничего, что заставило бы воюющие стороны позволить ДП делать что-либо от лица неприятельского гражданского населения или допустить их на оккупированные территории; не предполагалось в ней и ситуации, когда одна из воюющих сторон отказывается признать назначенную ее противником ДП под тем предлогом, что она не признает существование назначившего, как, в частности, Германия упорно не признавала правительства в изгнании. А как только война закончилась, в системе появилась новая гигантская трещина: крах германского государства имел своим прямым следствием сложение полномочий ДП, которые действовали от лица немецкого народа, который теперь остался без дипломатического покровительства. Исправление этих дефектов в механизме надзора, а также расширение числа предметов, требующих надзора, поставили разработчиков конвенций перед сложной задачей. Ни одно из государств, обычно составлявших большинство в 1949 г., по-видимому, не желало уменьшить роль ДП (что в любом случае было бы трудно, учитывая все те не относящиеся к МГП действия, которые, как ожидалось, она должна будет осуществлять). Но наиболее глубокими и деликатными были вопросы о том, сколько именно функций должен брать на себя МККК, поддерживая ДП, действуя независимо или даже, быть может, замещая ее, и возможно ли учредить другой орган, который делал бы то же самое еще лучше.

Рассказ о том, что было сделано в отношении ДП, не займет много места. На них (или на тех, кто их заменяет, рассказ о которых не будет столь кратким) был возложен широкий круг тяжелых обязанностей. Бóльшая часть этих обязанностей была связана с военнопленными и гражданскими лицами, определяемыми и покровительствуемыми ЖК3 и ЖК4, но часть этих обязанностей связана с учетом «раненых, больных и умерших неприятельской стороны, попавших в… руки [воюющей стороны]» в соответствии с ЖК1 и ЖК2, а также с «контролем» за применением всех четырех конвенций. Вопрос о том, насколько длинным должен быть список задач и должны ли эти задачи прописываться в деталях, не вызывал особых споров. Крупные военные державы применили все свое влияние, чтобы в стокгольмских текстах термины «осуществлять надзор» [ «supervise»] и «контролировать» [ «control»] были заменены более слабым термином «изучать» [ «scrutiny»][210]. Великобритания, длительное время одержимая idée fixe о том, что список должен быть коротким (чтобы ДП не сочла груз обязанностей слишком тяжелым), сменила тон, когда «швейцарцы (которым чуть менее громко вторили шведы) заявили, что, хотя у них могут появиться некоторые возражения по отдельным пунктам, они не считают, что роль ДП должна ограничиваться исключительно функциями почтового ящика. Если надзор… и не означает отдачу приказов воюющим сторонам, то уж, безусловно, подразумевает определенную степень ответственности за обеспечение доступными средствами соблюдения условий конвенции»[211].

Таким образом, ДП было предоставлено заниматься множеством вопросов и обеспечивать, чтобы другие тоже этим занимались, но не было предоставлено никаких более широких полномочий, нежели «изучать» происходящее в рамках своего рода «сотрудничества» с принимающей стороной конфликта. Это было одним из случаев отступления от высоких, более того, наднациональных гуманитарных позиций, принятых в Стокгольме, в угоду национальному суверенитету. Другим таким случаем стало включение в общую статью, о которой идет речь, (8/8/8/9) третьего абзаца, содержащего следующую предостерегающую оговорку: «Представители или делегаты держав-покровительниц ни в коем случае не должны выходить за рамки своей миссии, которая определена настоящей Конвенцией; они должны, в частности, принимать во внимание настоятельные нужды безопасности государства, при котором они выполняют свои функции. Только настоятельные военные требования могут дать право на временное и в порядке исключения ограничение их деятельности»[212]. Инструмент, предоставленный государствам для того, чтобы они могли контролировать действия ДП, был бы еще эффективнее, если бы Дипломатическая конференция приняла следующую формулировку, предложенную СССР: «В том, что касается сотрудничества держав-покровительниц или их делегатов в вопросах применения конвенций, а также надзора за применением конвенций, деятельность держав-покровительниц или их делегатов не может нарушать суверенитет государства или вступать в противоречие с требованиями безопасности государства и военной необходимости»[213]. Разумеется, принимающее государство само должно решать, когда затрагиваются его суверенитет, безопасность или же военная необходимость! Делегация Великобритании, сама отличившаяся своими выступлениями против того, чтобы предоставлять ДП что-либо, подобное carte blanche, сочла предлагаемую СССР поправку неприемлемой. Как всегда, она действовала мягко, в отличие от конфронтационной манеры, которую зачастую выбирали Канада, Австралия и США. «Скрывая нашу отрицательную позицию по отношению к советскому предложению, мы ничего не выиграем, – говорится в распространенном среди ее делегатов меморандуме, составленном в начале июня, – но мы могли бы указать, что наши опасения были вызваны вероятностью того, что «фашистская» держава использует эту оговорку, чтобы вообще не дать ДП возможности действовать»[214].

Но у государств, выступавших против ослабления суверенитета, был еще один козырь в рукаве. Обязаны ли они вообще соглашаться на назначение ДП? Конвенции предполагают, что ДП будут назначены и используют вполне императивную форму выражения: «Настоящая конвенция будет применяться…»; «Стороны, находящиеся в конфликте, будут облегчать…» (курсив мой. – Дж. Б.). Но что будет, если воюющее государство решит, что согласие на присутствие ДП принесет ему больше забот, чем стоит на себя брать? По поводу простого отсутствия согласия на назначение ДП, будь то в результате всевозможных проволочек, педантичного следования процедуре или дотошной придирчивости, в конвенциях ничего не говорится.

И точно так же в них не говорится ничего по поводу отсутствия согласия на назначение вместо ДП ее замены, как это определено в общих статьях 10/10/10/11. Оттенок обязательности здесь достаточно заметен («Держава, во власти которой находятся покровительствуемые лица, должна обратиться с просьбой… или… принять…»), чтобы советский блок в момент подписания сделал это предметом оговорки, обращая внимание на то, что в тех случаях, когда будет затронут вопрос защиты их собственных граждан, для поиска замены потребуется их предварительное согласие. Смысл всего этого очевиден, но им, по-видимому, хотелось быть вдвойне уверенными, что на их граждан не будет оказано никакого развращающего влияния, когда последние окажутся вне их власти.

В качестве возможных кандидатов на замену ДП упомянуты «нейтральные государства», но в действительности эта статья разработана в расчете на МККК или какую-нибудь другую аналогичную нейтральную и беспристрастную гуманитарную организацию (если таковая обнаружится). Определение того, какие виды организаций могут получить такое право и какой степенью признания и верховенства должен быть наделен сам МККК, оказалось делом трудным и сопряженным с немалыми эмоциями. Не нужно быть сторонником Лиги в ее кампании против прерогатив МККК, чтобы понимать, что, в отличие от периода войны 1914–1918 гг., Швейцария в 1939–1945 гг., будучи по сути дела блокированной вооруженными силами одной из воюющих сторон, не была подходящей базой для работы МККК. Что если случится самое худшее и Швейцария подвергнется нападению? Это уже почти случилось в недавней войне, причем такая угроза возникала неоднократно. Господин Ламарль, прибывший в Женеву на совещание ECOSOC[215] незадолго до начала Стокгольмской конференции 1948 г., воспользовался этой возможностью, чтобы откровенно обсудить эту тему с представителями МККК Клодом Пийу [Claude Pilloud] и Жаном Пикте [Jean Pictet]. Участники обсуждения сошлись во мнении, что воюющие стороны, безусловно, постараются, чтобы не создалось впечатление, будто они нападают на МККК, но предположили, что Швейцария, если она подвергнется нападению, будет воевать и что организация потеряет столь существенную для нее нейтральность. Ламарль завершает свой отчет об этой беседе тем, что задается вопросом, многие ли высокопоставленные лица в МККК придерживаются той же точки зрения, что и Пикте, который, как замечает он, принадлежит к «одному из тех патрицианских семейств, в которых все еще живут традиции участия в борьбе за независимость»[216]но оставил тему, предложив жителям Женевы спросить себя: какое решение принял бы Анри Дюнан?

Должен ли центральный аппарат всемирной гуманитарной организации быть заперт в центре Европы? Австралия и Новая Зеландия не имели никаких предубеждений против МККК, но тем не менее согласились с тем, что удаленное расположение Женевы представляет собой проблему. В 1947 г. перспективы МККК выглядели отнюдь не блестяще. В докладе Клаттенберга на состоявшейся в этом году конференции говорится: «Делегаты молчаливо согласились пока что не браться всерьез за решение проблемы идентификации и определения характера того учреждения, которое будет следить за исполнением новых конвенций… Было совершенно очевидно, что те государства, чья международная деятельность наиболее явно демонстрирует возможность новых войн, не были склонны считать МККК заслуживающей доверия нейтральной организацией в традиционной для него области. [И поэтому] было достаточно ясно, что необходимо создать новую организацию, которая не будет давать тех же поводов для возражений и отговорок»[217].

В связи с этим правительственные эксперты приняли предложение Франции о том, что им следует говорить просто о «компетентной международной организации». «В каких бы документах встречи ни попадалось это выражение, – отмечал Клаттенберг, – оно означает необходимость иметь приемлемое учреждение и желание избежать детального обсуждения этой темы»[218].

Представитель британского министерства внутренних дел дал вполне оптимистическую оценку перспектив по этому вопросу: «Неясность выражения… неизбежна в данных обстоятельствах, но она обладает тем достоинством, что на практике решение может быть найдено, если ad hoc полагаться на расширение поля деятельности для МКК» (sic). Никто, утверждал он, не хотел «наделять МККК (sic) каким-либо политическим весом» (к которому МККК, со своей стороны, и не стремился, хотя чувствительные дипломатические пуристы вроде тех, которые работали в Уайтхолле, предполагали, что он хочет именно этого). Однако еще оставалось поле для дискуссии о том, как лучше сохранить МККК (если выражение «компетентная международная организация» в конце концов станет обозначать именно его) с требуемой полнотой функций.

«Некоторые делегации время от времени создавали впечатление, что ценность конвенций повысится, если МКК будет наделен конкретными полномочиями в определенных аспектах… С другой стороны, точка зрения Великобритании состояла в том, что функции МКК были сформированы традицией и они могут неограниченно расширяться в рамках собственной гуманитарной сферы при условии, что этому процессу никто не будет препятствовать. Мы предпочли бы, чтобы были прописаны такие формулировки, чтобы исторически сложившиеся функции Красного Креста не сдерживались рамками конвенций, а не такие, которые определяли бы эти функции, поскольку определение, о котором идет речь, может вполне привести к тому, что в некоторых странах Красному Кресту будет разрешено выполнять только те обязанности, которые предписаны конвенциями в пределах его сферы деятельности… К сожалению, когда мы приняли французское предложение… был сделал ошибочный вывод [со стороны МККК] о том, что некоторые правительства выступают за то, чтобы заменить его некоей международной политической организацией. Чтобы исправить это недопонимание, потребовалось необыкновенно много времени[219].

К тому времени, как в Стокгольме пятнадцать месяцев спустя собралась очередная конференция из этой серии, «компетентная международная организация» из текстов исчезла. МККК, по понятным причинам, не собирался развивать эту идею, и, очевидно, никто другой также не стал этого делать. Проект, подготовленный для Стокгольма МККК, после туманного упоминания возможности появления некоей «беспристрастной и эффективной» замены ДП, вернулся на terra firma[220], указав на сам МККК как на образцовый пример той самой «беспристрастной гуманитарной организации», которая, наряду с неким благожелательным нейтральным государством, должна быть приглашена для исполнения требуемых обязанностей по оказанию покровительства[221]. По сути это была та же формула, которая, с многочисленными условиями и оговорками, появится в текстах 1949 г. в их окончательном варианте. В тексте хорошо различается иерархия покровительствующих организаций. Вначале идет держава-покровительница, которая «должна» быть. Если ее нет, может быть достигнуто согласие о назначении «организации, представляющей полную гарантию беспристрастия и действенности». Если это не получается, то «должна» последовать просьба к нейтральному государству принять на себя эту роль. А если и это не получится, тогда держава, во власти которой находятся покровительствуемые лица, «должна обратиться с просьбой к какой-либо гуманитарной организации, такой как, например, Международный Комитет Красного Креста, или… принять предложение такой организации взять на себя выполнение гуманитарных функций, выполняемых… державами-покровительницами». Если учесть предыдущую общую статью, которая обеспечивает и подтверждает правомерность предложения услуг со стороны МККК, то все указывает, в конечном счете, на МККК как на организацию, на которую будет возложена забота об обозначенных конвенциями категориях покровительствуемых лиц. Вся гуманитарная ответственность лежит на нем.

Однако интересная идея о некой высшей международной и даже наднациональной организации, имеющей преимущество перед суверенитетом государств, которая должна возвышаться над mêlées[222] и умерять ужасы битв, не исчезла окончательно. Она сохраняется во второй из резолюций, утвержденных на завершающем этапе Дипломатической конференции, и она опять-таки исходит от Франции. Она интересна не в последнюю очередь тем, что подтверждает серьезность, с которой некоторые участники стремились к идеалу авторитетного надзора и принуждения к соблюдению норм МГП внутри суверенных территорий; а также тем, что страна ее происхождения не слишком часто была замечена в приверженности практическому интернационализму. Но сохранившиеся с тех времен, 1946–1949 гг., официальные французские документы подтверждают последовательный, не лишенный изобретательности интерес к этому вопросу. Например, на состоявшейся достаточно рано – 6 февраля 1947 г. – межминистерской встрече имел место вдумчивый обмен мнениями на эту тему между Ламарлем и Жоржем Каэн-Сальвадором [Georges Cahen-Salvador], главой отделения Государственного совета Франции, числившимся также представителем Французского общества Красного Креста. Вопрос состоял в том, будет ли больше или меньше способствовать достижению гуманитарных целей учреждение надзорного органа под эгидой ООН, а также в том, может ли быть устав МККК изменен так, чтобы Комитет мог стать таким органом, но при этом не возникло бы помех его основной деятельности[223].

Их устремления были в достаточной степени удовлетворены в том же году в виде идеи «компетентной международной организации». Возможно, именно потому, что эта идея была столь неопределенной, она не привлекла себе достаточно поддержки в последующие месяцы. К августу 1948 г. Ламарль начал собирать «высокую комиссию (un aréopage) из лиц, привлекаемых из разных стран на основе их международного авторитета и репутации как беспристрастных людей»[224]. Ему не удалось тогда заручиться поддержкой нового президента МККК Пауля Рюггера [Paul Ruegger], который не верил, что такие люди, как Ламарль, могут делать работу, которая требует «основательных навыков тонкой административной работы и глубокого знания дипломатической практики»[225]. Несмотря на неудачу, Ламарль представил развернутую версию своей идеи на Дипломатической конференции. Он, должно быть, испытал сильное разочарование от того, какой она встретила прием. На своем пятьдесят втором заседании британская делегация отметила, что «Дания, СССР, США и Австралия отдали должное благородным намерениям французской делегации и тут же добавили, что предложение является одновременно непрактичным и бесполезным»[226]. Полковник Ходжсон охарактеризовал проявленное к этому вопросу внимание со стороны своего правительства как «хороший пример поразительных предложений, представленных Конференции, которые совершенно неосуществимы на практике»[227]. Поразительное или нет, но очевидно, что оно казалось вполне осуществимым французам и – хотя его едва ли можно счесть беспристрастным и независимым судьей в такого рода делах – профессору Ла Праделю, который вскоре после этого охарактеризовал предложение с энтузиазмом как «единственное, которое докопалось до корня проблемы», а предлагаемую организацию – как «орган, состоящий из международных чиновников, полностью отделенных от какой-либо политической лояльности», подобно тому (так он предполагал) что можно обнаружить в некоторых специализированных учреждениях ООН[228]. В 1949 г. еще можно было верить в существование нейтральных сторон. Но советский блок не верил[229]. Французское предложение в своем окончательном виде, выработанном на смешанном/совместном комитете при помощи как всегда миролюбивых британцев, пережило нападки Морозова и неблагоприятное голосование 32:8:4, после чего со всеми церемониями упокоилось в текстах резолюций конференции[230].

После того как это интересное предложение по поводу проверки соблюдения конвенций было таким образом загнано на запасной путь, ответственность была передана державам-покровительницам и «беспристрастным гуманитарным организациям», которые были бы в состоянии действовать вместо них или вместе с ними. Один момент был действительно зафиксирован. МККК будет по праву присутствовать там, где возник международный вооруженный конфликт и появились люди, имеющие право на статус жертвы в соответствии с определениями, данными в четырех конвенциях. Эти конвенции обязывали державы, во власти которых находятся покровительствуемые лица, как минимум допустить МККК в места содержания военнопленных и интернированных гражданских лиц и облегчать его работу по установлению связи между ними и социумами, из которых они были изъяты. Но у МККК было еще одно правомочие, обязывающее предоставить ему допуск и поддержку. Это правомочие, которое конвенции неявно упоминают в одной из общих статей в Уставе движения Международного Красного Креста и Красного Полумесяца, в принятой в МККК терминологии называется «правом инициативы». На основе этого оправданного заключения из десятилетий высоко оцениваемой практики МККК наделен свободой предлагать свои услуги везде, где он сочтет их потенциально полезными, в том числе во внутренних конфликтах[231]. Государства точно так же свободны отказаться от них, но они не имеют права возмущаться по поводу такого предложения, как они склонны обычно возмущаться подобными предложениями со стороны других государств. К этим двум правомочиям, связанным с присутствием в ситуации конфликта, можно было бы также добавить право выступать заменой ДП! Таким образом, разнообразие функций, доступных МККК, потенциально довольно широко, и эти функции в принципе могут выходить за рамки чисто гуманитарной сферы в той мере, в какой принимающие государства это позволят. Однако в этом потенциальном арсенале полномочий нет даже намека на власть принуждать к исполнению норм права. Если полномочия ДП не выходят за рамки «изучения», то и МККК никоим образом не может выходить за них. Ни один внешний властный институт не может заставлять соблюдать конвенции на территории ВДС.

Точно так же ни один внешний, предположительно беспристрастный властный институт не может выступать судьей в спорах по поводу толкования, применения и соблюдения конвенций. Это еще один пункт, в котором суверенитет утверждает свое преимущество над принципом наднациональности даже бóлее эффективно, чем в случае надзора. И снова результатом было то, что этот вопрос был погребен в текстах резолюций. Вот что говорится в Резолюции I: «Конференция рекомендует, чтобы в случае, если возникает спор по поводу толкования или применения настоящих конвенций, который невозможно урегулировать другими средствами, заинтересованные ВДС предприняли усилия к достижению договоренности между собой о передаче такого спора на рассмотрение Международного суда».

Вот и все, что осталось от попытки вооружить конвенции судебным инструментом (даже если по природе вещей этот инструмент, скорее всего, был бы бутафорским). О степени отвращения, с которой одержимые идеей суверенитета государства восприняли эту идею, можно судить по тому факту, что из двадцати семи общих статей проекта это единственная статья, которая полностью исчезла из окончательного варианта текста.

Остальные положения этой серии остались существовать в необременительной форме в общих статьях 11/11/11/12, «Урегулирование разногласий», и 52/53/132/149, «Процедура расследования». Они не получили никакого развития по сравнению с соответствующими статьями конвенций 1929 г., так что вполне можно утверждать, что они знаменуют собой определенный отход назад от того, что тогда считалось правильным. Процедура урегулирования разногласий предписывала в «случае разногласия… по поводу применения или толкования» конвенций всего лишь, чтобы ДП «оказывали свои добрые услуги с целью урегулирования разногласия» для достижения взаимно приемлемых договоренностей, и, когда эти договоренности будут достигнуты, воюющие стороны «обязаны дать ход предложениям, которые им будут сделаны». Предписанная процедура для более серьезного случая расследования какого-либо «утверждения о нарушении» оказалась еще менее обременительна для предполагаемых нарушителей. Не ДП, а только воюющие стороны могут попросить, чтобы «было начато расследование в порядке процедуры, подлежащей установлению между заинтересованными сторонами». Помимо этого они «по взаимной договоренности выбирают арбитра» для урегулирования процедурных вопросов, если они не смогли урегулировать вопрос сами.

Слабость этих телодвижений в сторону надзора и принуждения к исполнению конвенций никоим образом не соответствует тому времени, которое было затрачено на их обсуждение в период с 1946 по 1949 г. Несомненно, их история отражает перемены в умах, происходившие в эти годы, когда послевоенный оптимизм по поводу перспектив международной доброй воли и справедливости сменялся осторожностью и разочарованием, которыми была пронизана атмосфера «холодной войны». Для начала фазы оптимизма была характерна перенесенная с довоенного времени убежденность МКК в том, что положения конвенции 1929 г. слишком сильно полагались на добрую волю и просвещенную трактовку государствами их собственных интересов.

В 1947 г. Конференции правительственных экспертов было предложено принять рекомендацию о создании «единого центрального, постоянно действующего учреждения», которое будет расследовать заявленные нарушения конвенций по просьбе любой ВДС, и о том, чтобы воюющие стороны безусловно способствовали его действиям. Столь радикальные взгляды не могли не вызвать споры. В докладе МККК говорится, что, хотя «все делегации согласились с принципом расследования и процедуры», самые жаркие дебаты разгорелись по поводу «учреждения комиссии по расследованию», а также по поводу того, в какой степени следует вовлекать в это международные суды[232]. Последнее могло означать одно из двух учреждений: уже существующий Международный суд, председатель которого, как считали некоторые делегаты, идеально подходил для роли своего рода «высшего арбитра» (президент МККК не жаждал занять эту весьма уязвимую позицию, которую некоторые другие делегаты хотели ему навязать), или же международный уголовный суд, идея которого все больше занимала и соблазняла умы оптимистов.

И немедленно началось выхолащивание. То, что попало в Стокгольм на конференцию 1948 г., оказалось ослабленной версией тех смелых идей: никакого «центрального, постоянно действующего» учреждения, готового в любой момент начать расследование; вместо него – комиссия, назначаемая ad hoc из членов постоянных групп экспертов; никаких подтвержденных обязательств сторон выполнять предписания комиссии, вместо этого – всего лишь предположение или надежда, что они сделают что-нибудь с ее «рекомендациями», когда получат их. Президент МККК в конце концов был введен в процедуру в качестве лица, назначающего третьего члена комиссии в случае, если президент Международного суда окажется «гражданином воюющего государства». Сам текст, однако, сохранил некоторые формулировки, оставшиеся после Стокгольмской конференции более или менее нетронутыми, которые вселяли надежду на его действенность. Начало процедуры расследования не требовало согласия обеих или всех сторон – любая ВДС, предполагающая наличие нарушения, могла потребовать его, а поскольку списки потенциальных членов комиссии должны быть определены заранее, процесс ее работы при таких обстоятельствах мог рассматриваться как автоматический. Но насколько далеко государства, когда они займут подобающее место на Дипломатической конференции в следующем году, позволят учреждению, ведущему расследования, вторгнуться в ту сферу, которую они весьма чувствительно воспринимают как свое внутреннее дело? Нет ничего удивительного в том, что в 1949 г. обнаружилось, что они не позволят делать ничего подобного. Все эти инструменты были отброшены, а оставлены только упомянутые выше довольно беззубые общие статьи 51/53/131/129. Кроме того, оказались отброшены всякие ссылки на Международный суд. Группу, которая стремилась максимально сохранить эти инструменты, возглавляли профессор Ла Прадель и доктор Кон. Морозов и его болгарский коллега Меворах присоединились к полковнику Ходжсону в своем стремлении по возможности избавиться от всего этого. Прямолинейный австралиец заявил: «Все это представляется противозаконным и к тому же нереализуемым на практике. Если разгорится спор по поводу толкования или применения конвенции, то главным в урегулировании будет быстрота, а Международный суд – это последний судебный орган в мире, от которого можно ожидать быстрого решения»[233]

На самом деле быстрота решения не более важна, чем принцип. Трудно судить о том, до какой степени государства мотивируются первым или вторым соображением, как и о степени искренности, с которой они высказываются по поводу обоих. Затруднительную ситуацию, имеющую столь много разных аспектов, позволило преодолеть предложение Франции, чтобы ссылка на Международный суд была убрана из основных текстов и изучена еще одной рабочей группой, а затем окончательно погребена в резолюциях. Советский блок и ряд государств воздержались, только Австралия голосовала против. Ла Прадель написал некролог этой идее: «Таким образом, история датской поправки, которая, по крайней мере, обладала тем достоинством, что напоминала Дипломатической конференции о невозможности разъединить деяния Милосердия и Справедливости, закончилась радикальной деформацией, лишившей ее всей силы даже в чисто направляющем смысле»[234].

Пресечение нарушений

Идея наказания за нарушение конвенций естественно шла рука об руку с идеей надзора и принуждения к исполнению их норм. И здесь возникала двоякая проблема: во-первых, необходимо было выделить нарушения, подлежащие «пресечению» (технический термин для наказания), и, во-вторых, найти такие средства пресечения, которые были бы хорошо защищены от случайных ошибок и злоупотреблений.

Выделение таких нарушений немедленно стало туманной и противоречивой проблемой в силу их неизбежного частичного совпадения с военными преступлениями, бывшими в то время у всех на слуху. Нарушения ЖК также выглядели как военные преступления. Но военные преступления по своему роду выходят далеко за рамки женевского права. Если нарушения ЖК и должны быть формально заклеймены как военные преступления, то они должны выделяться как военные преступления особого типа. Будут ли они восприниматься всерьез, если не связать их с величественными и впечатляющими словами «военные преступления»? В этом отношении это был вопрос юридической оценки и институциональной стратегии. Но политика здесь тоже играла свою роль. На противоположных сторонах углубляющейся трещины, созданной «холодной войной», под военными преступлениями подразумевались все более разные вещи. Забрезжила перспектива, что Комиссия международного права при ООН, которая только начала действовать в конце 1947 г., займется наказанием за военные преступления и их предупреждением. Были разговоры об учреждении постоянного международного уголовного суда, возможно, в форме подразделения уже существующего Международного суда. Таким образом, неожиданно открылась возможность для многостороннего соперничества. Как раз в то время, как американская и британская администрации теряли энтузиазм в отношении организации преследования за военные преступления (энтузиазм, который их военные круги к тому же никогда не разделяли), Советский Союз был уже близок к тому, чтобы привнести новую волну энтузиазма в этот вопрос как раз к конференции в Женеве. Объявление о начале работы Комиссии международного права в этом направлении могло быть использовано в поддержку противоположных политических линий. Стороны, заинтересованные в том, чтобы свести к минимуму влияние подхода к военным преступлениям, выраженного в новых конвенциях, могли указать на КМП как на оптимальную площадку для решения таких вопросов, которые далеко выходят за пределы конкретной сферы женевского процесса. Стороны, заинтересованные в том, чтобы хотя бы что-то было сделано, прежде чем международное сообщество потеряет возникшее после войны ощущение неотложности решения этих вопросов, могли указать на невыносимую медлительность работы КМП, как это сделали, например, голландцы в первые дни работы Дипломатической конференции[235].

Если привнесенный Советским Союзом энтузиазм в 1949 г. смещал дискуссию в одном направлении, то потеря США подобного энтузиазма, наблюдавшаяся с 1947 г., смещала ее в другом направлении. США в 1947 г. при активной поддержке Бельгии и Нидерландов выражали желание, чтобы в каждой новой конвенции появилось общее положение о том, что нарушение конвенции составляет военное преступление. И такая статья действительно появилась в разработанном МККК проекте усовершенствованных конвенций. Великобритания проявила столько тревоги и подозрительности по этому поводу, что приходится предположить, что только желание свести к минимуму разногласия со своим сильным союзником и стремление избежать шума, который поднимется из-за видимого отхода от принципов Нюрнберга, удержало ее от открытых протестов. Из документов британского Министерства иностранных дел видно, что вопрос тщательно изучался во всех аспектах. В германских подразделениях министерства предложенное новшество было оценено положительно, поскольку оно позволило бы избавиться от жалоб на придание законодательству обратной силы, придававших видимость справедливости критике Нюрнбергского процесса со стороны немцев. Департамент по делам ООН согласился со своими юридическими консультантами, которые предлагали назвать попросту глупой идею обращаться по поводу заявленных нарушений в Совет Безопасности. Что касается сути проекта статьи о военных преступлениях, то здесь невозможно было избежать ряда затруднений. Помимо неразумной идеи поощрять военнопленных к тому, чтобы они заходили слишком далеко в роли «казарменных юристов», существовал реальный риск, что последствия такого поведения могут быть этически контрпродуктивными. Понятие «военных преступлений» именно в то время подразумевало «идею серьезной моральной вины», которую было бы нежелательно разбавлять, называя военными преступлениями что-либо меньшее, чем самые серьезные нарушения конвенций; однако любое перечисление нарушений, которые являются военными преступлениями, может заставить предположить, что те, которые не были перечислены, таковыми не являются. Вывод Великобритании, после того как были проведены многочисленные консультации с Министерством иностранных дел и Министерством обороны, свелся к тому, что «военные преступления» лучше бы вообще не упоминать[236].

При таком количестве новых идей, выдвинутых в обстановке, отбивающей у скептиков и консерваторов всякую охоту выказывать свою обеспокоенность, МККК решился соединить собственные надежды с пожеланиями участников Конференции правительственных экспертов. Комитет выступил на Стокгольмской конференции с проектом статьи, которая определяла нарушения конвенций как военные преступления, к которым применяется универсальная юрисдикция, и при условии, что ВДС, если они сами не проводят соответствующее судебное разбирательство в собственных национальных судах, экстрадируют обвиняемых в руки тех ВДС, которые будут проводить такие процессы.

Этот проект практически не претерпел изменений на конференции в Стокгольме. То, что делало его объектом постоянного беспокойства в официальных кругах – уравнивание нарушений конвенций с военными преступлениями и энергичное требование, чтобы государства проявляли активность, преследуя за них, – располагало к нему рядовых активистов Красного Креста. Но МККК, осмотрительно позаботившись о том, чтобы сохранить суть проекта в форме, которую правительства в состоянии переварить, запустил процесс дальнейшего рассмотрения, которому в 1949 г. предстояло произвести эффект разорвавшейся бомбы. Уайтхолл был с самого начала в курсе этого плана, и МККК, несомненно, надеялся таким образом вызвать с его стороны сочувственный интерес. Господин Пийу, глава юридического отдела МККК, приоткрыл завесу тайны в своем письме господину Гарднеру. Стокгольмская конференция, напоминает он, предложила МККК заняться дальнейшим изучением этого сложного вопроса о мерах пресечения нарушений конвенций. Поскольку военные преступления не являются той отраслью международного права, к которой было бы уместно их отнести, необходим экспертный анализ. Полковник Филлимор и капитан Мутон, бывшие соответственно британским и голландским юридическими экспертами на конференции 1947 г., являются как раз теми специалистами и практиками, имена которых немедленно приходят в голову. Но впереди предстояла намного более крупная игра. Они считали желательным также привлечь «человека, искушенного в международном праве, который сможет в какой-то степени представлять доктринальную точку зрения. Работы, опубликованные профессором Лаутерпахтом, который преподает, насколько мне известно, в Кембриджском университете, особенно нас заинтересовали, и мы были бы рады узнать, считаете ли вы возможным, чтобы он проконсультировал нас»[237].

Нерешительное упоминание о Кембридже, возможно, было данью дипломатическому этикету, как его понимал Пийу. Херш Лаутерпахт был самым известным специалистом в области международного права в Великобритании и одним из самых выдающихся в мире. Заручиться его советом и поддержкой было бы колоссальной удачей. Возникает вопрос: почему МККК счел необходимым обратиться к этому великому человеку столь окольным путем? Была ли причина в том, что считалось, что он будет меньше склонен оказать помощь, если обратиться к нему прямо, или же в том, что британское правительство с такой чувствительностью воспринимало статус МККК? Каково бы ни было объяснение, Лаутерпахту написала юрист Министерства иностранных дел Джойс Гаттеридж [Joyce Gutteridge](выпускница Кембриджа и сама дочь профессора права, преподававшего в этом университете), и 3 ноября он с некоторой торжественностью ответил, что, хотя он крайне занят, «этот вопрос не из тех, по поводу которых я был бы склонен отказаться от сотрудничества». С этого момента он имел дело непосредственно с Женевой, и маленькая, но мощная рабочая группа экспертов МККК по военным преступлениям, в которую вошли Лаутерпахт, Мутон, Филлимор и профессор Жан Гравен из Женевского университета, под председательством Макса Хубера проделала в декабре свою работу, а британское Министерство иностранных дел не проявляло к ней никакого интереса, за исключением того, что отказалось оплатить дорожные расходы двух британцев, которые, как оно утверждало, должен нести МККК[238].

Новые статьи проекта, которые стали результатом всей этой работы, оказались совершенно революционными. На месте относительно коротких и простых предложений теперь появились четыре общие статьи, основная цель которых состояла в следующем: (i) обязать ВДС «включить настоящую конвенцию в их национальное законодательство» и обеспечить, чтобы она соблюдалась полностью и служила основанием для действий; (ii) помимо этого, классифицировать «серьезные нарушения конвенции» как «преступления против права народов» и предпринимать экстрадицию виновных для проведения судебного процесса в другом месте, если сами ВДС не проводят судебное разбирательство; определение «серьезных нарушений» включает такие, которые «повлекли за собой смерть, сильные страдания людей или нанесли серьезные увечья или вред здоровью, которые представляют собой серьезное умаление личной свободы или ущемление человеческого достоинства, которые повлекли за собой крупномасштабное разрушение собственности, а также нарушения, которые своей природой или регулярностью совершения демонстрируют намеренное пренебрежение данной конвенцией»; (iii) запрет на использование ссылки на совершение действий по приказу начальника в качестве оправдательного аргумента вместе с возложением «полной ответственности… на лицо, отдающее приказ, даже если, отдавая его, он действовал в официальном качестве государственного служащего»; и (iv) ряд гарантий справедливого суда, согласующихся inter alia[239] с общими принципами права и человечности.

Достоинства этих предложений ярки и очевидны. Режущее слух выражение «военные преступления» было удалено без отказа от принципа; на деле «преступления против права народов» было более широким понятием, и служило способом добиться той же самой цели на более высоком уровне. Сродство МГП и международного права в сфере прав человека, выдающимся поборником которого был Херш Лаутерпахт, с кристальной чистотой проявлялось в определении серьезных нарушений. А в предложения относительно ссылок на приказ вышестоящего начальника, личной ответственности государственных должностных лиц и гарантий справедливого суда были включены три принципа из числа тех, которые вскоре получат всемирную известность как «нюрнбергские принципы».

Для национально настроенных юристов и военных, мнение которых вскоре приобрело ключевое значение, это было уже слишком. И их недовольство усиливалось в связи с тем, что все эти нововведения дошли до них только накануне конференции. Документ МККК, озаглавленный «Замечания и предложения», в котором появились эти новые предложения, датирован февралем 1949 г. (речь идет об английском переводе), однако никаких его следов в Уайтхолле не обнаруживается вплоть до последней недели марта; что же касается американцев, то их делегация впервые увидела «эти беспрецедентные рекомендации», только прибыв в Женеву[240]. Можно предположить, что делегации, которые ехали из еще более отдаленных мест, оказались в той же ситуации[241].

Среди англоязычных делегаций реакция была смешанной. Какое-то развитие, выходящее за рамки Стокгольмского проекта, ожидалось, но не столь далеко идущее. Немедленно возникло желание найти поводы для отклонения этих предложений. Для американской и некоторых других делегаций предпочтительным предлогом было запоздалое поступление документа, для британской (что весьма характерно, учитывая нервную реакцию Уайтхолла на все действия МККК, которые, по мнению британского внешнеполитического ведомства, могут осуществлять только государства) – тот дополнительный факт, что новость о разработанных предложениях поступила от МККК, а не от швейцарского правительства[242]. С другой стороны, общественный энтузиазм в отношении разработок такого рода был велик, и никто не мог отрицать, что в то время, когда звезда Нюрнберга столь ярко светила на небосклоне, сама идея обеспечить, что сфере международного права слова не расходятся с делами, была весьма привлекательной. Вдобавок невозможно было оставить без внимания эти радикальные предложения как «нереалистичные». Они были внесены рукой МККК, но голоса принадлежали людям, сведущим и в военной, и в правовой области. Мутон был одновременно капитаном голландского военно-морского флота и судьей в верховном апелляционном суде своей страны, Филлимор входил в группу обвинения в Нюрнберге, а Лаутерпахт в своем качестве редактора классического трактата Оппенгейма по международному праву и эксперта, выбранного Министерством обороны для ревизии той части «Руководства по военному праву», которая была посвящена праву войны, никоим образом не относился к числу юристов-международников, вызывавших у генералов недоверие. Одобрение со стороны голландской делегации, несомненно, спасло жизнь этим предложениям. Но не уберегло их от радикального хирургического вмешательства. Чьи руки держали скальпель и почему – это еще предстоит выяснить. Операция осуществлялась по большей части без зрителей, в период между маем и серединой июля группой западных стран, в которой, как потом говорил Ходжсон (в частной беседе) и Мутон (публично), Великобритания играла наиболее активную роль[243]. Когда пациент вновь был выставлен на всеобщее обозрение, у этих предложений оказались отсечены все элементы, которые делали их столь интересными с точки зрения прогрессивного законодателя.

Как позже писал Ходжсон, новая редакция «была тщательно составлена так, чтобы избежать любого упоминания о преступлениях, не допустить никаких конкретных ссылок на какой бы то ни было конкретный международный трибунал, а также чтобы не создать прецедента, который мог бы войти в противоречие с существующим международным правом»[244]. Кроме того, часть, посвященная «приказам вышестоящего начальника», бесследно пропала. По той враждебности, с которой военные в целом ее воспринимали, можно с полным основанием предположить, что они были особенно рады это видеть.

О смелости предложений МККК и его юристов свидетельствует то, что даже после того как столь многие их предложения были отброшены, осталось достаточно, чтобы можно было отнести общие статьи об уголовных наказаниях и серьезных нарушениях к числу самых ярких нововведений конвенций, которые, хотя и были приняты без особых дальнейших споров в 1949 г., причинили западным правительствам много головной боли в последующие годы, когда они столкнулись с проблемами проведения их в жизнь. Те дискуссии, которые имели место, касались в основном серьезных нарушений. Эти дискуссии состояли из двух частей. Первая относилась к решению вопроса о том, должны ли серьезные нарушения быть охарактеризованы как преступления? Никто не сомневался, что они являются преступлениями и что обычный человек, безусловно, сочтет, что их подробное описание в конвенциях делает уместным их характеристику как международных преступлений. Стокгольмский текст уравнял их с военными преступлениями, МККК и консультанты, работавшие с ним в зимние месяцы, назвали их преступлениями против права народов. Но теперь, на Дипломатической конференции, разгорелась напряженная борьба между (если ограничиться указанием лидеров с каждой стороны) СССР, страстно желавшим, чтобы слово «преступления» оставалось в тексте, и США, готовыми на все, чтобы его оттуда исключить[245]. Почему? Объяснение не сводится к очевидным причинам. Доводы, приводившиеся во время дискуссии в качестве объяснения неприемлемости слова «преступления», были таковы: «Во-первых, потому, что это слово имеет разный смысл в национальных законодательствах разных стран, а во-вторых, потому, что деяние только тогда становится преступлением, когда оно наказуемо в соответствии с уголовным законодательством. Данная конференция не занимается выработкой международного уголовного права, а предпринимает усилия к тому, чтобы внести в национальное уголовное законодательство стран определенные деяния… которые становятся преступлениями, будучи включенными в национальное уголовное законодательство»[246].

В первой фразе приведенной выше цитаты в слегка завуалированном виде содержится опасливая уверенность стран Запада в том, что Советский Союз и его союзники будут распространять значение слова «преступления» на все, что они считают преступлениями. Как уже упоминалось, представлялось вполне вероятным, что они включат в это понятие планирование и участие в том, что они квалифицируют как агрессивную войну, и проведение того, что они предпочитают называть массовым истреблением. СССР продолжал сражение до самой последней возможности, но проиграл его. «Серьезные нарушения» были включены в общие статьи 49/59/129/146 и 50/51/130/147 именно как серьезные нарушения и не более того.

Это понятие, несомненно, было введено из желания разграничить действительно серьезные нарушения – те, которые заслуживали альтернативной характеристики как «военные преступления», и заурядные случаи несоблюдения. Эти последние в равной степени подлежали бы наказанию, если бы какие-нибудь гуманитарные энтузиасты взяли дело в свои руки. На самом деле эти нарушения в равной степени подлежали наказанию в соответствии со ст. 29 Конвенции об обращении с ранеными и больными 1929 г., и в этом была одна из причин, по которым эта статья осталась практически «мертвой буквой». Выделить серьезные нарушения теперь означало отнестись к делу серьезно. Предложения группы Лаутер-пахта вполне могли показаться слишком общими. Например, британское Министерство обороны, которое вовсе не относилось враждебно к самому принципу, предложило следующую вдумчивую и умеренную критику: «Включение в качестве военных преступлений (а) «серьезного умаления личной свободы», (б) «ущемления человеческого достоинства» или (в) «крупномасштабного разрушения собственности» означало бы посягательство на неизбежные результаты самой войны. Каждый человек, призванный в армию, сталкивается с «серьезным умалением личной свободы» и, вероятно, в некоторых случаях с «ущемлением его человеческого достоинства». Многие действия во время войны предусматривают крупномасштабное разрушение собственности»[247].

Перечни более конкретных серьезных нарушений в том виде, в каком они в конечном итоге были определены, судя по всему, были приняты всеми в качестве минимума; конечно, некоторые государства, и среди них СССР, были разочарованы тем, что списки не оказались более длинными. Эти списки слегка варьировались в разных конвенциях, чтобы удовлетворить предполагаемым потребностям каждой категории «покровительствуемых лиц или имущества»[248]. Общими для всех были «преднамеренное убийство, пытки и бесчеловечное обращение, включая биологические эксперименты, преднамеренное причинение тяжелых страданий или серьезного увечья, нанесение ущерба здоровью». Конвенции об обращении с военнопленными и о защите гражданского населения во время войны добавляли принуждение к службе «в вооруженных силах неприятельской державы» и умышленное «лишение… прав на беспристрастное и нормальное судопроизводство», которые были предписаны этими конвенциями. Конвенция о защите гражданского населения и конвенции о раненых, больных и потерпевших кораблекрушение добавляли «незаконное, произвольное и проводимое в большом масштабе разрушение и присвоение имущества, не вызываемые военной необходимостью». Для гражданских лиц было добавлено «незаконное депортирование, перемещение и арест покровительствуемого лица», а также взятие заложников.

Таковы были серьезные нарушения конвенций, к которым ВДС обязались в предшествующей общей статье применять определенные уголовные санкции. И снова Дипломатическая конференция, хотя она и не зашла так далеко, как того желали некоторые, по мнению других, оказалась поразительно новаторской. Поскольку международный уголовный суд отсутствовал и при том что ссылка на международные трибуналы вроде Нюрнбергского или Токийского была исключена, суд и вынесение приговора могли проходить только в национальной юрисдикции. Но национальным судам была предоставлена применительно к этим конкретным правонарушениям универсальная юрисдикция, т. е. право судить как иностранцев, так и лиц, в нормальных условиях находящихся в их юрисдикции, и ВДС обязывались обеспечить, чтобы «лица, обвиняемые в том, что они совершили или приказали совершить то или иное из упомянутых серьезных нарушений», были привлечены к ответственности если не в собственных судах этих стран, то посредством экстрадиции в другую страну.

Принципиальная трудность и головная боль с этой общей статьей для западных стран, которые честно хотели выполнять свои обязательства по конвенциям, состояла в том, как принять законодательство, позволяющее помещать под стражу предполагаемых преступников и затем экстрадировать тех, кого они не захотят сами привлечь к ответственности, если они не предпочтут попросту дать им скрыться (что вполне возможно по политическим причинам). Проблемы такого рода не вызывают головной боли у государств с однопартийной системой и/или с диктаторским режимом, где закон, что бы там ни говорила конституция, понимается как инструмент, служащий режиму, и выполняет роль флюгера, который поворачивается в зависимости от направления политического ветра. Совсем по-другому выглядели перспективы, например, для британского и американского правительств, когда они представляли себе возможные варианты вполне предсказуемого противодействия в парламенте и Конгрессе! Вся история могла тянуться годами, и совершенно нельзя было рассчитывать, что законодательное нововведение выйдет без поправок. СССР одержал еще одну из своих «моральных побед» на этой конференции, доказывая, что государствам следует завершить работу над соответствующим законодательством в течение двух лет, и намекая, что только отсутствием серьезного подхода к этому вопросу объясняется их отказ принять такое временнóе ограничение. На деле СССР сам оказался не в состоянии ратифицировать конвенции намного быстрее, чем США и Великобритания, для которых принятие соответствующего законодательства, безусловно, было реальным тормозом на этом пути. В конце концов они ратифицировали ЖК в 1955 г. и 1957 г. соответственно, а СССР – в 1954 г.

Все эти начинания в том, что касается преследования, ареста, предания суду и наказания лиц, совершивших серьезные нарушения конвенций, представляли собой один из наиболее примечательных и по всем гуманитарным, либеральным и антивоенным критериям прогрессивных моментов. Не настолько сильно привязанные к нюрнбергским принципам, как могли бы быть, и намеренно помещенные вне основного потока международного уголовного правосудия, который, как предполагалось, должен был брать начало в Нюрнберге (но к тому времени практически иссяк в зыбучих песках ООН), общие статьи, посвященные уголовному наказанию и серьезным нарушениям, тем не менее ознаменовали собой заметный шаг вперед по пути развития международного законодательства[249]. Мутон чрезмерно преуменьшал их значение, представляя отчет подкомитета, который проделал всю работу по сглаживанию острых углов[250]. Это была его работа – неприятная работа, как можно с уверенностью предположить – успокоить в данном случае навязчивые страхи по поводу ущемления национальных интересов, подчеркивая степень, до которой интернационалистские устремления первоначального предложения были устранены. Любые их сохранившиеся следы могли означать гибель надежд на ратификацию конвенций в некоторых государствах. Но назойливо твердить, как он, о национальных аспектах означало создавать ложное впечатление. Национальные суды должны делать не что иное, как «применять санкции для принуждения к исполнению международных норм, и с этой целью [они] должны обладать эффективной универсальной юрисдикцией и осуществлять ее»[251]. Право, которое они должны применять, есть международное уголовное право, ни больше и ни меньше. И не имеет никакого значения, что «серьезные нарушения подлежат наказанию потому, что они являются нарушениями международного права (т. е. положений договора), а не потому, что эти деяния сами по себе являются нарушениями международного права, за которые все государства вольны наказывать»[252].

Этот раздел, посвященный применению и санкциям за нарушение конвенций, можно завершить сопоставлением двух общих статей, которое иллюстрирует соответственно, что одни статьи обладают большей весомостью, чем выглядят на первый взгляд, в то время как другие кажутся более весомыми, чем являются на самом деле. Одна из статей, принадлежащих ко второй категории (общие статьи 52/53/132/149), устанавливает процедуру расследования заявленных нарушений, которая, безусловно, могла бы привести к неприятным разоблачениям. Однако процедура требует согласия «между заинтересованными сторонами», а если его не удается достигнуть, то согласия на выбор «арбитра», и таким образом ее шансы перейти с бумаги в реальную жизнь выглядят настолько призрачными, что делегаты могли утвердить ее с ходу. Окончательные протоколы конференции следующим образом описывают ее прохождение: «35 голосов „за“, „против“ нет, при одном воздержавшемся», «нет возражений против этой статьи» или просто «принято»[253]. Другая общая статья (51/52/131/148) привлекла к себе чуть больше внимания на Дипломатической конференции и несколько раз смогла пройти голосование лишь при весьма скромном большинстве голосов. Нигде в записях дискуссий по ее поводу не выходят на поверхность сокровенные чувства и подозрения тех, кто остался в меньшинстве[254]. Ее видимой целью, как говорится в отчете совместного/смешанного комитета по всем общим статьям, над которыми он работал, было «заранее аннулировать любое исключение на основе договора, посредством которого государство-победитель может заставить побежденное государство перестать возлагать на победителя ответственность за какие-либо нарушения конвенций, совершенные органами последнего»[255].

Казалось бы, ничто не могло звучать более благородно или разумно: не допустить, чтобы превосходящая сила освобождала от ответственности собственных злодеев. Но здесь были некоторые скрытые аспекты, которые полковник Ходжсон увидел с самого начала и которым при сочувственной поддержке британской делегации противостоял до самого конца[256]. Самым серьезным был военный вопрос, который Ходжсон в своем итоговом отчете выразил следующим образом: «Намерение итальянской делегации было очевидным, хотя оно и не проявлялось публично. В том виде, в каком она есть, эта статья спровоцирует конфликт между правительством и верховным главнокомандующим. Последний, естественно, будет настаивать на том, что разрушения, вызванные бомбежками, вызваны военной необходимостью, но правительство отвечает за все разрушения, которые не вызваны крайней военной необходимостью. Кто будет судить об этом? Это решение было признано одним из самых глупых на конференции, но британской, американской, австралийской, канадской и всем остальным практически мыслящим делегациям пришлось уступить, поскольку перевес голосов был у европейских государств советской группы и мягкотелых сентименталистов»[257].

Немеждународные вооруженные конфликты

Ни в чем так не расходились между собой «гуманитарный» и «реалистический» подходы, как в отношении к внутренним войнам. Однако такая характеристика двух подходов недооценивает разнообразия мотивов и интересов, в реальности присутствовавших с каждой стороны. Их взаимодействие составляет одну из самых оживленных побочных сюжетных линий в женевской драме 1949 г., а итогу развития этой линии – общей статье 3 – суждено было вопреки всем ожиданиям стать наиболее значимой и, пожалуй, наиболее полезной статьей из всех.

Идея распространения предоставляемого конвенциями покровительства на жертв внутренних войн не была новой. Ее история в рамках движения Красного Креста восходит по меньшей мере к 1912 г., когда на IX Международной конференции Красного Креста в Вашингтоне попытка такого расширения была бесцеремонно заблокирована русской делегацией. На практике истоки идеи следует искать скорее в истории гражданских войн, которая демонстрирует, каким образом то содержание международного права, которое воплощает моральную чуткость и гуманитарные принципы, может пригодиться для регулирования ведения боевых действий там и тогда, где и когда воюющие стороны способны этого захотеть. Например, нечто подобное произошло во время Гражданской войны в Англии середины XVII в. в результате джентльменского соглашения. Более официальными и основательными были действия, предпринятые в ходе Гражданской войны в США в середине XIX в., когда обычное направление влияния (с международного уровня на национальный) сменилось на противоположное, в результате чего международное право войны получило свой первый формальный кодекс – руководство, выпущенное правительством США для действующей армии, известное как «Кодекс Либера», который мы часто упоминали выше в части I.

К тому времени считалось общепринятым, что признание де-факто воюющей стороны, не являющейся государством, со стороны государства, против которого она ведет боевые действия, или со стороны нейтральных государств означает вступление в силу норм и санкций международного права. Поэтому не было ничего неожиданного в том, что в начале XX в. поборники права войны захотели формально зафиксировать его применимость к ситуациям немеждународного характера и распространить его смягчающее влияние на как можно большее число «секторов обстрела». К 1939 г. им удалось достичь некоторых успехов, из которых наиболее увлеченные и восторженные (или самые слабоумные, как предпочел бы сказать полковник Ходжсон и ему подобные), естественно, извлекли максимальную пользу. Неоднозначный опыт, полученный в России и Венгрии в 1918–1919 гг., стимулировал разработку на Международной конференции Красного Креста в Женеве в 1921 г. всеобъемлющей программы усовершенствования права, которая сразу получила видимое подтверждение своей результативности благодаря значительному успеху МККК во время волнений в Верхней Силезии в том же году[258]. Гораздо меньших результатов ему удалось добиться в своей попытке выступить нейтральным помощником в Ирландии в 1921–1922 гг.; и несмотря на некоторые выдающиеся гуманитарные подвиги и многие доблестные поступки, его попытки сыграть ту же роль в Испании в 1936–1939 гг. нельзя счесть обнадеживающими. Гражданская война в Испании продемонстрировала, как это часто демонстрируют и другие гражданские войны, что сограждане, разделенные по идеологическому признаку, могут испытывать друг к другу даже большую ненависть и недоверие, чем к иноземным врагам.

Однако сама по себе цель была и остается достойной тем более после того, как опыт 1939–1945 гг. наглядно показал, насколько легко склонная к противоправным действиям ВДС может уклониться от выполнения своих законных обязанностей, утверждая, что война, которую она ведет, не относится к числу международных, т. е. таких, к которым только и имеет отношение право. Поэтому как только по завершении войны движение Красного Креста вплотную занялось вопросом пересмотра и усовершенствования Женевских конвенций, их распространение на случай гражданских войн попало в центр его внимания. МККК охотно стал рассматривать эту цель движения как свою собственную и включил рассмотрение этой темы в повестку дня Конференции правительственных экспертов 1947 г.

Хотя эта идея расширения применимости конвенций была поразительным новшеством, в то время и в течение последующих двадцати четырех месяцев, прежде чем Дипломатическая конференция не взялась за нее всерьез, ее обсуждение занимало сравнительно немного времени и внимания.

Чем это можно объяснить? Отчасти объяснение заключается в той форме, в которой она была преподнесена. В Женеве в 1947 г. и в Стокгольме в 1948 г. она появилась как часть первых двух общих статей предложенного нового текста конвенций. На той ранней стадии их разработки конвенции задумывались как применимые в равной степени «во всех случаях объявленной войны [и т. д.]» между ВДС, «всех случаях оккупации всей или части территории» и «во всех случаях вооруженного конфликта, не носящего международного характера», возникшего на территории одной из ВДС. То, что данный фрагмент был помещен в тексте на столь видном месте, – что, возможно, было сделано для привлечения к нему внимания, – по-видимому, имело скорее противоположный эффект, поскольку основное содержание конвенций еще не было окончательно определено[259]. Считалось, что вопрос о сфере применения может подождать, пока не станет более ясно, что именно будет применяться. Кроме того, во время конференций 1947 и 1948 г. правительства могли рассуждать, что время для урегулирования важнейших политических вопросов придет лишь на Дипломатической конференции, которая должна завершить весь переговорный процесс. Тот форум, который МККК называл «Конференцией правительственных экспертов» (и большинство других правительств было вполне удовлетворено таким наименованием), британское правительство, последовательно придерживавшееся жестких и консервативных манер в сфере дипломатии, обычно обозначало такими терминами, как «неофициальная встреча, созванная МККК», «неофициальная встреча с целью обмена информацией, мнениями и критическими замечаниями» и т. п.[260] Что же касается Стокгольмской конференции, то Великобритания отказалась принимать ее всерьез. Ни одно государство, о выработке политического курса которого мне что-либо известно, не относилось к этой конференции столь пренебрежительно; но факт остается фактом: в том, что касается политических вопросов, государствам и не было необходимости воспринимать ее слишком серьезно. Из всех правительственных делегатов только представители Греции (в тот момент погруженной в пучину жестокой гражданской войны) решительно высказались против соответствующих положений проектов конвенций, и кроме этого единственное правительственное замечание поступило от делегации США, заявившей, чтобы было включено требование взаимности[261]. Таким образом, проект общей статьи первоначального текста, вынесенного на конференцию, предусматривавший распространение действия конвенций на случай гражданской войны, мог быть оставлен в качестве неразрешенной, хотя и, вероятно, весьма запутанной проблемы вплоть до завершающего раунда переговоров.

Более того, для Великобритании и блока государств, входящих в Британское Содружество, эта проблема имела другие опасные аспекты, не столь очевидные другим государствам и совершенно неочевидные тем, кого интересовали лишь гуманитарные проблемы. Опасность заключалась в слове «колониальный», которое (до тех пор, пока МККК благоразумно не исключил его из проекта после Стокгольмской конференции) употреблялось наряду со словом «гражданская» при характеристике тех видов немеждународных войн и конфликтов, к которым должны были стать применимыми конвенции[262]. Его исчезновение из стокгольмских текстов, разумеется, не означало, что оно не подразумевается, и на самом деле оно снова выскочило на поверхность в Женеве в 1949 г. Однако факт исчезновения слова «колониальный» дал Уайтхоллу пищу для торжественных раздумий, когда его подготовка к Женевской конференции вышла за пределы вопросов об отношении конвенций к международным и главным образом европейским войнам (которые, несомненно, в первую очередь занимали умы всех, кто в этом участвовал).

Итак, форма, в которой данное новшество было представлено Дипломатической конференции, была такова: каждая из новых конвенций должна быть в равной мере применима как к немеждународным, так и (в случае конвенций о защите военнопленных и гражданских лиц) к международным вооруженным конфликтам при условии взаимности. Как откровенно сформулировала канадская делегация в своем заключительном отчете: «[Это] было, разумеется, чрезвычайно новое и трудное предложение. Оно означало, что правительство, подписавшее конвенции, берет на себя по договору обязательства перед повстанческой организацией. Многие делегации, включая американскую, британскую, французскую и канадскую, были против такого всеобъемлющего условия, полагая, что оно неразумно и нереализуемо. Советское правительство энергично выступало за то, чтобы оставить в тексте это положение или какое-нибудь очень близкое к нему»[263].

Таким образом в ходе дебатов 1949 г. выявились два больших и серьезных аргумента: первый коренился в политической философии и имел отношение к правам и обязанностям государств и их подданных; второй был тесно переплетен с идеологическим спором о том, хороши или плохи империи и колониализм.

Если бы тексты проектов новых конвенций не предполагали их применения помимо четко определенной ситуации «войны» еще и к менее четко определенной ситуации «вооруженного конфликта», едва ли возникли бы эти трудности. Начнем с того, что с точки зрения международного права не играло никакой роли, являются ли воюющие стороны государствами. Значимым было то, имело ли место «признание в качестве воюющей стороны». Как только государство, воюющее или нейтральное, признавало за одной из сторон статус воюющей стороны, всем становилось ясно, какова позиция каждого из участников, и все соответствующие колесики и шестеренки юридической машины могли начинать свою работу. Война, которая оказалась действительно войной в достаточной степени, чтобы привести к такому признанию, по определению затрагивала внешние интересы и взаимоотношения. Поэтому в данном случае было вполне уместным применение международного права. Но кто мог объяснить, что такое «вооруженный конфликт»? Как отмечало британское правительство в меморандуме, распространенном среди будущих участников конференции 1949 г., эта фраза «по своему смыслу намного шире, чем „состояние войны“, как оно понимается в международном праве, и она может означать беспорядки, в которых применяется оружие. Есть основания полагать, что ни одно правительство не готово согласиться с включением в международную конвенцию положений, касающихся международных вопросов такого характера, и предложение состоит в том, что лица, участвующие в беспорядках, не являются жертвами войны и должны быть исключены из сферы применения конвенций»[264].

Одним аспектом данной проблемы было определение границ применимости. Другим была оценка ее последствий для правительств, и этот аспект был превосходно сформулирован Министерством внутренних дел Великобритании в ходе выработки краткого письменного изложения позиции британской делегации для представления на Дипломатической конференции. Страт написал своему коллеге Дэвидсону из Военного министерства, что все это дело представляет собой сплошную неразбериху и бестолковщину: «Положения, разработанные с целью защиты гражданских лиц от их собственного правительства, – пишет он, – будут на своем месте в Хартии о правах человека; но проект Хартии, который сейчас находится в процессе подготовки, однозначно избегает наложения обязательств применительно к „периоду чрезвычайного положения“. Пока „законное“ правительство не свергнуто, граждане страны обязаны сохранять лояльность этому правительству и никакому другому. Концепция, лежащая в основе Конвенции о защите гражданских лиц, – согласно которой другое правительство имеет интересы и притязания в отношении гражданских лиц, квалифицируемых как враждебные, – неприменима в случае гражданской войны. Поэтому следующие два пункта являются невыполнимыми: а) обязать законное правительство обращаться с некоторыми из своих гражданских подданных, которые обязаны быть безусловно лояльными к нему, как с „враждебными иностранцами“ и считать, что они несут меньшую, чем остальные жители страны, ответственность за нарушение ее законов лишь на том основании, что они поддерживают бунтовщиков; б) пытаться „защищать“ лояльных гражданских подданных законного правительства от бунтовщиков с помощью международной конвенции, а не законов страны. Предложения, касающиеся гражданской войны, несмотря на попытки сформулировать в последней фразе некоторые меры предосторожности, представляются несовместимыми с фундаментальным правом законного правительства – твердо признанным в международном праве – обращаться с вооруженными силами повстанцев, и a fortiori с их гражданскими пособниками, как с изменниками»[265].

Суждение, сделанное с позиций британского Военного министерства и, более того, с позиции любого профессионально вдумчивого военного ведомства, скорее всего было бы таким же. Некоторые составные части права войны могут быть достаточно легко распространены с обычной ситуации международной войны на ситуацию гражданской, например правила, касающиеся вооружений и способов их применения, общие принципы избирательности и пропорциональности и стандартные гуманитарные обычаи, такие как уважение к эмблеме Красного Креста, белому флагу и достоинству лиц, сдавшихся в плен. Основные правила, являющиеся частью законов и обычаев войны, с одной стороны, и базовые права человека – с другой, должны повсеместно соблюдаться. Но то, что новый огромный корпус привилегий и покровительственных мер, считавшийся желательным для военнопленных из числа внешних врагов, будет распространен на пленников, которые являются бунтовщиками и преступниками в обычном смысле этих слов (а возможно еще и изменниками), не могло не представляться неразумным и непродуманным вторжением в политическое пространство, которое, вероятно, является жизненно важным для существования суверенных государств.

Вероятно, повстанцы в колониальных войнах тоже воспринимались как «бунтовщики» и «изменники». В связи с рассматриваемым предложением возник спор, носящий более идеологический характер, между западными империалистическими державами, признававшими, что у них есть империи, и СССР, который ничего подобного не признавал. К 1949 г. Великобритания глубоко увязла в борьбе с повстанческим движением в Малайе (преимущественно коммунистическим). Нидерланды только что проиграли битву за ту страну, которую мир теперь учился называть Индонезией. Французы сцепились в схватке с националистическим Вьетминем (а также с коммунистами) в регионе, известном всем как Индокитай, и уже начинали задумываться о том, как избежать подобных же неприятностей в Северной Африке. Эти вооруженные конфликты определенно должны были быть отнесены к категории немеждународных – ни одна империалистическая держава не удостоила бы их более высокого статуса! – и поэтому предложение, представленное Дипломатической конференции, означало, что ВДС, являющиеся империями, должны были бы согласиться с беспрецедентными ограничениями на свою свободу действий в этих конфликтах.

Слово «колониальный» было исключено из текстов проектов конвенций прежде, чем они дошли до Женевы, но его дух витал между строк, и профессиональные борцы с колониализмом с ликованием вытащили его и поместили в фокус всеобщего внимания. Везде, где только возможно, они вставляли слова «гражданский и колониальный» единым блоком. Скажем, британская делегация – если ограничиться всего лишь одной из тех, которым следовало не забывать о заморских колониях, принадлежащих их странам, – прекрасно понимала, чтó именно стоит на кону; в британских дипломатических документах то тут, то там упоминались в частности Индокитай, Голландская Ост-Индия, Северная Ирландия, Аден и чаще всего Малайя; и вдобавок «всегда существовала опасность коммунистических мятежей в различных европейских странах»[266]. Чем больше Уайтхолл размышлял о распространении на «немеждународный» случай, тем меньше ему это нравилось и тем более раздражающим находил он то, как Советский блок эксплуатировал это затруднение. Мнение генерального прокурора сразу оказалось кстати. Он письменно зафиксировал, что категорически не согласен «с нашим присоединением к какой бы то ни было конвенции, которая не даст нам обращаться с бунтовщиками как с изменниками» и посоветовал членам делегации не удивляться, если они обнаружат себя в меньшинстве, защищающими непопулярную позицию. Великобритания не сможет обойти эту тему. Мы – колониальная держава, писал он. «Восхитительно наблюдать, как СССР, Венгрия, Румыния и Болгария выступают за применение конвенций к гражданским войнам. Они отлично позаботились о том, чтобы в этих странах никогда не могла случиться гражданская война»[267].

Эти стычки были неприятны – снова государства Запада обнаружили, что, по их мнению, незаслуженно оказались в положении обороняющейся стороны – но на самом деле они не представляли опасности. Довольно рано стало ясно, что Великобритания, Франция и те, кто обычно голосует вместе с ними, не согласятся с этим предложением, если оно будет представлено в форме вроде той, в которой оно впервые стало им известно. В то же время никто из них не хотел навлечь на себя всеобщее осуждение, полностью отвергнув его. Великобритания с самого начала находилась в наиболее неприкрытой оппозиции к этому предложению. Сэр Роберт Крейги сообщал, что его делегация, «таким образом, приступила к войне на истощение, в ходе которой аномалии и трудности, характерные для всевозможных проектов… будут последовательно представлены на всеобщее обозрение»[268]. По крайней мере в этом аспекте неподражаемая тактика британцев нашла некоторых почитателей. Чем дольше шла работа над этим пунктом стокгольмского текста, тем более сложным он становился, но безо всякого увеличения надежды на то, что он станет в конце концов более приемлемым. Волшебное решение проблемы было выработано французской делегацией.

Общую статью 3, в виде которой было тогда найдено и впоследствии окончательно закреплено это решение, следует считать самым выдающимся вкладом в плодотворный успех конференции 1949 г. из числа многочисленных важных и полезных инициатив Франции. Гениальность французского изобретения состоит в том, что оно росчерком пера лишило всяких оснований возражение, опирающееся на высокие политические принципы (права государств, обязанности подданных и т. д.), и в то же время ввело в конвенции наиболее яркий и недвусмысленный компонент, связанный с защитой прав человека, а также, пожалуй, наиболее поразительное и в то же время практически значимое гуманитарное положение, содержащееся в третьем с конца предложении, где речь идет об МККК.

До этого момента политическая трудность состояла в том, что государства не собирались предоставлять права, вытекающие из принципа равенства воюющих сторон, повстанцам, революционерам, сепаратистам и т. д. без разбора. До тех пор пока предлагалось распространить на случай «немеждународных» вооруженных конфликтов все конвенции целиком со всеми многочисленными предписаниями в отношении того, как воюющие стороны должны обращаться с людьми, оказавшимися в их власти, встревоженные правительства не могли не разводить канитель по поводу идентификации таких конфликтов. Они знали, что такое международная война, но как они могли определить, является ли то, что они видят, немеждународным вооруженным конфликтом? Как они могли отличить его от уличных беспорядков, бунтов и бандитизма? Можно ли рассчитывать, что некий внешний орган – Генеральная Ассамблея, Совет Безопасности или, возможно, Международный суд – поможет советом и разрешит споры? Эти вопросы не были глупыми и они не обязательно имели негуманитарные мотивы. МККК, продвигая это революционное расширение права, и Международное движение Красного Креста на своей Стокгольмской конференции недостаточно продумали его политические и практические аспекты, которые теперь последовательно приковывали внимание разных подкомитетов. Их труды, а также всеобщая обеспокоенность теперь разрешились в катарсисе, когда французская делегация радикально упростила вопрос, предложив вместо столь громоздкого и неуместного применения всех целиком конвенций простое применение одной-единственной статьи, заключающей в себе всю их гуманитарную суть. Какие бы трудности ни были впоследствии обнаружены в толковании и применении этой статьи, теперь уже никто не опасался того, что они возникнут. В то же время для правительств стало практически невозможным отказаться соблюдать перечисленные в ней права человека по отношению к некомбатантам и тем, кто стал hors de combat. Слова «права человека» не были использованы, но именно они подразумеваются в этой статье.

Единственное квазиреспектабельное основание для возражения против столь образцовых положений могло состоять в том, что их присутствие в этих конвенциях оскорбительно для суверенитета независимых государств: «право делать что угодно по своему усмотрению, руководствуясь собственными мотивами» и т. д. Только один делегат настаивал на этой точке зрения и придавал ей большое значение – генерал Оун из Бирмы (Мьянмы), однако когда дело дошло до окончательного голосования, к нему присоединились еще одиннадцать делегатов (34: 12: 1)[269]. Поскольку голосование было тайным, на основе одних лишь опубликованных материалов невозможно установить, кто были эти люди и почему они так проголосовали. Возможно, некоторые из них проголосовали против, потому, что предпочитали первоначальное предложение и отвергали то, которое было поставлено на голосование, поскольку оно шло недостаточно далеко[270]. Однако бирманский делегат не стеснялся раскрыть свои мотивы. То, что он сообщил о них, как и его весьма показательная критика статьи в целом, вполне заслуживает того, чтобы остановиться на них поподробнее, поскольку это был первый случай, имеющий в силу этого исключительную важность, когда громко прозвучала тема, которая с каждым последующим годом звучала все чаще и становилась все слышнее.

Генерал Оун представл себя выразителем позиции «азиатских стран» и в таком качестве, по-видимому, и воспринимался[271]. Его страна только что вновь обрела независимость, так же как Индия, Пакистан и Цейлон (Шри Ланка), в ходе первого этапа сбрасывания Великобританией своего имперского бремени. Индия и Пакистан (вместе со Шри Ланкой, которая не была представлена на конференции) оставались в рамках Британского Содружества. Бирма сразу обозначила свою политическую линию, не присоединившись к Содружеству. Та линия поведения, которую принял ее делегат в отношении общей статьи 3, выражала собой политику, которая вскоре стала отличительной чертой новых независимых государств в слаборазвитых частях мира. Генерал утверждал, что данная статья одновременно и опасна, и оскорбительна для стран, подобных его родине. Она опасна, поскольку неизбежно будет «разжигать и поощрять восстания» и замедлять их подавление, вопреки всем опровержениям, которые могут быть приведены оптимистами и лицемерами. Более крупные и старые государства, сказал он, предприняли огромные усилия, чтобы исключить из конвенций все положения, содержащие признание прав человека, которые могли бы угрожать безопасности этих государств во время международных войн. С какой стати, задавал он вопрос, безопасность меньших и более молодых государств должна ставиться под угрозу во время внутренних войн? Ни одному правительству, тем более правительству нового независимого государства, не нужно, чтобы «его собственному правовому механизму, обеспечивающему безопасность населения и процветание государства» создавались ничем не оправданные помехи[272].

Но следовало рассмотреть и более ранний этап насилия или потенциального насилия. Генерал Оун продолжил: «Некоторые из вас, в особенности делегаты от колониальных держав, проявили замечательную широту взглядов, поддержав эту статью, хотя она будет поощрять колониальные войны. Мы, малые нации, естественно испытываем большой энтузиазм по поводу колониальных войн, мы хотели бы содействовать им, но… есть все основания надеяться… что в наш просвещенный век остальные покоренные страны мира также получат независимость таким способом, что при этом не будет пролита ни одна капля крови. Поэтому если вы примете эту статью, то она принесет пользу лишь тем, кто жаждет грабежей, мародерства, захвата политической власти недемократическими средствами, а также тем чужеземным идеологиям, которые стремятся достичь большего распространения путем подстрекательства населения других стран».

У него была еще одна претензия к «колониальным державам», которую он не преминул предъявить им, как только о них зашла речь. Он заявил, что если они действительно так настаивают на этой статье, то их подход оскорбителен, поскольку он является навязчивым и в то же время высокомерно-снисходительным. Генерал выразил это следующими словами, которые, к сожалению, по прошествии сорока лет для гуманитарного уха звучат неискренне: «Я не понимаю, с какой стати иностранные правительства могли бы захотеть прийти к нам и защищать наших людей. Внутренние дела не могут управляться международным правом или конвенциями… Ни одно правительство независимой страны не захочет быть и не будет негуманным или жестоким в своих действиях против собственных граждан… Если мы говорим о гуманном обращении с лицами, которые не принимают участия в военных действиях, то определенно нет никой необходимости ни в каком ином обращении с лицами, не принимающими участия в боевых действиях, кроме гуманного. В нашей стране мы оказываем таким людям всяческую поддержку и даже вознаграждаем их»[273].

Его возражения против вмешательства не ограничивались государствами. Они распространялись и на сам МККК, которому то самое ключевое, третье с конца предложение общей статьи 3 давало карт-бланш на то, чтобы «предлагать свои услуги». Явно преувеличивая масштаб полномочий, которые МККК или иная подобная «беспристрастная гуманитарная организация» может получить благодаря этому разрешению, и недооценивая ту степень такта, которую МККК стал бы проявлять при его использовании, генерал заявил, что такое неправительственное вмешательство является не менее оскорбительным и дестабилизирующим, чем вмешательство со стороны правительств: «Допущение внешнего вмешательства, даже если оно исходит от гуманитарной организации, может только запутать все дело, породить дальнейшие недоразумения, продлить конфликт и даже вовлечь государство в крупномасштабный международный спор. Я снова взываю к вашему чувству справедливости, к заявлению, содержащемуся в Уставе ООН, что вы не будете вмешиваться в дела, по существу входящие во внутреннюю компетенцию любого государства, и не будете осложнять ситуацию, особенно когда она по своему существу носит внутренний характер»[274].

Все, что можно было привести в качестве обоснованной критики общей статьи 3, и даже более того, было высказано делегатом от Бирмы. Кроме того, он проницательно предвидел многие трудности, с которыми пришлось столкнуться при ее применении. При рассмотрении того, сколь много здравого смысла и политического благоразумия содержалось в его замечаниях, если оставить в стороне их очевидную невыдержанность, предвзятость и эмоциональную взвинченность, может показаться удивительным то, что он оказался единственным, кто резко возвысил свой голос против общей статьи 3, и то, что он не получил дополнительной публичной поддержки. Делегации США и СССР не скрывали, что она нравится им не больше, чем первоначальный стокгольмский текст (в различных исправленных модификациях). Полковник Ходжсон был все так же сердит по поводу нее. Доктор Кон по обыкновению обнаружил в ней проблемы, которые, кроме него, никто не мог понять. Между первым публичным представлением статьи 24 июня и заключительными дебатами по ней 29 июля было внесено и проголосовано множество поправок[275]. Ни в какой момент времени не существовало ничего, напоминающего консенсус по поводу нее. Она была в лучшем случае компромиссом (что неизбежно для большей части МГП), более того, таким компромиссом, которого подавляющее большинство делегатов хотели достичь без больших хлопот. В конце концов все это было немыслимо после столь долгих лет поисков и столь многих несбывшихся гуманитарных ожиданий по поводу гражданских войн; новая статья сама по себе была достаточным достижением и новшеством, чтобы представлять собой радикальный прорыв; и, как уже отмечалось, трудности и проблемы, которые могли быть обнаружены во французском варианте, были ничтожными по сравнению с теми, которые прежде полностью блокировали путь к компромиссу. Но определенные трудности и проблемы все же оставались, и хотя, похоже, никто, кроме генерала Оуна, не хотел на них останавливаться, они не прошли совсем незамеченными.

Что такое «вооруженный конфликт, не носящий международного характера»? Вопрос так и остался без ответа. Все были согласны с тем, что эта фраза не может означать «любые беспорядки и бесчинства бандитов», и точно так же все были согласны, что в ее содержание должны включаться «гражданская война» и восстание в колонии[276] (хотя колониальные державы заведомо не признали бы это публично). Но никто не стремился выяснить, где заканчивается один тип конфликта и начинается другой. По-видимому, делегаты были удовлетворены наблюдением, что этот вопрос вряд ли имеет большое значение, поскольку от правительств никто не требовал большего, чем соблюдение элементарных приличий, которые они (предположительно) соблюдали бы в любом случае. Отныне все государства, если продолжить это рассуждение, собирались уважать базовые права человека; ни одно государство не мело намерения подвергать пыткам, особо плохому обращению или казни без справедливого судебного разбирательства даже преступников, бандитов и т. п. К чему тогда поднимать суету по поводу того, существуют ли на самом деле немеждународные вооруженные конфликты? Потенциальное основание для «суеты», на котором делегаты предпочли не задерживать внимания, содержится в равном применении статьи к «каждой из находящихся в конфликте сторон». Разумеется, признавалось, что это может означать обязательство признать достаточно крупную повстанческую организацию воюющей стороной, как она понимается в международном праве. Но после того как господин Ламарль произвел свою французскую революцию, все эти юридические тонкости были забыты. Теперь это стало вопросом о с трудом определимых сторонах в совершенно неопределимом конфликте. Кем бы они ни оказались, они наверняка не будут входить в число сторон, подписавших конвенции 1949 г. Как же можно тогда говорить, что конвенции имеют для них обязательную силу? Вряд ли можно найти лучшее объяснение этому, нежели следующее: государства, связав себя конвенциями, тем самым связали этими обязательствами не только институты и должностных лиц, находящихся под своим прямым управлением, но также и все население своих стран, которое они обязаны информировать о конвенциях, согласно общим статьям о «распространении». В частности, именно этот смысл придавался содержащемуся в общей статье 1 обязательству «при любых обстоятельствах… заставлять соблюдать» конвенции[277]. Таким образом, повстанцы и сепаратисты оказывались связанными требованиями общей статьи 3, касающимися прав человека, в результате акта режима, против которого они ведут вооруженную борьбу. С гуманитарной точки зрения это было великолепно, но в качестве нормы права это выглядело весьма странно. Удобный способ обойти данную проблему состоял в том, чтобы утверждать вместе с сэром Робертом Крейги, что даже если (как он должен был полагать) «повстанцы не могут быть связаны соглашением, стороной которого они не были… любое цивилизованное правительство должно чувствовать себя обязанным применять принципы конвенции даже в том случае, если повстанцы их не применяют»[278]. Иными словами, этот вопрос относится к сфере прав человека.

Замечаний было мало потому, что существовало всеобщее согласие по поводу последнего предложения новой статьи, утверждавшего, что ее применение «не будет затрагивать юридического статуса находящихся в конфликте сторон», т. е. повстанцы, соблюдающие правила, не получат таким образом никаких политических преимуществ и тем более не повысят свой юридический статус. Генерал Оун не преминул заметить, что на деле это все равно произойдет, и опыт показал, что он был прав. Однако доктрина общей статьи 3, как ее понимали делегаты конференции 1949 г., была самым удовлетворительным образом недвусмысленна; повстанцы, соблюдающие данные правила, не могли рассчитывать ни на какие дополнительные преимущества, кроме, во-первых, достойного обращения со стороны режима, в случае если они попадут в его руки, и, во-вторых, удовлетворенности от того, что их совесть чиста.

Остается только прокомментировать положение статьи, которое уже привлекало наше внимание: «Беспристрастная гуманитарная организация, такая как МККК, может предложить свои услуги сторонам, находящимся в конфликте». Делегаты, собравшиеся в 1949 г. в Женеве, не могли знать, насколько значимым оно окажется в будущем, да и сам МККК, как можно себе представить, едва ли мог предвидеть масштабы и разнообразие тех способов применения, которые он найдет этому положению. На последующих стадиях Дипломатической конференции оно почти не комментировалось. Это, несомненно, объясняется главным образом тем, что, подобно другим потенциально весьма спорным деталям окончательной версии распространения конвенций на «немеждународный» случай, данное предложение выглядело гораздо менее вызывающим возражения, чем ранние версии. В последних, кроме МККК и ему подобных (при условии что таковые найдутся), маячил призрак державы-покровительницы; этот институт воспринимался сознанием, одержимым идеей суверенитета, достаточно плохо уже в контексте международной войны, а в контексте гражданской войны становился совершенно неприемлемым. А в данной, окончательной версии не возникало даже никакого вопроса о ДП. Все, что осталось от возможности внешней интервенции – это дозволение МККК предложить свои услуги для гуманитарных целей, и только для них; между строк неявно подразумевалась мысль, что такое предложение не будет рассматриваться получившей его стороной как нахальство. Как мы видели, генерал Оун не скрывал своей убежденности, что именно так и может быть. Если прочие делегаты и думали то же самое, об их высказываниях такого рода ничего не сообщалось.

СССР и Советский блок, по-видимому, не имели намерений допускать какую-либо внешнюю организацию на свою территорию для осуществления независимой деятельности. Господин Морозов на определенном этапе высказал следующее мнение: «Представляется, что нет необходимости упоминать МККК, поскольку комитет, как и любая другая организация, всегда будет волен предложить свои услуги». Но увидев, что США и другие отдают предпочтение более сильной формулировке, которая будет определенно требовать от пораженных гражданской войной государств принять подобные предложения – т. е. превратить их в такие предложения, от которых невозможно отказаться, – СССР согласился с данной формулировкой без изменений, и то же самое сделали все прочие выступавшие. В результате МККК мог считать себя вправе осуществлять то, что он вскоре назвал «правом инициативы», будучи до некоторой степени уверенным, что правительства не воспримут такие его действия как оскорбление, и питая определенную надежду, что предлагаемые им гуманитарные услуги будут приняты[279]. Но будут ли они действительно приниматься и будут ли приемлемыми для всех суждения МККК о том, что в том или ином конкретном случае имеет место немеждународный вооруженный конфликт, подпадающий под общую статью 3, – все это еще только предстояло выяснить.

Глава 6

Значение нюрнбергского, токийского и других судебных процессов

Все судебные процессы, проведенные победоносными державами – членами ООН после Второй мировой войны, широко известны под названием «процессы над военными преступниками», и, строго говоря, большинство из них соответствовали этому названию. Люди, сидевшие на скамье подсудимых, обычно оказывались там именно потому, что их обвиняли в преступлениях против законов и обычаев войны, закрепленных в Гаагских правилах 1899 и 1907 г. и Женевских конвенциях 1929 г. Решения, принятые на некоторых из этих судебных процессов, как вскоре выяснилось, имели существенное значение для уточнения и разработки права войны, но и только, за исключением, возможно, Нюрнбергских принципов. Последние получили такое название благодаря тому, что они берут начало в Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН (Резолюция 95, принятая 11 ноября 1946 г.), озаглавленной «Подтверждение принципов международного права, признанных статутом Нюрнбергского трибунала». Они были некоторым образом повторно подтверждены Комиссией по международному праву ООН (учрежденной Резолюцией ГА ООН 174 21 ноября 1947 г.) в середине 50-х годов[280]. Юристы, как правило, бывают уклончивы и половинчаты в оценке степени их значимости, но, по крайней мере, можно сказать, что единодушное голосование в Генеральной Ассамблее «отразило приверженность многих государств материальному праву в отношении военных преступлений, включая принцип личной уголовной ответственности, и правомерности применения уголовной юрисдикции к таким лицам»[281]. Только на двух самых ярких из этих послевоенных процессов (которые исчислялись сотнями), Международных военных трибуналах, вошедших в историю как Нюрнбергский и Токийский процессы, обвиняемые были привлечены к судебной ответственности также и за другие предполагаемые преступления. Здесь важно не упускать из виду, в чем именно состояла взаимосвязь этих других преступлений с правом войны, а что не имело к ней никакого отношения.

Преступления против человечности, которые фигурировали в Нюрнбергском обвинительном акте наряду с преступлениями против мира и военными преступлениями, были четко определены следующим образом: «убийства, истребление, порабощение, ссылка (депортация) и другие жестокости, совершенные в отношении гражданского населения до или во время войны, или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам в целях осуществления или в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала», т. е. планирование и ведение агрессивной войны, развязанной странами Оси. Таким образом была приоткрыта узкая дверь, давшая возможность преследовать в судебном порядке министров и других должностных лиц Германии за некоторые из самых ужасных деяний, которые они творили со своими гражданами и другими людьми, попавшими под немецкий контроль до войны. Нюрнбергские принципы оставили эту дверь открытой для потенциальных виновников преступлений против человечности в других странах и по другим поводам, при том лишь условии, что означенные деяния были совершены «в целях осуществления или в связи с любым преступлением против мира или любым военным преступлением». Благодаря этому Франция могла продолжать преследовать лиц, обвиняемых в военных преступлениях, и после истечения срока давности, в пределах которого военные преступления подлежат наказанию[282]. Лишь время покажет, какое будущее может ожидать эту концепцию преступлений против человечности, порожденную Второй мировой войной. Совершенно очевидно, что основания для того, чтобы не забывать и применять ее, увы, остаются столь же убедительными, сколь были убедительны первоначальные причины для ее формулирования; но она по-прежнему наталкивается на одну трудность (среди прочих), которая состоит в том, что поскольку одна часть ее содержания подпадает под законы о военных преступлениях, а другая часть – под законы о правах человека и геноциде, то в ней практически не остается собственного, отличного от других смысла.

Обвинение в преступлениях против мира имело более отчетливые отличительные черты, хотя неясного и спорного характера. Приговоры, вынесенные в Нюрнберге и Токио, могли лишь кое-что добавить к тому, что уже было достигнуто в Парижском пакте и, намного более впечатляющим образом, в Уставе ООН в том, что касается объявления преступным деянием планирования и ведения агрессивной войны. Вероятно, никакие другие составные части процессов, проходивших в международных военных трибуналах, не были так популярны, как преступления против мира, у широкой общественности держав-победительниц, которая привыкла оправдывать свои жертвы как принесенные миролюбцами в борьбе с матерыми агрессорами. Во все это страстно верили в первую очередь в США, что делало страну главной движущей силой процесса включения преступлений этой категории в обвинительные акты. СССР проявил достаточно высокую готовность присоединиться, при условии что обвинительные акты будут составлены таким образом, чтобы исключить его собственные недавние действия, которые могли неправильно понять те, кто был плохо информирован или недружелюбно настроен (в частности, чтобы не были затронуты события 1939–1940 гг. – оккупация восточной части Польши, война с Финляндией и поглощение маленьких прибалтийских государств). Великобритания и Франция были скептически настроены с самого начала, будучи убеждены, что моменты недопонимания – не только одной советской внешней политики! – действительно были слишком вероятны, и отчаялись когда-нибудь добраться до признаваемого всеми определения агрессии. Агрессия, однако, была как раз тем, что марксизм-ленинизм очень хорошо умел определять. Это нечто такое, чему капиталистический империализм и фашизм привержены по своей природе, от чего они не могут отречься и без чего не могут обойтись. Коммунизм же, согласно его представлениям о самом себе, – миролюбивое учение, он становится воинственным только тогда, когда ему приходится вести справедливую оборонительную борьбу. Поэтому СССР и его союзники сразу же стали горячими сторонниками этой части обвинительного акта, и их энтузиазм прибывал, в то время как энтузиазм ее главного вдохновителя шел на убыль. Приверженность советского блока Нюрнбергским принципам, о которой страны, входящие в этот блок, заявили с самого начала и которая с тех пор не уменьшалась, объяснялась, как первоначально, так и впоследствии, во-первых, особым акцентом, который они делали на преступлениях против мира, и соответствующим удовольствием от перспективы предать виновников должным образом разрекламированному суду; во-вторых, ореолом авторитета, который все это могло придать квалификации ими военных действий, направленных против них как агрессивных и «несправедливых», а таких же действий, предпринятых ими самими, как по необходимости оборонительных и «справедливых». То, что одна группа государств применяла подобную терминологию, а другая группа ее избегала, вносило путаницу в обсуждение надлежащего толкования и применения права войны с начала 50-х годов.

Военные преступления составляют ту часть послевоенных уголовных процессов, которая внесла самый большой вклад в разработку правовых норм. Реконструкция права вооруженных конфликтов представлялась необходимой и желательной людям, мыслящим на перспективу, по мере того как ход разворачивавшейся войны каждый день выявлял существующие пробелы в праве. К тому времени, как война закончилась, и МККК, и различные правительственные учреждения, с которыми он сотрудничал, сформулировали идеи об усилении и усовершенствовании женевской составляющей права – того аспекта юридической и гуманитарной деятельности, о котором мир знал мало. О чем Объединенные Нации (как стали называть себя страны, объединившиеся против Оси) знали очень много в этой сфере, так это о военных преступлениях, совершенных или предположительно совершенных германскими властями и вооруженными силами, их европейскими союзниками и вассалами, а в другой половине мира – японцами и их пособниками. Конечно, сама концепция военных преступлений и ее формальное выражение могли быть в принципе приложены к обеим сторонам конфликта, но в сложившихся обстоятельствах того времени она с неизбежностью распространялась победителями на побежденных. Термин «военные преступления» неустанно вбирал в себя все самые отвратительные и варварские способы, которыми побежденные режимы проводили военные действия и осуществляли последовавшую потом длительную оккупацию, и если оставаться верным принципу, то следует признать, что масштаб и характер того, что обнаружилось, намного превосходил то, в чем можно было обвинить победителей (и в чем они действительно впоследствии были обвинены).

Военные преступления совершались в огромных масштабах и сопровождались всеми мыслимыми – а иногда и немыслимыми – злодеяниями и кошмарами. Бóльшая и самая страшная их часть была следствием нацистской/фашистской идеологии, не в последнюю очередь – свойственной ей специфической идеи тотальной войны, которая оправдывала пренебрежение любыми законами, правилами и обычаями, препятствующими достижению ее высших ценностей, состоящих в господстве «расы господ и нации господ». Соответственно военные преступления совершались тогда и там, когда и где, по мнению нацистского руководства, это могло принести преимущества. Военные преступления были по большей части следствием холодного преступного расчета.

Таким образом, право войны вступило на арену реконструкции международного порядка в судебной форме, кратко именуемой «Нюрнберг». Здесь необходимо отметить два последствия. Первое состояло в том, что не проводилось никакого различия между гаагским и женевским компонентами права: гаагский компонент имел дело главным образом со средствами и методами ведения боевых действий, в то время как женевский компонент сосредоточился исключительно на защите жертв войн. Это различие мы уже отмечали, но его требуется снова упомянуть en passant[283], потому, что в последующие годы ему было уделено очень большое внимание. Это различие служило эмоциональным потребностям одних заинтересованных сторон, профессиональным интересам других, и оно оправдывалось прежде всего тем, что Женева имела отношение только к защите жертв и пострадавших, в то время как Гаага занималась всеми аспектами ведения войны и ее последствиями. Поскольку женевское право обладало своей собственной историей с 1864 г. и собственным ангелом-хранителем в лице МККК, имевшим к нему свой особый интерес, существовали вполне очевидные причины, по которым оно не могло не стать отдельным предметом рассмотрения, который лишь с большой осторожностью можно было упоминать через запятую с гаагским правом и которым не следовало заниматься на тех же самых конференциях.

Но в большинстве практических аспектов различие между этими двумя ветвями права войны было искусственным. Нюрнбергский обвинительный акт и приговор не усматривали необходимости учитывать это различие в обобщающем анализе тех, кто, как и почему пострадал во время последней войны. В любом случае не могла не возникнуть своего рода шизофрения или некий когнитивный диссонанс в отношении права, которое, в соответствии с доктриной его крайних толкователей, стремится поддерживать бесчисленных отдельных людей во время войны, но демонстративно не проявляет никакого интереса к процессам, которые могут увеличить или уменьшить их число. Благоразумная отстраненность, которую должен соблюдать МККК в своей деятельности по защите и освобождению людей, не требовала подобной сдержанности в обсуждении права другими сторонами. В то же время операции в современной войне с их устойчивой тенденцией смешивать категории лиц и приводить к более широкому и недифференцированному воздействию фактически предполагали объединение этих отраслей права. К 70-м годам единство этого целого наконец получило определенную долю того внимания, которого оно заслуживало. Женева оказалась местом проведения Дипломатической конференции, на которой был запущен новый раунд законодательной работы, и объявленным содержанием ее деятельности было развитие Женевских конвенций, однако принятые в итоге Дополнительные протоколы на деле содержали в себе чистейшей воды гаагское право. Были попытки разделения этих двух компонентов, но они не удались. Однако есть основания считать, что интересы человечества понесли ущерб оттого, что тенденция, берущая начало в пренебрежении определенными средствами и методами тотальной войны во время Нюрнбергского процесса, была закреплена тем, что те же самые вопросы были исключены из обсуждения на Дипломатической конференции 1949 г. Трудно не увидеть, что после этого политические и технические предметы – в первую очередь касающиеся ядерного оружия, – стали слишком часто обсуждаться в неестественной изоляции от этических и правовых соображений, как минимум столь же важных для вопросов приобретения, ограничения и контроля над вооружениями. И это в значительной степени относится и к нынешней ситуации.

Вторым последствием «Нюрнберга», которое следует заранее отметить, была избирательность процессов над военными преступниками в том, что касается средств и методов ведения войны (к чему мы только что пришли). Победители неизбежно выносили на свои суды (а это были «их суды», невзирая на тот факт, что при этом маяк международного права освещал им путь и добросовестное служение всему человечеству было их принципом) те средства и методы, которыми пользовались их побежденные враги, т. е. сомнительные или бесспорно недостойные. Таковых было более чем достаточно, чтобы создать у некритически настроенного наблюдателя впечатление, что он присутствует при процессе всестороннего пересмотра гаагского права, которое давно уже в этом нуждается. Несомненно, количество исправлений, сделанных в целом в конце 40-х годов, т. е. в период бума процессов над военными преступниками, представлялось достаточным, чтобы оправдать такое впечатление. И все-таки оно было ложным. По некоторым проблемам, в частности по заложникам и карательным мерам, новое прецедентное право было двусмысленным и не согласовывалось с тем, что было выработано в Женеве. По другим вопросам, например площадным бомбардировкам и бомбардировкам с целью устрашения, оно не говорило ничего. Это не имело бы особого значения, если бы роль Нюрнберга неожиданным образом не вышла за рамки первоначальной, и без того достаточно амбициозной. Привлечь к публичной судебной ответственности от лица и во имя будущего блага всего человечества правящие элиты и преступных должностных лиц великой державы, политика которой превратила ее в злейшего врага людского рода, было благородной целью, значение которой не могли умалить случайные человеческие и судебные недостатки. Подтверждение и ревизия закона о вооруженном конфликте были просто побочным продуктом этого важного процесса.

Война на суше

Подавляющее большинство военных преступлений, по которым шли процессы в Нюрнберге, Токио и других судах тех лет, были преступлениями против гражданского населения стран, завоеванных или оккупированных странами Оси. Международное право в то время не настолько явно защищало гражданских лиц: частично потому, что (как уже объяснялось) было понятно, что проведение некоторых законных военных операций не позволяло исключить гражданское население из состояния войны, в котором находилась его страна, а частично по причине того, что «стандарты цивилизованности», до сих пор разделявшиеся государствами, разработавшими эти законы, создавали впечатление ненужности выработки правовых инструментов в дополнение к столь очевидному принципу. Единственным документом, рассматривавшимся на процессах над военными преступниками, была четвертая Гаагская конвенция и ее правила ведения военных действий на суше. Один из разделов этих правил, составляющий примерно одну пятую часть всей этой конвенции, касается «Военной власти на территории неприятельского государства», а несколько статей в разделе, регулирующем «военные действия», устанавливали пределы, в рамках которых эти действия могли касаться некомбатантов. Сверх и за рамками этих конкретных норм была еще декларация Мартенса в преамбуле, где говорилось, что «в случаях, не предусмотренных принятыми… постановлениями, население и воюющие остаются под охраною и действием начал международного права, поскольку они вытекают из установившихся между образованными народами обычаев, из законов человечности и требований общественной совести».

Шварценбергер, представляя обстоятельно разработанный им параграф по защите гражданского населения, оказавшегося в руках противника, замечает: «Имеющие отношение к данному вопросу положения Гаагских правил… никогда не были призваны предотвратить, без дополнительной поддержки, полномасштабное возвращение цивилизованных народов в состояние варварства. Они были созданы как указательные знаки для воюющих сторон, которые в общем и целом были готовы беречь ткань общей цивилизации, но время от времени впадали в искушение закрыть глаза на действия чересчур рьяных военачальников или спонтанные эксцессы их вооруженных сил»[284].

Однако с тех времен, когда эти уютные истины принимались разумными людьми как само собой разумеющееся, моральный климат в мире слишком изменился. В некоторых странах он особенно сильно изменился к худшему. Признавая отношение правительств сталинского Советского Союза и милитаристской Японии к народам, находящимся в их власти, крайне жестоким, пусть и со своими особенностями в каждом из этих случаев, безусловно, трудно отрицать, что в случае нацистской Германии в этом было что-то особенно жестокое. Пренебрежение гаагскими принципами и правилами со стороны нацистов, когда речь шла о ненемецких, неарийских жителях стран, с которыми они развязали войну, оправдывалось (хотя нельзя сказать, что приверженцы нацистской доктрины считали необходимым оправдываться) следующим: 1) расовой теорией, провозглашавшей превосходство арийских германцев над другими народами, якобы доказанное биологической наукой; 2) национализмом экстремистского толка, возносящим интересы Германии над интересами всех других государств и считавшим международное сообщество не более дружелюбной средой, чем перенаселенные джунгли; 3) охотное принятие идеи тотальной войны, рисовавшей в воображении борьбу целых обществ друг против друга с применением любых средств, в том числе и самых крайних, для обеспечения полной победы; 4) логически вытекавшей из последней, но уходящей корнями также в долгую традицию германской военной мысли исключительно жесткой и всеобъемлющей доктриной военной необходимости; и 5) отрицанием – в том, что касается военных операций против СССР, – того, что Гаагские правила применимы в войне против государства, которое, как заявляли немцы, не подтвердило своего обязательства следовать этим правилам после происшедшей в нем революции.

Каковы бы ни были основания для последнего аргумента, который рука об руку шел с требованием, что Конвенция 1929 г. о военнопленных не должна применяться в войне против государства, которое так ее и не ратифицировало, он не был принят во внимание в Нюрнберге. Как мы уже видели, Гаагские правила расценивались в этих принципиальных аспектах как разъясняющие международное обычное право, т. е. обязательные для соблюдения всеми государствами независимо от того, решили ли они подписать и ратифицировать соответствующие документы или нет, и то же самое относилось к женевским конвенциям 1929 г. Существовал определенный стандарт цивилизованности, ниже которого ни одно государство не могло опускаться, если оно хотело оставаться членом международного сообщества, и больше к этому нечего добавить.

Таким образом, Гаагские правила 1899 и 1907 г. и конвенция, их содержащая, обеспечивали критерии, по которым устанавливались военные преступления против гражданского населения. Обнаружилось, что в двух основных аспектах эти нормы нуждались в расширении. Их неопределенность в вопросах военной необходимости давала этой доктрине больше свободы для маневра, чем, с точки зрения некоторых, является этически приемлемым, а их общие принципы в отношении защиты гражданского населения в военное время необходимо было проработать с учетом практических деталей, как это было сделано в отношении принципов защиты военнопленных. Как мы вскоре увидим, вопрос военной необходимости рассматривался в нюрнбергском приговоре и других аналогичных приговорах. Состояние права, регулирующего вопрос гражданского населения (вместе с другими вопросами), было определено женевскими конвенциями, выработка которых была описана выше.

Никакой приемлемой юридической защиты невозможно было выдвинуть против главных параграфов этой части обвинительного заключения в Нюрнберге: истребление и массовые убийства, убийства и пытки отдельных людей, произвольное разрушение частной собственности и того, что принадлежало к мировому культурному наследию, принуждение к рабскому труду и безжалостный угон людей из собственной страны на принудительные работы; систематическое разграбление даже самых первичных и незаменимых экономических ресурсов; а также всевозможные сочетания этих зверств (например, угон людей и рабский труд были неотъемлемой частью функционирования архипелага Освенцима, в ходе чего происходили и разрушение, и убийства, и террор, и пытки). Особенно наглые или идеологически одержимые подсудимые иногда заявляли, что все то, что они сделали, оправдывалось неким высшим законом расовой или национальной жизни или же попросту требованиями тотальной войны, поскольку они считали, что ее нужно было вести. Такая точка зрения сама по себе заслуживала интереса и бдительного внимания, но, разумеется, была абсолютно неприемлемой в качестве защиты в суде, призванном восстановить нормы международного права и стандарты цивилизованности.

На более низких уровнях для мужчин и женщин, принимавших участие в реализации этих беззаконных планов и политики, возможно было организовать некоторые правдоподобные линии защиты. Одно дело – необходимость с точки зрения нацизма: все, что делалось в ее рамках, полностью выходило за пределы юридически допустимого. А другое дело – военная необходимость и приказы вышестоящего начальства, и здесь ситуация укладывалась в классические юридические границы. Трибуналы над военными преступниками должны были уделить много внимания возражениям защиты, что такое-то и такое-то разрушение или массовая резня оправдывались «военной необходимостью». Не меньше внимания пришлось уделить доводу о «приказах вышестоящего начальства» – не потому, что рассмотрение его требовало такого же количества экспертных военных и юридических знаний, но просто потому, что он регулярно выдвигался обвиняемыми на всех уровнях, начиная с тех, кто подчинялся лично фюреру, и заканчивая рядовыми, подчинявшимися приказам своего капрала. Довод служил своего рода магической формулой для тех участвовавших в совершении преступлений и зверствах, кто считал, что им можно оправдать их личное участие без необходимости отрицать это участие. На оба эти довода у Нюрнбергского трибунала были важные контрдоводы.

Военная необходимость

То, что было сказано по этому поводу в судебных решениях, прояснило некоторые, но отнюдь не все моменты, связанные с этой идеей. Создатели гаагского права затронули существо этого вопроса, когда охарактеризовали ВДС, подписавшие Конвенцию о законах и обычаях сухопутной войны, как воодушевленных «желанием уменьшить бедствия войны, насколько позволят военные требования [в редакции 1899 г. – «необходимость»]» (курсив мой. – Дж. Б.). Война по определению приносит с собой разрушения и страдания, но тех, которые не являются необходимыми при проведении военных операций, можно избегать. Этой истины придерживались порядочные люди, находящиеся на военной службе, и (как было показано в части 1) к концу XIX века она воплотилась в обширный корпус обычного права. Теперь пришло время воплотить его в еще более солидный корпус международного договорного права. Поэтому Гаагские правила, которые, помимо множества определений, принципов и общих норм, содержали определенные запреты на конкретные действия (например, на заявления о том, что никому не будет предоставлено никакой пощады, на применение вооружений и т. д. в расчете на то, что они вызовут ненужные страдания), которые никакая военная необходимость не сможет когда-либо оправдать.

В других случаях, в которых все-таки можно делать утверждения о военной необходимости, были специально сделаны допускающие оговорки, в частности в ст. 23 (ж), запрещающей разрушение или захват собственности противника, «кроме случаев, когда подобное истребление или захват настоятельно вызывается военною необходимостью». Были и еще несколько статьей, содержащих более слабые варианты того же ограничения. В остальном подразумевался вполне прозрачный вывод: там, где никаких подобных ограничений не вводилось, следовало руководствоваться «началами международного права». Это оставляло, хотя и совсем немного, пространство для практики строгого обращения и наложения наказания, оправдываемой военной необходимостью, которая предусматривается в преамбуле. Только меньшинство комментаторов (главным образом немецких, как и следовало ожидать от авторов, пишущих в рамках национальной военной традиции) настаивало на утверждении, что положение «о военной необходимости» в преамбуле побивает все, что за ним следует, и вопреки мнению большинства о ясном значении этого текста дает возможность оправдать любой отход от правил путем апелляции к нему.

Такая апелляция имела место на нескольких послевоенных процессах и дала определенные результаты. Неизбежно присутствуя на заднем плане практически во всех системах аргументации защиты против обвинений в чрезмерной жестокости по отношению к гражданским лицам, она вышла на первый план в двух делах, заслушанных американскими военными трибуналами в Нюрнберге, после того как Международный военный трибунал завершил свою работу. Обвинения в «бессмысленном разрушении городов, деревень и разорении местности, не оправданных военной необходимостью», были выдвинуты против множества немецких генералов на так называемых процессе о заложниках, процессе Верховного главнокомандования. Наиболее памятный случай применения этой линии защиты относится к процессу над генералом Лотаром Рендуличем, о чем будет подробно рассказано в части III.

Ответственность за выполнение приказа вышестоящего начальника и ответственность командования

Вопрос о приказах вышестоящего начальства был одним из самых простых для разрешения в ходе процессов над военными преступниками, что, однако, не означает, что он был решен раз и навсегда. В силу самой своей природы этот вопрос не дает надолго забыть о себе. Из всех социальных организаций вооруженные силы – одна из тех, от членов которой в наибольшей степени требуется немедленное и беспрекословное повиновение приказам. Как сказал делегат из Аргентины на Дипломатической конференции по правам человека (ДКПЧ): «Принцип надлежащего повиновения [является] краеугольным камнем военной системы многих стран, присутствующих на [этой] конференции»[285]. Если ответственность за юридически или морально сомнительные приказы и лежит на ком-то, то это лицо, которое отдает приказ, а не лицо, которое этому приказу подчиняется. Короли и командующие испытывают гордость, оттого что берут на себя ответственность перед Богом и людьми, – не в последнюю очередь потому, что выполняющие их приказы в противном случае не были бы готовы совершать те выглядящие ужасными действия, которые им приказали выполнить. «Не их дело рассуждать почему» (курсив мой. – Дж. Б.).

Однако эта абсолютистская военная этика всегда подвергалась сомнению, причем даже со стороны самих военных. Солдат, который не подчиняется приказу своего капитана застрелить своего полковника, скорее заслужит похвалу последнего, чем порицание. Толковые солдаты вполне в состоянии различать приказы, выглядящие ужасными, но тем не менее имеющие под собой законные основания (например, подвергнуть бомбардировке мирно выглядящий городок, о котором командование знает, что там укрываются войска, или бомбардировка которого может быть оправдана как ответная мера), и приказы, для которых невозможно никакое оправдание (например, массовая резня, пытки, изнасилования, совершаемые над очевидно мирными жителями). Чилийский делегат на одном из многочисленных заседаний ДКПЧ, где обсуждался этот вопрос, признал, что, в то время как ряд «национальных уголовных законодательств [в том числе законодательство его собственной страны] санкционировали принцип… абсолютного повиновения», в законодательстве других был принят принцип «рационального повиновения или, по-другому, обдуманного повиновения, означающего, что подчиненный может попросить своего вышестоящего начальника пересмотреть приказ, но должен будет повиноваться, если приказ подтвержден»[286]. Более того, гражданские интересы в цивилизованных обществах всякий раз, когда им предоставлялась возможность заявить о себе в противовес военным интересам, никогда не были удовлетворены применением этой этики безусловного повиновения приказам, по крайней мере в мирное время. Результаты неизбежно оказывались безобразными. Когда Херш Лаутерпахт изучал эти результаты по поручению послевоенной Международной комиссии по реконструкции и развитию пенитенциарной системы (International Commission for Penal Reconstruction and Development), он отмечал, насколько по-разному проблема решалась в Англии и США, с одной стороны, и в Германии – с другой[287]. Воинские уставы Англии предписывали полное повиновение приказам, но в национальных правовых системах можно было найти различные способы, как ослабить для повинующихся приказам солдат наказания, к которым приводило выполнение этих приказов. «Германский кодекс военного уголовного права… предписывал солдату выполнять все приказы, не опасаясь юридических последствий, но добавлял, что это не относится к приказам, о которых солдат точно знает, что их целью является совершение преступления».

В определенной степени следствием меморандума Лаутерпахта стали изменения, внесенные в 1944 г. в британский и американский военные уставы, и введение в уставы международных военных трибуналов следующей статьи: «Тот факт, что подсудимый действовал по распоряжению правительства или приказу начальника, не освобождает его от ответственности, но может рассматриваться как довод для смягчения наказания, если трибунал признает, что этого требуют интересы правосудия». Правосудие, как выяснилось, потребовало сочувственного отношения к аргументу защиты, ссылающемуся на «приказ вышестоящего начальника», когда такой приказ выполнялся подчиненными низшего ранга, за исключением самых зверских случаев, но тот же самый аргумент с негодованием отвергался, когда речь шла об офицерах и должностных лицах высшего эшелона. «Эти люди, – сказал главный обвинитель США о подсудимых самого высшего ранга в своей заключительной речи в Нюрнберге, – уничтожили в Германии свободную систему правления, а теперь умоляют, чтобы их избавили от ответственности, потому, что они стали рабами. Это похоже на рассказ о том мальчике, который убил отца и мать, а потом просил о снисхождении, потому, что он сирота»[288]. Этот великолепный обвинительный аргумент неявным образом отвергал как лживое традиционное утверждение германской офицерской касты о том, что она «далека от политики». Но то, что некто был «просто солдатом», не оправдывало и тех, кто находился на высоких ступенях иерархии, транслирующей приказы сверху вниз: «Ни от одного солдата не может требоваться участие в совершении преступлений, подобных этим, – говорилось в приговоре Международного военного трибунала в разделе, посвященном генералу Йодлю, – и он сейчас не может прикрываться мифическим требованием солдатского повиновения при всех условиях»[289]. Ни один другой элемент Нюрнбергского корпуса права не был более последовательно привержен отстаиванию принципа индивидуальной ответственности. Этот принцип был сформулирован в заявлении Комиссии по международному праву ООН о нюрнбергских принципах следующим образом: «Тот факт, что какое-либо лицо действовало, выполняя приказ своего правительства или вышестоящего должностного лица, не освобождает его от ответственности в рамках международного права, если моральный выбор был действительно для него возможен».

Ответственность командования по вполне очевидным причинам объединяется с ответственностью за выполнение приказов вышестоящего начальника. Если подчиненные военнослужащие могут быть привлечены к суду за выполнение незаконных или варварских приказов, разве логика и справедливость не требует привлечения к суду их начальников за совершение того же самого? Международный военный трибунал и другие крупные процессы над военными преступниками должным образом придерживались и логики, и справедливости. Генералы и фельдмаршалы, отдававшие беззаконные приказы, были точно так же привлечены к суду, как и сержанты и рядовые солдаты, которые на самом деле выполняли грязную работу и наказание которым нередко смягчалось на том основании, что, поскольку они находились в самом низу иерархии подчиненности, они были лишены «возможности морального выбора» в момент отдачи приказа[290]. Те люди, которые находились наверху служебной иерархии, заявляли, что у них также не было «морального выбора», но, как показано выше, Международный военный трибунал отказался им поверить. Командиры должны нести полную ответственность за отданные ими приказы. Но как быть с тем, что происходило в их сфере ответственности, но без их четко выраженного приказа?

Это отдельный аспект ответственности командования, который играл незначительную роль в Европе, но заметную в Азии и продолжает играть до настоящего времени. Причины этого контраста между разными частями континента весьма поучительны. Вооруженные силы Германии, европейские по самым строгим меркам, были самыми дисциплинированными в мире и наиболее эффективно управлялись: то, что приказано, будет сделано, и мало что будет сделано, если на то не было приказа. Более того, германская культура в этом смысле не слишком отличалась от культуры противников Германии, если не считать те области, которые поразил вирус нацизма[291]. На тихоокеанском театре войны ситуация была совершенно иной. На самом деле японские вооруженные силы были очень дисциплинированными, но управление ими, по европейским понятиям, находилось в зачаточном состоянии и расстояния, на которых оно осуществлялось, были настолько большими, что коммуникации были ненадежными. При этом, по-видимому, отсутствовала какая бы то ни было культурная близость между большинством японских солдат и теми противниками, с которыми они могли столкнуться. Следствием стало то, что военные и «обычные» преступления, совершаемые японскими и корейскими военнослужащими, хотя зачастую и совершались по приказу вышестоящих командиров, могли столь же часто быть спонтанными и самочинными. Таким образом, возникал вопрос: были ли командиры, чьи подчиненные совершали все это, виновны в том, что не обучили их должным образом, а также в том, что не приказали им не совершать зверств?

Эта отдельная часть доктрины ответственности командования впервые приобрела звучание во всей полноте во время процесса в Маниле над генералом Ямаситой, командовавшего войсками, которые в условиях распадающейся системы управления ими – или номинального управления ими, если принять другую точку зрения, – совершали страшные зверства в отношении населения Филиппин в месяцы, предшествовавшие капитуляции Японии. Не было представлено никаких доказательств, что Ямасита приказывал совершать эти деяния, и он утверждал на суде, что если бы он знал о них, то остановил бы своих людей и наказал бы виновников. Однако суд счел, что он должен был знать обо всем этом и что он виновен в том, что не смог принять меры, чтобы остановить своих подчиненных. Сомнения в отношении законности суда (американского военного суда, учрежденного генералом Макартуром) и справедливости судебного процесса были достаточно весомыми, чтобы были поданы апелляции в верховные суды Филиппин и США, но сам принцип играл настолько важную роль в обвинительном акте Международного военного трибунала в Токио, что почти немедленно приобрел такую же значимость, как и принцип ответственности за исполнение приказа вышестоящего начальника. Один из тех нескольких судей, которые в конечном итоге стали признанными авторитетами в международном праве, отмечал, что девятнадцать человек из числа обвиняемых были преданы суду по причине того, что, «будучи в силу выполняемых ими функций ответственными за соблюдение [законов и обычаев войны, они] намеренно и легкомысленно пренебрегли налагаемой на них законом обязанностью предпринять соответствующие шаги, чтобы обеспечить соблюдение вышеупомянутых законов и предупредить их нарушение, и таким образом нарушили законы войны»[292].

Заложники, коллективное наказание и репрессалии

Эти три пункта должны рассматриваться вместе, потому, что первые два, несмотря на безусловный запрет коллективных наказаний ст. 50 Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны, были до определенной степени общепринятым запасным инструментом всех армий, оккупирующих вражескую территорию, а третий, часто используемый в качестве оправдания для первых двух, представлял собой внешне законный способ их осуществить[293]. Напомню, что репрессалии (ответные действия) – это важнейший термин юридической техники, означающий, что действие, само по себе являющееся незаконным, тем не менее допустимо в разумных пределах и с соблюдением должных мер предосторожности в качестве ответа на незаконные действия, уже совершенные противником, и как средство сдерживания, предупреждающее их повторение.

Здесь нет необходимости останавливаться на террористическом и истребительном применении этих практик во время Второй мировой войны германскими вооруженными силами и их союзниками, таких как позорные злодеяния, известные под именами Лидице[294], Орадур[295], Калаврита[296] и другие, еще более ужасные, с русскими названиями; или на таких эксцессах, как убийство всех родственников мужского пола лиц, совершивших убийства, и диверсии[297]. Подобным зверствам не существует никаких мыслимых законных оправданий. Но что касается взятия заложников с целью обеспечить покорность жителей оккупированных населенных пунктов и для наложения в разумных пределах коллективных наказаний на те поселения, которые явно оказывают поддержку деятельности движения сопротивления, то в этом случае всегда наготове имеется объяснение, состоящее в том, что отдельные лица и поселения, находящиеся под военной оккупацией, не должны чрезмерно поддаваться своей склонности к сопротивлению. Это не проговаривается в явном виде ни в одном из имеющих отношение к данному вопросу документов – в скрытом виде это присутствует в различении комбатантов и некомбатантов – но национальные руководства по военному праву (по крайней мере в тех странах, армии которых в принципе могут осуществлять оккупацию чего бы то ни было) говорят об этом так, как будто это относится просто-напросто к соображениям здравого смысла. Например, в современном британском руководстве по военному праву говорится: «Долг населения – вести себя миролюбиво, заниматься, по мере возможности, своими обычными делами, не участвовать в военных действиях, воздерживаться от любых действий, причиняющих ущерб войскам оккупирующей стороны или наносящих вред их операциям, а также повиноваться должностным лицам оккупирующей стороны. Любое нарушение этих обязанностей подлежит наказанию со стороны оккупирующей стороны»[298].

Американское руководство по военному праву очень похоже на британское, отличаясь только в самом начале, где приводится напоминание об «ограничениях, налагаемых международным правом», которые, несомненно, принимаются в Великобритании как само собой разумеющиеся[299]. В ЖК4 1949 г. очень четко определено, каковы эти ограничения, или во всяком случае какими они должны быть. Могут ли они существовать на самом деле в оккупационной практике – спорный вопрос, и мы к нему еще вернемся. (Вопрос о том, какие ограничения должны в порядке взаимности быть наложены оккупированным населением на его собственное поведение, полностью игнорировался.) Но в Гаагских правилах совершенно точно не были прописаны никакие ограничения – даже смысл и сфера действия ст. 50 могли быть предметом спора – а поведение самих оккупирующих властей было ограничено лишь предпочитаемым ими самими толкованием обычного права, национальной военной культурой и идеологическими установками.

Таким образом, вопрос о сопротивлении населения оккупированных территорий и борьбе оккупантов с ним оставался юридически спорным, каковым и был с конца XIX в. Германская военно-правовая доктрина была, вероятно, более нетерпима к любым формам сопротивления, чем большинство других, но ни одна армия, обладающая опытом военной оккупации или планирующая оккупировать вражескую территорию, не могла выдержать более чем весьма ограниченные масштабы сопротивления. Законное вооруженное сопротивление было до определенной степени разрешено Гаагскими правилами: ст. 1 узаконивала хорошо организованные и профессионально осуществляемые партизанские действия, каковыми нередко и были действия советских, польских, греческих, итальянских, югославских и французских партизан в период с 1941 по 1945 г. Ст. 2, исходящая из моральной невозможности предписать народу, подвергшемуся нападению, отказаться от всяких действий в свою защиту, узаконивала спонтанное, неорганизованное сопротивление при условии открытого ношения оружия и соблюдения законов и обычаев войны. Таков был предел, до которого представители крупнейших военных держав на Гаагских конференциях были готовы дойти на бумаге, и он заметно превосходил то, что они считали приемлемым для себя на практике. С сопротивлением любого рода трудно примириться, поэтому из пыльных сундуков был извлечен экстраординарный термин «военная измена» (имеющий старогерманское происхождение: Kriegsverath, совр. Kriegsferrat) для запугивания тех, кто был склонен к сопротивлению, пусть даже ненасильственными методами, против квазисуверенных полномочий, неявно, хотя и противозаконно, присвоенных оккупирующей стороной. Взятие и убийство заложников, наложение коллективных наказаний и т. д. регулярно использовались для обеспечения прав оккупанта, и даже те, кто не мог заставить себя называть сопротивление столь нелепым термином, как «военная измена», тем не менее могли согласиться, что сопротивление, если оно не хочет, чтобы его считали просто преступностью, должно осуществляться в соответствии с определенными правилами. Танго танцуют двое. Определение того, каким образом жители завоеванной и оккупированной территории должны вести себя по отношению к военным оккупантам, так же важно, как и определение того, каким образом военные оккупанты должны вести себя по отношению к населению завоеванной и оккупируемой ими территории. Если оккупант в целом ведет себя достойно, народное вооруженное сопротивление по отношению к нему может не быть законным, т. е., пользуясь термином, получившим распространение благодаря Ричарду Р. Бакстеру в начале 50-х годов, оно будет обладать статусом всего лишь «непривилегированной воюющей стороны» – нарушением правил, установленных оккупирующей стороной, и ее приказов, но, разумеется, не нарушением норм международного права[300].

Такова была попытка Гаагской конвенции о законах и обычаях решить проблему квадратуры круга. Но что если оккупант не вел себя достойно? Что если он вел себя до крайности недостойно, как немцы и их союзники часто вели себя во время последней войны? Нарушало ли подобное поведение, так сказать, контракт, связывающий другую сторону? Если оккупант исполняет намного меньше, чем от него требует закон, имеет ли право оккупируемый сделать больше, чем закон ему позволяет? Утверждение звучало разумно. На некоторых из судебных процессов приводились соответствующие доводы. Иногда они принимались, иногда нет[301]. На этот деликатный и чреватый трагедиями вопрос, по поводу которого Гаагские правила не дают никаких указаний, Нюрнберг, по вполне понятным причинам, не дал четкого ответа. Все, чего удалось достичь, – это ряд судебных решений, в которых прояснялось значение соответствующих разделов этих правил.

Суждения, содержащиеся в приговорах Международного военного трибунала и других судебных процессов в Нюрнберге, не запрещали полностью и однозначно применение коллективных наказаний на оккупированных территориях; не запрещали они взятие и даже in extremis[302] пропорциональную казнь заложников оккупационными армиями; не исключали возможности, что коллективное наказание, взятие заложников и прочие жестокости по отношению к населению оккупированной территории могут на самом деле быть оправданными в качестве репрессалий. Но, с негодованием отвергая ту легкость, с которой границы юридически допустимого растягивались, чтобы включить в них действия чисто террористические и/или направленные на поголовное истребление, и получали обоснование в чересчур вольном толковании военной необходимости, суды настаивали, что такие меры могут применяться только тогда, когда они адекватны, избирательны, пропорциональны и в любом случае являются последним средством[303]. Так, взятие заложников и коллективное наказание могли быть законными в качестве репрессалий, если было доказано, что жертвы этих действий связаны с организацией, ответственной за какую-нибудь незаконную акцию против оккупанта (такая организация могла быть любой – от партизанской группы до правительства в изгнании). Независимо от того, оправданны они как репрессалии или нет, эти меры должны быть в каком-то разумном смысле пропорциональными по отношению к серьезности совершенных деяний, за которые они призваны покарать. Что касается довода последнего средства, то «процесс о заложниках» предложил список мер, которые должны быть предприняты, «чтобы установить мир и спокойствие, прежде чем станет допустимым прибегнуть к расстрелу заложников. К ним относятся: 1) регистрация жителей; 2) выдача пропусков или удостоверений личности; 3) введение запрета на проход в определенные зоны; 4) ограничение передвижения; 5) введение комендантского часа; 6) запрет собраний; 7) задержание подозрительных лиц; 8) ограничения на обмен информацией; 9) введение ограничений на снабжение продуктами питания; 10) эвакуация населения из беспокойных районов; 11) введение денежных контрибуций; 12) принудительные работы по ликвидации ущерба от диверсий; 13) разрушение объектов, находящихся в непосредственной близости к месту совершения преступления, или любые другие меры, не запрещенные международным правом, которые с высокой долей вероятности будут способствовать достижению желаемого результата[304].

Война на море

На послевоенных судебных процессах этому разделу права войны было уделено мало внимания. Такому игнорированию приписывались низменные мотивы, поскольку, в частности, два государства-победителя были вовлечены в широкомасштабную войну на море и в наиболее важных аспектах вели ее теми же методами, что и побежденные. Во время Нюрнбергского процесса это было настолько общепризнанным, что сторона обвинения не слишком настаивала на тех пунктах обвинения против адмиралов Редера и Дёница, которые в равной степени можно было адресовать их британским и американским коллегам. Я вообще не могу понять, почему в обвинительном акте присутствовали эти пункты. Возможно, потому, что вплоть до самой последней стадии процесса не существовало достаточного контакта между юристами и представителями военно-морских сил, чтобы была возможность предупредить обвинителей о том, что на дверце, которую они вознамерились открыть, должна была быть надпись «Опасно! Открывать с осторожностью!» Гипотеза эта тем более правдоподобна, что обвинение успешно избежало попадания в ту же самую ловушку в случае войны в воздухе[305]. Но не менее правдоподобным было бы предположить, что обвинения, чреватые эффектом бумеранга, были выдвинуты в одном случае и не выдвинуты в другом из-за того, что состояние и статус большей части разделов международного права, касающихся морской войны, были неопределенными. Причина этого состояла вовсе не в том, что для регулирования морской войны не существовало столь же разработанного договорного или обычного права, как в случае сухопутной войны, а в том, что это право сильно пострадало в ходе войны 1914–1918 гг., а его восстановление в межвоенный период было лишь частичным и весьма слабым. Остро нуждаясь в детальной ревизии (не в последнюю очередь потому, что, как и в случае войны в воздухе, его положения устарели из-за развития науки и техники), оно ее не получило. Между прочим, то же самое можно сказать об этой отрасли права и сегодня. Нюрнберг ничего не решил; и с тех пор ничего важного и так не произошло.

Как и в случае преступных деяний во время войны на суше, занимавших гораздо больше внимания, послевоенные процессы над военнослужащими военно-морских сил должны были частично заниматься преступлениями, для совершения которых невозможно было найти никаких мыслимых оправданий, кроме как «приказы вышестоящего начальника» и чрезвычайно широко понимаемая «военная необходимость». Это, например, случаи, когда команду тонущих вражеских судов оставляли за бортом, или, что еще хуже, намеренно сбрасывали в воду вдали от суши без явной военной необходимости, или в подобных же обстоятельствах расстреливали в воде оставшихся в живых моряков тонущего корабля. Подобные примеры варварства волновали широкую общественность и специалистов по культурной антропологии, но не профессиональных юристов, которые считали, что здесь не о чем спорить[306].

Зато было о чем спорить в связи с применением подводных лодок немецким, британским и американским военно-морским флотом, когда они стремились перерезать морские линии снабжения своего противника. Морские державы всегда проявляли весьма большой интерес к таким действиям во время войны, и, как уже отмечалось, их право на это давно было подтверждено международным правом. Фактически именно оно было тем главным корнем, из которого выросло все остальное международное право морской войны. Последнее смогло достичь такой сложности и приобрело такие своеобразные черты, как институт призовых судов[307], потому, что воюющие стороны должны были соблюдать интересы нейтральных сторон. Во время всех войн, не достигавших масштаба мировых войн XX в., всегда существовали нейтральные державы, решавшиеся использовать «международные воды» для продолжения торговли друг с другом, а также и с самими враждующими сторонами в той степени, в которой от последних удавалось с помощью угроз или уговоров добиться разрешения на такую торговлю. Воюющие стороны, со своей стороны, могли находить смысл в аргументах нейтралов. Войны могли начинаться и заканчиваться, а торговля продолжалась всегда. Сегодняшний неприятель оказывался завтрашним нейтральным государством. Поэтому параллельно с формированием гуманитарных обычаев сухопутной войны естественным путем непрерывно развивался более сложный корпус права (в значительной степени посредством прецедентного права призовых судов), связанный с установлением пределов для действий воюющих сторон и нейтральных государств в ходе войны.

Ключевыми словами в этой сфере были «контрабанда» и «блокада». Довольно рано было признано, что нейтральная сторона не может ожидать сохранения преимуществ своего нейтрального статуса, если упорно поставляет товары военного назначения одной из воюющих сторон, что именуется техническим термином «контрабанда». Был достигнут компромисс. Если нейтральное судно было перехвачено en route[308] с такого рода грузом, то закон предписывал, что оно лишается этого имущества. Но если ему удавалось беспрепятственно доставить их, то тогда оно молодец! Таковы были правила игры. Блокада была более жестким делом. Ее установление означало, что воюющей стороной, если она была в состоянии это сделать, перекрывался полностью доступ к порту или побережью. Если блокада была «объявлена» в соответствии с надлежащей дипломатической формой, нейтральные суда нарушали ее или «прорывались» через нее на свой страх и риск. В этом случае при перехвате конфисковались не только грузы военного назначения, но и все грузы и даже суда, а если они не останавливались по требованию, то их можно было атаковать, захватить или потопить.

Таковы были основные элементы морской войны на протяжении последних веков. Сражения между собой флотов и поединки между кораблями, будучи намного более яркими и драматичными событиями, играли тем не менее подчиненную роль. Цель, которой стремились достичь морские державы в отношении своих противников, состояла в первую очередь в том, чтобы прекратить их торговлю. Государства же, зависевшие от морской торговли, должны были стремиться во время войны в первую очередь к тому, чтобы не дать остановиться торговле. Для них это могло быть вопросом жизни и смерти.

Законы и обычаи в отношении блокады, контрабанды и т. п. действовали вполне удовлетворительно вплоть до Первой мировой войны. Эта система приводила к постоянным жалобам со стороны нейтральных государств на то, что крупные морские державы слишком злоупотребляют своим положением и стремятся раздвинуть сферу своих прав даже шире, чем допускалось законом. Ее выживание обеспечивалось тем, что всегда (за исключением короткого периода наполеоновских войн) существовали нейтральные интересы, обладавшие достаточной силой, чтобы заставить себя уважать; тем, что существовали технические ограничения, которые не позволяли флотам тех времен достичь слишком многого; а также тем, что для всех прогрессивных государств сохранение системы международной торговли представляло собой самостоятельную ценность, и эту систему нельзя просто так расстраивать и нарушать в мире, стремящемся к повсеместному и постоянному экономическому развитию.

Но в 1914–1918 гг. система международного морского права войны развалилась как карточный домик. Появление многочисленных технических новшеств в сфере военно-морских вооружений и связи – таких как мины, подводные лодки и беспроволочный телеграф – привело к тому, что для действий флота теперь оставалось совсем немного ограничений при условии, что политики и военачальники позволят такие действия. А в атмосфере тотальной войны между индустриальными массовыми обществами военачальники и политики все более были склонны к попустительству. Так что к 1917 г. больше не существовало каких-либо сильных нейтральных интересов, которые удерживали бы их от этого. Только соперничество за симпатии американцев, помимо сохранения определенного баланса собственных экономических интересов, так долго сдерживало стремление европейских антагонистов навязать свою волю друг другу путем максимального господства на море, которого они были способны достичь, и предельной безжалостности в его использовании. Для британцев, а позднее для американцев это означало расширение списка контрабанды, пока он не стал включать поставки продуктов питания, и расширение блокады с помощью минных полей и сторожевых кораблей до такой степени, что Северное море оказалось полностью перекрыто для судоходства. Для немцев это означало в первую очередь использование подводных лодок с целью разорвать морские линии коммуникации, соединяющие Великобританию с источниками продовольствия и продукции военного назначения. К 1917 г. для всех судов, нейтральных или любых других, «неограниченная подводная война» стала означать смертельный риск при подходе к Британским островам. Правомерность или неправомерность тех или иных действий в этой морской guerre à outrance[309] были предметом ожесточенных споров не в последнюю очередь из-за их высокой ценности для целей пропаганды: с одной стороны, «пиратские подводные лодки», с другой стороны, «голодная блокада» и т. д. Когда же патриотические страсти улеглись, авторы юридических комментариев во всех странах смогли более или менее договориться, что во многом это был вопрос из серии «стакан наполовину пуст или наполовину полон?». Анализ всего эпизода, и в частности попыток выявить первое явное нарушение закона, был покрыт непроницаемым туманом из-за неспособности довоенного права обуздать монстров, вскормленных военными технологиями в ходе тотальной войны. В условиях ограниченной войны монстров, может быть, и удалось бы удержать в узде, но в тотальной войне, в которую быстро превратился конфликт 1914–1918 гг., это было невозможно.

В условиях конфликта 1939–1945 гг., еще более тотального, тот же самый корпус права оказался еще более неадекватным. В период между войнами он не был обновлен применительно к новым условиям, а лишь переформулирован. Несколько попыток его усовершенствования, предпринятых к 1936 г., завершились лишь решительным подтверждением в так называемом Лондонском протоколе все тех же правил нанесения подводными лодками ударов по торговым судам, доказавших свою неработоспособность[310]. Международный военный трибунал снова их подтвердил, но ни один раздел его приговора не был столь неубедителен и даже, можно сказать, столь бесполезен для тех, кто впоследствии утверждал, что Нюрнбергский МВТ сделал все наилучшим образом в том, что касается военных преступлений. Его вывод о том, что приказы адмирала Дёница доказывают «вину адмирала в нарушении протокола», не мог не повлечь за собой неявное признание, что на британских и американских подводных лодках лежит та же вина. Поскольку, разумеется, об их судебном преследовании не могло быть и речи, эта часть обвинения против Дёница была опущена. Но авторитет Лондонского протокола был снова подтвержден к очевидному замешательству и смущению большинства тех, кто позднее писал о постнюрнбергской фазе развития права войны на море[311].

Война в воздухе

По понятным причинам до начала XX в. не существовало международного права, регулирующего войну в воздухе. Первые основы этой отрасли права войны были с осторожностью заложены на Гаагских конференциях. Наиболее важная и действовавшая дольше других норма была направлена на защиту гражданского населения от неизбирательных или произвольных бомбардировок как с воздуха, так и с земли (ст. 25 Гаагских правил), но вскоре выяснилось, что использованные термины устарели, стали возникать насущные вопросы. Никогда не было возможным эффективно защитить от артиллерийского обстрела гражданское население в осажденных или атакованных населенных пунктах, точно так же как не было реальной возможности защитить от нападения экономические ресурсы государства, если противнику удавалось добраться до них (что на деле бывало нечасто). Но теперь, уже начиная с войны 1914–1918 гг., стало ясно, что до этих ресурсов, даже находящихся далеко за пределами официальной зоны боевых действий, можно добраться при помощи метода, получившего название стратегической бомбардировки. Если моральное состояние и боевой дух гражданского населения также считать своего рода ресурсом, то и по нему можно нанести удар, если и не целенаправленной бомбардировкой – которая носила бы настолько очевидный террористический характер, что люди, не лишенные порядочности, вряд ли признались бы в склонности к таким действиям, – то, например, случайным попаданием в ходе проведения законных бомбардировок военных объектов, к числу которых в эпоху индустриальных методов ведения войны на совершенно разумных основаниях можно отнести и экономические объекты. Бомбардировка последних столь часто подразумевала удары по гражданскому населению (надо сказать, к нескрываемому удовольствию многих энтузиастов тотальной войны), что к тому времени, как война закончилась, стало общепризнанным – причем в гражданской среде даже больше, чем в армейской, – что «бомбардировка городов», разумеется, будет фигурировать во всех будущих войнах. Немногим из тех, кто посвятил этой теме сколько-нибудь серьезные размышления, нравилась эта перспектива, но она казалась почти неизбежной.

Как бы то ни было, для людей, полностью воспринявших традиции и этос права войны, та составляющая военных действий, которая приводила к убийству гражданских лиц, которого можно было избежать, никогда не имела смысла. Авторы, пишущие на правовые, военные и гуманитарные темы, в период между войнами присоединились к обеспокоенным представителям широкой публики в их стремлении поддержать идею запретов и ограничений, которые должны быть наложены на это новое измерение войны, подобно тому как это имеет место в случае старых. Их заботы дали мало результатов. Эксперты по праву, собравшиеся в Гааге зимой 1922/23 гг., выработали проект некоторых правил, которые представляли собой, возможно, самый реалистичный компромисс, какой только мог быть достигнут на тот момент между этическими и правовыми принципами, с одной стороны, и военным реализмом – с другой. Военно-воздушные силы многих стран восприняли эти правила в целом достаточно серьезно, чтобы включить их полностью или частично в руководства по проведению военных операций, но ни одно государство их не ратифицировало. Однако государственные деятели достаточно хорошо понимали, что представляют собой принципы, которыми следует руководствоваться при разработке правил достойного ведения войны в воздухе. Классическая британская формулировка таких правил может с полным основанием служить образцом того, с чем согласились все национальные лидеры накануне Второй мировой войны, неважно, искренне или нет: «Во-первых, само по себе нанесение бомбовых ударов по гражданским лицам и преднамеренное нападение на гражданское население противоречат международному праву. Это безусловное нарушение международного права. Во-вторых, цели, по которым готовится нанесение удара с воздуха, должны быть законными военными целями, и они должны быть распознаваемы как таковые. В-третьих, при ударе по этим военным целям должны быть предприняты разумные меры предосторожности, для того чтобы из-за небрежности не нанести бомбовых ударов по гражданскому населению, находящемуся поблизости»[312].

На фоне этого авторитетного высказывания тем более удивительно выглядит высказанное вскоре после войны замечание имевшего наибольший стаж службы и наиболее активного командующего британской бомбардировочной авиацией, когда он попытался оправдать некоторые стороны своей деятельности: «Всегда можно привести аргументы за и против международного права, но так уже получается, что в том, что касается применения авиации в войне, никакого международного права не существует»[313]. Однако он избежал бы такого перехлеста, если бы ограничился утверждением, что право в этой сфере не слишком развито, а то, что имеется, остается в основном в области принципов, практическое приложение которых в обстоятельствах ужасной тотальной войны против исключительно гнусного врага не могло не стать предметом больших разногласий. В центре всего этого стоял тот же самый вопрос, который подняла Первая мировая война и который преследовал с тех пор экономически развитый мир: до какого предела, если вообще таковой существует, воюющая сторона может на законных основаниях нести смерть и разрушение неприятельской экономической и административной инфраструктуре, преследуя двойную цель: снизить боеспособность вооруженных сил противника и уменьшить готовность его населения и дальше нести бремя войны?

Этот великий спор завязался с самого начала войны и среди всех крупных тем публичных дискуссий по юридическим и этическим аспектам войны был уникален тем, что представлял собой в большей степени спор британцев и американцев между собой, чем состязание в брани между ними и их противниками. Конечно, последнее тоже имело место. Глубоко почитаемая часть германской военной традиции, которую охотно разделяли японцы, лелеяла идею о том, что страдания и опасности, связанные с войнами, которые ведет нация, должны нести ее солдаты, находясь на безопасном расстоянии от городов и местностей, где проживают ее мирные жители; солдаты с готовностью идут на страдания ради своих близких, но, если не остается никакого другого выхода, их близким также, возможно, придется страдать. Здесь один из наиболее привлекательных элементов воинской этики изящно сочетался с самым сильным устремлением гуманитарного права. Таким образом, моральное негодование немцев и японцев (в частности, в связи с налетом Дулитла на Токио в 1942 г.) по поводу бомбардировок городов британскими и американскими военно-воздушными силами не было полностью наигранным и лицемерным. Даже в последнюю зиму войны в оправданиях Гитлера по поводу неизбирательного действия «оружия возмездия» («Фау-1» и «Фау-2») и призывах Геббельса к Швейцарии и Швеции проявить сочувствие по поводу разрушения Дрездена оставались следы уверенности в собственной правоте. Но поскольку такое огромное количество немецких и японских бомбардировок в прежние периоды войны проводилось в нарушение всех принципов (даже если оставить в стороне другие, намного более чудовищные аспекты их методов ведения войны), что невозможно было принимать всерьез выдвигавшуюся ими в период войны критику в адрес союзников за то, что те отплатили им в десятикратном размере. Намного более интересной по сути и важной для будущего была критика того, что делала их собственная бомбардировочная авиация, со стороны части британской и американской общественности, в той степени, в которой официальная закрытость темы, ошибочная и ложная информация позволяли ей понять происходящее. Должны ли мы были, задавался вопрос, воевать такими методами, даже если наши враги дали нам поводы для этого и провоцировали нас на такие действия?

История стратегических бомбардировок во время Второй мировой войны столь много и нередко столь хорошо освещалась, что сейчас нам достаточно лишь разобраться с теми юридическими моментами, которые к концу войны настоятельно потребовали прояснения. а) Гражданские лица. Какое определение можно дать им в этом контексте? Сторонники доктрины тотальной войны выдвигали массу причин, по которым классическое определение следует сузить. В современной войне, которую ведут массовые общества, говорили они, «внутренний фронт» вынуждает к наступлению на него не меньше, чем фронт, на котором ведутся сражения; народы в войне представляют собой органичное и/или психологическое целое, так что подрыв боевого духа гражданского населения не менее важен, чем подрыв боевого духа военнослужащих; сложные индустриальные экономики едва ли можно подразделить на отрасли, работающие на войну и на чисто гражданские; системы водоснабжения обеспечивают водой как гражданское жилье, так и казармы; если рабочие на военных заводах (женщины так же, как и мужчины) подвергаются риску на рабочем месте, то почему они должны были быть свободны от этого риска, когда они находятся вне работы? Рабочие на предприятиях, производящих продукцию военного назначения, играют столь важную роль при ведении современной войны, что напрашивалась идея об отнесении их в отдельную классификационную категорию «квазикомбатантов» и т. д. Более того, предпринимавшиеся государствами попытки эвакуировать из городов жителей, без которых с экономической точки зрения можно было обойтись (детей, матерей и стариков – новой разновидности bouches inutiles[314]), косвенно служили признанию того факта, что решение гуманитарной проблемы лежит не в запрещении бомбардировок городов, а в том, чтобы эвакуировать оттуда гражданских лиц. Обороняющаяся сторона обязана постараться вывести гражданское население из-под удара в не меньшей степени, чем нападающая сторона обязана постараться не причинять им вреда. Оказалось, что в пользу идеи как минимум стирания городов с лица земли и доведения до отчаяния работающего населения современного воюющего государства можно привести так много убедительных аргументов, что приверженцам фундаментального классического принципа избирательности пришлось организовать настоящее контрнаступление, чтобы продемонстрировать веские причины, по которым этот принцип должен соблюдаться, а также то, как он может быть соблюден. б) Сопутствующий ущерб. Это понятие, появившееся во время Первой мировой войны, оказалось чрезвычайно полезным во Второй мировой войне. Оно было изобретено для характеристики ущерба, наносимого всему, что находится поблизости от военных целей. За исключением случаев осажденных городов и блокированных портов, когда неизбирательные артиллерийские обстрелы населения были так же часты, как говорили жалобы на них, подобный ущерб, сопровождавший артиллерийские обстрелы военных целей, вызывал сожаление как из-за напрасного расхода боеприпасов, так и из-за смерти и разрушений, которые причинялись жертвам. Но бомбардировки с воздуха представили сопутствующий ущерб в новом свете. С одной стороны, масштабы такого ущерба стали очень велики; бомбардировки с воздуха по своей природе обладают низкой точностью. С другой стороны, это был тот самый ущерб, который, по-видимому, приветствовали бы сторонники доктрины тотальной войны. Выражение «сопутствующий ущерб» было полезным двусмысленным термином для описания этого явления: оно звучало очень технически, намекало на научный подход, свободный от ценностных суждений, и в то же время для тех, кто был готов воспринять идею о небесполезности этого ущерба, он называл вещи своими именами. А поскольку он на деле мог быть неизбежным даже в тех случаях, когда атакующая сторона честно выбирала в качестве цели военные объекты в городах, кто мог определить, действительно ли она добросовестно нацеливалась на них или нет? Мотивы здесь могли быть такими же двойственными, как и результаты. Таким образом, бомбардировки мирных жителей, т. е. «террористические бомбардировки» в строгом смысле слова, могли осуществляться под видом «сопутствующего ущерба». Зная наверняка, что в некоторых случаях так оно и происходило, можно уверенно предположить, что было много такого, что не было отражено (поскольку не должно было быть отражено) в документах.

в) Бомбометание по площадной цели. Это понятие из лексикона Второй мировой войны было придумано британскими военно-воздушными силами в 1941–1942 гг. для описания и объяснения основного стиля операций, проводимых их стратегическими бомбардировщиками. Оно вполне откровенно допускало разрушение невоенных территорий городов как побочный продукт законно осуществляемого разрушения военных объектов. В отличие от оправдания на основе «сопутствующего ущерба», оно исходило из иных оперативных допущений, и на него следовало возражать (тем, кто хотел сопротивляться сползанию в пучину беззакония тотальной войны) исходя из других оснований. Понятие «сопутствующего ущерба» исходило из допущения, что если вы поймали военный объект в бомбовый прицел, то у вас, по крайней мере, есть приемлемый шанс поразить его. Понятие же «площадного бомбометания», если выразить его в терминах, к которым было вынуждено прибегать командование британской бомбардировочной авиации, признавшее практическую бесполезность прицеливания по военным объектам (главным образом потому, что применять тяжелые бомбардировщики, не навлекая на себя непереносимых потерь, можно было только ночью), сводилось к тому, что военные цели можно поразить, только если, прицеливаясь в некую центральную точку (точки), вы бомбите всю территорию, в пределах которой эти цели расположены.

Оспаривание аргумента, основанного на понятии «сопутствующего ущерба», следовало начинать с утверждения, что при вероятности поражения цели ниже определенного уровня то, что объявляется добросовестной стратегической бомбардировкой, не является таковой. Оспаривание аргумента, исходящего из понятия «площадного бомбометания», основывалось, во-первых, на выяснении того, действительно ли не было другого, более избирательного способа удовлетворительным образом выполнить законные задачи бомбардировки, а во-вторых, на утверждении, что метод, по природе своей столь явно неизбирательный, может найти себе оправдание только в правиле пропорциональности. Если военные объекты достаточно велики и если у атакующего действительно нет другого способа поразить их, крупный ущерб окружающим гражданским объектам может быть оправдан (можно было бы назвать это «сопутствующим ущербом», но такое словоупотребление только запутало бы вопрос). г) Репрессалии. С этим можно быстро разобраться. Этот аргумент без всяких ограничений использовался Великобританией и Германией во Второй мировой войне, чтобы оправдать отклонения от строгой законности военных действий в воздухе и на море. Аргумент о репрессалиях всегда используется именно таким образом. Один из первых уроков, который должен запомнить студент, изучающий право войны, состоит в том, чтобы настораживаться всякий раз, когда он слышит это слово. В этом специальном термине содержится намного больше лицемерия и двусмысленности, чем в любом другом. Репрессалия [reprisal] – не то же самое, что возмездие [retaliation], хотя бы уже потому, что репрессалии имеют правовое основание в качестве одного из немногих признанных средств принуждения к исполнению правил (т. е. моя репрессалия против нарушения вами закона заставляет вас вернуться к соблюдению закона);

и это не то же самое, что месть [revenge], представляющая собой гораздо более дикую мотивацию. Поскольку термин «репрессалия» звучит более респектабельно для юридически настроенного уха, чем «возмездие» (и, a fortiori, «месть» или просто бессмысленное насилие), это первое, чем пытается заткнуть брешь юрист-международник, когда принцип соблюдения ограничений начинает терпеть крах. Возможно, в этом что-т. е., а возможно, что и нет – в зависимости от обстоятельств. Во время Второй мировой войны, когда Британия и Германия использовали концепцию репрессалий для оправдания бомбардировок, которые они в любом случае были решительно настроены производить, в этом было мало смысла. д) Атомная бомба, как это тогда называлось, появилась столь поздно, лишь в самом конце войны (она была впервые применена за восемь дней до того, как Япония объявила о намерении капитулировать), что только в послевоенном post mortem[315] можно было начать понимать разницу между нею и другими типами боеприпасов в достаточной мере, чтобы учитывать ее, наряду с остальными, в конструктивной юридической дискуссии, которая должна была, разумеется, допускать возможность того, что наступление ядерной эры революционизирует право войны так же, как оно революционизировало саму войну.

Аспекты бомбардировок, коротко перечисленные в предшествующих абзацах, обозначили целый ряд юридических проблем, которые срочно потребовали авторитетного разрешения, как только закончилась война. Ни одна из «военно-правовых» проблем (рассматриваемых отдельно от вопроса о «преступлениях против человечности») не имела большего значения для будущего человечества. Однако, как уже отмечалось, Международный военный трибунал и другие судебные процессы в Нюрнберге по совершенно очевидным причинам обошли молчанием вопрос о стратегических бомбардировках. Что бы ни совершили в этом отношении немцы и итальянцы, атлантические союзники зашли еще дальше. Так же как и в случае вопроса о неограниченной подводной войне, поднять вопрос о стратегических бомбардировках означало напроситься на ответную реакцию tu quoque[316]. В отличие от подводной войны, этого не произошло, поскольку обвинение никогда не было выдвинуто. Возможность для такого обвинения была предоставлена в заключительных фразах статьи Устава Международного военного трибунала, посвященной военным преступлениям: «бессмысленное разрушение городов или деревень; разорение, не оправданное военной необходимостью». Обвинение как будто обдумывало эту возможность, когда, следуя примеру устоявшейся традиции военного времени, оно выделило особо разрушительные бомбардировки Варшавы, Роттердама и Белграда, произведенные люфтваффе. Не все они были чисто «тактическими», как склонны были представлять их защитники люфтваффе, а первая и третья определенно включали очевидные элементы «террористических». Но на этом пункте обвинение, а потом и приговор застопорились. Лондон, который вполне можно было добавить при желании перейти от предположительно «тактических» к явно стратегическим бомбардировкам, так никогда и не был упомянут, точно так же как и Ковентри, Плимут, Бирмингем и т. д. Единственное упоминание на процессах Любека, Гамбурга, Дармштадта, Дрездена и пр. принадлежало обвиняемым, которые делали это на свой страх и риск (инструкции, выданные судом, запрещали им использовать доводы tu quoque), стремясь показать, что не они одни занимались массовым убийством гражданского населения. В приговоре не появилось ничего, что могло хотя бы немного сдвинуть законодательство в части, имеющей отношение к бомбардировкам с воздуха, с того положения, в котором оно находилось в тот день, когда началась война.

В конечном счете суды над военными преступниками не оказали того воздействия на международное право войны, какого можно было бы ожидать. Отметив en passant существование определенной неясности по поводу того, действительно ли международные военные трибуналы, действуя в соответствии со своими уставами, вырабатывали новое право одновременно с прояснением и применением старого, можно утверждать, что они не слишком сильно продвинулись в развитии какой-либо из отраслей международного права. Отрасль, которая была больше других по сердцу в первую очередь американцам, основным организаторам Нюрнбергского трибунала, и вдобавок русским – преступления против мира, – получила в МВТ менее удовлетворительную трактовку, чем в ООН. Именно Устав ООН обеспечил ей твердую почву. Что касается Парижского договора и других довоенных документов, на которых должны были строиться обвинительные заключения в МВТ, то по их поводу могли вестись бесконечные споры, вдобавок ставящие некоторые государства в неловкое положение. В отношении Устава ООН ничего подобного быть не могло. Разделы Нюрнбергского и Токийского обвинительных заключений, направленные на то, чтобы возложить на немецких и японских должностных лиц высшего ранга вину за такие преступления, как планирование агрессивной войны, войны в нарушение международных договоров, а также за «общий план или сговор» с этими целями, всегда были наиболее уязвимы для исторической критики, и именно они в первую очередь отвергались теми, кто стремился поддержать международные военные трибуналы в их наиболее оправданных аспектах.

Преступления против человечности, при всей их формальной новизне, были намного меньше уязвимы для деструктивного анализа. Их явное формулирование вместе с четким определением одной группы такого рода преступлений в Конвенции 1948 г. о предупреждении преступления геноцида и наказании за него оказало определенную поддержку параллельному развитию этой отрасли международного права, происходившему силами движения за права человека, первым гигантским шагом которого стало одновременное принятие ВДПЧ Генеральной Ассамблеей ООН. С тех пор, однако, большинство вновь определенных преступлений против человечности были одновременно военными преступлениями или просто обычными преступлениями по любым стандартам, так что нельзя считать, что их добавление означало нечто существенно новое.

Что касается военных преступлений как таковых, то большинство из тех, обвинения по которым рассматривались в МВТ и тысячах последовавших за ними других процессов, были нарушениями, совершенными в рамках «старого» права, в основном Гаагских конвенций. Основное новшество Нюрнберга, если это можно назвать новшеством, состояло в том, чтобы постараться прояснить серьезнейшие проблемы ответственности за выполнение приказов вышестоящего начальника и пропорциональности, которые возникали в той или иной форме всякий раз, когда на первый взгляд существовала вероятность того, что действие не совсем уже безнадежно противозаконно, чего не могло быть, когда речь шла о взятии заложников, казнях, разрушениях и всем том, что объявлялось репрессалиями. Но, как мы увидим, ни одна из этих проблем не была прояснена в достаточной степени, чтобы сделать ее недосягаемой для бесконечных сомнений юридической или военной природы. Бесспорными инновациями, заслужившими почетное место среди Нюрнбергских принципов, были лишь утверждение личной ответственности, вплоть до глав государств и высших правительственных чиновников, за преступления против международного права и отказ от принятия аргумента защиты о «приказе вышестоящего начальника», кроме как в качестве основания для смягчения приговора. Список военных преступлений в формулировках Международного суда ничем не отличался от данного в Уставе МВТ. Проблемы, возникающие в рамках этого списка, которые не были решены в приговорах МВТ, так и остались нерешенными. Проблемы, не поднятые в Уставе или в судебных процессах, еще предстояло поднять. Поскольку эти проблемы охватывали потенциально наиболее разрушительные аспекты современной войны, нетрудно понять, сколько всего еще предстояло сделать. Могло ли право быть действенным в тотальной войне, с которой столкнулся XX век, и если да, до какой степени – вопрос, который ждал ответа с 1918 г., по-прежнему оставался неразрешенным. Ответ был необходим не только в отношении стратегических бомбардировок (как самого яркого проявления новой реальности) и морской блокады. В течение целого ряда лет он в скрытом виде присутствовал в постановке другого вопроса, который был связан с войной на суше и которого суды только коснулись, а именно вопроса о законности партизанского и народного сопротивления жителей страны иностранному и колониальному владычеству. Термин «народная война» был еще не слишком распространенным в лексиконе современной войны.

Entr’acte

Как развитие международного сообщества разошлось с ожиданиями законодателей

Цель части III этой книги заключается в том, чтобы изучить и оценить ведущиеся примерно с 50-х годов разработки механизмов юридического ограничения военных действий. Как описывалось в части II, к началу этого периода создание таких механизмов было как будто завершено. Но они оказались не слишком действенны. Самое большее, что можно сказать о них, это то, что они в какой-то степени работали, с перерывами и выборочно, и, возможно, современный опыт показывает, что, в конечном счете, они соблюдаются в наше время не хуже, чем в прошлом. Что же пошло не так? В разделе, названном Entr’acte[317], мы предлагаем некоторые объяснения[318]. Механизмы, которые были созданы между 1945 и 1950 гг. и на которые возлагались большие надежды, вынуждены были бороться за свое существование в чрезвычайно трудных обстоятельствах, и (как уже указывалось) они появились на свет, имея целый ряд врожденных дефектов. Но не в этом состоит главная причина их неудач и затруднений. Как и многое другое, рожденное сразу после Второй мировой войны, реконструированные законы войны родились под несчастливой звездой. Их гены были приспособлены к другому миру, нежели тот, в котором им предстояло оказаться.

Эта метафора из области генетики тем более уместна, что эти законы, помимо всех других неприятностей, выпавших на их долю, были в основных своих аспектах регрессивны. Хотя они были выдвинуты в качестве средств, предоставляющих лучшие возможности для ограничения войны, они основывались на допущениях, которые соответствовали той войне, какой она была, а не той, какой она вскоре станет. Эти допущения подразделялись на две разновидности: юридические и политические.

К тому, что уже было сказано о первой разновидности, осталось добавить не так уж много. Юридические допущения, и в этом нет ничего удивительного, непосредственно вытекали из международного права войны, как оно развивалось и укреплялось на протяжении предыдущих трехсот лет. Считалось само собой разумеющимся, что этот корпус права может с высокой степенью вероятности контролировать именно войны между государствами – теми самыми организациями, для которых (как это прежде считалось) и существовало современное международное право и к исключительному ведению которых относилось его создание. К этому основному допущению послевоенная реконструкция добавила две небольшие поправки. На смену старому термину «война» с его ограничительной тенденцией пришел новый термин «вооруженные конфликты», подразумевавший неопределенные границы применимости, и таким образом был открыт путь для применения фундаментальных гуманитарных принципов права к вооруженным конфликтам, происходящим не между государствами, а внутри них. Это новшество вовсе не было регрессивным. Оно было прогрессивным и имело большое значение. Значение общей статьи 3 как изменения и дополнения корпуса международного права было одновременно и большим, и маленьким. Маленьким с точки зрения тех беспокойных душ в движении Международного Красного Креста, которые подталкивали движение в этом направлении уже с 1912 г. Тем не менее она означала явный разрыв с этатистской традицией и, не привлекая слишком большого внимания к этому факту, закрепила возможность признания родства между принципами старого международного права и нового международного права в сфере прав человека. Насколько реализуется этот прогрессивный потенциал, покажет время.

Политические допущения, лежащие в основе послевоенной реконструкции права, были, разумеется, теми же сами оптимистическими допущениями, которые привели к созданию Организации Объединенных Наций и других межгосударственных институтов (Всемирного банка, МВФ, Международного суда и пр.), с самого начала связанных с ней в качестве составных частей усовершенствованного мирового порядка, признаваемого более великодушным, более справедливым и, самое главное, больше способствующим миру. Годы 1945–1946 задним числом воспринимаются как что-то вроде «ока бури» между глобальными катаклизмами, предшествующими этому периоду и породившими его, и теми неприятностями, которые очень скоро пришли ему на смену и которые все еще продолжаются, несмотря на некоторую дезориентирующую смену акцентов. Для такого прочтения истории требуется подавить в себе здоровый скептицизм. Оглядываясь на этот экстраординарный эпизод и исходя из того, что мы знаем сейчас, невозможно не увидеть, что даже тогда значительная часть мира очевидно не была мирной, и многочисленные предзнаменования надвигающихся бед были очевидны для всех, кто обладал способностью к предвидению. Оптимизм, приведший к созданию ООН, наверное, трудно понять, особенно учитывая обычный прагматизм государственных деятелей, политиков и дипломатов, которые играли ведущие роли в этом колоссальном по своему значению мероприятии. Кое-что из того, что они говорили, и многое из того, что они потом писали, свидетельствует о том, что они в то время испытывали смешанные чувства по поводу того, что они пытались сделать. Их профессиональная привычка к осторожности и скептицизму никуда не делась. Но представляется столь же очевидным, что даже у этих опытных представителей правящей верхушки своих обществ оставалось в то время достаточно надежды вперемешку с опытом, инициативы вперемешку со смирением и идеализма и энтузиазма вперемешку с «реализмом» и цинизмом, чтобы счесть заслуживающим попытки реализации столь грандиозный план построения лучшего мира[319].

«Если надежды бывают простаками, то страхи могут быть лжецами»[320]. Но, как бы то ни было, с надеждами и страхами могло быть переплетено видение ООН как организации, воплощавшей «мольбу человечества о спасении от себя самого»[321], – видение, не терявшее убедительности, несмотря на некоторую фантастичность. В конце концов, уроки можно извлекать и из неудачи прежних планов. От ООН вполне можно было ожидать, что она будет функционировать лучше, чем Лига Наций, которая в некоторых отношениях действовала не так уж плохо. Кроме того, в то время было вполне возможно предположить, и это было не так уж глупо, что исключительно страшный, травмирующий опыт только что закончившейся мировой войны придаст импульс радикальным изменениям в людских привычках, от которых в конечном итоге зависел успех этого переработанного плана.

Это беспрецедентное состояние души и духа просуществовало недолго. В течение 1947 г. и первые месяцы 1948 г. они растаяли при свете наступившего дня – том зачастую безжалостном свете, в котором теперь должны выживать институты, основанные в «радостное отважное утро»[322], ушедшее навсегда. Здесь можно было бы поддаться мимолетной прихоти неисторической спекуляции. Можно задаться вопросом: что, если бы Объединенные Нации, как сами себя называли с 1942 г. побеждающие в войне союзники, прежде чем заняться учреждением «Лиги Наций, модель II» (чем фактически и была ООН), подождали бы, пока война закончится? Какого рода организация была бы сконструирована, если бы это общественное предприятие (на стадии Думбартон-Оукса и Бреттон-Вудса) началось хотя бы на год позже? Двумя годами позже оно было бы невозможно. Однако тот материальный мир, который история предоставила нам для обитания в меру наших способностей, определяется тем, что на самом деле произошло, а не тем, что могло или не могло произойти. Только утописты могут позволить себе обходиться без реальности. Все остальные должны принимать и объяснять эту реальность, прежде чем начать размышлять о том, как ее можно было бы улучшить. Тот, кто считает, что мир, в котором есть ООН и который мы в действительности получили, вероятно, все-таки лучше, чем тот, в котором мы жили бы без нее, будет готов делать скидку на наследственность, доставшуюся ей от рождения под несчастливой звездой. Последующие склонности и предрасположенности международных организаций, как и в случае человеческих существ, определяются и младенческим опытом, и группой крови, и генами. Многое из того, что начали делать в ходе этой послевоенной интерлюдии ООН и родственные ей организации (к числу которых я отношу для целей этой книги и Международный Красный Крест – вероятно, к его глубокому неудовольствию), было впоследствии погублено наступившими заморозками «холодной войны» либо же было причудливым образом забальзамировано в рамках ООН до тех времен, когда стало возможным упокоить все это с миром[323]. Но кое-какие инициативы получили с самого начала достаточно сильный импульс и приобрели достаточно большой вес, лишенный идеологического содержания, чтобы принести плоды прежде, чем погода испортилась.

К числу первых инициатив такого рода относится реконструкция международного права, описанная в части II. В течение 1947 г. ее три основные составляющие быстро развивались. Грандиозные судебные процессы над военными преступниками в Европе уже закончились, но в Тихоокеанском регионе они еще продолжались. Комиссия по правам человека интенсивно занималась разработкой проекта того, что должно было стать ВДПЧ. Правительственные эксперты, созванные МККК, основательно занялись пересмотром и обновлением Женевских конвенций. История обошлась со всем этим так же, как обходится со всем остальным. Ни один из этих процессов не смог продвинуться так далеко, как ожидали и надеялись их инициаторы, и именно в том направлении, в котором они хотели. Идея осуждения и наказания врагов, совершивших преступления, утратила большую часть своей привлекательности, когда враги стали союзниками. Универсальные права человека приняли менее привлекательный оттенок, когда пришло время переходить от риторики к делу и добиться не только их одобрения, но и претворения в жизнь. Изменения в законах о войне, которые были готовы порекомендовать профессиональные юристы и военные эксперты в 1947 г., не совпадали с теми, на которые должны были согласиться дипломаты в 1949 г. согласно полученным ими инструкциям. Тем не менее достижения в совокупности были существенными. Международное гуманитарное право (именно такое внушающее надежду название оно должно было вскоре получить) в 1950 г. находилось в лучшем состоянии, чем в 1945 г., несмотря на то что в нем отсутствовали некоторые важные элементы, а другие были обращены в прошлое. Теперь предстояло выяснить, как наш раздираемый войнами мир уживется с гуманитарным правом и как в этом мире будет воспринята его целительная забота.

ООН и ее Устав составляли каркас и ткань того навеса, под которым предстояло разрешать эти вопросы, но необходимо сразу отметить, что, согласно первоначальной концепции Устава, они вообще не должны были возникнуть. Первоочередной задачей ООН было сохранение мира и безопасности. Страны, ставшие ее членами, каковы бы ни были их действительные характеристики и действия, быстро усвоили обычай постоянно называть себя «миролюбивыми государствами». Все усовершенствования, которые проект ООН предусматривал для человечества, были основаны на том самом состоянии отсутствия войны, которое «западная» политическая и правовая теория позиционировала как норму цивилизованности. Когда Комиссии по международному праву было предложено, чтобы она сопроводила свое осторожное подтверждение Нюрнбергских принципов экспертной ревизией права войны в целом, одним из поводов отклонить это предложение было то соображение, что в этом случае люди могут усомниться в том, что ООН всерьез относится к собственным формулировкам по поводу мира. Эти предосторожности были излишними. Люди пришли бы к подобным выводам даже в том случае, если бы комиссия не подталкивала их к этому. Независимо от того, имели ли в виду государства – члены ООН именно то, что говорили (даже приверженцы ООН, к которым я отношу и себя, не могут отрицать, что в число побочных эффектов ее воздействия на международные дела входит рост масштабов публичной лживости и лицемерия), на практике содержанием эпохи ООН в большей степени следует считать войну, а не мир.

Действительно, война до такой степени стала знаком нашего времени, причинила столько горя и страданий тем, кто ее пережил, что общественные науки попытались количественно оценить ее, рассчитать размеры связанных с ней затрат и нанесенного ею ущерба и классифицировать ее различные формы. Результаты этих попыток различаются в зависимости от того, какие определения и параметры были использованы, каких взглядов придерживались исследователи, и в первую очередь от трудностей процесса классификации, поскольку явления, которые должны быть отнесены к той или иной категории, в реальной жизни имеют смешанные характеристики и их легко спутать друг с другом. Едва ли какой-либо вооруженный конфликт, на первый взгляд чисто «международный» (список таковых не слишком длинен), не содержал бы в себе элементов внутренней борьбы, и едва ли какой-либо из вооруженных конфликтов, внешне выглядящих как «немеждународные», был бы свободен от вмешательства извне в той или иной из многочисленных форм. Какими бы ни были в другом контексте достоинства исследований, проведенных вычислителями и классификаторами, здесь они имеют лишь ограниченное значение, поскольку таблицы социологов так же косвенно и неполно отражают реальный опыт и трудности участников и жертв вооруженных конфликтов, как и тексты специалистов по гуманитарному праву. Читателям, которым не приходилось задаваться вопросом, какими могли бы быть приблизительно масштабы трагедии современных жертв войны, возможно, будет интересно узнать, что, по последним заслуживающим доверия и осторожным сводным оценкам, в период между 1945 и 1989 гг. в мире произошло «не менее восьмидесяти войн, которые привели [за этот период] к гибели от 15 до 30 миллионов человек и в результате которых более 30 миллионов стали беженцами»[324].

Дальнейшее изложение содержит описание вооруженных конфликтов – их типов и стилей, свойственных им чувств и мотивов поведения. Я не претендую на научную стройность и высокую ученость. Во всем, что связано с этой темой, так много страшного, грязного и темного, что заниматься методичной категоризацией – выше моих сил (честно говоря, я подозреваю, что выше сил любого другого человека). Чистые, сверкающие потоки вырываются из источников, чтобы превратиться в топкие трясины грязного, заболоченного устья. Войны вскипают внутри войн, подобно тому как одни колеса вращаются внутри других. Тем не менее некоторые основания и очертания можно разглядеть с достаточной ясностью.

Начнем с самого важного. Войны тех двух типов, которых больше всего ожидали и опасались в 1945–1950 гг., так и не начались. Речь идет о крупномасштабных войнах между великими державами – например, возможных войнах с участием Германии и Японии – и ядерной войне между США и СССР, сверхдержавами, как их станут называть. Сам факт, что эти события не произошли, очень важен в любой дискуссии о пользе права для ограничения войны. Этих крупномасштабных войн не произошло не благодаря рекомендациям и запретам, содержащимся в Уставе ООН и учебниках по международному праву, а благодаря силе военных союзов и их расчетам относительно сдерживания и риска, взаимности и возмездия. Нельзя списывать со счетов и апелляции к праву, оставляя им чисто декоративные функции, но совершенно очевидно, что они принимались во внимание во вторую очередь, как соображения удобства, а не как первичная причина. Следовательно, если удалось избежать существенного обращения к jus in bello, то это отчасти благодаря предварительному обращению к принципам старого jus ad bellum. Как jus ad helium, так и здравый смысл запрещают начинать войну, которую нельзя выиграть в каком бы то ни было допустимом смысле этого слова, что неудивительно, поскольку и первое, и второй основаны на разуме.

Однако избежание той войны, которая считалась (возможно, ошибочно) наихудшей из всех возможных, не было таким уж большим достижением, как нравится думать некоторым из самодовольных бенефициаров. Великие державы и сверхдержавы не воевали друг с другом напрямую, но они нашли другие, не столь болезненные пути дать выход своей вражде, частично переведя ее в плоскость конкуренции в финансовой и коммерческой сфере, частично же, в той степени, в которой воевать было необходимо (а это случалось часто), находя разнообразные замены и суррогаты, чтобы иметь возможность заниматься этим на безопасном расстоянии.

Классический термин «империализм» по-прежнему уместен при описании некоторых действий великих держав. Две империи хрестоматийного типа действительно сохранились, как бы ни старались это отрицать их патриоты, зачастую склонные к самообману. Самым очевидным случаем в период с 1945 по 1989 г. была российская советская империя. Один из авторов, описывая распад СССР в начале 90-х годов, вынужден был отметить, что, по всем немосковским представлениям, СССР следовал путем старой Российской империи и сохранял свою власть и гарантии лояльности своих вассалов и сателлитов как старыми средствами (военными средствами в качестве крайней меры), так и некоторыми новыми. В случае с США ситуация не столь очевидна. Цвета на карте играли намного меньшую роль для финансовой мегадержавы, действующей посредством своей экономической гегемонии и политического влияния во внешне независимых государствах (подобно тому, как это было в случае Великобритании до 1914 г.). Но что бы ни думали американские идеологи, восприятие США со стороны всегда сводилось к тому, что Вашингтон инстинктивно подходит к своим соседям в Западном полушарии и Тихом океане с имперских позиций, подкрепляемых в качестве последнего средства силой американского оружия, а на более ранних стадиях – силой оружия подчиненных США режимов.

Преемственность в имперском характере внешней политики, пусть и не столь ярко выраженном, прослеживается во всех прочих частях планеты, не входивших в сферу влияния Советского Союза и США. Франция сумела сохранить остатки имперских взаимоотношений с большинством своих бывших колоний в Африке южнее Сахары. Соседи Китая и подчиненные ему народы воспринимают Китай как ту же самую имперскую державу в своем полушарии, каковой он с перерывами был для них с незапамятных времен. Его вражда с Вьетнамом во многом объясняется тем, что Вьетнам когда-то сам был империей, и для Китая он представляется серьезным вызовом на его юго-восточных границах. Эфиопия – еще одна преображенная древняя империя, до начала 90-х годов сохранявшая свои древние имперские привычки, к досаде эритрейцев, тигре, сомалийцев и других соседей и подвластных народов. Иранцы, которые с 1979 г. внушают другим странам представление о себе как о революционерах и мусульманах, могут на самом деле осознавать себя в большей степени как имперскую нацию, несколько сотен лет назад господствовавшую в своем регионе. Воля к войне, недавно столь ярко проявившаяся в Ираке, частично основывалась на воскрешении давней славы империй Саргона и Навуходоносора в уме месопотамского диктатора.

Неоимпериализм и его брат-близнец неоколониализм – это термины, которые многие наблюдатели сочли весьма удобными для описания способов утверждения огромной экономической мощи самых богатых «развитых» государств за счет просто «развивающихся», т. е. способов, с помощью которых мировой экономический порядок, по сути не изменившийся, несмотря на двадцатилетние усилия ООН по ускорению экономического развития, продолжает в большей степени служить интересам создавших его государств «первого мира», чем государств «третьего мира», которые в этом создании не участвовали. Богатые и состоявшиеся всегда больше получают от свободных рынков, чем бедные и испытывающие затруднения. Последние обнаруживают, что волей-неволей поставлены в зависимое положение. «Долларовому империализму», как и «стерлинговому империализму» до него, безусловно, свойственны такого рода черты; но то же самое можно сказать о влиянии иены, франка и марки, которое, в отличие от первых двух примеров, не вырастало из оружейных стволов. Аргумент (в отношении спорных моментов которого у меня нет никакого мнения) состоит в том, что действие этой системы, заставляя экономику бедных стран обслуживать богатые, не только удерживает развивающиеся страны в состоянии зависимости, сопровождающемся, вероятно, большей отсталостью и социальными бедствиями, чем могло бы быть, но и создает почву для насилия и тирании (не говоря уже о бессмысленной трате ресурсов), заставляя содержать вооруженные силы, ненужные в противном случае, чье основное занятие состоит в том, чтобы принуждать к выполнению требований системы и сокрушать ее критиков. Таким образом, причины бедности и страданий, в определенной степени объясняющих гражданские раздоры и служащих оправданием революционных войн, приписываются тирании и алчности неоимпериализма.

Идеология, революция и контрреволюция вместе представляют собой одну из самых мощных причин вооруженных конфликтов со времен Второй мировой войны. Назвать эти конфликты словом «революция» означало бы пренебречь сложностью их структуры в современных условиях. Современные идеологии, которые в значительной степени приводят к их распространению, по своим устремлениям и функциям подобны традиционным религиям (бывшим мощнейшей причиной многих вооруженных конфликтов в прошлом, да и, если уж на то пошло, многих теперешних), но революционный энтузиазм, который они порождают, сильно отличается от той демократической парламентской веры, которая в общем случае направляла борцов за национальное освобождение и революционеров в эпоху от 1776 до 1917–1919 гг. Та старая вера отнюдь не увяла. Революционная традиция нашего века является ее прямым наследником. Но со времен Октябрьской революции она была вынуждена конкурировать с доктринами Маркса, Ленина, а с 1949 г. – и Мао Цзедуна, которые именовали себя «научными». Идеология, простоты ради называемая здесь коммунизмом, глубоко вплелась в современные вооруженные конфликты самыми разнообразными способами, важнейший из которых в контексте данной книги состоит в том, что, в то время как коммунизм в той или иной своей догматической форме служил источником вдохновения многих революций и гражданских войн, не менее мощные антикоммунистические догмы и предрассудки разжигали их с другого конца. Любой хорошо составленный указатель к учебнику современной истории должен был бы содержать пункт: «Революция; см. также Контрреволюция».

Точно так же там должен был бы быть пункт: «Коммунизм; см. также Капитализм». Мировая история с конца 40-х и до середины 80-х годов, если свести ее до фундаментальной политической сущности, может быть обобщенно охарактеризована просто-напросто как соперничество между коммунизмом и капитализмом, получившее название «холодной войны». Будучи основным содержанием, она окрашивала и оттеняла многие другие. В течение трех лет с момента основания ООН сверхдержавы сцепились в антагонизме и довольствовались описанием своих взаимоотношений в этих незатейливых и упрощенных терминах. От СССР, а затем и от Китая (с любопытными вариациями) исходили волны враждебности к капитализму и всему, что, как предполагалось, было с ним связано; звуки боевого рога доносились оттуда до всех его врагов и тайных противников по всему миру, заверяя их, что революционное дело обязательно победит, и обещая дипломатическую, экономическую и военную помощь в его подрыве, как «подпольную», так и открытую. С другой стороны, главным образом из США, исходили волны встречной враждебности по отношению к коммунизму и всему, что, как предполагалось, было с ним связано; предпринимались дипломатические, экономические и военные усилия (и «тайные», и явные), направленные на «сдерживание», «отбрасывание» коммунизма, на «спасение» от него тех или иных стран, на то, чтобы подорвать и «дестабилизировать» страны, в которых по-другому с ним было не справиться; вдобавок выдвигались многочисленные частные инициативы (часто при поддержке бизнеса), в которых зачастую воплощалось стремление к «крестовым походам», что доставляло антикоммунистам дополнительное удовольствие от «холодной войны».

Можно называть эту войну холодной, и она ощущалась как относительно холодная в странах, которые ее вели, но она была, как правило, слишком горячей, чтобы можно было ощущать комфорт в странах, где она в действительности происходила. Там шли par excellence[325] уже упоминавшиеся в связи с неоимпериализмом дистанционно управляемые войны, которые велись, движимые какой угодно смесью локальных мотивов и импульсов, руками доверенных лиц идеологических патронов, причем продолжительность и жестокость этих войн вполне достоверно могут быть объяснены масштабами помощи и подстрекательства со стороны последних. Только в трех случаях эти патроны действительно позволили их собственным вооруженным силам быть вовлеченными непосредственно и в широком масштабе: в Корее в 1950–1953 гг. (США и другие члены ООН на одной стороне и Китай на другой), во Вьетнаме в 1960–1973 гг. (США на одной стороне) и в Афганистане (то же самое, но с СССР). В других кампаниях «холодной войны», ведшихся «по доверенности», прямое участие не выходило за рамки отправки «военных советников», офицеров-инструкторов в области разведки и материально-технического снабжения и неизвестного количества «секретных» агентов – так было в Центральной Америке и на Карибах, в Эфиопии, Сомали и Йемене, в Анголе и Мозамбике, в Индонезии и на Филиппинах.

Национальные и этнические мотивы играли важную роль в одних войнах, доминирующую – в других, и можно с уверенностью утверждать, что ни разу дело не обходилось совсем без них. Это еще один неиссякаемый источник современных вооруженных конфликтов, возможно, самый типичный и распространенный. Он не дает никаких поводов для удивления. В конце концов, национализм, безусловно, остается наиболее известным и в наибольшей степени разжигающим страсти принципом массовой политики. Как и международное право, которое эволюционировало pari passu[326] с ним, национализм – это европейское политическое изобретение, превратившееся (ко благу или ко злу) в навязчивую идею для всего мира. В XIX в. под именем национального самоопределения национализм стал пользоваться избирательным одобрением и восхищением в качестве достойного основания, на котором белые люди могут прибегнуть к вооруженной борьбе за национальную независимость или за ее сохранение, если она была уже достигнута, невзирая на постоянные затруднения, вызываемые вопросом о том, что образует нацию, а что нет. Большая часть войн, которые велись в Европе начиная с 1789 г., были национальными войнами, и именно национализм в различных формах (в том числе и в извращенной форме фашизма) сыграл главную роль в развязывании обеих мировых войны, от повторения которых, как это стало ясно в 1945 г., мир жаждал избавления. Создатели ООН могли с полным основанием предположить (и, конечно, надеяться), что страсти, связанные с национализмом, и острое желание самоопределения причинят меньше проблем в будущем, чем в прошлом. В тот исторический момент было возможным верить, что недавний жестокий опыт должен был наконец-то научить высшим добродетелям интернационализма народы, представителями которых, по их словам, они являлись и о которых постоянно заявляли как о миролюбивых. Для той сферы, в которой самоопределение могло принести затруднения – а именно для движения колониальных и подмандатных территорий в сторону самоуправления и, возможно, даже независимости, – в Уставе предусмотрено тщательно разработанное положение, занявшее ни много, ни мало, три главы из пятнадцати.

Этим планам и надеждам суждено было вскоре рухнуть. Национальные страсти и их расовые и религиозные кровные братья немедленно начали утверждать себя отнюдь не мирными способами, как это всегда и бывало. В Палестине и Израиле, на просторах Индии и Пакистана, в Индонезии, Индокитае и Малайе, Египте и Алжире та форма, в которую предстояло облечься проявлениям яростного национализма, со всей очевидностью оказалась той же самой формой, в которую он уже облекался прежде. Империалистические державы поначалу не выразили особого желания изучать проект ООН, и крупнейший из их шагов по «деколонизации» – учреждение независимых государств Индии и Пакистана – был, несомненно, осуществлен независимо от него. К 1950 г. единственными заметными шагами в этом направлении стали уход Великобритании из Индии, Бирмы и Палестины и неохотное прощание Голландии с принадлежавшей ей в прежние времена «Ост-Индией». В самой ООН государства, решительно настроенные ускорить процесс распада империй и освобождения колониальных народов, нашли способ обойти умеренные положения Устава. Расхожим выражением стало «самоопределение наций». В самом Уставе оно таковым не было. Единственной более или менее близкой формулировкой, содержащейся в Уставе, было утверждение, что в число целей ООН входит развитие «дружественных отношений между нациями на основе уважения принципа равноправия и самоопределения народов». Но уже очень скоро это положение стало предметом постоянной и самой страстной заботы Генеральной Ассамблеи ООН. Из «принципа» оно было возведено в статус «права», и не просто одного среди многих, а права прав, демонстративно возглавляя список всех прочих в двух Международных пактах о правах человека 1966 г.[327]

Из идеи, направленной на укрепление мира, чему ООН должна была способствовать всеми мирными средствами, оно превратилось в яблоко раздора, за который можно было легитимно бороться любыми средствами, за исключением насилия, не говоря уж о том, что (для все большего числа государств) оно стало делом, ради которого применение насилия тоже правомерно. Таким образом, арена мировой политики и словарь вооруженных конфликтов пополнились понятием и термином для вооруженной силы, которая с тех пор стала постоянным действующим лицом: национально-освободительное движение, которое ведет войну за национальное освобождение (в соответствии с популярным словоупотреблением).

С конца 50-х и примерно до начала 70-х годов эти слова и названия звучали повсюду, начиная с Алжирской войны (1954–1956 гг.), которая впервые ввела их в широкое употребление, и заканчивая обретением независимости Анголой и Мозамбиком (1974–1975 гг.) и Южной Родезией/Зимбабве (1980 г.). После завершения борьбы в этих южноафриканских странах из всего списка «вооруженных конфликтов против колониального господства и чужеземной оккупации и против расистских режимов», которые получили благословение ООН и на протяжении 60-х и 70-х годов притягивали к себе внимание центристской и левой общественности во всем мире, осталась незавершенной борьба намибийцев против ЮАР, «цветных» народов против системы апартеида в самой Южной Африке и палестинцев против Израиля. (По политическим причинам, получившим отражение в практике и законодательстве ООН, в этот остаток не были включены те, кто претендовал на статус борцов за освобождение Восточного Тимора, Западной Сахары, Курдистана, Азербайджана, Эритреи и пр.) Но в самих этих странах, номинально самоопределяющихся, так и не было урегулировано внутреннее положение, не был наведен порядок и не было достигнуто спокойствие, независимо от того, была ли получена самостоятельность путем вооруженной борьбы или, как в случае с большинством стран Британского Содружества, путем более или менее мирного перехода власти. Достижение суверенной независимости в целом не смогло положить конец военным действиям в странах, где независимость была достигнута. Во многих случаях оно только подстегнуло их.

В этой книге нет нужды углубляться в вопрос о том, в какой степени это положение сложилось (как утверждают одни) из-за жерновов колониального прошлого, оставшихся висеть на шее у этих стран, искусственности большинства государственных границ и искажающего давления неоимпериализма или же (как утверждают другие) из-за глупостей и преступлений правителей и революционных «партий авангарда», слабости и несостоятельности администраций, а также общей политической неопытности и некомпетентности. Каковы бы ни были причины, печальный факт состоит в том, что было очень мало новых «государств-наций», революционизировавших карту мира и Генеральную Ассамблею ООН, которые после обретения ими независимости не столкнулись с внутренним насилием в той или иной форме, в некоторых случаях приводившим в состояние первобытной анархии. Мир узнал, например, что такое военные coups d’etat[328], которые следуют за гражданскими распрями и зачастую, в свою очередь, провоцируют еще большие распри; восстания и гражданские войны, поддерживаемые вооруженными группировками, сопротивляющимися новому порядку, а иногда еще и внешними интересами, и в большинстве случаев подпитываемые тлеющей с незапамятных времен завистью, расовой ненавистью, религиозной неприязнью и (особенно в Африке и Юго-Восточной Азии) взаимной племенной и клановой враждой; гражданские войны, такие как в Нигерии и Пакистане в конце 60-х годов, в Эфиопии начиная с 70-х и в Судане начиная с 80-х. К этому перечню зол, с которыми столкнулись новые государства, можно добавить аналогичный перечень крахов социального порядка с аналогичными же последствиями в старых государствах – революции и контрреволюции, военные coups и хунты по всей Латинской Америке, гипернационалистические террористические повстанческие движения, подобные тем, которые действуют в Северной Ирландии и баскских районах Испании, непрекращающиеся гражданские войны, такие как в Колумбии, Перу, Гватемале (где они явно приобретают черты геноцида), на Филиппинах, в Афганистане, а совсем недавно – в Югославии, где распад страны сопровождался волной чудовищного насилия. Таков почти полный перечень основных типов и стилей вооруженных конфликтов, имеющих место в мире. Почти полный, хотя и не совсем.

Нам остается перечислить еще четыре грани современного конфликта, которые, по-видимому, составляют особые категории и относятся исключительно к нашему, послевоенному времени.

Во-первых, доступность оружия, причем не только старых видов, а сложного (хотя и не обязательно дорогого) современного оружия, такого как автоматы, бризантные взрывчатые вещества и мины. Хорошо управляемые, социально сплоченные и географически компактные государства с эффективной системой охраны порядка оказались в состоянии более или менее успешно сдерживать этот смертоносный поток, но другие, история или природа которых не столь благоприятны, попросту утонули в нем. Например, известно о том, что по всему миру рассеяны по меньшей мере пятьдесят миллионов автоматов Калашникова. Было даже выдвинуто предположение, что ни одна мыслимая мера международной помощи или интервенции не дала бы больше для наведения порядка, например, в Африке, чем предложение со стороны, например, некой комиссии, созданной при ООН, заплатить по пятьдесят долларов США за каждый сданный «калашников» (сумма, смехотворная где-нибудь в штате Миссури, но она может оказаться привлекательной в Мозамбике). Я считаю весьма значительным тот факт, что, когда я в начале 90-х годов работал над первым вариантом этого абзаца, в течение одной недели я не менее четырех раз наткнулся в газетах и в телевизионных новостях на упоминание о вспышках этой смертоносной эпидемии: в ЮАР, Либерии, Панаме и Колумбии. Через несколько недель один мой коллега, который знает намного больше об Азии, чем я, рассказал мне, что у борцов за независимость Кашмира есть гимн, озаглавленный словом «Калашников». Оружейное лобби постоянно рассказывает нам, что простое владение оружием не может превратить мужчину или (как современный опыт требует от нас добавить) мальчика в убийцу, но нет никакого сомнения, что там, где склонность убивать в силу многих причин является обычным явлением, доступность оружия способствует многократному росту случаев убийств.

Во-вторых, террор и терроризм, безусловно, добавили опасные зубья на клинок современного конфликта. Но не так-то просто определить, что именно представляет собой это дополнение. Эти слова часто неправильно понимают и злоупотребляют ими. Крик «Терроризм!» сам по себе может значить и очень много, и очень мало. Образцом реакции разумного человека на этот возглас могут служить слова Фрица Калсховена (который вдобавок является еще и выдающимся юристом), когда на форуме Американского общества юристов-международников в 1985 г. он сказал: «Я знаком с тем, как применяется этот термин полицией, средствами массовой информации или даже юристами в их публикациях, и нередко я могу довольно точно догадаться, какое впечатление хотел произвести тот, кто его использовал. Но сказанное вовсе не означает, что я смог бы связать этот термин с конкретным юридическим понятием»[329]. На деле слово «террорист!», как и слово «зверство!», стало охотно используемой общественными лидерами и манипуляторами стандартной реакцией на акты насилия, осуществленные невидимыми врагами или «другой стороной» (никогда своей собственной!), и очень печально, что однобокость и неизбирательность применения этого термина затушевывает различия между тем, что объективно и повсеместно может быть признано терроризмом, и тем, что почему-либо соблазнительно или удобно заклеймить как терроризм.

Более того, эта односторонность приобрела в данном случае особый политический оттенок: когда обсуждаются внутренние конфликты, современное ухо привыкло к употреблению слова «террорист» применительно к людям, находящимся в конфликте с правительством, а не к тем, кто выполняет распоряжения правительства. Этот дисбаланс объясняется чисто историческими причинами. Он восходит к тем временам, когда политическая теория в целом была склонна отрицать, что государство может сделать что-то неправильно, а государства радовались, слыша это. В эпоху Устава ООН и международных правовых актов в сфере прав человека эта точка зрения является очевидным образом несостоятельной. В эпоху Ленина и Муссолини, Сталина и Гитлера, Мао Цзедуна и Пол Пота, а также очень многих недавних и – увы! – нынешних, ставших притчей во языцех режимов в Латинской Америке, Африке, Юго-Восточной Европе и Азии стало совершенно ясно, что террор, осуществляемый методами, которые с полным основанием можно назвать террористическими (содержание под стражей без суда, пытки, преследования членов семьи, «исчезновения» и т. д.), может быть основным и постоянным инструментом государственной власти. Только обычай и привычка не дают повсеместно это признать. Однако сила привычки такова, что большая часть последующей дискуссии в том, что касается внутренних конфликтов, будет вестись в терминах терроризма тех видов, в которых обычно обвиняют повстанцев и участников сопротивления, выступающих против государства.

Тогда как же определить этот аспект современного вооруженного конфликта и как идентифицировать сущность терроризма, по поводу которого большинство из нас уверено, подобно профессору Калсховену, что «узнает его при встрече»? Столь много авторов предпринимали такие попытки, что, я думаю, стоит попытаться еще раз. Предполагается, что сущность терроризма можно определить тремя взаимосвязанными характеристиками. Первая состоит в том, что терроризм посылает сигналы, что не является обычной преступностью, поскольку исполнители террористических актов – убийцы, организаторы взрывов, похитители людей, вымогатели и прочие – провозглашают политическую цель, которая сама по себе может и не быть очевидно неразумной. Вторая характеристика состоит в том, что жертвы террора и их политические представители, со своей стороны, настаивают на том, что он на самом деле представляет собой обычную преступность – или, скорее, необычную преступность, – поскольку он выходит за рамки признаваемых ими кодексов поведения в политике и в законных (т. е. политически оправданных) вооруженных конфликтах. Третья характеристика вытекает из второй и состоит в том, что исполнители террористических актов неуловимы и невидимы и, по определению находясь за рамками общепринятого политического процесса, они и должны оставаться невидимыми. Но это заведомо вызывающее подозрения обстоятельство само по себе не означает, что они должны быть подвергнуты полному осуждению или что все их действия в равной степени есть проявления недифференцированного зла. Террористические акты могут быть преступлениями в квадрате, но они обладают той же характеристикой, что и обычные преступления, которая состоит в том, что некоторые из них хуже, чем другие. Взорвать генерала в его собственной постели – акт, который в определенных политических обстоятельствах может быть злодейским, но взорвать его маленькую дочь, мирно спящую в своей постели, – акт запредельного злодейства при любых обстоятельствах, хотя, конечно, всегда найдутся террористы, достаточно жестокие или безумные, которые могут найти оправдания даже этому. Всеобщее осуждение в буквальном смысле слова просто недостижимо (по причинам, рассматриваемым в следующем абзаце). Но я разделяю мнение профессора Калсховена (процитированное выше), что, когда слышишь, как употребляют это слово, всегда знаешь, что имеется в виду, и что в осуждаемом акте обычно есть нечто такое, что должно вызвать всеобщее осуждение. Что же это?

Практически повсеместно принято считать, что сущность терроризма состоит в том, что его жертвами (неважно, в силу намерения или случайности) являются лица, имеющие мало отношения или даже совершенно не имеющие отношения к разработке или проведению политики, которая не нравится исполнителям актов насилия. Это довольно выспренное и тяжеловесное определение, и я готов признать свою вину за это, тем не менее есть веские причины не использовать обычные определения, такие как «невинные», «нонкомбатанты» и «нейтралы». Эти слова, к сожалению, не имеют единого общепринятого значения. Необходимо отметить, что в воспламененном – или, наоборот, холодном – уме абсолютного террориста, если только он или она не относится к категории неразмышляющих патологических убийц, на самом деле может существовать своего рода маниакальная рациональность, в соответствии с которой почти каждый может быть сделан представителем воображаемого врага. Некоторые доктринальные системы настолько непримиримые и тяготеющие к солипсизму, что даже самый экуменистический плюрализм не в состоянии их вместить. Например, крайние коммунисты и анархисты смыкаются с крайними антикоммунистами в убеждении самих себя в том, что представители класса, который они воспринимают в качестве враждебного, ipso facto[330] и все без исключения разделяют его вину (как они ее понимают); политически активные экзистенциалисты в первые послевоенные годы придумали модную нигилистическую концепцию: «Мы все виноваты»; одержимые расовыми, племенными и мировоззренческими идеями борцы часто находили благовидный предлог, чтобы без всякой жалости убивать женщин и детей своих врагов и т. д. Это входит в число причин, по которым определению терроризма в рамках смешанного и разнородного международного сообщества всегда будет недоставать универсальности. Но это вовсе не означает, что можно настолько ослабить стандарты цивилизации, чтобы терроризм получил возможность проскользнуть сквозь их сеть.

Такое дегуманизированное применение логики неизбирательности несовместимо с двумя фундаментальными принципами цивилизации, закрепленными в МГП, а также в Уставе ООН, ВДПЧ человека и в более реалистичных документах, дополняющих ее: во-первых, с идеей о том, что международные и внутренние вооруженные конфликты, если уж они имеют место, должны вестись, насколько это возможно, избирательным и ограниченным образом; и, во-вторых, с идеей о том, что, до тех пор пока политические процессы, основанные на демократии и равноправии, предоставляют достаточные возможности и достаточную безопасность для урегулирования внутренних споров и разногласий, стороны должны оставаться в их рамках. Сущность терроризма состоит в окончательном отказе от цивилизованных норм разрешения конфликтов: в рамках государств и в мирное время – от норм представительного правления и верховенства права; в беспокойные времена и когда государства или другие организованные стороны находятся в вооруженном конфликте друг с другом – от норм МГП. Оба эти набора норм постулируют ограничение насилия в противоположность его расширению и различение степеней значимости и ответственности противников. Законы и правила ведения вооруженных конфликтов становятся мертвой буквой, если они отказываются от попытки провести грань между более или менее вовлеченными, между в полной мере вовлеченными и теми, кто вообще не имеет к конфликту никакого отношения.

Подытожим краткое изложение этой чрезвычайно трудной и неизбежно перегруженной эмоциями темы. Люди, заклейменные как террористы, могут быть в большей или меньшей степени преступниками, в зависимости от принятых критериев и обстоятельств. В условиях типичной для современности путаницы в отношении критериев и обстоятельств зачастую невозможно определить их столь точно, как хотелось бы. Так называемый международный терроризм, который, будучи практически неизвестным в прежнее эпохи, стал легко узнаваемым, хотя и находящимся в тени явлением на периферии конфликтов нашего времени, находит свои истоки и объяснение в особой характеристике современных вооруженных конфликтов, состоящей в том, что многое в них происходит опосредованно, тайно, «по доверенности» и управляется дистанционно; революционеры, мятежники и бойцы сопротивления из самых разных стран временами составляют то, что выглядит как сеть поддерживающих друг друга убийц и диверсантов при скрытой помощи со стороны некоторых государств и отдельных диктаторов. Если вернуться к причине, по которой террористам уделено так много места на этих страницах, то очень легко понять, и это не подлежит сомнению, что лица и партии, получившие такую характеристику от их жертв и врагов, действительно в беспрецедентных масштабах фигурируют в современных конфликтах, и некоторые из них полностью заслуживают такой характеристики; из-за них насилие в этих конфликтах становится более многообразным и включает теперь взрывы, политические убийства (нередко фальшиво именуемые «казнями»), запугивание, похищение людей и (если здесь есть какая-то разница) захват заложников и прочие расхожие средства из арсенала этой темной стороны вооруженной борьбы. Остается только добавить, что этот список в точности совпадает со списком хорошо известных средств государственного терроризма: разрушение, убийства, осуществляемые «эскадронами смерти» (особенно в последние примерно пятнадцать лет в Латинской Америке), пытки и «исчезновения» людей.

В-третьих, беженцы. Они составляют еще один беспрецедентный фактор усложнения современного опыта вооруженных конфликтов. Можно заметить en passant, что невиданный ранее масштаб и постоянство проблемы беженцев делает ее одной из самых трагических особенностей нашего времени.

Массы беженцев, которые покидают дома, пересекают границы и заполняют лагеря, находясь в своего рода симбиозе с гуманитарными межправительственными и неправительственными организациями, существующими для того, чтобы облегчать их участь, далеко не всегда приводятся в движение вооруженным насилием: природа точно так же вызывает катастрофы, как и человек. Но значительная часть беженцев порождена именно человеческой деятельностью. В большинстве случаев беженцы попросту пытаются спастись от насилия и от идущего за ним по пятам голода. Но бывает и так, однако, что они пускаются в путь потому, что одна из сторон конфликта усматривает пользу в том, чтобы переместить их, и следствия этого, в том, что касается права войны, могут быть намного более многообразными, чем кажется на первый взгляд.

Лагеря беженцев могут быть задействованы как важные фигуры в военной игре, поскольку многие националистские и революционные мятежники неплохо обучились в нее играть. Вопреки тому, что подсказывает здравый смысл, этот блуждающий неверный огонек, жизнь в таких лагерях в ряде случаев создала и выковала воинственные нации, приведя к тому, чего никогда не удалось бы достичь при «обычном» существовании. Начало этого процесса относится к 1948 г., когда палестинцы, бежавшие или изгнанные со своих земель новым государством Израиль, были размещены в лагерях беженцев, оборудованных и снабжавшихся БАПОР[331], одним из первых крупных агентств ООН по оказанию гуманитарной помощи. Каким бы размытым ни было национальное сознание палестинцев в прежние времена, в результате нескольких веков османского господства, и как бы ни запутывало ситуацию привходящее воздействие панарабского национализма, с тех пор как многие палестинцы были вынуждены поселиться вдали от родной земли или, после 1967 г., подчинены чужому правлению на родине, у них очень быстро выработался мощный, отчетливо различимый собственный национализм. Некоторые из их «лагерей беженцев» в Иордании и Ливане стали со временем также военными лагерями и даже, как обнаружили израильтяне в 1981 г., крепостями.

Прочное национальное самосознание в разной степени выковывалось и укреплялось также в лагерях алжирцев (в Тунисе), сторонников Полисарио (в Западной Сахаре), камбоджийцев (в Таиланде), намибийцев (в Анголе), сальвадорцев (в Гондурасе) и гватемальцев (в Мексике). Такие лагеря, когда они расположены достаточно близко к не очень хорошо контролируемым границам и когда их собственные границы достаточно проницаемы, иногда обладают вдобавок определенной военной ценностью для связанных с беженцами повстанцев. В них можно найти, в зависимости от обстоятельств, возможности для отдыха и лечения; из числа их обитателей могут рекрутироваться бойцы, по мере того как дети становятся подростками; через них могут происходить поставки боеприпасов и медикаментов, о чем представители властей международных аккредитованных организаций по оказанию помощи беженцам могут и не знать, а могут и знать, но быть не в состоянии пресечь или намеренно закрывать на это глаза. В организации помощи беженцам в наши дни много разных аспектов, и некоторые из них предоставляют доказательства в поддержку аргумента, что гуманитарную помощь жертвам вооруженных конфликтов, как любят утверждать ее наиболее склонные к откровенности поставщики и наиболее умудренные жизнью ее получатели, редко можно отделить от военной помощи.

В-четвертых, еще одной не имеющей исторических прецедентов чертой мирового опыта вооруженных конфликтов после 1945 г. является то, как некоторые из них благодаря праву, политическому маневрированию и этосу эпохи оказались зафиксированы в виде долговременных враждебных отношений, различающихся в диапазоне от замороженных до извергающихся раскаленной лавой ненависти. Речь идет о конфликтах, которые в прежние времена могли быть разрешены в пользу одной из сторон путем классического удовлетворения притязаний превосходящей силы. Один из таких примеров – конфликт в Корее, который после трехлетнего непрерывного извержения (1950–1953 гг.) был более или менее заморожен, а страна была расколота пополам. На Кипре беспорядки, длившиеся двадцать лет, прекратились после раскола страны на две части в 1974 г. (хотя это не значит, что беспорядки прекратились полностью!). Первоначально Вьетнам, подобно Корее, оказался расколот по аналогичным причинам, проявившимся после войны, и водоворот насилия в нем прекратился только через двадцать пять лет страшного конфликта. Беспорядки в Северной Ирландии, несмотря на их глубокие исторические корни, институционализировались, только когда эта провинция в 1923 г. политически откололась от остального острова. Ливан с 60-х годов последовательно погружался в состояние распада и анархии, выход из которого представлялся все более удаляющимся в бесконечность, и основная причина этой, по-видимому, неизлечимой трагедии состояла в неизбежном пагубном влиянии самого печально известного среди этих специфических и, как можно их называть, хронических конфликтов – многостороннего и многоуровневого, уникального во всех отношениях конфликта, развившегося в результате учреждения в 1948 г. государства Израиль.

Всегда будет оставаться предметом споров вопрос о том, можно ли было избежать этой абсолютно неразрешимой проблемы мировой политической повестки дня с 1945 г. – неистовой вражды между Израилем и его соседями и вызванных ею близких и далеких бед, – если бы ООН смогла в классическом стиле политического реализма обеспечить создание Израиля и добиться, чтобы он оставался в первоначально отведенных ему скромных границах[332]. Предположение не столь уж фантастичное. Такие силовые действия были одним из вариантов в 1947–1948 гг., и они были бы законны в соответствии с Уставом, если бы наиболее влиятельные государства в ООН решили бы их предпринять. Но политическая борьба в ООН не позволила это сделать, а этос эпохи не подталкивал к этому. Отношения между Израилем и его арабскими соседями не сложились с самого начала, а любые изменения к лучшему тормозились из-за влияния на эти отношения практически всех перечисленных выше факторов, углубляющих конфликт. Сверхдержавы поддержали противоположные стороны, помогая своим протеже вооружиться до зубов и чаще всего будучи неспособными удержать их от отчаянных действий. Одним из самых тяжелых эпизодов противоборства между Израилем и его соседями стала война Судного дня (Йом-Кипур) в 1973 г., когда сверхдержавы сами оказались на грани вооруженного столкновения, сопоставимого только с Карибским кризисом. Военная оккупация Западного берега реки Иордан и Сектора Газа, которая продолжается с 1967 г. и является не имеющим исторических параллелей или прецедентов последствием войны, поставила Израиль в положение постоянного нарушителя международного права. Израиль был представлен его врагами как результат колониального вторжения империалистов США в арабский регион, а благодаря сионизму – еще и как расистское государство, единственным аналогом которого является ЮАР, основанная на апартеиде (хотя справедливость этого утверждения может быть оспорена). Панарабский национализм получил мощный импульс для развития и такую постоянную подпитку, какую раньше невозможно было вообразить. Взаимная ненависть непримиримых сторон транслировалась по всему миру через бесчисленное множество невидимых каналов, например через терроризм, поддерживаемый арабами и их революционными сторонниками, через поставки оружия и передачу израильского опыта противоповстанческих операций самым репрессивным и дурнопахнущим режимам в мире. Если в 1947–1948 гг. и была возможность обеспечить жизнеспособный раздел территории в Палестине, то за то, что эта возможность оказалась упущена, пришлось заплатить ужасную цену не только людям, проживающим на этой земле, но и всему миру.

Наш подготовительный обзор типов, стилей и мотивов современных вооруженных конфликтов будет неполон без упоминания особого рода чувств, которые нередко перемешиваются с другими неким характерным для конца XX в. образом. Как правило, объяснение вооруженного конфликта выглядит вполне удовлетворительным, если ограничивается классическими (и взаимно перекрывающимися) категориями, о которых мы уже упоминали: нация, этническая группа, империя, прибыли и убытки, идеология, раса, религия, племя и клан, а также их принимаемыми как само собой разумеющееся надстройками из такого знакомого материала, как страх, невежество, безумие, гнев, гордость, жадность, отчаяние и т. д. В этом нет ничего нового! Но что действительно представляется новым в том мире, каким он стал после окончания Второй мировой войны, – это почти всеобщее глубокое чувство, свойственное неимущим (во всяком случае, выразителям их взглядов и представителям этих слоев, умеющим выражать свои мысли), что они не должны вечно оставаться в том бедственном состоянии, в котором они находятся, и что в связи с этим что-то не просто должно быть сделано, но и может быть сделано, причем незамедлительно.

Новизна состоит не в самом этом чувстве и даже не способах его выражения, а в масштабе и серьезности задаваемой им системы ориентиров. Нет и никогда не было чего-либо более естественного с человеческой точки зрения, чем негодование бедных против богатых и ненависть раба к господину. Недопущение и подавление народных бунтов, восстаний и революций, смягчение теми или иными способами тех затруднительных обстоятельств, которые приводят к ним, или отвлечение людей от этих трудностей во все времена и во всех обществах было обычной заботой правителей и элит, а также находящейся с ними в связке религии. Все это старые как мир фундаментальные константы человеческой истории. Намного менее древними, но также порядком поношенными с точки зрения конца XX в. выглядят соответствующие марксистские и ленинистские диагнозы и рецепты. Какой бы момент истории ни хотели профессиональные историки назначить в качестве точки «начала нового времени», широкая публика, скорее всего, сойдется на 1917 г. После травмирующего опыта, связанного с событиями в России, стало возможным заняться дальнейшим поиском и трудиться с надеждой и без очевидной абсурдности на благо мировой революции. Ожидания коммунистов, что они достигнут триумфа, двигаясь на гребне этой волны, оказались на рубеже 90-х годов XX в., вслед за очередной серией потрясений в России, окончательно поверженными в прах. В той степени, в которой основные тенденции современной истории определялись борьбой между коммунизмом и капитализмом за лидерство в деле всеобщего совершенствования (и с определенных углов зрения такая характеристика выглядела правдоподобной), коммунизм, похоже, проиграл.

Но нельзя с той же уверенностью сказать, что капитализм победил. Все те же старые как мир константы социальных и политических конфликтов продолжают существовать на планете, где бедность и богатство, порабощение и господство, «проигравшие» и «выигравшие» противостоят друг другу во многих отношениях столь же резко, как и прежде, но с двумя важными отличиями (и здесь мы возвращаемся к главной идее данного рассуждения). Во-первых, благодаря тому способу, которым прогресс в сфере торговли, средств массовой коммуникации и организации международных отношений способствовал появлению чувства «единого мира» (популярный термин, широко пропагандирующийся ООН), «проигравшие» оказываются гораздо лучше, чем прежде, осведомлены о самих себе, об относительной степени своей обездоленности и о широкой дискуссии по поводу того, что с этим делать дальше. Заголовок одной из первых книг об их положении, принадлежавшей перу родившегося на Мартинике, получившего французское образование алжирского революционера Франца Фанона и быстро ставшей классической, – «Обездоленные Земли» (Les Damnés de la terre, 1961), – многократно перефразировался и тиражировался с момента появления этой работы. Сквозь гуманитарный телескоп виден не «единый мир», но три или даже четыре «мира». Не «капитализм против коммунизма», но «Север против Юга», богатые против бедных – вот краткое наименование этого нового (существующего с 60-х годов) современного проекта нагнетания напряженности и борьбы.

Второй аспект этой ранее не существовавшей ситуации действует в сторону еще большего усиления ее нестабильности. Новизна состоит не только в том, что именно может увидеть современный взгляд, но и в том, как он это видит. Когда этот великий спор еще только начинался с утверждения существования универсальных прав человека, «богатые стороны», т. е. «имущие», стали заложниками судьбы и «неимущих». А это с необходимостью подразумевало признание того факта, что самое вопиющее неравенство и несправедливость, от которых страдает «человечество как одна семья» (еще одно модное выражение нашего времени), не будут существовать вечно и что их предстоит исправить, каким бы трудным и болезненным ни был процесс исправления и как бы мало желания ни проявляло большинство «имущих» в нем участвовать. Так появилась идея о правах человека, призванная смягчить чувства и сформировать язык всех, без преувеличения, вооруженных конфликтов, которые происходят в современном мире. Ни одна из категорий конфликтов, перечисленных выше, не является невосприимчивой к этой перемене акцентов. Язык прав человека стал фактически lingua franca, на котором чаще всего формулируются причины и предлоги конфликтов с применением силы. Это добавляет к ним элемент морального негодования и идеальной цели, которых в противном случае у многих из них не было бы (при том что у них уже имеются традиционные адекватные причины). Насколько вероятно, что это новшество будет их сдерживать, – это вопрос, которого мы коснемся ниже.

Так выглядит тот водоворот вооруженных конфликтов, в который международное гуманитарное право призвано привнести целительное воздействие защиты и помощи. В таких напряженных обстоятельствах неудивительно, что умеренные послевоенные модификации, описанные в части II, оказались не слишком пригодными, чтобы подготовить МГП к ответу на подобного рода вызовы, и что болезненный опыт попыток такого ответа должен был породить еще более радикальные изменения. Разумеется, такого рода вызовы и ответы – обычное явление и для других отраслей международного права, по крайней мере для всех тех, которым пришлось столкнуться на арене ООН с идеологическими аргументами и нажимом политических блоков. Было предложено и даже принято новое право (о юридической авторитетности резолюций Генеральной Ассамблеи ведется непрекращающийся спор: в какой степени важнейшие из них могут направлять государственную практику и что они могли бы в совокупности внести в обычное право), основанное на принципах, о которых до 1945 г. никто и не слышал. Старое право толковалось подобными же новыми способами. Обобщенное изложение всех этих сдвигов в концептуальных основах международного права войны, мира и нейтралитета, составленное в расчете на обычного человека, теперь и предлагается в качестве полезного первого шага в критическом исследовании функционирования современного МГП и составляет содержание последней части книги.

В центре внимания находится государство, как это было и раньше на протяжении долгого времени. Государство, каким оно было изобретено или, как сказали бы некоторые, заново изобретено в начале Нового времени в Европе, больше не является в этой сфере единственным «субъектом» или «актором» (если воспользоваться техническими терминами, принятыми в науке). По очевидным причинам оно пока что остается самым главным действующим лицом, но при этом не единственным и не безраздельно господствующим. До определенной степени это знаменует возврат к идее, относящейся к досовременной эпохе, что высшие формы права – божественное право, естественное право, jus gentium – имеют своей целью установление отношений между собой всех людей и их коллективных институтов. В особенности право в сфере прав человека, рассматривая отдельного индивида как субъекта, не менее значимого, чем государство, уходит корнями в те далекие времена. Но помимо индивида, который теперь вполне уверенно занимает центр поля, у его границ с разных сторон материализовались институты, претендующие по вполне обоснованным причинам на предоставление им некоторого, так сказать, официального статуса среди бесспорно основных акторов. Организация Объединенных Наций, в той степени, в которой она представляет собой нечто большее, чем совокупность входящих в нее государств, очевидно, является главным среди них, а в ее фарватере следует целый ряд всевозможных менее крупных организаций – ее специальных агентств. ООН, ее агентства и региональные организации входят в число межправительственных организаций, МПО. За ними следуют НПО – (международные) неправительственные организации, часть из которых, такие как Фонд помощи детям, организация «Международная Амнистия», Médecins sans Frontières[333] и, в первую очередь, Международный Комитет Красного Креста, получили статус и положение на высшем уровне международных отношений, что делает осуществление последних, особенно в их наиболее мрачных аспектах, невозможным и неполным без этих организаций[334].

Ряд военно-политических организаций в той или иной степени также прорвались в сферу исключительного ведения государств. В ходе тридцатилетней кампании за деколонизацию, которая отняла так много времени у Генеральной Ассамблеи начиная с конца 50-х годов, сторонникам потенциальных будущих государств сразу же стало ясно, что из обращения с ними, когда и где только возможно, как с действительно ожидающими признания государствами можно извлечь политические и пропагандистские преимущества. Алжирское движение за национальное освобождение было первым среди тех, кому государства Советского блока и Движение неприсоединения оказали такой прием. Можно считать, что эта тенденция достигла своего апогея в начале 70-х годов, когда Декларация о принципах международного права 1970 г. освятила авторитетом ООН борьбу за самоопределение, а четыре года спустя Организации освобождения Палестины был предоставлен статус постоянного наблюдателя в ООН. В 1974 г. в ходе все той же кампании был предпринят спорный шаг, когда удалось добиться окончательного согласия приравнять войны за национальное освобождение к международным вооруженным конфликтам на Дипломатической конференции 1974–1977 гг. (CDDH), целью которой было совершенствование МГП.

Ни в одной области международного права установление статуса «актора» не является более важным, чем в праве войны. За статусом и признанием следуют права и обязанности: соблюдения каких норм права войны следует ожидать от данной стороны или группы и соблюдения каких норм она сама может ожидать. Но – и здесь мы возвращаемся к мысли, обсуждавшейся в последнем разделе введения к этой книге, – установление статуса сторон и т. д. само по себе, согласно букве международного права, зависит от статуса вооруженных конфликтов, а их статус в современном мире часто противоречив и неясен. Государства естественным образом сочли, что в их интересах сохранить в этом отношении запретительное и ограничительное понимание буквы закона. Тем не менее трактовка его духа часто заходит намного дальше. Действительное функционирование «гуманитарного права» невозможно адекватно описать, если оставаться в рамках разговора о праве как таковом, как обычно делают эксперты по правовым вопросам. Те, кто занимается гуманитарной практикой, живут не законом единым.

Разработчики общей статьи 3 не могли в 1949 г. предвидеть, что практика государств и прагматизм МККК вскоре сойдутся на частичном применении статьи, даже несмотря на то что смущенное или высокомерное нежелание государств признавать, что «конфликт в соответствии со ст. 3» происходит на их территории, будет препятствовать подтверждению ими ее применимости. Не могли они в 1949 г. представить себе и то, как много разновидностей и состояний вооруженных групп (например, революционные партизаны в Латинской Америке, «милиции» в Ливане) в разное время и в разных обстоятельствах благодаря изобретательности МККК будут подведены под простое определение «сторон», содержащееся в конвенциях. Какова бы ни была находчивость МККК в следовании духу закона, будь то в формальных рамках конвенций или вне их (это бывает гораздо чаще, особенно когда государственная власть ослабевает), его крайне важная приверженность букве удерживает его, по крайней мере публично, от того, чтобы начать разбираться в различиях между теми или иными видами «сторон». Каким образом могут устанавливаться подобные различия, может быть продемонстрировано определениями негосударственных политических акторов, предложенными «Международной Амнистией». Эта организация готова иметь дело как с квазигосударственными образованиями («обладающими некоторыми атрибутами правительств»), так и с негосударственными образованиями: «вооруженными группами оппозиции, у которых отсутствуют атрибуты правительства, но которые тем не менее могут привлекаться МА к ответственности в связи с некоторыми нарушениями прав человека»[335]. Можно подытожить сказанное следующим образом: как бы ни был ограничен круг сторон, которые, помимо государств, признаются в писаных нормах международного права, применительно к практике гуманитарного права и международного законодательства в сфере прав человека этот круг наиболее сложен и широк.

Война, мир и нейтралитет, другие фундаментальные концепции, имеющие непосредственное отношение к проблеме, подобным же образом утратили свое прежнее четкое значение. Те, кто в XVII и XIX вв. создавал современное международное право, разделяли господствовавшее в их культуре общее понимание того, что война и мир – это противоположные состояния человеческого существования, что мир более желателен с моральной точки зрения и что цивилизация означает преобладание мира над войной. Война, если смотреть на вещи с этой стороны, была временами неизбежной и даже необходимой, но в долгосрочной перспективе представляла собой исключение. Для цивилизованных государств нормой является мир. Таким образом, система международного права, которую эти государства выработали для себя, устанавливала четкое различие между военным и мирным временем. Она создала разные своды норм поведения, соответствующие каждому из них, а вместе с этими нормами корпус права для регулирования поведения государств, которые воюют, и государств, которые не воюют друг с другом; эти нормы исходили из еще одной предпосылки, характерной для цивилизации до XX в., состоявшей в том, что, какое бы уважение ни следовало проявлять по отношению к правам воюющих сторон, необходимо также помнить о правах нейтральных сторон. Объявления войны редко на практике означали начало военных действий, вроде того как выстрел стартового пистолета означает начало забега, но до Второй мировой войны они играли очень важную роль как публичные заявления о том, что один международный правовой режим сменялся другим и что, соответственно, подданные враждебного государства и нейтральные стороны должны знать, чего дальше ожидать.

Эти простые правила ненадолго пережили учреждение ООН и наступление эпохи таких вооруженных конфликтов, о которых мы говорили выше. Не только количество и многообразие конфликтов стали таковы, что перестали поддаваться четкому юридическому описанию, но и выражения, употребляемые в самом Уставе ООН, который государства были не склонны открыто нарушать, заставляли последние прибегать к терминологии, которая всем, кроме посвященных в дела ООН, казалась искусственной и фальшивой. Старомодные формальные объявления войны после 8 августа 1945 г., когда Советский Союз объявил войну Японии, вышли из употребления. Ст. 2 (4) Устава ООН требовала от членов ООН «воздерживаться… от угрозы силой или ее применения… против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства». Само слово «война» стало нежелательным для употребления в официальной речи – США никогда не находились «в состоянии войны» с Северным Вьетнамом, Ирак – с Ираном, а Великобритания – с Аргентиной. Слово «агрессия», по необходимости много раз упоминаемое в судебных процессах Международных военных трибуналов, не употреблялось в Уставе из-за тех трудностей, с которыми столкнулась Лига Наций при попытке определения этого понятия. Однако работа над определением агрессии началась сразу же, и в 1974 г., согласованное (т. е. лишенное какого-либо точного смысла) определение наконец появилось[336]. Все это привело к тому, что, хотя и после этого момента действия государств на международной арене могли быть по существу агрессивными, государства должны были найти способ охарактеризовать их так, чтобы они не выглядели таковыми, – фокус, который большинство без труда проделывало, подводя почти любое действие вооруженных сил под описание «индивидуальной или коллективной самообороны», разрешаемой (при определенных условиях) ст. 51.

Единственным законным исключением из этого нового понимания международного права была вооруженная борьба, инициированная и проводимая национально-освободительным движением (НОД), которое определялось так, как большинство членов ООН предпочло его определить. На тех же основаниях акты помощи НОД, такие как предоставление их членам убежища на территории другого государства и разрешенная поставка оружия через свою границу, не считались актами враждебности (не говоря уже об агрессии), каковыми могли бы быть при других обстоятельствах. Согласно ограничительному определению НОД они были признаны особым случаем. К тому же их значение уменьшалось, поскольку начиная с середины 60-х годов, когда наблюдался максимум распространенности таких движений, их число сокращалось, так что к концу 80-х от них, по большому счету, остались только ООП да АНК. Еще более ярко иллюстрирует общий процесс «расплавления» юридических дефиниций (это сравнение со свечами, а не с Чернобылем) то, что государства теперь смогли вести войны друг против друга «по доверенности» и подстрекать враждующие стороны как в гражданских, так и в международных войнах, не считая необходимым определять, находятся ли они в «состоянии войны» или «в состоянии мира» друг с другом, а также являются ли их союзники, вовлеченные в эти конфликты, «нейтральными сторонами».

В прежние времена предполагалось, что войны вновь сменяются миром с подписанием мирного договора, но мирные договоры стали в наше время менее распространенным инструментом прекращения вооруженных конфликтов, чем соглашения о прекращении военных действий, о прекращении огня, о перемирии, а также всевозможные договоренности и соглашения, заключенные с участием или без участия миротворческих сил ООН. Прежняя трихотомия война-нейтралитет-мир относилась к другому миру, чем мир вооруженных конфликтов вроде тех, которые годами продолжались, например, во Вьетнаме, Анголе, Камбодже/Кампучии и с 1979 г. в Афганистане. В этом кратком списке не упомянуты отношения Израиля с соседями, и лишь потому, что они представляют собой нечто особое. Точно так же еще один древний столп права, умело подновленный в ст. 21 (7) Устава ООН, стал едва ли чем-то большим, чем политико-правовая ширма, пусть даже исключительно изящная и яркая: речь идет о принципе «невмешательства» во внутренние дела государств. На деле же происходит так много серьезных и многообразных форм вмешательства со стороны сильных государств во внутренние дела более слабых государств, что «интервенция» к настоящему моменту стала признанным предметом международных правовых и политических исследований.

Каков бы ни был вклад всего этого многословия и двусмысленности в ту путаницу, которая возникает в умах людей, желающих понять, что же на самом деле происходит в мире, можно определенно утверждать, что для практики МГП это имеет весьма ограниченное значение. Нет оснований полагать, что проблемы и трудности обеспечения пусть даже частичного соблюдения его норм стали бы меньше, если бы язык права лучше соответствовал политической и военной реальности, как это было в прежние времена. Гуманитарные организации, действующие в данной области, во главе с МККК по-прежнему везде и всегда находят путь в кабинеты властей, разрешение которых является непременным условием для их деятельности. Насколько полезным может быть право за рамками этого вопроса о «входе», судя по всему, сильно зависит от обстоятельств и личностей. Не подлежит сомнению, что уникальная способность МККК напрямую иметь дело с правительствами и задавать им щекотливые вопросы основывается на его уникальном статусе, предоставленном ему правом.

Точно так же нет никаких сомнений в судебной и назидательной ценности юридических норм и исторической практики, основанной на них или связанной с ними. Представители Красного Креста и организаций, занимающихся защитой прав человека, усвоили, что хотя «право» во всей своей полноте может не соблюдаться и что назойливая апелляция к нему может даже навредить, части его могут уважаться и соблюдаться и представители государственной власти могут с большей готовностью откликнуться на попытки личного сближения и на призывы, чем на предполагаемый авторитет права. Главный смысл гуманитарного контакта, его «передовая», как говорят солдаты, будет ощущаться как весьма далекий (и при самых лучших намерениях и целях может действительно оказаться весьма далеким) от аргументов юристов и протестов дипломатов по поводу надлежащей классификации развертывающегося вооруженного конфликта и соответствующего статуса сторон, которые им управляют, вооруженных лиц, которые участвуют в сражениях, и разновидностей его жертв. Не забывая в равной степени уделять внимание тому, как военачальники, бойцы и жертвы ощущают эту «передовую» и как политики, юристы и политологи пишут о ней, в оставшейся части этой книги мы займемся исследованием того, как основные элементы международного гуманитарного права применяются на практике.

Часть III

Право и вооруженные конфликты после 1950 г

Глава 7

Гуманитарная практика и законы войны

Предполагаемое равенство воюющих сторон и беспристрастность гуманитарной помощи

Нельзя рассматривать вопросы, связанные с оружием и способами его применения в вооруженных конфликтах, в отрыве от того, в какой степени выбор и использование вооружения сформированы и предопределены тем, что имело место еще до начала конфликта, – тем, какие решения были приняты и какие идеи обдумывались. Эта на первый взгляд вполне логичная процедура не должна никого удивлять. Однако специалисты по современному международному гуманитарному праву (МГП), как правило, ей не следуют. На протяжении последних двух столетий для них является обычным делом игнорировать ту область права, которая имеет дело с причинами и предлогами для военных конфликтов, т. е. старое jus ad bellum, и сосредотачиваться исключительно на jus in bello.

Мотивы такого преимущественного внимания к jus in bello вполне объяснимы. Наиболее убедительные из них нашли воплощение в самом праве. Традиционное jus ad bellum утеряло свою притягательность для тех прагматичных и умеренных в своих воззрениях людей XVII–XVIII вв., чьи наблюдения убедили их, что своеобразно интерпретируемое jus in bello вполне способно помешать удерживанию войны в определенных рамках и ее гуманизации (как стали говорить самые большие оптимисты). Стремление к справедливости в этой области, равно как и в большинстве других, может привести как к крайностям, так и к золотой середине. Чем более люди были убеждены в абсолютной правоте и божественной поддержке дела, за которое они боролись, – т. е. чем ближе они подходили к пониманию «справедливой войны» как «священной войны», – тем, похоже, труднее становилось им ограничивать себя и проявлять сострадание. Кроме того, по мнению дипломатов и государственных деятелей ранних этапов модернизации Европы, у этой доставшейся им в наследство теории был еще один немаловажный недостаток. Старая теория справедливой войны предполагала, что даже если «правота» не принадлежит целиком и полностью одной стороне, то по крайней мере бóльшая ее часть должна находиться именно на одной стороне, что, если рассуждать строго логически, и должно иметь место с большой вероятностью. Но и теория политического реализма, и позитивистская теория права все дальше уходили от подобных оценок, предпочитая не выносить суждений о правоте и неправоте суверенных государств, участвующих в конфликтах, до тех пор, пока их исход не становился известен. Единственной правотой, которая, с их точки зрения, имела значение, была, грубо говоря, та правота, которая признавалась таковой в обществе суверенных государств и которую можно было подкрепить силой в рамках этого общества.

Но это не обязательно означало верховенство грубой силы. Представлять дело таким образом означало бы недооценивать правовое самосознание, которое могло быть составной частью процесса принятия решений, не говоря уже о том неустранимом факте, что право, не подкрепленное силой, способной встать на его защиту, будет всегда находиться под угрозой его нарушения. Право не исчезло из жизни мирового сообщества с появлением готовности правящих элит рассматривать абсолютно независимо друг от друга вопросы о том, что уместно во время войны и что уместно в мирной жизни. Опыт показал (или кажется, что показал – историки не могут до сих пор прийти в этом вопросе к единому мнению), что присутствующее у воюющих сторон чувство самоограничения, продиктованное общими интересами и общей заботой о сохранении цивилизации, имело бы больше возможностей для развития и приносило бы больше плодов, если бы они вообще забывали о причинах, приведших к войне, и сосредотачивались бы исключительно на соблюдении правил ведения военных действий. Совершенно очевидно, что гуманитарным целям в значительно большей степени послужило бы разделение этих двух аспектов правового регулирования вооруженных конфликтов и увеличение вероятности соблюдения принципа jus in bello путем признания моральной эквивалентности всех воюющих сторон, а это на практике означало бы признание иррелевантности jus ad bellum в отношении jus in bello.

Так родилась доктрина, известная как принцип «равенства воюющих сторон», или принцип «равного применения права». Краткое изложение этой доктрины, данное в самом начале руководства 1976 г. для Военно-воздушных сил США, представляется вполне приемлемым: «Право войны применяется в равной степени ко всем сторонам военного конфликта, независимо от того, рассматривает ли международное сообщество того или иного конкретного участника в качестве «агрессора» или «жертвы агрессии»… Этот принцип совершенно необходим. Ход событий после Второй мировой войны показал, что зачастую невозможно добиться международного консенсуса в отношении причин того или иного конфликта. И еще сложнее прийти к общему согласию в отношении того, кого считать агрессором, а кого – жертвой… От применения большей части норм права, регулирующего военные конфликты, выигрывают индивидуальные жертвы конфликтов, в частности гражданское население, военнопленные, раненые, больные, жертвы кораблекрушений. Более того, все военнослужащие сторон, вовлеченных в вооруженный конфликт, выигрывают от существования и применения права. Совершенно неприемлемо ставить их правовую защиту в зависимость от достижения международного согласия в отношении причин конфликта»[337].

Особенно наглядно все непосредственные гуманитарные достоинства этой доктрины проявляются в том большом значении, которое придается ей Международным Комитетом Красного Креста (МККК). Более того, ее ключевая роль в современном международном гуманитарном праве может быть отчасти связана с тем фактом, что МККК, чья деятельность стала составной частью МГП, мало что вообще мог бы сделать, не будь этой доктрины, равно как и то, что движение Красного Креста и Красного Полумесяца (КК и КП) вряд ли смогло многого добиться. Основополагающие принципы КК и КП: гуманность, беспристрастность, нейтральность и независимость – зиждутся на этой доктрине[338]. Независимость означает всего лишь, что национальные общества КК и КП должны быть достаточно свободны от давления власти и влияния своих государств для того, чтобы осуществлять свою гуманитарную деятельность без оглядки на их политические интересы. Гуманность является ковчегом завета этого движения: призвание и долг Красного Креста (и даже, следуя букве закона, регулирующего деятельность МККК, его право) состоят в том, чтобы в трудную минуту протянуть руку помощи, оказать поддержку и, насколько это разрешено законом, предоставить защиту жертвам войны и пострадавшим от нее. Два других принципа объясняют, в силу каких причин следует ожидать, что гуманитарная практика движения будет приемлемой для всех сторон. Беспристрастность служит гарантией того, что в деятельности движения нет места «никакой дискриминации по признаку национальности, расы, религии, класса или политических убеждений», и при оказании помощи предпочтение отдается исключительно «тем, кто больше всего в этом нуждается». Определение понятия нейтральность вытекает из доктрины равного применения права: «Чтобы сохранить всеобщее доверие, движение не может принимать чью-либо сторону в вооруженных конфликтах и вступать в споры политического, расового, религиозного или идеологического характера». Поэтому, независимо от того, являются ли воюющие стороны большими или маленькими, «хорошими» или «плохими», поддерживающими существующее государство или революционерами, по-швейцарски нейтральный МККК исходит из того, что сможет осуществлять свои гуманитарные операции без оказания какого бы то ни было влияния на правовое или политическое положение сторон. И если вообще существует то, что может быть названо чистой и нейтральной гуманитарной деятельностью, беспристрастно предлагающей помощь в равной степени всем в ней нуждающимся, то он должен состоять именно в этом: jus in bello очевидно выигрывает в результате отделения от jus ad bellum.

Преимущества такого разделения несомненны, и каждый раз, когда Красный Крест и другие гуманитарные организации, которые следуют в его фарватере, проливают свет на мрачные картины человеческих страданий во время войн и военных конфликтов, эти преимущества становятся очевидными для всех[339]. Но у такого подхода есть и свои недостатки, правда не столь явные. У «брачного союза» jus in bello и jus ad bellum было «потомство», которому последующий развод «родителей» не пошел на пользу. Два отрицательных последствия заслуживают особого внимания. Оба проистекают из того факта, что, несмотря на благие намерения, ради которых было осуществлено отделение одного jus от другого, оно посеяло семена искажения действительности, приносящие ныне уродливые плоды.

Искажение реальности сказывается, в первую очередь, в смешении смыслов, которые у современного поколения ассоциируются с идеей «гуманитарности» и теми практическими делами, в которых она впоследствии нашла выражение. Официальная теория МГП – возможность практического применения в конфликтных ситуациях зависит от доктрины равного применения права – утверждает, что «гуманитарная помощь» аполитична, не имеет военного значения и, следовательно, не имеет никакого отношения к предметам конфликта и средствам его разрешения, т. е. представляет собой нечто такое, что не может вызвать возражений у воюющих сторон. И действительно, гуманитарная помощь может быть, и часто бывает, именно такой. Этот аргумент удобен для тех сторон, в чьих интересах доказывать, что так всегда и бывает. Но на деле слово «гуманитарный» стало нести в себе неопределенную комбинацию различных значений и толкований, что создает возможности для двусмысленного употребления данного термина и использования его для манипулирования. Помощь, оказываемая в качестве гуманитарной, может быть отчасти политически пристрастной и выгодной с военной точки зрения, что в наше время зачастую и случается. То есть она может обладать такими характеристиками, которые дают основания другой воюющей стороне возражать против нее и препятствовать ее предоставлению, если только аргумент о «гуманитарной помощи» не будет вести к тому, что эти действия будут выглядеть сомнительными с правовой точки зрения и недостойными с точки зрения морали.

Это объединение под одним названием «гуманитарный» на деле весьма широкого спектра нужд и социальных ситуаций происходило параллельно с аналогичным объединением столь же разнообразных типов социальных ролей и ситуаций – под единым заголовком «гражданские лица». Эти два процесса неразрывно связаны между собой исторически и концептуально, что со всей очевидностью проявилось в начале 50-х годов XX в., когда история начала писать две свои новые главы, получившие названия «деколонизация» и «третий мир». Гуманное стремление облегчить положение жертв войны в других странах, усиленное страданиями гражданского населения Бельгии во время Первой мировой войны, Греции и Голландии – во время Второй мировой войны и народов Центральной и Восточной Европы – во время обеих войн, в наши дни стимулируется в основном бедствиями и потрясениями, характерными для нашей современной эпохи: национально-освободительная борьба против старых империй, а также во многих случаях сопровождающие ее или вызванные ею гражданские войны и переход в состояние анархии; революционные войны, которые иногда трудно отличить от национально-освободительных; и, наконец, уникальный и беспрецедентный, длящийся уже почти сорок лет конфликт между Израилем и его арабскими соседями.

Зачастую гуманитарную помощь, предоставляемую в таком запутанном и беспорядочном контексте, бывает трудно оказать и распределить поровну. Это трудно было бы сделать даже при наличии искреннего желания поступать именно так. Но такое желание едва ли существовало, да и обстоятельства мало способствовали его появлению. Государства и режимы, столкнувшиеся с первой волной национально-освободительных и революционных движений: Франция, Великобритания, США, Нидерланды, Португалия, Бельгия, Испания, а также впоследствии почти все государства Латинской Америки – не имели никаких оснований рассчитывать на гуманитарную помощь из внешних источников. Такие основания были у противоположной стороны, выступавшей против них. Национально-освободительные движения и та борьба, которую они вели, обладали общими характерными чертами: изначально невыгодное положение, связанное с недостатком материальных ресурсов, демократическая риторика, поддержка большинства членов ООН, видимая народная поддержка (было бы чересчур рискованным использовать более определенное выражение) и вызывающие боль свидетельства потерь и страданий среди тех групп населения, на представительство которых претендовали эти движения и ради которых они вели свою борьбу. По мере того как смягчались правовые запреты в отношении интервенций с целью оказания военной помощи национально-освободительным движениям, а практика ООН в сфере помощи беженцам распространилась на целые народы, спасающиеся от военных действий, сочувствие к жертвам вооруженных конфликтов привело к такому расширению понятия «гуманитарная помощь», что оно стало включать в себя и оказание помощи участникам национально-освободительных движений (зачастую находящимся в лагерях за пределами своих стран), независимо от того, являются ли они настоящими «гражданскими лицами» или нет, и снабжение предметами, которые хотя и не имеют прямого военного назначения (т. е. не являются вооружением в строгом смысле этого слова), но являются на практике совершенно необходимыми для обеспечения военных операций (транспортные средства, средства связи, продукция медицинского назначения). В той общественной атмосфере, которая царит в настоящее время, действительные политические и другие побочные последствия такой помощи, не говоря уже о тех целях, которые, возможно, выходят за пределы этих последствий, вряд ли смогут привести к ее запрету. Ситуацию спасает правовая фикция. Помощь и районы, которые объявлены «гуманитарными», по определению не могут не быть «нейтральными»!

Яркий и, на мой взгляд, весьма убедительный анализ этого явления был предложен в опубликованной в 1986 г. работе Ж.-К. Рюфена [J.-K. Rufin] под названием Le Piège. Quand l’aide humanitaire remplace la guerre (которое можно перевести так: «Западня. Как гуманитарная помощь становится заменителем войны»)[340]. Историческими вехами в современной истории описываемого феномена, на взгляд автора, стали: успех алжирского Фронта национального освобождения в получении признания своих баз по ту сторону алжиро-тунисской границы в качестве гуманитарных зон; популяризация романтических партизанских операций, проводившихся под руководством Фиделя Кастро, Эрнесто Че Гевары, Режиса Дебре; но более всего «биафрский» эпизод конца 60-х годов. Я согласен, что этот последний представляет особый интерес не менее чем в четырех аспектах. 1) Он показал лучше, чем любой другой пример, что умная пропаганда и профессиональные PR могут манипулировать гуманитарным импульсом и эксплуатировать его в своих целях; «Биафре», например, удалось убедить большинство потенциальных доноров в том, что нигерийская блокада представляет собой стратегию «геноцида» посредством массового голода, и тем самым отвлечь их внимание от того факта, что собственно сама политика сепаратистского руководства была частью проблемы[341]. 2) Этот пример является особо показательным с точки зрения того, как правовая и этическая путаница может послужить завесой для преследования определенных политических целей – от старомодной realpolitik, открыто проводимой французским правительством, до горячей поддержки биафрских сепаратистов, оказанной им во всем «западном» мире религиозными, политическими и гуманитарными организациями, выступающими за принцип добровольности[342]. 3) В Биафру поставлялись не только такие товары, полезность которых для проведения военных операций имеет косвенный характер и которые все же можно рассматривать в качестве чисто гуманитарной помощи, – продукты питания, медикаменты и т. п., – но и действительно необходимые для военных целей предметы – оружие и пр., – причем иногда даже теми же самыми самолетами. 4) Впервые всерьез был поднят вопрос, не способствует ли предоставление щедрой «гуманитарной помощи» затягиванию некоторых вооруженных конфликтов и, следовательно, неизбежному продлению неотделимых от них человеческих страданий[343].

Различие между гуманитарной помощью и другими видами помощи, более ценными в военном отношении, продолжает играть центральную роль в юридической оценке той или иной ситуации и в расчетах политиков и государственных деятелей относительно того, насколько они могут позволить своим государствам принять определенную сторону в конфликтах, в которых участвуют другие страны. Особенно ярко это проявилось в США, где различие между военной и гуманитарной помощью всегда было благодатным полем битвы во всевозможных внешнеполитических схватках между президентом и Конгрессом и где война, которая независимо велась президентом Рейганом и его администрацией против Никарагуа, довела смешение этих видов помощи до крайней степени. Например, поставки фирмой Oxfam-America сельскохозяйственного оборудования в виде помощи были в 80-х годах запрещены на том основании, что они являются «торговлей с врагом». Партизанское движение контрас, получавшее гуманитарную помощь из Вашингтона, заявило, что будет рассматривать чиновников, занимающихся вопросами иностранной помощи правительству, в качестве неприятельских целей, а никарагуанское правительство объявило, что расценивает «гуманитарную помощь», выделяемую контрас, как «военные поставки»[344].

Этот сравнительно небольшой пример с Никарагуа показывает, что в каждой ситуации, когда положение и злоключения «гражданских лиц» являются предметом заинтересованности воюющих сторон, может быть обнаружен большой набор вариантов политизированной гуманитарной помощи. Невозможно себе представить, чтобы не только классические национально-освободительные движения 60—70-х годов XX в., такие как АНК, СВАПО, МПЛА и т. п., но и не поддающиеся столь четкой квалификации и дольше существующие ООП, Народный фронт освобождения Эритреи и Народный фронт освобождения Тигре, сальвадорский Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти, афганские моджахеды, а также «красные кхмеры» (после их изгнания из Пномпеня) продержались бы в качестве единых движений столь долго и столь успешно без «гуманитарной» помощи, иногда огромной по своим размерам. Эта помощь из многочисленных внешних источников под разными флагами и лозунгами поступала в их лагеря и на их базы, которые обычно по необходимости обустраивались вблизи границ, внутри которых велись боевые действия[345]. С политической и военной точек зрения все это неудивительно. Только с юридической точки зрения это может вызвать удивление у того, кто принимает гуманитарную нейтральность, санкционированную доктриной равного применения, за чистую монету.

Моральное обоснование военной необходимости в jus ad bellum

Другое важное последствие формального разделения jus in bello и jus ad bellum выявить значительно сложнее, но оно, как можно показать, гораздо более серьезно. Так же как целое может быть больше, чем сумма составляющих его частей, точно так и части целого, отделенные от него, уменьшаются из-за отсутствия того, что давало им единое целое. Нечто подобное, по-видимому, произошло, когда относящаяся к войне часть jus gentium разделилась на две составляющие. В период раннего Нового времени те европейские умы, которые находились под влиянием какой-либо части jus gentium (мы можем лишь строить догадки по поводу того, было ли их мало или много в тот или иной определенный момент времени; наше утверждение носит качественный, а не количественный характер), вряд ли не были осведомлены о том целом, в которое входила эта часть. Одна и та же этика, одно и то же чувство религиозного долга пропитывало всю эту систему принципов и запретов. Совесть должна была бодрствовать до того, как началась война, и считалось, что она не обязательно должна засыпать до того, как война не закончится. Совесть, вполне удовлетворенная тем, что дело, за которое ее обладатель был готов убивать, справедливо (вопрос, который к тому моменту, когда Генрих V и его воины поспорили об этом накануне битвы при Азенкуре, уже был предметом заинтересованного обсуждения на протяжении более тысячи лет), могла затем быть призвана к ответу за то, как именно совершалось лишение жизни. И даже если военные действия велись в соответствии с установленными правилами, они в прежние века все равно рассматривались законодателями морали как повод к покаянию и епитимье[346]. Вполне возможно, что европейские христиане, которые были способны разделять сформировавшиеся в их культуре идеи интеллектуалов о войне, не могли вплоть до XVI в. отличить свои довоенные религиозные и моральные обязанности от тех обязанностей, которые накладывала на них начавшаяся война.

Современное концептуальное разделение «до» и «после» не может, разумеется, означать, что добропорядочные люди обязательно проводят такое различие. Выделение в практических юридических целях jus in bello в отдельную сферу не преуменьшило ipso facto значения jus ad bellum и его морально-этических требований. Авторы, разъяснявшие необходимость подобного разделения, утверждали, что все требования морали по-прежнему остаются в силе. Единственное, что произошло, так это завершение длительного процесса пересмотра контекста, в котором следует рассматривать эти требования, и все более широкое принятие идеи, согласно которой мораль людей, ведущих войну, в некоторых частных аспектах просто отличается от морали обычных людей в обычное мирное время. Моралист всегда стоит перед одной и той же проблемой: обосновать допустимость деяний – таких как лишение человека жизни и пр., – совершенных при некоторых исключительных обстоятельствах и с определенного момента времени, при том что до этого момента они были недопустимы. В войне, которая отвечает выдвигаемым моралистом критериям справедливости, законности и прочим, лишение человека жизни не является убийством, а враги бывают врагами только в определенный период времени. К тому времени, когда такое рафинированное объяснение экстремальных обстоятельств превратилось в склонность реалистов XIX в. описывать войну как состояние, при котором ценности мирного времени просто превращаются в свою противоположность, ущелье, пролегшее между двумя аспектами права войны, стало почти невозможно преодолеть, не оступившись. Для людей, мыслящих достаточно прямолинейно, афоризмов вроде бессмертного «все средства хороши в любви и на войне» по-прежнему было вполне достаточно, чтобы положить конец всякому моральному дискомфорту. Для более разборчивых более подходящим стало высказывание Наполеона, выразившего современное военно-политическое толкование требований jus in bellо, теперь получившего самостоятельность: «Мой главный принцип и в политике, и на войне всегда заключался в том, что любой ущерб, причиненный врагу, даже допускаемый установленными правилами [т. е. обычным правом], может быть оправдан только в той степени, в какой он абсолютно необходим; все, что выходит за пределы абсолютной необходимости, преступно»[347].

Это звучит вполне достойно, гуманно и совестливо, а кроме того, демонстрирует то осознание возможностей к самоограничению и ту готовность максимально их использовать, которые должен проявлять порядочный командир, пока «абсолютная необходимость» не воспрепятствует этому. Можно ли требовать большего? Поскольку оставшаяся часть данной книги в основном так или иначе посвящена проблеме различения в условиях войны «абсолютно необходимого» и того, что таковым не является, мы здесь можем более тщательно рассмотреть один из аспектов данной проблемы, который нигде больше в данной работе не затрагивается в явном виде. Это вопрос о том, может ли разделение двух jura повлиять на идею «необходимого», и если да, то в каком направлении? Мое утверждение состоит в том, что формальное отделение jus in bello от jus ad bellum действительно может оказать влияние на трактовку военной необходимости, причем почти наверняка негативное.

Эта чрезвычайно существенная возможность сама по себе заслуживает отдельной книги. Но написать хорошую работу на данную тему будет нелегко. Сбор адекватной доказательной базы для соответствующей аргументации потребует широких знаний в области военной истории; сам способ рассуждения изобилует опасностями, подобными минным полям и минам-ловушкам; и, более того, приступить к такому исследованию можно лишь с помощью довольно сложной категории «взаимоотношения между гражданскими и военными» и такого невероятно взрывоопасного понятия, как «военное мышление», – взрывоопасного, поскольку даже самые открытые для диалога военные, если заговорить с ними на эту тему, обычно будут отрицать, что таковое вообще существует. Они вполне резонно напомнят вам об огромной разнице в менталитетах, характерных для разных видов вооруженных сил и родов войск (не говоря уже о таком нелицеприятном факте, как соперничество между служащими внутри одних и тех же родов войск), и о большом разнообразии склонностей, умений и навыков, требуемых для службы в разных частях и учреждениях внутри каждого из них. Например, для военнослужащих такой армии, как британская, где различия между полками культивируются совершенно сознательно, идея общего менталитета, несомненно, будет выглядеть особенно нелепой. И все же, с гражданской точки зрения, военное мышление определенно существует. Солидарность, которую соперничающие между собой британские полки могут проявить в защите своей полковой системы, находится на одном конце шкалы, на противоположном конце которой мы можем видеть, как военные интересы (причем во всем мире) выступают единым фронтом против гражданских ценностей, которые они считают ценностями низшего порядка и вместо них ставят во главу угла ярко выраженную альтернативу, типичными особенностями которой выступают такие представления, как честь, повиновение приказу, мужество, презрение к смерти, верность воинскому долгу и т. п., т. е. альтернативные гражданским ценностям.

В этом состоят реалии военного мышления, и на этом я основываю свою убежденность в том, что вполне возможно разумно обсуждать его. Но в данном случае я предпочитаю сказать слишком мало, чем слишком много. Было бы чересчур просто вслед за представителями западной леволиберальной антимилитаристской традиции повторять, что когда гражданские лица утрачивают контроль над войной, а военные его получают, становится хуже. Заезженная фраза о том, что война является слишком серьезным делом, чтобы доверять ее генералам, содержит долю истины, вероятно, не бóльшую, чем если бы на место генералов в ней подставить политиков. Генералы могут быть глупыми, а солдаты – жестокими, но ведь и политики, и гражданские могут быть такими же. Более существенным, чем различие между генералами и политиками, является различие между разумными и достойными генералами и политиками, с одной стороны, и глупыми или жестокими генералами и политиками – с другой. А самым главным (хотя и реже всего принимаемым во внимание) является различие между культурами, в которых формируется соответствующий менталитет и поведение как генералов, так и политиков. Старая антивоенная концепция твердолобого «милитаризма» стала непригодной для серьезного использования, по крайней мере после того, как Альфред Вагтс опубликовал свою «Историю гражданского и военного милитаризма» несколько десятилетий назад[348]. В той степени, в которой понятие грубого милитаризма основано на представлении, что солдаты в целом являются дикими существами, это тоже выглядит слишком неправдоподобной для тех, кто внимательно читал книги об истории войн и военные биографии и мог убедиться, с одной стороны, что военным профессионалам могут быть свойственны огромная моральная ответственность, деятельное человеколюбие и т. п., а с другой стороны, что их опыт в делах невоенного характера мог научить их тому, что люди гражданские вполне способны проявлять ненависть, жестокость и жажду убийства. Старые, довольно прямолинейные характеристики не выдерживают даже самой щадящей критики.

Они также рассыпаются, если идти по другой проторенной дорожке. История, казалось бы, знает множество примеров, когда военные командиры, ведомые гордостью, целеустремленностью и чувством чести, устремлялись к высшей в их понимании цели – достижению «победы» – такими способами, которые не поддаются разумному пониманию победы, определяемой в чисто военных терминах как абсолютный и единственный антипод поражению; победы, добываемой любой ценой и поэтому в силу самой своей природы вряд ли содержащей в себе какие-либо элементы умеренности и долгосрочные планы на мирное будущее, подразумевавшиеся чистой доктриной jus ad bellum. Военная победа, понимаемая недвусмысленно, – это то, что военный образ мышления обычно лучше всего понимает и к чему стремится; но она может быть привлекательной для образа мысли и гражданских людей, и политиков. Немецкому обществу очень нравились слушать рассказы о страданиях французов в войнах 1870–1871 и 1914–1918 гг. А французское общественное мнение совсем не протестовало против мирного договора 1919 г., сурово наказавшего Германию. Позднее такие приверженцы тотальной победы, как Артур Харрис, Кертис Ле Мэй и Дуглас Макартур, имели множество сторонников среди гражданских лиц и политических деятелей (кстати, в числе тех, кто поддерживал Харриса почти до самого последнего момента, был премьер-министр Великобритании). Чтобы найти ответственных за то, что случилось во Вьетнаме, надо продираться сквозь запутанные дебри дипломатических, военных, политических решений и ухищрений. И тогда выяснится, что на каждого генерала, который предпочитал действовать более умеренно, чем требовали от него политические лидеры (речь идет о генералах сухопутных войск; по-видимому, в меньшей степени – о генералах военно-воздушных сил), можно найти другого, который обрушивался на противника более жестоко, чем того желало политическое руководство.

Вывод напрашивается сам собой: как бы ни влияло разделение jus in bello и jus ad bellum на ведение войны, ни одна из сторон системы отношений между гражданскими и военными не может считаться полностью ответственной за последствия этого влияния. Но это совсем не значит, что такое разделение никак не влияет на ведение войны. Те, кто бездумно повторяет фразу о том, что цель оправдывает средства, забывают, что некоторые средства могут изменить саму цель, а иные даже сделать цель недостижимой. Если две категории права – право, действующее до войны и во время войны, – не будут гармонично взаимодействовать между собой, настоятельные потребности законов военного времени будут обычно попирать довоенные правовые нормы сразу же после начала военных действий. Как хорошо сказал епископ Джордж Белл, открывая дискуссию по британской политике бомбардировок в начале 1944 г.: «Общий исторический опыт войн состоит в том, что не только сами войны, но и действия, предпринимаемые во время них в качестве необходимых с военной точки зрения, зачастую в момент их осуществления подкрепляются аргументами такого рода, по поводу которых, после того как война окончена, люди приходят к мнению, что их вообще не следовало слушать»[349]. Под давящим в военное время прессом необходимости победить – или, по крайней мере, любой ценой избежать поражения – трезвая оценка целей войны (в предположении, что таковые вообще первоначально имели место) неизбежно утрачивает всякую привлекательность, и довоенные принципы ведения войны вынуждены склоняться перед этой необходимостью. Нет нужды приводить примеры того, что и так хорошо известно. Только три из международных вооруженных конфликтов, имевших место после 1945 г. (один из них называется «войной» лишь из вежливости), приходят на ум в качестве примеров таких войн, которые не несут на себе в той или иной степени следов этого давления. Это уникальная по своим обстоятельствам и степени ограниченности война 1982 г. между Великобританией и Аргентиной, предпринятая с санкции ООН акция по изгнанию Ирака из Кувейта в начале 1991 г. и бескровная «рыбная война» между Исландией и Великобританией (и, в меньшей степени, Западной Германией), продолжавшаяся с перерывами с 1972 по 1976 г.

Стоит обратить внимание еще на один аспект взаимоотношений между двумя разделами права, прежде чем мы вернемся к средствам и методам, при помощи которых jus соблюдается (или не соблюдается) in bello. Это на деле двусторонний аспект, поскольку встроен в другие, более материальные отношения – между тем, как государство (или другая воюющая сторона) готовится к войне, и тем, как она ведется на практике. Время и технологии увели военное планирование и ведение войн очень далеко от простоты той эпохи, когда на войне самыми решающими факторами были погода и время года, когда оружие большинства воинов находилось под рукой и когда воины, по крайней мере на суше, обычно могли видеть, что именно они делают друг с другом. В наше, гораздо более сложное время то, как ведется война, определяется, по крайней мере в том, что касается ее материальной стороны, ранее принятыми решениями и наличием техники, приобретенной за месяцы, а чаще за годы до самих событий. Но каким именно образом они будут разворачиваться и какие войны придется вести на самом деле, довольно трудно предсказать заранее! Государства часто оказываются вовлеченными в войны, которых они не ожидали и не планировали. А войны, которые планировались, могут так и не начаться. Что действительно происходит, так это использование – возможно, вынужденное использование, скажут их апологеты, – методов и средств, которые едва ли уместны в конкретных обстоятельствах и которые почти наверняка не предусматривались довоенным планом, если таковой вообще существовал.

США создали гигантские бомбардировщики В-52 для того, чтобы иметь возможность бомбить Советский Союз, но на самом деле использовали их в припадке раздражения против Северного Вьетнама, Восточной Камбоджи, а также (в рамках санкционированной ООН кампании) в начале 1991 г. против иракских войск, вторгшихся в Кувейт. Учитывая, что положительный эффект, достигнутый таким образом во Вьетнаме и Камбодже, очень часто оспаривается, можно задаться вопросом, по какой именно причине использовались эти бомбардировщики – потому ли, что они имелись в наличии и известие о их применении могло поднять настроение и боевой дух войск, или же потому, что они были идеальным средством осуществить либо то, что разрешает jus in bello, либо то, что предпочтительно с позиции jus ad bellum (если оно вообще сколько-нибудь систематически принималось во внимание). Аналогичные вопросы обсуждались на протяжении полувека в многочисленных дискуссиях, вызванных широкомасштабными бомбардировками во время Второй мировой войны и последовавшей вскоре после нее войны в Корее. И действительно, в природе воздушных бомбардировок, похоже, есть нечто такое, что точно ставит их в самый центр обсуждаемой проблемы, – нечто, причиной чему служат одновременно дорогостоящая и впечатляющая техника, которая так и просится в бой; элитный личный состав, которому не терпится применить эту технику; чрезвычайная разрушительная мощь этого оружия, которое на протяжении почти всей истории его использования было невозможно применять абсолютно прицельно; исключительные сопутствующие эффекты в виде захватывающего зрелища, звукового сопровождения, преувеличенных ожиданий и видимых эффектов, одинаково впечатляющих как для самих военных, так и для мирных граждан; и, помимо всего перечисленного, еще и особые взаимоотношения с законами войны, окончательно не сформировавшиеся и эластичные, о которых мы уже говорили. Никакая другая сфера военной практики не знает столь крайних примеров того, насколько сильно могут искажать элементы jus in bello неуправляемые, бездумные или беспринципные командиры, чтобы оправдать сильнейшие отступления от того, что даже потенциально могло бы рекомендовать jus ad bellum.

Право в этих прискорбных взаимоотношениях играет скорее роль прикрытия, чем причины. Те причины, по которым военные операции иногда выходят за пределы рациональной связи с законными целями войны, кроются в самой природе войны и сражения. Это то, чем критически мыслящие военные историки зарабатывают себе на кусок хлеба. Например, Джон Киган в своем предисловии к книге «Маска командования» упоминает о современном явлении, свойственном «миру после Клаузевица», когда «офицеры-слушатели» европейских и американских военных академий штудируют учебники, которые «учат таким формам ведения войны, которые совершенно исключают политический или дипломатический расчет»[350]. Рецензент книги Эндрю Ламберта «Крымская война» замечает, что, «когда многочисленные армии вовлечены в длительные бои… само сражение становится целью; вовлеченные ресурсы и поставленный на карту престиж могут достигать уровня, совершенно не соответствующего стратегической значимости конкретного театра войны»[351]. Специалист по истории военного права может только добавить, что как бы ни было трудно праву воспрепятствовать развитию подобных процессов, если они уже запущены, эти трудности возрастают пропорционально степени, в которой правовые и этические соображения оказываются исключены из обсуждения целей, ради которых ведется война. Когда главнокомандующий воюющей стороны настаивает на том, что его единственной целью является победа, риску подвергается не только «другая сторона».

Дух гуманитарности и буква закона

Современное право войны в некоторых отношениях стало очень сложным. Но его самые сердцевинные элементы остались теми же, что и всегда: ограничить жестокости и ущерб, причиняемые в ходе вооруженного конфликта конкретным противникам, и защитить «невинные» жертвы, причем добиться этого путем проведения границы между теми формами воздействия, которые разрешены, и теми, которые не разрешены, а также между видами оружия, которые можно применять, и теми, которые применять нельзя. Оговорку «конкретным противникам» следует отметить особо. Эти ключевые ограничения и запреты, которые проще всего не заметить, поскольку в основном они являются неписаными и негласными, по-видимому, всегда менялись в зависимости от противника и ожидаемых последствий конфликта с ним. Основные правила внутреннего вооруженного конфликта могут отличаться от правил внешнего, правила конфликтов, имеющих место внутри одной культуры, религии или класса, – от правил конфликтов с противниками, находящимися вне их пределов; военные хитрости и вероломные приемы, допустимые (и даже приветствуемые) против иностранцев, могут восприниматься с осуждением в случае их применения против соотечественников и т. д.

В своем современном воплощении эта древняя, расплывчатая и бесконечно гибкая идея права в войне приобрела странный вид. Хотя она стала довольно сложной в своих наивысших проявлениях и вступила в благотворный союз с отраслью права, занимающейся правами человека, о чем уже упоминалось выше, в то же время она, наоборот, в целом чрезвычайно упростилась в двух важных аспектах. Она приобрела универсальный характер, т. е. перестала зависеть от региональных, национальных и других «вертикальных» различий и подверглась «горизонтальной» стандартизации. Эту стандартизацию можно наблюдать на трех уровнях применения права. На самом верхнем уровне, образно говоря, на вершине, находится хорошо известный и авторитетный корпус права, разработанный для применения в вооруженных конфликтах между государствами, – это тот уровень, к которому право в сфере прав человека имеет мало отношения. Уровнем ниже, можно сказать, на склонах вокруг вершины, находится менее значительный, но все же хорошо различимый корпус права (частично включающий и права человека), разработанный для применения к самым серьезным разновидностям насильственных конфликтов внутри государств. А еще уровнем ниже, в долинах, по большей части темных и лежащих в тумане, находится обширный, но разрозненный и вызывающий многочисленные споры корпус права (бóльшая часть которого относится к сфере прав человека), который по идее должен применяться ко всем остальным внутренним конфликтам, предположительно менее серьезного характера.

Вопрос о том, помогла или помешала такая стратификация соблюдению гуманитарного права, по-видимому, остается открытым. Может оказаться так, что юридический выигрыш (который, как склонны полагать юристы, имел место) повлек за собой потери в гуманитарной сфере. Но человеческое сообщество должно наилучшим образом использовать то, что ему досталось. Все эти тенденции имели место, и от этого никуда не деться. Они объяснимы исторически как составной элемент постоянно эволюционирующего международного общества государств. И они представляют собой систему, в рамках которой должно осуществляться любое серьезное изложение права и обсуждаться его реальное воплощение. Но таким образом образуется разрыв между сферами, на которых хотели бы сосредоточить свое внимание обладатели правового мышления, и сферами, которые волнуют тех, для кого характерно гуманитарное мышление. Для первых, во главе с профессиональными экспертами-правоведами, самой перспективной и благодатной областью является та, где право выглядит наиболее развитым и проработанным: это вершина, сфера действия конвенций, протоколов и их участников – Высоких Договаривающихся Сторон. И соответственно именно эта сфера является предметом большинства работ по МГП. Грязная работа, которая делается на склонах и в долинах, меньше попадает в поле зрения юристов и реже фигурирует в книгах, которые они пишут. С одной стороны, объем МГП, который, строго говоря, может там применяться, довольно ограничен и носит спорный характер; с другой стороны, оно на этих уровнях сосуществует с правами человека, обширной областью права как по своему содержанию, так и по предполагаемому применению, но которая, по сравнению с МГП, является неопытным новичком в гуманитарной сфере, еще не доказавшим своей практической ценности.

Но если обратиться к области практической гуманитарной деятельности, то здесь все выглядит иначе – подобно тому как смена светофильтра на объективе делает изображение одной и той же местности более теплым или более холодным.

«Официальные» разграничения между «международными» и «немеждународными» сферами применения права, такие жесткие и важные на бумаге, на практике выглядят неполными и «дырявыми». Доводы в отношении того, относится ли та или иная война к одному типу или к другому, а может быть, и к обоим сразу, по-видимому, относительно маловажны, так же как и то, следует ли квалифицировать конкретный вооруженный конфликт немеждународного характера в качестве такового с юридической точки зрения. Как показывают многочисленные примеры, приводимые в данной работе, соблюдение гуманитарных норм вполне может иметь место там, где этого никак не ожидают юристы-эксперты, и с равной долей вероятности отсутствовать там, где такие ожидания присутствуют. «На склонах» среднего уровня права воюющие стороны могут согласиться с положениями, позаимствованными с верхнего уровня, как призывает их сделать общая статья 3 конвенций 1949 г., своего рода устав среднего уровня права: «Находящиеся в конфликте стороны будут стараться путем специальных соглашений ввести в действие все или часть положений настоящей Конвенции». Но и на самом нижнем уровне ничто не мешает сторонам, даже в том случае, если их конфликт не подпадает под «статус ст. 3», сделать то же самое, если они искренне желают этого и если у них найдется приемлемый для всех нейтральный посредник, готовый оказать им помощь. В любом случае воюющим сторонам не надо штудировать учебники по МГП для того, чтобы проявить гуманитарные мотивы. МККК, который является наиболее вероятным кандидатом на роль нейтрального посредника, обладает большим опытом достижения договоренностей, позволяющих удовлетворить такие гуманитарные импульсы, где бы и когда бы они ни возникали. Скромное «право инициативы», которое наделяет Красный Крест компетенцией предлагать свои услуги в любых тяжелых обстоятельствах, не больше и не меньше способствует его полезности «на склонах» и «в долинах», чем в тех случаях, когда Женевские конвенции торжественно уполномочивают его быть посредником «на вершине». История замечательной деятельности МККК говорит о том, что он способен выполнять свою миссию в конфликтах всех уровней, от официального/открытого до иррегулярного/анархического, но ни на одном уровне, даже на самом верхнем, он не может быть уверенным в искреннем и теплом приеме.

Поскольку соблюдение гуманитарных норм может иметь место в конфликтах любого уровня из числа тех, по которым эксперты по МГП классифицируют все конфликты, а также ввиду того, что соблюдение их на более низких уровнях часто происходит по причине явной имитации того, что происходит на самом высоком, последующее обсуждение «средств и методов» не принимает во внимание эту классификацию и исходит из того, что они применимы во всех случаях. Мой метод в данном случае заключается в том, чтобы просто разобрать во всех существенных деталях логические следствия некоторых «неофициальных» кратких версий основ МГП, выработанных недавно с целью поощрять и облегчать усвоение обычаев, методов и средств, характерных для более высоких уровней, в конфликтах более низких уровней. Среди этих версий наиболее амбициозным и тщательно разработанным является проект «Декларации минимальных гуманитарных стандартов» (‘Declaration of Minimun Humanitarian Standards’), опубликованный в майско-июньском номере Международного журнала Красного Креста (IRRC) за 1991 г. и в 85-м выпуске Американского журнала международного права (AmJIL 85 (1991)). Сторонники этого проекта считают, что его распространение под эгидой ООН было бы наилучшим способом довести его смысл до общественного сознания[352]. Самой краткой является первая из серии подобных разработок, «Основополагающие нормы международного гуманитарного права, применимые в вооруженных конфликтах» (‘Fundamental Rules of International Humanitarian Law Applicable in Armed Conflicts’), которая была подготовлена Красным Крестом в 1978 г. и заняла всего одну страницу в сборнике документов под редакцией Робертса и Гюльфа (Roberts and Guelff). Ее замысел, очевидно, состоял в том, что она сможет принести максимально возможную пользу, на которую только способно такое явно «неофициальное» краткое руководство.

Тот факт, что презентация этой работы, столь превосходной в ее миниатюрном жанре, сопровождалась настойчивым подчеркиванием ее «неформального и неофициального характера», свидетельствует о неблагоприятных сторонах, вытекающих из особого положения МГП высшего уровня, и о том искаженном впечатлении, которое она производит[353]. Если некоторые правовые утверждения являются официальными и формальными, насколько серьезно следует воспринимать утверждения неформальные и неофициальные? Формулирование ответа на этот вопрос подразумевает ценностное суждение, но в 90-х годах XX в. он, вероятно, будет более сочувственным и менее догматичным, чем был бы восемьдесят или даже пятьдесят лет назад. Ныне больше не считается почти всеми само собой разумеющимся, что имеет значение только то международное право, которое было формализовано государствами, связавшими себя заключенными договорами и судебными решениями. Следует добавить, что оговорка «почти всеми» необходима, потому, что память о прежних универсалистских источниках международного права никогда окончательно не исчезала. Вдумчивый человек может почувствовать ее присутствие в праве войны. Самым известным случаем, когда она проявилась, выйдя из тени, стала преамбула к IV Гаагской конвенции 1907 г. Это так называемая Декларация Мартенса с ее ссылкой на «принципы права народов, поскольку они вытекают из обычаев, установившихся между цивилизованными народами, из законов человечности и требований общественной совести».

Прежде всего следует сказать, что Декларация Мартенса едва ли значила больше, чем щебетание ласточки о том, что лето еще не настало. Во второй половине ее столетнего существования ей стало придаваться гораздо большее значение, чем в первой. Она не привлекала заметного внимания до тех пор, пока общественная совесть победивших цивилизованных народов, устроивших послевоенные процессы над заведомо нецивилизованными противниками на возможно более твердых основаниях, не нашла идею «законов человечности» особо привлекательной и полезной. В частности, она добавила убедительности решению Нюрнбергских трибуналов о том, что IV Гаагская конвенция должна рассматриваться как обычное международное право, а также начинавшей в то время набирать силу тенденции таким же образом рассматривать и общие части Женевских конвенций[354]. Шедший параллельно и одновременно с этим процесс кристаллизации международного права в сфере прав человека внес свой вклад в складывавшееся убеждение, с тех пор постоянно присутствующее в литературе по МГП, что Декларация Мартенса была необычайно ранним провозглашением идеи, время которой пришло только теперь.

По мере все большего возрастания значения элементов обычая в МГП и их аналогов в сфере прав человека стал проявляться новый интерес к потенциально поддерживающему их содержанию еще более фундаментального уровня права, по-разному определяемого теми, кто больше других занимается его выяснением, как «императивные нормы общего международного права» (или иначе jus cogens) и как «фундаментальные (или базовые) права человека», из которых, в свою очередь, вытекают обнадеживающие отсылки к «первичным [требованиям или] принципам гуманности, которые предъявляют еще большие требования в условиях мирного времени, чем военного»[355]. Все это является той благодатной средой, в которой «неформальные и неофициальные» формулировки МГП могут привлечь серьезное внимание и получить более активную поддержку, чем та, на которую рассчитывают их осторожные и почти с неизбежностью обладающие «официальным» статусом авторы. Допуская, что понятие «общественная совесть» имеет некоторое отношение к реальности, безусловно можно исходить из того, что ей свойственна вера в то, что «ядро гуманитарного права должно оставаться одним и тем же применительно ко всем типам широкомасштабного и политически мотивированного насилия»[356].

Группы, вовлеченные в вооруженные конфликты внутри государств, иногда пытаются соблюдать гуманитарные нормы и еще чаще критикуют своих противников за их нарушение. Государственные деятели, комментирующие в своих выступлениях внутренние беспорядки в других государствах, не стесняясь в выражениях, критикуют и правительства, и повстанцев за применение варварских (читай – «незаконных») методов и средств. Общественной совести было нанесено оскорбление, когда самолеты никарагуанского диктатора сбрасывали бомбы на жилые кварталы Матагальпы в 1979 г. и когда югославские/сербские вооруженные силы обстреливали из тяжелой артиллерии жилые районы Дубровника в 1991 г. Применение иракским тираном боевых отравляющих веществ в 1988 г. против собственных подданных, не согласных с его политикой, вызвало еще больший протест, чем их использование Ираком против вооруженных сил противника во время войны с Ираном. Израиль совершает обмены «военнопленными» (в чрезвычайно неблагоприятной для себя пропорции) с государствами, которые не признают его существования, и с организациями, которые он категорически отказывается признавать. Когда бойцы Временной Ирландской республиканской армии убивают британских гражданских лиц, то иногда в качестве оправдания говорят, что те были убиты по ошибке, «как это часто случается на войне»; когда они закладывают бомбу большой мощности под лечебное отделение для военнослужащих в госпитале Белфаста, причиняя предсказуемый ущерб и его гражданским отделениям, местный политик выражает общее возмущение, называя подобную акцию деянием, «которое является военным преступлением в любой войне»[357]. Международное право признает беженцами только тех, кто уже пересек границу государства, но гуманитарные агентства ООН в равной степени занимаются и теми, кто этого не сделал. Считается нормальным, что «гуманитарная помощь» должна доходить до «гражданского населения» как при внутренних, так и при внешних войнах, но в обоих случаях из-за нее совершенно одинаковым образом ведется торг, выдвигаются условия и плетутся интриги. До тех пор пока внутренние вооруженные конфликты и социальные беспорядки, связанные с насилием, иногда все же будут сопровождаться явно выраженными признаками готовности уважать нормы и процедуры МГП, гуманитарные деятели будут предоставлять экспертам по юридической технике заботиться о том, «законны» или нет те или иные методы и средства, применяемые в той или иной конкретной ситуации. У прагматичного гуманитарного деятеля всегда есть готовый ответ, состоящий в том, что даже если они «незаконны», то все равно могут быть весьма полезны, если действовать так, как будто они законны. Но в любом случае квалификация какого-либо действия, согласно всем общепризнанным критериям, в качестве «незаконного» в реальности вовсе не означает, что ответственные лица будут привлечены к суду и получат по заслугам.

Глава 8

Методы и средства

Комбатанты, некомбатанты и гражданские лица

Поскольку целью законов и обычаев войны, там и где таковые вообще удается обнаружить, является накладывание ограничений при ведении вооруженных конфликтов, то отсюда с непреложностью следует, подобно тому как за ночью следует день, что основным принципом этих законов и обычаев должен стать запрет на те методы и средства, которые в случае их применения отрицали бы эту цель. Так как война неизбежно сопровождается насилием и по природе своей имеет тенденцию к эскалации, то полное отсутствие ограничений может привести лишь к таким масштабам взаимного уничтожения и разорения, которых цивилизованные народы в целом хотели бы избежать[358]. Пословица «все средства хороши в любви и на войне» несет в себе эгоистичную и утрированную идею, отождествляющую отношения между полами с отношениями между государствами или другими политическими силами, находящимися в состоянии войны. Конечно, зачастую весьма проблематично точно установить, что честно, а что нет; еще труднее решить проблему, являющуюся сиамским близнецом первой, что делать, если честный бой обречен на поражение. Однако именно с такого рода вопросами всегда приходится иметь дело тем, кто хотел бы драться по-честному, и именно такими дилеммами постоянно обременена их совесть.

Тем не менее законы и обычаи войны развивались, и в первые годы их кодификации был довольно неуклюже сформулирован их фундаментальный принцип: «Воюющие не пользуются неограниченным правом в выборе средств нанесения вреда неприятелю»[359].

В этом и последующих случаях, когда данный принцип заявляется в документах такого рода, вслед за его формулировкой приводится краткий перечень деяний и средств, подлежащих особому запрету. У непосвященных это вполне может создать впечатление, что исключительно к этим методам и средствам или по крайней мере в первую очередь именно к ним относится ограничение, налагаемое упомянутым основополагающим принципом. Но исторические факты свидетельствуют об обратном. Утверждение этого фундаментального принципа в отношении того, какие насильственные действия могут быть применены к «неприятелю», были сформулированы много позднее, чем было достигнуто предварительное фундаментальное ограничение; консенсус цивилизованных государств по поводу того, что вести военные действия могут исключительно комбатанты (именуемые так до сих пор) и их следует отличать от некомбатантов, которых ныне принято называть гражданскими лицами.

Законодательство, регулирующее то, что претенциозно именуется «защитой гражданского населения во время войны», проделало значительный путь с момента всеобщего признания этого основополагающего разделения. Выше уже было показано, как к трем уже существовавшим Женевским конвенциям (ЖК) добавилась новая, четвертая, посвященная защите гражданских лиц, находящихся на оккупированной территории, и т. д. Поскольку еще одна существенная причина страданий гражданского населения, особенно проявившаяся во время Второй мировой войны, – воздушные бомбардировки – в то время еще почти не была затронута, она была отнесена к оружию массового (т. е. неизбирательного) уничтожения и заняла первое место в списке методов и средств, которые юристам, занимающимся гуманитарными вопросами, еще предстояло рассмотреть. Не успела закончить свою работу Дипломатическая конференция 1949 г., а МККК уже предпринял первый из множества шагов, которые ему предстояло осуществить в течение следующих двух десятилетий для «ограничения опасностей, которым подвергается гражданское население в военное время» (так был озаглавлен проект правил, опубликованный им в конце 50-х годов XX в.).

Можно усомниться в том, был ли взвешенным этот первый шаг, предпринятый 5 апреля 1950 г., и проявил ли МККК достаточную мудрость в дальнейшем, когда стал все больше заниматься тем, что прежде было исключительной сферой действия «гаагского права». Его призыв к ВДС Женевских конвенций ускорить достижение соглашения по запрещению атомного и другого оружия неизбирательного действия, прозвучавший в 1950 г., не был абсолютно новым выходом за прежние рамки – во время Второй мировой войны МККК конфиденциально обращался к правительствам воюющих держав с просьбой прекратить площадные бомбардировки и бомбардировки с целью устрашения, – но в условиях политического климата, царившего в то время на мировой арене, этот призыв не мог не быть подхваченным направляемой из СССР «кампанией за мир во всем мире», в результате чего возникло впечатление, что комитет поддержал одну из сторон в холодной войне[360]. Ввиду подобных подозрений из-за убежденности правительств США и Великобритании (а скорее всего и их союзников по НАТО) в том, что МККК занялся делами вне его собственного круга обязанностей и компетенции, а также в силу того, что использование атомной энергии и контроль за ним представляли собой беспрецедентно сложный комплекс новых проблем, которые – что вполне резонно предположить – должны были решаться абсолютно новыми методами, проект правил, подготовленный в 1956 г. и одобренный в 1957 г. на Международной конференции Красного Креста, не нашел поддержки у тех правительств, на которые должен был произвести впечатление. Тем не менее в самом движении Красного Креста и юридических кругах, близких к нему, этот проект оставался весьма влиятельным документом. Никакая другая концепция МГП не смогла оказать более сильного воздействия на умы тех, кто на протяжении 60-х годовы XX в. все более активно выступал за авторитетную модификацию проекта, чтобы адаптировать его к требованиям все более разрушительных разновидностей войн и новых методов их ведения. Этот напор, который ощущался и в структурах ООН, занимающихся правами человека, был вознагражден серией конференций и докладов под эгидой ООН и МККК, кульминацией которых стало принятие в 1977 г. двух Дополнительных протоколов и Конвенции по обычным вооружениям тремя годами позже.

Первый Дополнительный протокол (который номинально предназначался, не будем забывать об этом, для применения исключительно в условиях международных вооруженных конфликтов) доводит до логического конца задачу обеспечения защиты гражданских лиц в военное время, стоявшую во главе повестки дня МГП со времен Второй мировой войны. Он довел до совершенства классическую дихотомию «комбатант – гражданское лицо», сузив до минимума категорию комбатантов и в то же самое время максимально расширив категорию гражданских лиц. Каждый, кто не является комбатантом, объявляется гражданским лицом, каждый объект, не являющийся военным, также объявляется гражданским; в случае сомнения обычно предполагается защищенный, т. е. гражданский, статус. Гражданским лицам объявляется, что они сохраняют защищенный статус, «за исключением случаев и на такой период, пока они принимают непосредственное участие в военных действиях», т. е. в случае если они принимали участие в повстанческой или партизанской войне и пережили эти события, то после этого снова могут стать гражданскими лицами. Комбатанты предупреждаются, что не должны выдавать себя за гражданских (например, для того чтобы их не заметили враги), если только они не чувствуют крайней необходимости поступить именно так, но в этом случае если они будут схвачены, то не могут рассчитывать на те привилегии, которые дает статус военнопленного[361].

При внимательном прочтении текста, сопровождающемся умелым чтением между строк, на самом деле выяснится, что гражданские лица не могут рассчитывать на то, что война обойдет их стороной, и что им может грозить опасность не только со стороны врага, но и со своей собственной стороны (например, в том случае, если они приблизятся к военным объектам). Однако случайный или неподготовленный читатель может получить совершенно иное впечатление от таких заголовков, как «Общая защита от последствий военных действий» (часть IV, раздел I), и, например, таких формулировок: «Гражданское население и отдельные гражданские лица пользуются общей защитой от опасностей, возникающих в связи с военными операциями» (начало ст. 51). Популяризация гуманитарного права не только принесла положительные результаты, но и создала определенные риски, особенно если учесть ту особенность этого корпуса права, что в нем жесткость и гибкость, как в избытке продемонстрировано в данной части книги, практически неразделимы, а для неискушенного ума даже и неотличимы друг от друга. Термин «международное гуманитарное право», успешно введенный в широкое употребление Движением Красного Креста и Красного Полумесяца, звучит не столь мрачно и парадоксально, как замененный им традиционный термин «право войны». Несомненно, именно такого результата и добивались. Однако можно усомниться в том, был ли он исключительно благотворным.

Более широкое распространение знаний об МГП и его высокая оценка принесли с собой опасность того, что слова, значащие одно для (предположительно) опытных в военных делах юристов, для которых эта терминология является элементом повседневной профессиональной деятельности, могут означать нечто совсем иное для активистов гуманитарной деятельности и широкой общественности, которые могут и не особо разбираться в реалиях современной войны и способах ее ведения. Что может сделать представитель неискушенной публики, кроме как придать словам их прямой и обычный смысл? Например, названия глав конвенций и в протокола, посвященных «пресечению» нарушений и злоупотреблений и подробно описывающих, как оно должно осуществляться, не могут не создавать впечатления, что нарушения, злоупотребления и прочие проступки, вероятно, на самом деле будут пресечены, хотя на практике дело обстоит следующим образом: в то время как подавляющее большинство таких правонарушений вообще никогда даже не расследуется, в тех немногих случаях, когда они становятся достоянием гласности, а лица, их совершившие, получают более или менее должное наказание, это происходит в рамках национальной военной юстиции, но никак не под эгидой ЖК. То же самое, вероятно, можно сказать и о положениях конвенций и протокола, касающихся «защиты» гражданских лиц.

На деле «защита» или «покровительство» является профессиональным юридическим термином. Это «золотое» слово МККК, обозначающее ту деятельность, на которую он уполномочен ЖК с целью лучшей защиты интересов определенных категорий лиц, подвергающихся угрозе во время вооруженных конфликтов или являющихся их жертвами. То же самое слово используется и в отношении раненых, больных, потерпевших кораблекрушение и попавших в плен комбатантов, и в этой связи оно несет вполне реальную смысловую нагрузку, точно так же, как и в отношении интернированных неприятельских (или «оккупированных») гражданских лиц. В таких контекстах это слово может быть реально воплощено на практике, а потому и безупречно в моральном плане, что не столь очевидно при его использовании в других обстоятельствах. Но что касается гражданских лиц в широком понимании, гражданских лиц в общем и целом – то для них возможность реально воспользоваться обещанной им защитой в значительной мере неизбежно зависит и всегда зависела от обстоятельств, политической конъюнктуры, государственных деятелей, случайностей, удачи и т. п., т. е. от всего того, чего солдаты никогда не забывают, но о чем вряд ли помнят гражданские. (Программа Красного Креста по «распространению» МГП не включает «военные исследования».) Гражданские лица, понимаемые в соответствии с предельно широким определением ДПI, не могут быть защищены в большинстве военных конфликтов в прямом и обычном смысле этого слова. То, что предлагают правовые инструменты в реальности, представляет собой всего лишь бледную копию идеала, к которому следует стремиться, надежду, что благоприятные обстоятельства могут в исключительных случаях позволить достигнуть этого идеала, а также широкий набор принципов, правил и практических советов, как это можно сделать более вероятным. Поэтому термин «защита» следует понимать в относительном смысле. Одна из задач оставшейся части этой главы состоит в разъяснении причин этого.

Стремление отличать комбатантов от гражданских лиц и таким образом увеличить шансы последних на получение защиты в военное время стало основным движущим мотивом развития современного МГП. Разграничительная линия между ними проведена значительно четче, чем раньше, но трудности ее соблюдения остались столь же значительными, как и прежде. Не исключено, что они даже обострились. Уже само официальное правовое определение гражданского лица стало вызывать столько вопросов, что постоянно существует тенденция к его «закавычиванию». Забота об удобстве читателя требует его более простого написания; тем не менее следует помнить, что вопрос до сих пор остается открытым.

Уместно начать этот безрадостный и (как опасается автор) непопулярный анализ эмоционального средоточия данного предмета с краткого повторения того, о чем уже шла речь в части I. Упоминание о средоточии предмета не является ошибкой. Это та его сторона, которая связана с сочувствием и состраданием, и она возникает одновременно и параллельно с признанием со стороны тех, кто воплощает благоразумие и собственный интерес, того факта, что существуют категории номинально «неприятельских» лиц, которым можно и даже желательно не причинять вреда, степень невовлеченности которых в конфликт или их полная непричастность к нему позволяют говорить об их «невиновности». Столь многие из них могут быть причислены к «невинным» или абсолютно неопасным (младенцы, инвалиды и глубокие старики – при любых обстоятельствах; женщины, дети и люди пожилого возраста – в большинстве обстоятельств), что воины, придерживающиеся цивилизованных стандартов, всегда искренне сожалели, что лишь в исключительных обстоятельствах могут гарантировать всем гражданским лицам, что те никоим образом не будут затронуты тяготами и страданиями, причиняемыми войной, как, например, в случае, когда военная кампания проводится в безлюдной пустыне, в необитаемых горных районах или на островах, население которых составляют в основном пингвины и овцы.

Но удаленность гражданских лиц от мест сражений на суше и на море может и не спасти их от вовлеченности в то, что им предшествует или за ними следует. Сравнительно новым феноменом в истории ведения войн является то, что армии некоторых стран теперь в состоянии передвигаться и питаться за свой собственный счет, а не за счет местного населения. Когда армии номинально не участвуют в сражениях (а это занимает бóльшую часть времени), они скорее всего либо передвигаются по вражеской территории, либо оккупируют ее. Когда военно-морские силы не ведут боев на море (а это занимает основное, если не все, их время), они, скорее всего, занимаются перехватом торговых судов и блокадой прибрежных районов, а возможно, еще и ведут обстрелы прибрежных территорий. В таких случаях, столь обычных в истории как сухопутных, так и морских сражений, жизнь и собственность гражданских лиц практически неизбежно подвергаются опасности, причем в той степени, в какой материальная база и боеспособность противника прямо зависят от благополучия гражданского населения, это преднамеренно.

Блокада вражеских портов и осада обороняемых объектов занимают значительное место в истории права войны именно потому, что предоставляют массу благоприятных возможностей для гуманитарной дискриминации. Гражданские лица, оказавшиеся запертыми в таких местах вместе с военными, особенно если они не обладают экономической значимостью, не могут не вызывать сочувствия с гуманитарной точки зрения. Не следует ли разрешить им покинуть осажденное место, чтобы не подвергаться опасностям, связанным с бомбардировками или голодом? Мнения по этому вопросу как в стане осажденных, так и у осаждающих могут расходиться. Военные могут быть не склонны предполагать, что гражданские лица, находящиеся в их расположении, не поддерживают те действия, которые совершаются от их имени и под лозунгом защиты их интересов, равно как могут легко поверить, что гражданские лица по другую сторону линии противостояния действительно поддерживают действия своих военных, совершаемые от их имени. Подобные вопросы возникали, к примеру, в связи с осадами, блокадами и бомбардировками Генуи в 1800 г., Атланты в 1864 г., Парижа шестью годами позже, Гавра в 1944 г., Вуковара и Дубровника в 1991 г. Могло ли командование соответствующих армий позволить гражданским лицам покинуть зону боевых действий без существенного ограничения спектра своих военных возможностей, и если да, то не несут ли командиры уголовной ответственности за то, что не сделали этого?

Если оставить в стороне население подвергаемых блокаде или осаде мест, гражданские лица, которых мы до сих пор представляли себе в качестве предмета наших рассуждений, принадлежат к категории абсолютно «невинных», неспособных на враждебную деятельность или оказание сопротивления; эти злополучные люди по незнанию и против своей воли оказались в районах вооруженных конфликтов, и в них невозможно увидеть «врагов», кроме как через мутное стекло варварства и фанатизма. В отношении этого ядра ныне действующей дефиниции не должно быть никаких разногласий. Но вокруг этого ядра можно увидеть множество разнообразных гражданских лиц, которые в этом смысле представляются не столь однозначно невинными и которых с большей или меньшей степенью определенности возможно отнести к категории «неприятелей», чье моральное право не подвергаться риску вооруженного нападения или самому вооруженному нападению не является абсолютно очевидным. Включение таких лиц в современное широкое определение стало результатом торжества двухсотлетней борьбы за идею человеческого достоинства, результатом двух веков профессионального самоуважения, гуманитарных устремлений, а также политико-правового ответа на них. Основными вехами на пути к 1977 году (как наглядно показано выше, в части I) были ошеломляющее (для того времени) утверждение, высказанное Руссо в 60-х годах XVIII в., о непреодолимом концептуальном различии между комбатантами и некомбатантами, и принятое столетием позже в Санкт-Петербургской декларации (1868 г.) ограничительное толкование «военных сил неприятеля». Таким образом, идея некомбатанта прошла путь от представления о лице, не принадлежащем к вооруженным силам неприятельского государства и не оказывающем им никакой помощи и поддержки, до представления о лице, относящемся к неприятельскому государству, но не носящем явно выраженной военной одежды и не принадлежащем к какой-либо официальной военной организации. На этом пути также было установлено, что не существует никакого правового различия между, например, крестьянином, занимающимся лесоповалом, и инженером, проживающим на вилле в городском предместье, или между гражданским населением доиндустриальной эпохи, не имевшим никакого политического влияния, и гражданским населением высокоразвитого демократического общества, которое таким влиянием обладает.

Мне представляется, что такая правовая эволюция сопряжена с рядом трудностей морального и политического характера. Она привела к созданию правовых норм, которые могут не соответствовать моральным и политическим реалиям обществ, находящихся в состоянии вооруженного конфликта. Такая ситуация выходит за пределы здравого смысла в той же степени, что и недифференцированное восприятие населения неприятельского государства в прошлые эпохи, хотя и в противоположном направлении. В прежние времена гражданские подданные неприятельского государства обычно считались отданными в полное распоряжение победителя в войне, который мог их истребить, обратить в рабство или переселить по своему усмотрению. В части I мы видели, как такая примитивная жестокость постепенно стала считаться неприемлемой и осуждаться как бесчеловечная. Было проведено различие между активным и пассивным неприятелем, которое понималось как разграничение между теми, кто, независимо от того, носит он военную форму или нет (как, в частности, в случае партизан и каперов), активно поддерживает военные действия или участвует в них, и теми, кто не делает этого (и обычно не носит военной формы). Несмотря на обременительные для населения и недостойные действия, бывшие неизбежным следствием жестких условий ведения кампаний на территории противника, а также жестокости и возмутительные факты, зачастую являвшиеся неотъемлемой частью блокад и осад, в XVIII и XIX вв. профессиональные армии считали, что это важнейшее разграничение в достаточной степени поддается соблюдению (когда они просто сражаются одна с другой – а именно так предпочитали вести сухопутную войну правящие элиты того времени), чтобы сделать его центральным стержнем права войны, каковым оно остается до сих пор. То, что происходило на море, играло меньшую роль; профессиональные действия немногих военно-морских флотов, способных осуществлять эффективную блокаду, привлекали сравнительно мало внимания, и в любом случае до 1914 г. невозможно было представить, чтобы эти действия имели те масштабы, которых они достигли всего лишь двумя годами позже.

В те самые годы, когда происходила канонизация этого разделения, стали множиться проблемы, связанные с его выполнением. Как уже отмечалось, трудности и осложнения буквально нахлынули на этот принцип: массовый военный энтузиазм и связанная с этим проблема определения того, в какой степени он был спонтанным, а в какой умышленно подогреваемым; мобилизация всего общества и экономики на достижение военных целей и индустриализация ведения войны, послужившая причиной этого; и одновременно со всем этим, как это ни покажется парадоксальным или даже противоречивым, распространение гуманитарных настроений, получение ими статуса признанного элемента демократических политических программ и их использование теми, кто может претендовать на статус гражданского лица и требовать расширения системы защиты, сопровождающей этот статус.

Для людей, которым доверена серьезная задача воевать и побеждать на войне, и прежде всего для тех, кто всерьез относился к традиционному стремлению не наносить вреда некомбатантам, эти изменения стали источником трудностей и недоумения. С одной стороны, тенденции в развитии права и стремление наиболее заинтересованных в этих тенденциях лиц были направлены на максимизацию защиты некомбатантов, в пользу чего, кроме прочего, имелся веский объективный аргумент: новые виды оружия массового уничтожения и средства их доставки делают чрезвычайно легкой максимизацию незащищенности некомбатантов. С другой стороны, некомбатанта, или, как его стали все чаще называть, гражданское лицо, стало в некоторых отношениях намного труднее распознать, чем в прошлом. Массовая политика и индустриализация создали так много новых способов, которыми для гражданское население могло вносить косвенный вклад в ведение войны, что понятие недифференцированного гражданского населения, к которой стремилось «прогрессивное развитие» МГП, оказалось балансирующим на грани утраты всякого доверия и убедительности.

Целиком и полностью «невинные» (согласно определению, данному выше) остались такими же невинными, как и прежде. Но как быть с взрослыми людьми, которые участвовали в политическом и психологическом подстрекательстве к войне и ее поддержке? Разумно ли и правильно ли защищать их от всех негативных последствий войны, за исключением чисто случайных, – той войны, которую они либо открыто поддерживали, либо, как это обычно бывало, по поводу поддержки которой ими достоверно заявляли их представители, находящиеся у власти? Таков политический аспект того «предела убедительности», к которому подошло данное базовое разделение. Что касается экономической стороны дела, есть факт, что гражданское население может принимать активное и даже решающее участие в обеспечении всем необходимым для ведения современной войны. Их участие могло выражаться прежде всего в изобретении, производстве и поставке всевозможных материальных ресурсов, которые требуются для ведения военных действий, и в поддержании работы всего оборудования, необходимого для функционирования современных организаций. Является ли правильным и разумным распространение на этих людей такой же защиты, какая предоставляется бесспорно «невинным», и гарантировать им такой же иммунитет? Очевидная неразумность и несправедливость такого подхода произвела настолько сильное впечатление на некоторых авторов межвоенного периода, что они предложили создать некую промежуточную категорию «квазигражданских лиц»[362].

На этот вопрос адекватного ответа как не было, так и нет. Единственный способ, которым можно защитить безусловно «невинного» от риска его присоединения к тем, кто не может быть столь обоснованно отнесен к этой категории, – это их полное физическое разделение. Такая идея не столь фантастична, как может показаться на первый взгляд. История сплошь и рядом изобилует примерами того, как еще до ожидаемого наступления противника организуется эвакуация некомбатантов из обороняемых местностей, а также примерами критики в адрес атакующей стороны, которая безжалостно заставляет их вернуться обратно. В некоторых европейских странах во время Второй мировой войны были предприняты попытки эвакуации всех детей и многих матерей из городов и районов, которые, как предполагалось, могли подвергнуться неприятельской атаке. МККК неоднократно выступал с предложениями о создании четко обозначенных демилитаризованных или «нейтральных» зон (ЖК содержат статьи, разработанные для того, чтобы облегчить их формирование) – своего рода резерваций для гражданского населения, куда не участвующие в военных действиях лица могут быть вывезены по соглашению воюющих сторон. До сих пор не было случая, чтобы потенциальные воюющие стороны заранее согласились на создание больших зон такого рода, но МККК тем не менее очень часто удавалось во время вооруженных конфликтов создавать подобные небольшие зоны ad hoc, когда ситуация на месте позволяла сделать это.

Этому неукротимому стремлению осуществить защитную сегрегацию самой «невинной» разновидности гражданских лиц, являющему собой одну крайность всего спектра мнений по поводу гражданского населения в военное время, противостоит другая крайность, заключающаяся в разной степени неспособности или нежелания вообще признавать существование этой проблемы. Для участников конфликтов, одурманенных коллективными идеологиями и страстями, может оказаться трудным или даже невозможным проводить различия между теми или иными категориями индивидов в составе общей недифференцированной массы чужаков, к которым они чувствуют враждебность. То, что нацистская Германия осуществила в деле уничтожения европейских евреев и цыган, было всего лишь специфически деловитым, масштабным, а впоследствии получившим широкую известность примером претворения в жизнь идеи, которая не раз возникала на протяжении мировой истории, и не в последнюю очередь в тех ее эпизодах, которые были связаны с созданием европейских империй и Соединенных Штатов Америки[363]. Не только биологическая, но и религиозная или политическая идеология может подтолкнуть к столь же тотальному истреблению собственных граждан, отнесенных в категорию классовых врагов, еретиков или неисправимых «подрывных элементов» жестокими режимами – особенно это относится к коммунистическим режимам (СССР времен Ленина и Сталина, полпотовская Кампучия), но недавние события в Иране, Ираке, Сирии, Пакистане, Индонезии, Гватемале, Сальвадоре, Югославии и Судане напоминают нам, что режимы с совершенно иной окраской могут иметь сходные идеи. В некоторых недавних случаях такого рода можно увидеть и то, как клановая и племенная принадлежность может послужить фактором, запускающим процесс поголовного истребления людей. Представляется, что эти характеристики играют важную роль в ухудшении и без того сложной обстановки во многих африканских странах, которую Алекс де Вааль описывает следующим образом:

«Кровавые столкновения из-за таких ресурсов, как колодцы, пастбища и плодородные земли, хорошо известны из африканской истории… Появление современных видов автоматического оружия… привнесло некий элемент инфляции в устоявшиеся принципы ограниченного взаимного уничтожения.

Теперь вполне возможно и довольно часто случается, что одна этническая группа осуществляет геноцид своих соседей. Торговцы, которые нуждаются в защите монополий на сужающихся рынках, заключают новые стратегические союзы с сельскими общинами, раскручивая цикл насилия… Войны ведутся против самой экономической основы выживания людей… Гражданское население, включая женщин и детей, представляет собой такую же цель для военного нападения, что и вооруженные мужчины»[364].

Таким образом, в некоторых из самых бедных стран обнаруживается тотальная война против гражданского населения, ведущаяся методами, позаимствованными у некоторых из самых богатых государств.

Поэтому современное право в сфере защиты гражданских лиц скорее всего не вполне удовлетворит исследователей, которых волнуют такие вопросы, как естественная справедливость и политический реализм (оставляя в стороне партизанскую войну, которая порождает громадные проблемы совершенно особого рода, о чем речь пойдет ниже). Некоторые разновидности военного менталитета устроены так, что они вообще не видят гражданских лиц, которым должна быть предоставлена защита; признаваемое правом различие между гражданским лицом и комбатантом для них не существует. В рамках других некоторым так называемым гражданским лицам нельзя предоставлять никакой защиты, а представители третьей разновидности, наделенные особенно живым воображением, идут еще дальше и доказывают, исходя из тех же самых принципов, что защиты скорее заслуживают некоторые так называемые комбатанты. И все могут согласиться с тем, что природа войны такова, что даже тем гражданским лицам, которые бесспорно заслуживают защиты, она на деле не может быть гарантирована.

Что же мы должны предварительно уяснить касательно этого обширного раздела МГП, прежде чем перейдем к рассмотрению некоторые его деталей и того, как он работает на практике? Во-первых, его несовершенства легче понять, если припомнить, что этот раздел, как и весь комплекс МГП, является продуктом не прозрачной логики или экспертного знания консультантов, но истории и политики – причем, можно добавить, трудной истории и жесткой политики (особенно в период 1968–1977 гг.). Во-вторых, хотя абсолютный характер простого разграничения между комбатантами и гражданскими лицами может быть оспорен с разных точек зрения, в пользу четкой разграничительной линии можно привести не меньше аргументов, чем в пользу размытой, и то, что упрощено до предела, может оказаться гораздо более эффективным рабочим инструментом гуманитарного права, чем бесконечное нагромождение сложностей. Столь категорический запрет, в некоторых частных аспектах совершенно неразумный, иногда может быть нарушен, но, по крайней мере, факт нарушения будет налицо, а его причины можно будет расследовать. Чем неопределеннее разделительная линия и обширнее уточняющие ее комментарии, тем больше возможностей она предоставляет для тех, кто готов брать на себя риск и хочет слишком широко «растянуть» границы дозволенного, и тем больше риск того, что проведению расследования будет препятствовать плотная завеса тумана. Как бы то ни было, эта дилемма является совершенно типичной. Обычные следователи, занимающиеся в мирное время расследованием уголовных преступлений, в случае обнаружения трупа первоначально не будут возражать против простого определения «убийство», хотя прекрасно знают, что впоследствии в этом деле появятся специфические квалификации. Их вызвали на место преступления, потому, что имело место «убийство» как таковое, а не «убийство в состоянии аффекта 3-й степени».

Одно дело – дать определение термину «гражданское лицо», и совсем другое – защитить такое лицо во время войны. Моя предварительная характеристика современного определения была предусмотрительно снабжена указанием на то, что способы покровительства гражданскому населению, провозглашенные в документе 1977 г., должны рассматриваться в контексте с не столь привлекающими внимание уточнениями, которые указывают, причем скорее в качестве выводов, чем непосредственно, на то, что именно должно и чего не должно делать гражданское лицо, если оно намерено сохранять свой покровительствуемый статус; подобным же образом, но более прямо они указывают и на то, что должны и чего не должны делать воюющие стороны, чтобы гражданское население могло пользоваться той защитой, которая предусматривается для него законом.

Независимо от того, как гражданские лица воспринимают свое положение и их личное отношение к нему, возможности выбора для них скорее всего будут ограничены, как только вокруг них начнет бушевать вооруженный конфликт. Взрослому гражданскому человеку размышлять о том, как на нем отразится война, и составлять мнение по этому поводу следует до того, как она начнется. И даже на этой ранней, более безопасной стадии свобода выбора может быть уже ограничена. Что касается женщин, то их возможности выбора всегда, по-видимому, были минимальными, а во многих культурах, очевидно, таковыми и остаются по сю пору. Но было бы ошибкой предположить, что мужское гражданское население обязательно находится в лучшем положении. Международное измерение политики в значительно меньшей степени поддается пониманию и контролю со стороны общества, чем внутреннее. Политические союзы и отношения, от которых в основном зависит участие во внешних конфликтах, теоретически могут быть открыты для влияния на них демократических политических процессов, там где таковые имеют место, однако даже в самых вроде бы подлинно демократических государствах принятие решений, которые в основном определяют направленность и характер будущих войн, – например, решений по поводу поставок оружия, военной подготовки, стратегического планирования и критериев определения целей, – включает, как известно, секретные аспекты, сохраняемые в тайне военными властями и их традиционными политическими покровителями соответственно под предлогом соблюдения профессиональной автономии и в интересах национальной безопасности. Кроме того, любая страна, независимо от ее военных приготовлений и ожиданий, в реальности не всегда получает ту войну, которая соответствует ее планам, а страны, которые не хотят войны или не ожидают ее, могут тем не менее обнаружить, что она пришла к ним. Программы по изучению МГП, реализуемые (если пользоваться профессиональной терминологией, подлежащие «распространению» [‘dissemination’]) организациями Международного Красного Креста и Красного Полумесяца, закладывают основу для лучшего понимания гражданскими лицами возможностей, открытых для них. Для того чтобы эти программы стали по-настоящему полезны, к этому необходимо добавить обучение некоторым элементарным основам политических наук. Война, если она случается, всегда изобилует шоками и ошибками, и это касается даже военных стратегов, от которых ожидается, что они лучше, чем кто-либо другой, понимают ее суть. Дальновидные информированные люди, заранее обдумывающие свой образ действий с гражданской точки зрения, не могут быть гарантированы от шоков и ошибок, и тем не менее, вероятно, в их власти использовать свое преимущество по мере развития событий, и они наверняка смогут избежать неожиданностей, которые эти события способны им преподнести.

Основная рекомендация МГП, адресованная гражданским лицам, заключается в том, что, поскольку их шансы на покровительство зависят скорее от их собственных склонностей (а не склонностей комбатантов, не говоря уже о рисках случайностей войны), они должны стремиться к тому, чтобы обеспечить сохранение различий между собой и комбатантами. Если же мы обратимся к тем инструкциям, которые МГП дает комбатантам, то обнаружим, что они очень четко сформулированы. Для гражданских лиц таких четких указаний нет. Объяснение этому факту носит отчасти исторический, а отчасти идеологический характер.

Необходимо отметить, что исторически судьбы гражданского населения мало заботили тех людей, которые играли центральную роль в создании законов ведения войн на суше на протяжении большей части тех веков, когда эти законы формировались. (Что касается войны на море, то дело обстояло несколько иначе, но здесь мы не будем касаться различий.) То, как соображения религиозного, философского и гуманитарного характера соединились, чтобы прояснить понятие некомбатанта и включить его в формулировки законов и обычаев войны, не может не радовать современный гуманитарный взгляд. Однако главными определяющими факторами развития этих законов были и остаются практики, принятые среди профессиональных комбатантов по отношению друг к другу, а также готовность правящих элит поддерживать эти практики. Для этих комбатантов решающее значение имело осознание ими того, кто они такие и как им следует действовать. Они полагались на распознание друг друга по униформам и знакам отличия, и каждая воюющая сторона с достаточной степенью уверенности предполагала, что другая сторона будет воевать, придерживаясь взаимно признаваемых правил. По вполне понятным причинам их представления о войне и идеи ее законов и обычаев вертелись вокруг них самих. Гражданское население лишь маячило на периферии этой картины. Самые осторожные гражданские, у которых оставалась хоть какая-то возможность выбора, сами предпочитали вообще тихо уползти за ее рамки. И только неосмотрительные, импульсивные и неинформированные из их числа целенаправленно стремились включиться в нее. Классическими примерами смешения ролей являются защита собственных домов и полей, жен и дочерей, городов и деревень. Патриотизм начинался у ворот собственного дома. После инцидента, зачастую заканчивавшегося трагически, можно было спорить о том, считать ли мирных жителей, взявшихся в такой ситуации за оружие, счастливчиками, которым повезло, если им это сошло с рук, или безумными храбрецами, если нет. Вряд ли что-либо могло в большей степени заставить солдат потерять человеческий облик, чем стрельба по ним тех, кто по всем стандартам профессиональной культуры не имел права браться за оружие. Профессионалы были не готовы осознать, что непрофессионалы могут думать, что они тоже обладают правами, и с легкостью отказывались от попыток понять, как эти права могли бы соблюдаться в военное время. Борцы сопротивления, партизаны, враждебно настроенное население и местные герои создавали для права войны проблемы, которые полностью так и не были решены. Все эти вопросы регулярно обсуждаются на международных конференциях по МГП, которые в результате либо упираются в неразрешимые противоречия, либо заканчиваются шаткими компромиссами, и это продолжается до сих пор.

В идеологических терминах неспособность МГП в настоящее время дать гражданским лицам более конкретные и конструктивные рекомендации, чем просто заверения в том, что теперь их юридический статус определен значительно четче, чем когда-либо ранее, можно объяснить тем, что она является продуктом патовой ситуации сосуществования двух противоположных философий войны, которые оно призвано приспособить друг к другу. С одной стороны, мы имеем элегантную философию военного профессионализма, кратко изложенную в предыдущем абзаце, в рамках которой комбатанты и гражданские лица четко дифференцированы, причем достаточно просто дать понять гражданским лицам, что до тех пор, пока они не приближаются к линии противостояния, комбатанты не будут стремиться втянуть их в него. С другой стороны, существует философия революционной вооруженной борьбы, сформулированная сторонниками ленинизма и маоизма на основе мирового народного и крестьянского опыта, в соответствии с которой различие между гражданскими лицами и комбатантами является нежестким, необязательным и вообще в конечном итоге не может быть ничем иным, как пропагандистской уловкой. Ни одна из этих философий не дает никаких поводов для радости мирному жителю, стремящемуся к защищенности. Действительно, профессионал, придерживающийся традиций и хранящий верность самым лучшим из них, может проявлять уважение по отношению к гражданским лицам как таковым, когда лично сталкивается с ними. Но один из способов проявления такого уважения состоит в том, чтобы переместить их всех поголовно из зоны военных операций, что может быть для гражданских весьма неприятным. В любом случае профессионал привык подвергать их риску, когда его представления о необходимости и пропорциональности диктуют ему, что в местности, где они находятся, следует провести те или иные военные операции.

МГП не дает никаких иных рекомендаций гражданским лицам, оказавшимся в подобной ситуации, кроме как принять все необходимые меры к тому, чтобы не быть принятыми за комбатантов, и не высовываться. Еще меньше оно может помочь гражданскому населению в условиях революционной или межэтнической войны. При таких обстоятельствах мирные жители сталкиваются с проблемой почти противоположного свойства. Вместо того чтобы убеждать военное командование в том, что они действительно не являются комбатантами, они теперь должны сделать все возможное, чтобы их не превратили в таковых помимо их воли. Борцы за революцию, даже если предположить, что лично они склонны к гуманности, имеют обыкновение рассматривать определенные категории мирных жителей как имеющих непосредственное отношение к происходящей борьбе – к примеру, землевладельцев, банкиров, владельцев магазинов; должностных лиц вроде мэров и другие представителей местной власти, священников, учителей, т. е. всех тех, кого в революционной среде принято считать «классовыми врагами». И в то же время исповедуемая ими философия может учить их, что в целом жизнь гражданского лица ничуть не более ценна, чем жизнь комбатанта, сражающегося за великое дело, которому все они служат.

Таким образом, судьба гражданского лица во время войны в значительной степени зависит от того, в каком качестве он воспринимается комбатантами и как в соответствии с этим восприятием будет работать право: обострит ли оно это восприятие или притупит его, и как забота права о безопасности гражданского населения соотносится с исполнением комбатантами собственного дела, состоящего в силовом противостоянии с комбатантами противостоящей стороны. Защита мирного населения стала самой главной общепризнанной целью МГП, а средствами ее достижения – указания комбатантам и налагаемые на них ограничения, которые определяют, что им можно делать и чего нельзя.

Разрешения и запреты

Современное право в отношении защиты гражданских лиц подробно изложено в ДПI. Его кажущаяся новизна обманчива. Бóльшая часть его содержания вполне соответствует критериям того, что уже стало общепринятым в качестве обычного права. Налицо их определенное развитие, но не изменение. Поэтому реакция государств, не ратифицировавших протокол, на эту его часть не была столь серьезной по сравнению с их реакцией на его более новаторские разделы. Не приходится быть разборчивым в отношении содержания обычного права, хотя нельзя запретить юристам спорить по поводу того, что это содержание на самом деле означает[365]. Основополагающие принципы остаются неизменными с того момента, когда право войны претерпело большую реконструкцию в конце 40-х годов XX в. Предполагается, что разъяснение практического смысла этих принципов вместе с добавлением подробного иллюстративного материала и устранением пробелов в действующем праве снизит степень, в которой его нормы неправильно толкуются, нарушаются и игнорируются.

Многочисленные запреты, налагаемые протоколом, как можно было ожидать, в основном касаются нападения на гражданских лиц и «гражданские объекты». Разрешения же строго ограничены нападениями на комбатантов и «военные объекты» и сопровождаются целым набором оговорок и предупреждений относительно того, как эти нападения могут осуществляться. В центре этих словесных кружев находится самое значительное из новшеств протокола – определение того, что такое военный объект и как распознать его при попадании в поле зрения.

Во втором параграфе ст. 52, озаглавленной «Общая защита гражданских объектов», запрятано следующее определение: «Что касается объектов, то военные объекты ограничиваются теми объектами, которые в силу своего характера, расположения, назначения или использования вносят эффективный вклад в военные действия и полное или частичное разрушение, захват или нейтрализация которых при существующих в данный момент обстоятельствах дают явное военное преимущество».

Эта формулировка смогла наконец-то удовлетворить потребность, которая остро ощущалась в течение долгого времени. Настоятельность этой потребности возрастала в прямой зависимости от увеличения разрушительной силы современных вооружений и взрывчатых веществ, что сделало ее проблемой XX в., хотя в принципе она восходит к незапамятным временам. У профессиональных военных, а также моралистов и юристов, которые пытаются указать им правильный путь, всегда есть идеи относительно объектов и лиц, которые могут подвергнуться нападению на законных основаниях, коль скоро у них есть идеи по поводу того, какие лица и объекты не могут подвергаться нападению. Поскольку осады и артиллерийские бомбардировки в силу самой своей природы не различали эти две категории объектов, то, как мы уже видели, регулярно возникали споры о правильных методах ведения таких действий[366].

Но применительно к случаю (более или менее) прицельного удара по объектам, поддающимся идентификации, не возникало никакой путаницы или споров. Сам принцип, что объект может быть атакован только в том случае, если он однозначно является «военным», не оспаривался.

Вопросы о том, достаточно ли было принятия этого общего принципа для того, чтобы достичь цели, ради которой он вводился, и не лучше ли было бы для ее достижения разработать более точное определение, стали предметом серьезного рассмотрения в первые годы XX столетия. По-видимому, в этом сыграла роль совокупность таких факторов, как усовершенствование средств массового уничтожения, индустриализация войны, а также нараставшее в обществе сочувствие к страданиям мирного населения. Были предприняты попытки включить определение легитимных военных целей в правовые тексты, и две самые ранние из них (и наименее амбициозные) в разной степени увенчались успехом, хотя и довольно скромным[367]. После Второй мировой войны можно было ожидать, что полученный во время нее опыт заставит реформаторов поставить этот вопрос во главу угла. Мощь оружия, которое стало называться оружием массового уничтожения, проявилась со всей ужасающей очевидностью. Столь же очевидными были бы последствия реализации этого принципа на практике, если бы оно было полностью оставлено на усмотрение неискушенных (или беспечно равнодушных) военных начальников и политиков, в той степени, в которой последние принимают участие в выборе целей для нападения. Но вместо того, чтобы стать первым пунктом повестки дня, вопрос был отодвинут в самый ее конец. Виноваты в этом были в равной степени победители и побежденные. Любой шаг, который выглядел как приравнивание безответственного, негуманного или неизбирательного определения целей к военному преступлению, был политически невозможен. Мы уже видели, что этот вопрос почти не затрагивался ни на одном из процессов над военными преступниками, обсуждавшихся в части II, а все попытки внести его в сферу действия новых ЖК были заблокированы.

Если бы эти события конца 40-х годов XX в. были единственной трудностью этого процесса, к вопросу об определении целей военного характера можно было бы вернуться вновь, чего энергично и добивался МККК после того, как были приняты новые конвенции и было завершено принципиально важное дело проведения судебных процессов над военными преступниками. Однако в то же самое время на горизонте возникла новая сложность иного характера. Именно тогда, когда мировое сообщество с достаточной степенью единодушия осудило старую практику ведения войн как неприемлемую, появилась новая, грозившая оказаться в тысячу раз более разрушительной. Была изобретена и применена атомная бомба, а разразившаяся «холодная война» свела практически к нулю шансы (и без того небольшие, но предположительно ненулевые) на то, чтобы взять этот вид оружия под такой международный контроль, который предотвратил бы его дальнейшее развитие и совершенствование. Государства, достаточно амбициозные и богатые для того, чтобы приобрести это новое мегаоружие, не могли не воспользоваться такой возможностью. До тех пор, пока только одно государство владело Бомбой, оно держало in terrorem[368] все враждебные ему государства. Но как только лидер враждебной группы государств также обзавелся собственной Бомбой, две сверхдержавы стали держать in terrorem друг друга. Старая доктрина сдерживания приобрела современный устрашающий ядерный смысл.

Здесь мы не будем углубляться во все разнообразие и преемственность стратегических доктрин, с помощью которых обладатели атомного оружия пытались объяснить самим себе, своим врагам и остальному миру, как они намерены использовать Бомбу, а точнее, как ее не использовать, поскольку и ее применение, и ее неприменение странным образом оказались уравнены в этом рационально-иррациональном дискурсе. Однако следует особо отметить то, что дискуссия о применении или угрозе применения ядерного оружия в условиях «холодной войны» не могла вестись в терминах классического права войны. Первое применение Бомбы в исключительных обстоятельствах середины 1945 г., явившееся кульминацией чрезвычайных событий всех предшествующих пяти лет войны, пожалуй, можно объяснить в этих рамках (хотя это до сих пор остается спорным). Те формы применения Бомбы, которые стали обсуждаться к началу 50-х годов, лежали целиком за пределами права войны, и по большей части так дело обстоит и до сих пор. В долгой истории права войны, и тем более в его модернизированном виде, каковым является МГП, невозможно было найти что-либо, что могло бы помочь разрешить проблемы, которые порождались оружием, обладавшим столь гигантской и неизбирательной разрушительной силой (включая воздействие на окружающую среду), какой обладало первое поколение ядерного оружия, а также проблемы, связанные с таким обоснованием его применения, как «взаимно гарантированное уничтожение».

Можно было найти определенную связь с jus ad bellum. Такая война, каковой она представлялась, не могла иметь никаких рациональных оправданий, и любые меры, которые ее предотвращают, даже на первый взгляд самые иррациональные, можно было бы только приветствовать и уклончиво поддержать. Но с jus in bello никакой связи не было, кроме чисто формального предположения, что применение Бомбы в случае реализации сценария взаимного уничтожения могло бы быть оправдано в качестве «репрессалии». Уважение к цивилизованным нормам поведения требовало постоянной ссылки на международное право, но мировое сообщество в надежде решить огромные проблемы, возникшие с появлением и распространением ядерных вооружений, вынуждено было обратиться к другим его областям, нежели МГП. Контроль над вооружениями и разоружение стали отдельной темой международных конференций, соглашений и договоров, в центре внимания которых находилась угроза ядерной войны и выработка собственных, сформулированных в своих специальных терминах ответов на вопросы, которыми озабочено МГП: сокращение стратегических вооружений, взаимное сбалансированное сокращение вооруженных сил, осуществление контроля, создание условий для взаимного доверия и т. п., – терминология, которая отсутствует в лексиконе МГП, но которая вроде бы способна указать осторожный, постепенный путь к достижению некоторых из его целей.

Влияние всего этого на продвижение МГП к выработке определения военных целей состояло в замедлении и осложнении этого процесса. Крупнейшие военные державы оказались, или позволили себе оказаться, связанными неразрывными узами с оружием массового уничтожения, для которого на ранней стадии его развития, когда оно было менее изощренным, обычное определение военной цели никак не подходило. Один из первоначальных вариантов ответа на вызов МГП включал предположение, что конвенционные определения потеряли какую-либо релевантность из-за практики государств во время Второй мировой войны, т. е. что оказались правы мрачные довоенные пророки, предрекавшие бомбардировки городов и гражданского населения, что оружие массового уничтожения никуда не исчезнет, а вооруженным силам, ориентированным на его применение, нечего стыдиться. Но вовсе не все, кто оправдывал угрозу массовых и ядерных бомбардировок, разделяли такой хладнокровный взгляд на этот предмет. Обладание ядерным оружием вполне совместимо со стремлением держать его под замком, если это можно сделать, обеспечив необходимую безопасность. Совершенствование оружия и пересмотр стратегической доктрины сделали возможным для США в конце 60-х годов вновь вернуться в основное правовое русло вплоть до того, что в 1968 г., когда под эгидой ООН была запущена программа реформирования МГП, они заявили: «Действительно существуют правовые принципы, регулирующие применение оружия; эти принципы равно применимы как к ядерному, так и к подобным ему другим видам оружия [читай – биологическому и химическому]»[369]. Однако США вместе с присоединившимися к ним Великобританией и Францией поставили условием своего участия в конференциях 70-х годов по реформированию МГП, что все принятые на них решения или согласованные правила не будут относиться к использованию ядерных вооружений, которые, помимо того что регулируются «уже принципами действующего международного права», являются «предметом отдельных переговоров и соглашений»[370].

Может ли то или иное государство принимать «принципы» и в то же время отвергать «правила», выведенные из них, – это всего лишь один из множества аспектов данной проблемы, вызывающий негодование у противников ядерных вооружений и обеспечивающий массу приятного времяпрепровождения для любителей юридических споров[371]. Для сторонников ядерных вооружений это различие имело довольно существенное значение, учитывая странную ситуацию, сложившуюся на тот момент. Но впоследствии, по прошествии пятнадцати лет, оно стало не столь значимым в результате успешного завершения ряда «отдельных переговоров и соглашений», которые в 1977 г. казались весьма отдаленной перспективой. Далее мы не будем углубляться в вопрос о том, распространяются ли нормы протокола, касающиеся военных целей и регулирующие удары по ним, только на обычные виды вооружений или также и на ядерные и другие «неконвенциональные» виды вооружений. Однако анализ самих правил вознаградит исследователей за потраченное время. Определение военных целей занимает центральное место в совокупности правил, призванных регулировать военные удары, наложить запрет на те из них, которые не имеют никакого смысла или просто злонамеренны, и ограничить размеры ущерба, причиняемого непродуманными или плохо проведенными ударами. Протокол дает разъяснение содержащимся в нем нормам, излагая некоторые принципы, но не раскрывает философии, которая обосновывает и разъясняет все это в целом. Он объясняет смысл правил не намного подробнее, чем ЖК, дополнением к которым он является. Он является правовым инструментом и в своем законченном виде воспринимается как труд юристов, написанный для юристов. То, что их профессиональный вклад был одним из многих наряду со вкладом специалистов других профессий, совместно принимавших участие в подготовке протокола, не отменяет другого факта, состоящего в общем признании того, что окончательной проверкой каждого предложения станет его способность «устоять в суде». Некоторые правила изложены таким замысловатым языком, а другие так тесно привязаны к скрытому контексту, что их смысл невозможно понять без соответствующих подсказок, которые юристы-международники рассматривают как нечто само собой разумеющееся: travaux préparatoires[372], «история переговоров» и официальный комментарий. Нельзя ожидать, что все это будет понятным для других наиболее заинтересованных сторон – военнослужащих на различных уровнях, политиков, дипломатов, бюрократов, сотрудников международных гуманитарных межправительственных и неправительственных организаций – и будет, так сказать, интериоризировано ими, если только не будет переведено на понятный им неюридический язык.

Давайте поэтому предварим рассмотрение этих правил напоминанием о той философии, которой они обязаны своим существованием. В соответствии с ней имеется две причины того, почему так важно избегать нанесения ущерба гражданским лицам. С одной стороны, есть простое гуманитарное основание, состоящее в том, что не причинять вреда другим людям, если только к этому не принуждают чрезвычайные обстоятельства, – это благое дело, т. е. такое поведение достойно человека, заслуживает одобрения с этической точки зрения и «естественно» с точки зрения законодателей; столь же благое дело (с учетом той же самой оговорки) – избегать нанесения ущерба имуществу гражданского назначения, особенно если оно представляет культурный интерес. С другой стороны, существует утилитаристское объяснение («искусственное», по сравнению с первым), что наносить вред гражданским лицам и их имуществу не имеет смысла, поскольку теоретически их значение ничтожно в военном противоборстве вооруженных сил, как в основе своей трактуется военный конфликт в МГП.

Следует заметить en passant, что эта философия так глубоко укоренились в неявных допущениях МГП, что в текстах договоров не дается никаких ее формулировок. Она не появляется ни в одном из текстов такого рода начиная с 1860-х годов. Можно считать этот факт заслуживающим сожаления. Как могут гражданские лица без этого понять смысл их особого, отдельного статуса и требуемое от них неучастие в военных действиях? По-видимому, ближе всего (хотя и косвенно) к этой философии подошли национальные руководства по военному делу – такие, например, как американское FM 27–10 (1956), – где в параграфе «Основные принципы» сказано, что воюющие стороны должны «воздерживаться от применения насилия в том виде и в той степени, в какой это не вызвано действительной военной необходимостью», – а также такие комментарии, как книга Жана Пикте «Развитие и принципы МГП» (Jean Pictet, Development and Principles of IHL, 1985), в которой «главный принцип гуманитарного права» определяется следующим образом: «Воюющие стороны не должны причинять своим противникам вреда, несоразмерного цели военных действий, которая состоит в том, чтобы уничтожить или ослабить военную мощь противника». Британское руководство 1958 г. являет по сравнению с этим любопытный контраст, свидетельствующий о разочаровании. В этом учебнике нет никакого сладкого сиропа для гражданских лиц! Пытаясь своим старомодным способом объяснить, почему правила таковы, какова они есть, – а фактически в параграфе 13 дается явное опровержение максимы Руссо! – и несколько раз ясно указывая на то, что гражданские лица не могут избежать вовлечения в неприятные ситуации, первый из основных принципов излагается в параграфе 3 следующим образом: «Любое применение силы и принуждения воюющей стороной оправданно в той степени, в какой это необходимо для достижения цели войны, т. е. для полного подавления противника в кратчайшие сроки с наименьшими затратами живой силы, ресурсов и денежных средств».

Опыт показал, что вооруженные силы в боевых условиях не всегда предпринимают серьезные попытки ограничить свои удары военными целями, а иногда и вовсе не делают таких попыток. Современная история учит, сколь ужасающими могут быть последствия войны для гражданских лиц, невоенных территорий, где эти лица в основном проживают, и объектов, имеющих культурную ценность, которые могут там находиться. К этому короткому списку запрещенных целей в последнее время добавилась еще и окружающая среда.

Разум цивилизованного человека не может найти оправданий для ударов по такого рода людям и объектам и все более сопротивляется тому, чтобы его «я», каким оно становится в военное время, оставалось жестоким или равнодушным по отношению к ним (NB: Я намеренно не говорю здесь исключительно о «вооруженных силах», поскольку и гражданские люди, планирующие войну и подстрекающие к ней, также несут за все это ответственность). Уже ко времени окончания Первой мировой войны возмутительность и опасность ситуации достигли уже достаточных масштабов, чтобы оправдать принятие каких-то мер. А к концу Второй мировой все настолько ухудшилось, что (как говорилось выше) некоторые даже стали утверждать, что время для действий упущено и предпринимать что-либо уже слишком поздно. Культ ядерного оружия, сам по себе не имеющий никакого оправдания и не допускающий замалчивания, в течение какого-то времени оказался удобным обоснованием для такой точки зрения. Но ядерная Третья мировая война, которая послужила бы бесспорным доказательством ее правоты, была предотвращена, или, как предпочитают говорить некоторые, ее удалось избежать. Аномалиям ее ядерной составляющей не было позволено затягивать до бесконечности завершение и без того сильно затянувшегося процесса определения допустимых действий и запрещения действий бессмысленных и подлежащих наказанию.

Разрешенные действия: военные цели

Определение «военной цели» [military objective] обязано своим несомненным успехом (если определять успех как его приемлемость для всех сторон и относительно легкое прохождение на конференции 1974–1977 гг.) сочетанию точности и гибкости. Может быть, более точным было бы вместо прилагательного «гибкое» употребить «пластичное», если исходить из того, что состав и структура предмета, к которому оно применяется, остаются неизменными независимо от того, какую форму он принимает и каким образом используется. Фокусной точкой этого определения является не перечисление объектов, как в наиболее авторитетном из прежних определений, содержащемся в проекте Гаагских правил 1923 г., а точность рассмотрения их отношения к военным усилиям противника. Целью может быть какой угодно и расположенный где угодно объект, при условии что в момент осуществления направленных против него действий сам объект «вносит эффективный вклад» в «военные действия» неприятельской стороны и что предпринятые против него действия «дают явное военное преимущество» (причем атакующая сторона уведомляется, что у нее могут быть иные альтернативы, кроме «полного разрушения» атакованного объекта). То, что было упрощено с одной стороны, усложнилось с другой. Определение военной цели (объекта) было релятивизировано. Вместо традиционной идеи Гаагского права, которое определяло ее как четко различимый, особый и поддающийся описанию тип места в пространстве: укрепления, военные казармы, военные порты, склады боеприпасов, заводы по производству вооружений и боеприпасов, военные транспортные средства и коммуникации, – у нас теперь имеется идея объектов, некоторые из которых, несомненно, будут носить военный характер постоянно (вроде тех, которые определяются в Гаагском праве), в то время как другие могут представлять собой военные цели сейчас, но не неделю спустя. Такое утонченное применение принципа избирательности в сочетании с различными запретами, которые будут рассмотрены в следующем разделе, имеет своей целью предотвращение масштабных разрушительных практик, продемонстрированных во время Второй мировой войны и позже, которые подразумевали правомерность уничтожения всего, что может представлять хоть какую-то ценность с военной точки зрения в любой момент в будущем, и в то же время эта формулировка приводит к тому, что сфера применимости понятия военной целесообразности недопустимо глубоко вторгается в гражданский сектор.

Намерения, которые двигали авторами, не могут не вызывать восхищения, а установленные стандарты не представляются недостижимыми. Американские эксперты, принимавшие участие в подготовке ДПI, были вполне готовы поддержать данное определение (в качестве приемлемой кодификации обычного права), поскольку были убеждены, что воздушные бомбардировки Северного Вьетнама, которые их страна производила зимой 1972/73 г., уже соответствовали этим стандартам[373]. Санкционированные ООН бомбардировки Ирака, проводившиеся коалиционными войсками в начале 1991 г., также по большей части осуществлялись с их соблюдением; и лишь о разрушении систем городского водоснабжения в центральной части Ирака, если оно производилось преднамеренно (что не доказано), нельзя с уверенностью сказать, что оно «давало явное военное преимущество… при существующих в данный момент обстоятельствах»[374]. Стандарты тем не менее являются строгими. Можно ожидать, что лишь немногие из решений, учитывающих эти стандарты, будут приниматься на столь высоком уровне и на основе столь высококачественной информации, как те, о которых только что шла речь. Качество информации решает половину дела. Командование вынуждено полагаться на те сведения, которые ему удалось получить, и, возможно, у него будет очень мало времени для принятия решения на их основе о том, какие именно действия следует предпринять. Несомненно, Великобритания выразила чувства, которые разделяли многие другие государства-участники, когда дополнила свою подпись под протоколом следующим «толкованием» ст. 52 и соседних с ней статей с 51 по 58: «Военные начальники и другие лица, ответственные за планирование, принятие решений о проведении ударов и их осуществление, с необходимостью должны вырабатывать решения на основе оценки информации, полученной из всех источников, которые имеются в их распоряжении в соответствующий момент времени»[375].

Даже в том случае, если военачальник располагает большим объемом информации и она заслуживает доверия, он, кроме того, должен заняться и другой половиной дела и, в качестве последнего средства, выработать свое собственное суждение. (Разумеется, вместо «него» может быть «она» или целый коллектив.) Он должен прийти к определенному выводу относительно «эффективного вклада в военные действия», «явного военного преимущества» и т. п. и может найти их не такими ограничительными, как задумывали некоторые их разработчики. Боте, Парч и Солф подчеркивают, что ничто в данном определении не делает неправомерными удары союзников по немецким военным целям в районе Па-де-Кале, что было частью их грандиозного плана по введению противника в заблуждение и осуществлению высадки своих войск, но не в районе Па-де-Кале, а в Нормандии[376]. Паркс расширяет определение до предела, а может, даже заходит еще дальше, когда утверждает, что понятие «военное» (применительно к «преимуществу») должно интерпретироваться достаточно широко и включать также стратегические, психологические и политические преимущества, а также говорит, что нельзя понимать значение слова «явное» в буквальном смысле, исключающем такой его смысловой оттенок, как «ожидаемое», если учитывать «туман войны и то, что многие решения, принимаемые в условиях войны, носят характер догадки»[377].

Аргументы Паркса сильны, но абсолютно убедительны. Некоторые из приводимых им примеров лучше подтверждают его тезис, другие – хуже. Самый показательный из них мы уже упоминали: бомбардировки Северного Вьетнама в рамках операции «Лайнбеккер II» [Linebacker II] зимой 1972/73 г.[378] Никакого тумана войны и догадок в данном случае не было!

Замысел этих бомбардировок вполне можно назвать «политическим», но он находился в настолько тесной, явной и просчитанной взаимосвязи с военными соображениями, что вопрос о том, считать ли их носящими политический или военный характер, есть исключительно дело личного вкуса. Более того, сами бомбовые удары были нацелены на военные объекты настолько точно, насколько это было возможно, и американские авторы, в том числе и сам Паркс, с гордостью обращают внимание на этот факт как на доказательство того, что их страна соблюдала принятые ограничения. Наименее убедительным из приведенных им примеров является внезапный американский бомбовый удар по «целям в Ливии, имеющим отношение к террористам» в середине апреля 1986 г. Неужели это деяние не заслуживает подобающего места в споре о законах войны? В той степени, в которой оно может быть оправдано, оно должно считаться актом контртеррористического самосуда, объяснимым не столько в терминах права, сколько в терминах его неадекватности; причем речь не идет о праве вооруженных конфликтов, поскольку эта акция имела место в совершенно мирное время.

Значительно сложнее случай авиационного налета Дулиттла на Токио в апреле 1942 г., произведенного горсткой смельчаков на бомбардировщиках, стартовавших с американского авианосца. Бомбардировка и пулеметный обстрел (который нужно признать неблагоразумным), степень неточности которых ничуть не превосходила того, что и следовало ожидать, никак не оправдывали взрыва негодования японских властей. Если с американской стороны и существовал определенный элемент расчета, что налет вызовет беспокойство и растерянность у японского командования, то, как показали события, этот расчет оправдался. Но основной расчет в то время и оправдание, которым больше всего и руководствуется Паркс, состоят в том, что эта вылазка «послужит огромным стимулом для подъема боевого духа американского народа после серии поражений американских вооруженных сил в течение предыдущих пяти месяцев». То есть, выражаясь его собственными словами, военное преимущество, полученное в результате этого налета, было психологическим, и не потому, что налет должен был вывести неприятеля из равновесия, а потому, что он должен был приободрить собственный народ. Такая линия рассуждений представляется весьма опасной. Она сдвигает критерии вынесения суждения от предположительно рациональных и объективных в сторону вероятно иррациональных и явно субъективных.

Теория решений, принимаемых с учетом права войны, говорит о том, что скорее всего они будут рациональными, поскольку, во-первых, лица, их принимающие, обучены этому предмету и (если повезет!) располагают временем, чтобы хорошенько обдумать, в чем эти решения состоят. Во-вторых, само это право приходит к нам целиком пропитанным разумом во всех его разновидностях: разумом классического (оно же христианское) естественного права, первоначального давшего жизнь jus gentium, разумом Просвещения, сделавшего международное право неотъемлемым элементом цивилизованных международных отношений, разумом европейской военной науки, которая была преисполнена самодовольства от того, что сумела найти возможность совместить право с собственными задачами[379]. Для образованных государственных деятелей, стратегов и военных сознательный отход от этого пути разума и объективности едва ли простителен. Однако в сознании масс, будь то бойцы на фронте или мирные граждане за их спиной, существует множество предлогов для того, чтобы почти ничего не знать о МГП, не понимать той разумности, которая в нем заключена. Правительства и военачальники могут оказаться перед весьма нелегким выбором, когда недостаточно информированное и возбужденное общественное мнение будет требовать от них действий, которые заведомо сомнительны. Великолепный монастырь Монте-Кассино стал всего лишь самым известным из множества обороняемых объектов во время Второй мировой войны, которые пехота союзников была не склонна штурмовать до тех пор, пока они не были превращены в руины воздушными бомбардировками, несмотря на тот факт, что немцы научились переживать такие бомбардировки и обнаружили, что оборонять руины не сложнее – а иногда и легче, – чем нетронутые здания. В подобных случаях для пехоты был важен субъективный психологический стимул, который она получала при виде эффектно рушащихся зданий. Если удовлетворение психологических нужд своей стороны включается в определение военной цели (объекта), то это не способствует самоограничению и рациональности.

Запреты

Террор, неизбирательные бомбардировки, голод

Данное в ДПI определение военной цели (военного объекта), нападение на которую допустимо, дополняется разнообразным набором мер предосторожности и запретов. Меры предосторожности должны приниматься в момент обдумывания и планирования нападения, а запреты касаются тех объектов, которые ни в коем случае не должны подвергаться нападениям. Критически настроенный читатель может задаться вопросом, а не выглядит ли это как «масло масляное»? Не являются ли запреты теми же разрешениями, если взглянуть на них с противоположной стороны? Если рассуждать логически, то так оно и есть. Но если смотреть на это с точки зрения истории и политики, то они свидетельствуют очень о многом. Запреты касаются методов и средств, которые, как показал опыт вооруженных конфликтов, представляются особо отвратительными и неприемлемыми и без которых, как можно надеяться, не впадая в утопизм, цивилизованные воюющие стороны способны обойтись.

Пожалуй, самый далеко идущий из всех запретов состоял в том, что было запрещено умышленно терроризировать гражданское население. Этот термин упоминается лишь однажды в одной-единственной статье: «Запрещаются акты насилия или угрозы насилием, имеющие основной целью терроризировать гражданское население», – гласит параграф 2 ст. 51. Но потенциально диапазон действия запрета может быть широким и разнообразным. Особо следует выделить употребление слова «основная» [ «primary»]. Речь идет не об устрашении, возникающем как побочный результат. То, что гражданское население скорее всего будет напугано, если вблизи проводятся военные операции, не подлежит никакому сомнению. По большому счету в этом отношении мало что можно предпринять, кроме эвакуации населения из тех местностей, которые могут стать объектом нападения, или заблаговременного предупреждения о предстоящем нападении со стороны командования атакующей стороны. Эти меры предосторожности, вполне осуществимые при определенных обстоятельствах, настоятельно рекомендуются протоколом[380]. Попытки некоторых африканских и арабских государств распространить этот запрет также и на методы и средства, вторичным или побочным результатом применения которых может быть устрашение населения, следует рассматривать как свидетельство либо слишком легкомысленного подхода к работе CDDH, либо решимости использовать ее в своих узкогрупповых (а точнее, в антиамериканских и антиизраильских) целях[381]. Но даже без этого фантастического расширения запрет на преднамеренное применение террора представлял собой гигантский шаг вперед. Он был направлен на защиту ключевых уязвимых мест гражданского населения в условиях современной войны и положил конец одному из самых отвратительных обычаев ведения современных войн.

Гражданским лицам, и едва ли это нужно повторять снова, редко удавалось избежать последствий военных операций неприятельской стороны. Помимо тех страданий, которые могли быть сопутствующими и неизбежными, гражданские лица в определенных обстоятельствах становились объектом преднамеренных действий со стороны вооруженных сил, например когда они оказывались внутри осажденных населенных пунктов, когда их жизнеобеспечение зависело от уязвимых каналов снабжения, сухопутных или морских, когда вторгнувшиеся или оккупационные войска имели возможность добиться от них полного подчинения. В запутанной истории осад и блокад, рейдов и захватов, вторжений и оккупаций можно различить действие двух совершенно определенных мотивов: мотива экономической войны и мотива психологической войны. В первом случае намеренный ущерб причинялся неприятельскому гражданскому населению, которое работало на поддержание экономической системы своей страны и по поводу которого считалось, что будет правильным заставить его пережить ее крах. Во втором случае целью было намеренно нанести ущерб гражданским лицам противника, которые считались политически влиятельными и причастными к принятию решений, связанных с началом, продолжением или окончанием войны. Считалось, что, поскольку гражданские лица все же представляют собой отличную от комбатантов категорию, которая предположительно не должна подвергаться физическим рискам, характерным для комбатантов, воюющим сторонам, заботящимся о соблюдении правовых норм, следует стараться ограничить степень ущерба, причиняемого мирным жителям. Они должны были быть в состоянии продемонстрировать, что этот ущерб сильно отличается от того, который причиняется комбатантам, причем в меньшую сторону. Но с течением времени это становится все более сложным и менее благодарным делом. Индустриализация и демократизация способствовали усилению роли экономической системы в военных усилиях, что, в свою очередь, породило представление об ответственности гражданского населения за ведение войны. Разрушение экономических систем и деморализация населения стали рассматриваться как новые альтернативные способы достижения победы в войне, притягательность которых сильно возросла после 1918 г., поскольку они обещали победу без той массовой бойни, которая имела место на Западном фронте в Первую мировую войну.

Но то, что эти новые методы ведения войны могли перенести всю тяжесть потерь с комбатантов, которые должны всегда быть готовы к этому, на гражданское население, которое к этому совсем не готово, не все новаторы ясно себе представляли, и многие из них вовсе этого не желали. Но именно это в той или иной степени и произошло. К тому времени, когда наиболее промышленно развитые и в наибольшей степени склонные к правовому мышлению страны – участники Второй мировой войны научились тому, как довести до технически возможного совершенства практику экономической войны и стратегических бомбардировок, мало что осталось от доверия классическому требованию, согласно которому гражданское население противника не должно подвергаться участи комбатантов, испытывающих на себе всю тяжесть войны. Террор стал привычной частью жизненного опыта гражданского населения в военное время, причем иногда он осуществлялся преднамеренно.

Отличить преднамеренные действия от непреднамеренных – не такая уж простая задача, и вот почему. Во-первых, жертвы Второй мировой войны, от которых, разумеется, поступило основное число жалоб подобного рода, находились в обстоятельствах, мало способствующих тому, чтобы отличить одно от другого. Страдавшее от визитов британских бомбардировщиков гражданское население Германии стало называть их всех без разбору словом Terrorflieger[382]. Но действительно ли они заслуживали такой характеристики, может быть установлено только в результате тщательного расследования каждого конкретного налета, задач, поставленных перед экипажем, и того, как эти задачи выполнялись. Во-вторых, как уже отмечалось выше, нападающая сторона может с удовольствием осуществлять одновременно и те и другие действия или скрывать одни (неприглядные) под покровом других (допустимых): раздвоенное состояние сознания, знакомое теоретикам бомбардировочной войны во всех основных авиационных державах, когда они начинали свои разработки в конце 1920-х годов, и пронизывавшее теорию и практику площадных, или «ковровых», бомбардировок, которые принесли столько смерти и разрушения в первой половине 1940-х годов. И, наконец, в-третьих, к двум более или менее допустимым мотивам давления на гражданское население, приведенным выше, добавился еще один, причем он столь тесно переплелся с ними, что его влияние невозможно измерить, – это террор в чистом виде, для которого вообще не может быть никаких законных оправданий.

Идентифицировать «террор» не всегда легко, поскольку применяющие его воюющие стороны, особенно если они считают необходимым соблюдать видимость приличий в глазах нейтральных наблюдателей, стараются запутать вопрос с помощью правдоподобно звучащих объяснений, в которых может присутствовать и некоторая доля истины. Выявление случаев незаконного террора скорее является предметом психоанализа и определения соразмерности – одним словом, есть вопрос оценки, – нежели непосредственной идентификации. Герника действительно представляла собой сухопутный и речной транспортный узел, имевший определенное военное значение. Роттердам действительно был обороняемым городом в день разрушения его исторического центра. Через Дрезден, один из самых крупнейших городов, расположенных в непосредственной близости от немецкого Ostfront[383], действительно проходила стратегически важная железная дорога, и западные союзники действительно обещали Сталину предпринять со своей стороны что-нибудь такое, что поможет продвижению русских войск. Каждую из этих известных бомбардировок можно рассматривать как преступную, но только после проведения тщательного анализа конкретных исторических обстоятельств. Переходя от воздушных налетов и бомбардировок к другим случаям применения террора, следует отметить, что действительно существовала проблема народно-патриотического сопротивления, с которым оккупационные войска стран Оси должны были как-то справляться. И историк, которому свойственно правовое мышление, поступит неправильно, если не будет считаться с этим. Но точно так же он будет не прав, если не отметит, что были и другие способы ответить на это сопротивление, чем массовые расправы вроде тех, которые произошли в Лидице и Орадуре, когда в качестве репрессалий на одного убитого немецкого солдата приходилась сотня расстрелянных местных жителей, или бесследные «исчезновения» в соответствии с директивой Nacht und Nebel[384].

Слово «терроризм» до настоящего времени не употреблялось так, как могло бы. Причиной тому служит то, что обычное использование слова «террорист», в соответствии с первоначальным значением, восходящим к XIX в., когда «террористами» называли подпольных убийц и бомбистов, несет в себе достаточно конкретный смысл: убийство священника или политика, пытки задержанного, закладка бомб на железнодорожной станции или под автомобилем и т. п. На первый взгляд этот смысл едва ли вписывается в контекст типичных действий, имеющих место во время крупных военных конфликтов и являющихся непосредственным предметом целого раздела ДПI, включающего ст. 51. И все же слово «терроризм» можно употреблять в широком смысле, поскольку содержащийся в ст. 51 (2) запрет распространяется на эти специфические акты террора в той же степени, что и на все остальные. Конечно, в данном случае следует добавить ту же оговорку, что и во всех остальных случаях, а именно что ДПI касается исключительно международных вооруженных конфликтов, и его применение (полностью или частично) к другим ситуациям может быть связано с определенными проблемами юридического характера. Но, как обычно, к этой оговорке должно быть приложено еще и дополнение, подтверждающее, что ее применение к иным случаям, нежели международный вооруженный конфликт, не является невозможным, если для этого есть благоприятные политические обстоятельства. Также следует иметь в виду, что ДПII, который в большинстве тех положений, где он дублирует ДПI, является довольно бледным отражением своего старшего брата, в данном вопросе слово в слово повторяет его формулировки (в ст. 13 (2)).

Таким образом, к запрещенным актам террора в тех случаях, когда МГП применимо во всей его полноте или конфликтующие стороны склонны его применять, следует относить то, что делается земле из подполья, а также то, что обрушивается на землю с воздуха[385]. В современных условиях гражданское население наиболее явно подвергается преднамеренному террору со стороны правительств и их вооруженных сил, которые находятся в состоянии серьезного конфликта со своим собственным народом или с другими народами, находящимися под их властью, а также со стороны повстанцев, которые представляют (или претендуют на то, чтобы представлять) эти народы. Убийства и «исчезновения», похищения людей и бомбовые атаки, изнасилования, пытки, запугивание и тому подобные действия, а также угроза их применения – некоторые пункты этого знакомого всем жуткого списка в большей степени присущи противоповстанческим или контрреволюционным действиям, другие – повстанческим или революционным. Но их общими чертами является то, что их цель – путем террора добиться от гражданского населения полного подчинения, а также тот факт, что все эти действия запрещены идентично сформулированными статьями обоих Дополнительных протоколов независимо от того, являются ли они незаконными в соответствии с другими статьями и разделами МГП, как это на деле и бывает в большинстве случаев.

Неизбирательные нападения и запрет на них занимают много места в той части ДПI, которая посвящена защите гражданских лиц. Это явилось ответом на те проблемы и на то возмущение, которые ясно обозначились уже к окончанию Второй мировой войны и актуальность которых выросла с тех пор пропорционально непрекращающемуся развитию средств массового уничтожения и готовности обладающих ими государств пойти на их применение. Но дело осложнялось тем, что неизбирательность стала привычной особенностью некоторых общепринятых практик ведения войны, причем не только террористических. Все знают, что случайная или сопутствующая неизбирательность порой неизбежна; единственное, что можно с этим сделать, – это сократить ее настолько, насколько возможно. Но в отношении одной, особенно важной современной практики ведения войны был выдвинут аргумент, что она вполне правомерным образом включает в себя элемент осознанного неизбирательного применения. Это стратегические бомбардировки, история которых представляет собой классическую иллюстрацию того, что происходит с этикой и правом, когда наука и техника предоставляют в распоряжение воюющих сторон весьма заманчивый новый вид оружия, применение которого невозможно удержать в установленных границах. Мы уже рассматривали этот вопрос в разных контекстах. Теперь мы должны вернуться к его рассмотрению еще раз.

Проблема стратегических бомбардировок заключается в том, что чрезвычайно трудно производить их избирательным образом, попадая точно в цель. Задачи такой бомбардировки могут быть вполне правомерными, но как их решить правомерным образом? Жаркие споры вызывал и продолжает вызывать именно вопрос о том, оправданны или нет случайно произведенные во время таких бомбардировок разрушения, которые сами военные предпочитают называть «сопутствующим ущербом». Действительно ли они были всего лишь «побочным эффектом», вторичным в отношении правомерной главной цели и в силу этого допустимым? Или же их следует признать недопустимыми, поскольку сопутствующий ущерб был несоразмерно велик либо потому что их главной целью действительно было разрушение гражданских объектов, или, по крайней мере, их разрушение являлось частью задуманного плана (что сразу включает такие бомбардировки в категорию актов террора)?[386].

Тщательно прописанные положения ДПI, относящиеся к неизбирательным бомбардировкам, должны в максимально возможной степени закрыть этот вопрос. Ст. 51 п. 5 кладет конец площадным воздушным бомбардировкам вроде тех, что имели место во время Второй мировой войны, добавляя к общим запретам, содержащимся в п. 4, еще два конкретных «вида нападений, [которые] следует считать неизбирательными». Один из них относится к материальному аспекту классических площадных бомбардировок, запрещая «рассматривать в качестве единого военного объекта ряд явно отстоящих друг от друга и различимых военных объектов, расположенных… в районе, где сосредоточены гражданские лица или гражданские объекты». Второй, в ответ на аргументы, наиболее часто используемые в качестве оправдания таких нападений, запрещает их, если «можно ожидать, что они попутно повлекут за собой» лишения и потери гражданского населения, «которые были бы чрезмерны по отношению к конкретному и непосредственному военному преимуществу, которое предполагается благодаря этому получить». Очевидно, что такое обращение к принципу пропорциональности, предоставляющее, как и все другие обращения подобного рода, широкий спектр возможностей для поборников этики и юридических советников, само по себе не налагает запрета на нападения, представляющие угрозу для гражданского населения, которые, по мнению их организаторов, все же являются вполне оправданными в силу веских оснований военного характера. Оценки возможного ущерба и потерь среди гражданского населения и ожидаемого военного преимущества никогда полностью не смогут освободиться от субъективизма. Но представляется, что это один из тех случаев, о которых можно сказать то же самое, что и о таком неизбежном и в то же время неуловимом явлении, как незаконный приказ: хотя заранее в точности определить, что это такое, – трудная и запутанная задача, разумный человек сразу же его распознает, как только получит. Должна существовать возможность провести какую-то границу таким образом, что за ее пределами, на «незаконной» территории явно окажутся нападения, которые приносят в жертву любое число гражданских лиц ради самых ничтожных и сомнительных военных преимуществ и которые, если они случаются, скорее всего свидетельствуют о возбужденном состоянии хорошо оснащенных в материальном отношении участников конфликта, поглощенных мыслью о том, что, пользуясь хорошо известным изречением, «разрешено все, что может спасти жизнь хотя бы одного нашего солдата».

«Запрещается использовать голод среди гражданского населения в качестве метода ведения войны». Так гласит первый параграф ст. 54, которая целиком посвящена «защите объектов, необходимых для выживания гражданского населения». В п. 2 перечисляются самые главные из таких объектов, которые нельзя «подвергать нападению, уничтожать, вывозить или приводить в негодность», а именно «запасы продуктов питания, производящие продовольствие сельскохозяйственные районы, посевы, скот, сооружения для снабжения питьевой водой и запасы последней, а также ирригационные сооружения». Она также расширяет сферу действия запретов. К простой и ясной цели, состоящей в том, чтобы не допустить «голода среди гражданского населения», добавлен еще запрет на «принуждение к выезду», а фактически на то, чтобы заставить людей бежать, не захватив с собой самого необходимого для выживания. За строками этих статей, помимо пассивных жертв блокад и других военных лишений, угадываются судьбы десятков тысяч сельских жителей, которые год за годом начиная с 1960-х годов, были вынуждены покидать свои дома и возделываемые ими земли, видя, как их дома, поля и урожаи подвергались уничтожению и разорению. Чаще всего это происходило в результате преднамеренных действий участников противоповстанческих операций, чьи мотивы и методы зачастую включали полное лишение повстанцев доступа к средствам жизнеобеспечения. Это открывало прямой путь к созданию зон неограниченного ведения огня, а иногда, несомненно, и к применению элементов геноцида к враждебному населению.

Именно такой тип войны привел к появлению этой важной правовой инновации. В обычном праве не говорилось ничего конкретного по данному вопросу. Преднамеренно вызванный и «возникший в результате побочных последствий» голод среди гражданского населения, например в осажденных местностях, при блокадах и при изгнании с места жительства, часто (как мы видели) служил поводом для критики с гуманитарных позиций, но никогда не подвергался явному запрету. Причина этого, вероятно, крылась в том, что большинство народов, страдавших от всего этого на протяжении большей части истории, мало значили в глазах крупнейших держав, создававших законодательство, тем более что сами они не гнушались использовать те же самые методы в ходе своих имперской экспансии и территориальных захватов. Коренные жители Северной и Южной Америки, гереро (теперешней) Намибии, зулусы Наталя, аборигены Австралии, алжирские арабы, казахи и тюркские народности Сибири не были представлены на Гаагской конференции 1907 г. Но сорок лет спустя их потомки и сочувствующие им представители других стран все чаще получали представительство в ООН, и на Женевских конференциях 1970-х годов они представляли собой достаточно внушительную силу. Ст. 54 была одной из тех, в которых самым непосредственным образом отразилось мнение этих народов.

По мере того как колониальные и имперские державы – США в этом контексте входит в число последних – в послевоенный период деколонизации пытались удержать свои заморские владения и сдержать распространение коммунизма, они пришли к выводу, что весьма целесообразно изолировать своих противников-повстанцев, лишив их доступа к продовольствию, источники которого были у них общими с гражданским населением, среди которого они вращались. (И это касалось не только продовольствия, но также жилья и убежища, курьеров и источников разведданных. Но те, кто разрабатывал ст. 54, в первую очередь заботились не об этом.) Дальнейшая судьба «гражданских лиц» после того, как были разрушены и уничтожены их дома, урожай, хранилища и запасы, колодцы и оросительные каналы, зависела от политики правительств и генералов, которые совершили эти акции. То, что людям придется покинуть родные места, сомнению не подлежало. Их уделом могло стать просто-напросто пополнение рядов беженцев и превращение в обитателей городских трущоб или лагерей для беженцев, управляемых гуманитарными организациями. В тех странах, где правительства считали себя не вправе поступить так жестоко по отношению к этим людям либо, может быть, рассчитывали начать борьбу за их умы и сердца, перемещенные жители сгонялись («размещались») в организованные армией «укрепленные деревни», «стратегические поселения» или аналогичные места, как бы они ни назывались, где их можно было держать под надзором. Именно этот комплекс процедур, осуществляемых в целях борьбы с повстанцами, в основном и послужил причиной разработки ст. 54. Ее внимание было сконцентрировано на тех мерах, которые не подлежали никакому оправданию, – создании искусственного голода или условий для него, – которые и были ею запрещены. Та часть этих противоповстанческих действий, которая была связана со «стратегическими поселениями», как бы отвратительно она ни выглядела по другим основаниям, как бы она при определенных обстоятельствах ни была похожа на культурный геноцид, едва ли могла рассматриваться как противоречащая МГП, поскольку ее целью было сохранить жизнь «гражданских лиц», которым в противном случае угрожала значительно бóльшая опасность.

Многие западные читатели могут предположить, что международные законодатели, принимавшие эти положения протокола, прежде всего имели в виду предполагаемую блокаду самопровозглашенной Биафры во время гражданской войны в Нигерии в 1967–1970 гг. с целью вызвать голод. Но совсем не это было их главной заботой большинства из них. Эта война гораздо больше беспокоила западные страны, чем весь остальной мир. Борцов за независимость Биафры поддержало лишь небольшое число африканских государств, и их дело так и не стало «общим делом всех стран „третьего мира“», таким как, например, борьба с колониализмом, экономическое развитие и борьба с дискриминацией. Региональные сепаратистские движения, которые по прошествии времени выглядят не очень привлекательно, как, например, борьба Катанги против Заира, были по самой своей природе явлениями, вызывавшими мало симпатии у элит большинства государств, за исключением самых уверенных в своих силах и чувствующих себя в безопасности. Гораздо больше, чем страдания населения Биафры, внимание стран «третьего мира» привлекала умеренность и благоразумие федерального правительства Нигерии. Оно было готово пропустить через линию блокады гуманитарную помощь при условии, что, во-первых, никакая ее часть не попадет в распоряжение вооруженных сил мятежной Биафры и, во-вторых, что транспортные средства, осуществляющие ее доставку, не перевозят контрабанды. Но сепаратисты были не готовы принять эти условия.

Ст. 54 не касалась правового статуса блокад, равно как и всей сферы ведения войны, в которой чаще всего и имеют место блокады, а именно войны на море. Термин «блокада», и это следует подчеркнуть, ни разу не упоминается в тексте ЖК или дополнительных протоколов к ним. «Блокада» является одним из тех «колючих» понятий, с которым специалисты по гуманитарному праву обращаются, надев защитные перчатки и вооружившись длинными щипцами. Строго говоря, с юридической точки зрения воюющие стороны имеют право на осуществление блокады, и, как ясно сказано в ст. 40 и 41 Устава ООН, прежде непосредственного установления блокады могут быть предприняты разнообразные меры экономического и дипломатического характера. Интересно отметить, насколько неохотно блокада была названа «блокадой», когда Совет Безопасности ООН принял решение установить ее в отношении Ирака в ответ на его вторжение в Кувейт в августе 1990 г. Предпочтение отдавалось таким терминам, как «экономические санкции» и «эмбарго», возможно, еще и потому, что это звучало менее воинственно, чем «блокада», которая упоминается в ст. 42 Устава ООН вместе с «другими операциями воздушных, морских или сухопутных сил». Несомненно, воюющая сторона, которая может установить эффективную блокаду, сделает это. Предлагать введение всеобщего запрета блокад так же бесполезно, как было бесполезно в период между двумя мировыми войнами пытаться запретить использование аэропланов в военных целях. Несомненно, эффективно осуществляемые блокады рано или поздно приводят к тому, что гражданское население, находящееся в условиях блокады, начинает терпеть всевозможные лишения, и, возможно, в этом отчасти и состоит смысл их проведения. Но, может быть, блокады и не заслуживают своей сомнительной репутации. При согласии сторон всегда можно договориться о том, чтобы гуманитарная помощь пропускалась через линию блокады, как было предусмотрено в случае с Ираком параграфами 3 (с) и 4 резолюции 661 Совета Безопасности ООН. И, безусловно, можно привести аргументы в пользу того, что в случае, если война уже началась и гражданское население неизбежно подвергается связанным с нею тяготам, блокада более гуманна, чем бомбардировки. Последствий бомбардировок по причине их внезапности и непредсказуемости значительно сложнее избежать, чем последствий блокады. А медленное и постепенное действие блокады дает возможность правительствам, если они этого хотят, принять меры с целью предотвращения ее пагубных последствий, такие как приоритетность гражданского населения при распределении продовольствия, организация поставок гуманитарной помощи или, в качестве крайней меры, капитуляция. Сложность в том, что они редко этого хотят. Элиты и вооруженные силы в условиях нехватки продовольствия обычно голодают в последнюю очередь, их гордыня и стремление к суверенитету – слишком сильные страсти, а PR-кампания за симпатии третьих сторон может вестись сколь угодно долго.

Культурные ценности и окружающая среда

При подсчетах ущерба, причиненного в результате военных конфликтов, на первое место обычно ставят людские потери, а уже затем материальные. Один вид имущества, который хотя, может быть, и незаметен в составе мрачных цифр суммарных потерь – превращенных в руины домов, километров выведенных из строя транспортных магистралей, затопленных гектаров, разрушенных промышленных предприятий и т. д., – был тем не менее сочтен обладающим настолько особой ценностью и представляющим настолько специальный интерес, что удостоился специального упоминания в обоих протоколах 1977 г. в ст. 53 ДПI и в ст. 16 ДПII. Речь идет, если использовать термин, употребленный в названии посвященной им Гаагской конвенции 1954 г., о «культурных ценностях». Как бы банально это ни звучало, но необходимо было найти некий общий термин для широкой категории прекрасных вещей, которые со скрупулезной точностью перечислены в параграфе «а» ст. 1 Конвенции о защите культурных ценностей 1954 г.: «ценности, движимые или недвижимые, которые имеют большое значение для культурного наследия каждого народа, такие как памятники архитектуры, искусства или истории, религиозные или светские, археологические месторасположения, архитектурные ансамбли, которые в качестве таковых представляют исторический или художественный интерес, произведения искусства, рукописи, книги, другие предметы художественного, исторического или археологического значения, а также научные коллекции или важные коллекции книг, архивных материалов или репродукций ценностей, указанных выше» [а также ниже, в параграфе (b)], «музеи, крупные библиотеки, хранилища архивов».

Эта инициированная ЮНЕСКО и достойная восхищения конвенция соединила воедино два предмета, в течение долгого времени вызывавших общую озабоченность: один более национальный по своему характеру, а второй универсальный и международный, – но оба они ознаменовали собой современную кульминацию, достигнутую движением за права человека. Первый из этих предметов озабоченности, впервые отраженный в Брюссельском «Проекте» 1874 г., затем появляется дважды – в Гаагских правилах 1899 и 1907 гг. В ст. 27, одной из числа тех, которые посвящены осадам и бомбардировкам, было выражено пожелание, чтобы предпринимались усилия к сохранению «храмов, зданий, служащих целям науки, искусств и благотворительности, исторических памятников, госпиталей» и т. п. при условии (это типовая оговорка!), что «таковые здания и места не служат одновременно военным целям». Ст. 56 давала этим объектам такую защиту, которая в ту эпоху считалась адекватной в условиях военной оккупации; их следовало беречь так же, как объекты «частной собственности», а нанесенный им ущерб или их захват должны были «подлежать преследованию по закону» после окончания войны. (Типичным проявлением свойственного тому поколению оптимизма в отношении международного права была легкомысленная убежденность, что победитель ничуть не меньше, чем побежденный, готов в случае предъявления ему обвинения предстать перед судом и расплатиться за все сполна, если его вина будет доказана.) Концептуальный контекст этих положений был обычным: неприкосновенность частной собственности и государственной собственности, не используемой в военных целях, – а рассмотрение ограничивалось национальными рамками, как оно и должно было быть в ту эпоху. Тем не менее эти ранние положения уже несут в себе зародыш наднациональной идеи, суть которой была сформулирована в преамбуле к Гаагской конвенции 1954 г.: «Ущерб, наносимый культурным ценностям каждого народа, является ущербом для культурного наследия всего человечества, поскольку каждый народ вносит свой вклад в мировую культуру».

Здесь сцепились в борьбе две противоположные идеи, и только будущее покажет, в каких контекстах наднациональная и универсалистская идея будет преобладать над этнической и национальной. Возможно, ни одна область МГП не раскрывает в большей степени той моральной пропасти, которая разделяет интернационально мыслящие элиты, которые пишут современное право войны и в целом по большому счету стремятся избежать военных столкновений, и другую сторону, которая почти не слышит первую и включает типичных носителей национального или этнического мышления, обычно не склонных избегать вооруженных конфликтов и в любом случае являющихся их основными участниками. Этнические конфликты, которые в момент написания данной книги, раздирают Югославию и южные территории бывшего СССР, со всей наглядностью демонстрируют то, как солипсистский этнический менталитет воспринимает объекты культуры, представляющие наибольшую ценность для противника, и объекты, связанные с религиозным культом (если противник исповедует другую религию), в качестве первостепенных военных целей.

Но даже народы, которым вроде бы свойственно более широкое мышление, еще совсем недавно вели себя не намного лучше. С незапамятных времен неотъемлемой чертой агрессивных и империалистических войн было разграбление культурных сокровищ и религиозных святынь; и точно так же вела себя германская военщина во время Второй мировой войны. Возможно, те, кто сбрасывает бомбы на мирное население в надежде сломить его моральный дух, верят, что уничтожение его культурных ценностей и святынь является хорошим способом достичь этой цели, – и почти наверняка ошибаются. Когда немцы захватили Варшаву в конце сентября 1939 г., одним из первых их действий было разрушение памятника Шопену, самого дорогого для поляков национального монумента. Их воздушные «налеты по Бедекеру»[387] (как называли их англичане) на некоторые города с историческими соборами были предприняты в 1942 г. в ответ на британские налеты на немецкие города, представлявшие преимущественно исторический и культурный интерес, такие как Любек. Бомбардировка Дрездена, ставшая кульминацией деятельности Бомбардировочного командования Королевских ВВС, приобрела самую дурную репутацию, так как, помимо того что ее военное значение было ничтожно, масштабы произведенного ею разрушения культурных ценностей были беспрецедентны. Но во время Второй мировой войны проявилась и другая, совершенно противоположная тенденция. Оксфорд и Гейдельберг не бомбили, Рим и Париж не сожгли, Киото был вычеркнут из списка целей для первых атомных бомбардировок, и странная шизофрения побуждала армии США и Великобритании в процессе освобождения значительной части европейского континента иметь в своих рядах неких «офицеров по делам памятников, изобразительного искусства и архивам» [ «Monuments, Fine Arts and Archives Officers»], в чью задачу входило оказание «первой помощи» культурным ценностям, которые не были уничтожены их вооруженными коллегами[388]. Послевоенное подведение итогов сопровождалось сильным и здоровым самокритичным чувством сожаления по поводу того культурного ущерба, который понесла Европа. Вновь созданная организация ЮНЕСКО вполне разделяла эту озабоченность и, как уже отмечалось в начале данного раздела, способствовала приданию ей глобального характера в Конвенции 1954 г.

Абсолютно новым элементом современного МГП является отдельное упоминание ущерба, нанесенного окружающей среде, включающего то, что многие предпочитают называть экологическим ущербом. Разумеется, такого рода ущерб часто имел место во время войн (например, вырубленные леса и сады, уничтоженные пахотные земли и каналы, затопленные низины в результате разрушения дамб и плотин), и восстановление порой занимало много лет. Иногда этому находилось оправдание в виде военной необходимости, но зачастую причинение ущерба такого рода нарушало все принципы, а начиная с 1868 и 1907 гг. – и правила, запрещавшие «бесполезные страдания» и ограничивавшие пределы разрешенных законом действий в отношении гражданских объектов и имущества противника. Поэтому впоследствии победители часто требовали выплаты репараций и компенсаций за незаконные превышения допустимых действий, как это сделали после Первой мировой войны западные страны а после Второй мировой войны – восточноевропейские в отношении побежденной ими Германии. Однако вскоре после 1945 г. стало ясно, что характер и степень ущерба, который теперь могут нанести окружающей среде технически развитые и/или безжалостные воюющие стороны, существенно выходит за обычные рамки гражданских объектов и частной собственности.

Испытания ядерного оружия все большей мощности и выпадение радиоактивных осадков привели к тому, что их воздействие на окружающую среду, по мере постепенного осознания его пагубного характера, начиная с 1950-х годов стало предметом растущей общей озабоченности, по-видимому, ставшей одной из причин подписания в 1963 г. Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой. К страхам по поводу неосмотрительного использования атомной энергии зрелище войны во Вьетнаме в 1960-х годах добавило еще и опасения по поводу последствий чрезмерного и неосторожного применения химических и биологических средств (дефолиация джунглей, стерилизация пахотных земель в результате применения пестицидов, заражение воды) и военной техники (перепахивание полей и разрушение ирригационных систем гигантскими землеройными машинами). Кроме того, ходили слухи, для которых, по мнению Ричарда Фолка [Richard Falk], были некоторые реальные основания, о попытках изменения режима погоды, о чем раньше писали лишь в научно-фантастических романах[389]. Поэтому совсем неудивительно, что к 1970-м годам на повестку дня МГП был поставлен вопрос о предотвращении крупномасштабного ущерба окружающей среде, что привело к следующим результатам.

Общие запреты были включены в два документа: ДПI и Конвенцию 1977 г. о запрещении военного или любого иного враждебного использования средств воздействия на окружающую среду (Convention on the Prohibition of Military or any other Hostile Use of Environmental Modification Techniques), известную также как Конвенция ENMOD. Оба документа используют одинаковый набор ключевых слов при определении ущерба окружающей среде, который они стремятся предотвратить, – «обширный», «долговременный», «серьезный», – но в разных целях и в существенно различных сочетаниях. По меткому выражению Адама Робертса, ДПI озабочен «причинением ущерба именно окружающей среде, независимо от применяемого оружия», в то время как Конвенция ЕNМОD – «манипулированием окружающей средой, которое используется в качестве оружия»[390]. Конвенция обладает всеми сильными сторонами решения, полностью посвященного одному-единственному вопросу, и требует от подписавших ее сторон весьма серьезных действий, но ключевые слова «обширный», «долговременный» или «серьезный» [курсив мой. – Дж. Б.] сопровождаются довольно ограничительным «толкованием», и, как это наверняка всегда бывает с соглашениями, запрещающими определенные виды оружия, державы, которые согласились стать участниками конвенции, могли пойти на это только после того, как, тщательно взвесив все за и против, пришли к выводу, что оружие, подпадающее под такое определение, вряд ли в перспективе будет ими использовано. Запреты, содержащиеся в ст. 35 (3) и 55 ДПI, относятся к «методам или средствам ведения военных действий, которые имеют своей целью причинить или, как можно ожидать, причинят обширный, долговременный и серьезный ущерб природной среде… и тем самым нанесут ущерб здоровью или выживанию населения»[391]. Очевидно, что такая формулировка устанавливает довольно высокий порог – чтобы начал действовать запрет, ущерб должен иметь все перечисленные последствия, а не какое-то одно из них, поэтому очень вероятно, что для выборочного и дозированного применения средств воздействия на природу, например вроде тех, которые применялись во Вьетнаме, этот запрет вряд ли будет непреодолимым барьером.

К этим общим запретам на действия, угрожающие природной среде, и на манипулирование ею современное МГП добавляет еще два конкретных запрета в отношении действий с особо пагубными последствиями. Наиболее важной в этой связи является ст. 56 ДПI. Под «опасными силами», упомянутыми в заголовке этой запутанной статьи, подразумеваются такие, которые высвобождаются в результате нападений на «плотины, дамбы и атомные электростанции». Сама же статья представляет собой смелую попытку свести к минимуму вероятность нахождения убедительных оправданий для нападений на подобные объекты. Объем этой статьи и тщательность ее аргументации являются естественным результатом взаимодействия исторических фактов и мифов, которые привели к ее появлению, и сложности самой проблемы, которую она пытается решить. Британские бомбардировки 1943 г. двух немецких плотин Моне и Эдер, часто упоминаемые в тандеме, как Хиросима и Нагасаки, подобно этим двум более известным августовским бомбардировкам 1945 г., не перестают служить источником оживленных дискуссий среди специалистов по военной этике и настоятельно взывают о необходимости разборчиво подходить к такого рода действиям. Американские бомбардировки плотин и дамб в Северной Корее и Северном Вьетнаме по-прежнему остаются наиболее спорными и до определенной степени представленными в искаженном свете эпизодами в истории воздушных войн[392].

Опасности, которые таят в себе атомные электростанции, слишком хорошо известны, чтобы подробно рассматривать их. Взрывное высвобождение таких опасных сил, безусловно, не может не вызывать самого резкого протеста, и ответственность за их избежание и предотвращение частично лежит и на подвергшейся нападению стороне, поскольку опрометчиво размещать военные цели вблизи подобных сооружений или строить последние в непосредственной близости от населенных пунктов. И все же представляется, что эта статья не до конца осуществила свою задачу. Будучи продуктом работы трезво мыслящих законодателей, которые стремились совместить императивы военной необходимости с требованиями гуманности и в данном случае защиты окружающей среды, ст. 56 неявно признает, что такого рода сооружения могут при определенных обстоятельствах иметь большое, а иногда даже решающее значение для воюющей стороны. Поэтому статья не содержит абсолютного запрета на удары по ним и оговаривает в параграфе 2 ряд жестких и трудно выполнимых условий, при которых такие нападения будут считаться правомерными. Возражения против этих условий – состоящие не только в том, что они чрезмерно строги, но и в том, что требования к качеству и количеству разведданных, которые в этой связи должна будет собрать потенциальная нападающая сторона, могут оказаться нереалистичными, – решительно выдвинул один из высокопоставленных юридических экспертов Пентагона, не преминув одновременно покритиковать и другие положения этой статьи[393].

Другой конкретный запрет появился в Конвенции ООН 1980 г., ее (третьем) Протоколе о запрещении или ограничении применения зажигательного оружия. Этот запрет на деле означает немного. В ст. 2 (4) знакомая оговорка о военной необходимости в большей или меньшей степени нейтрализует действие первой половины этой статьи, где запрещатся «превращать леса или другие виды растительного покрова в объект нападения с применением зажигательного оружия». Подводя итог вышесказанному, трудно удержаться от повторения вывода, к которому пришел Фолк: «Результатом становится запрет на недобросовестную, карательную или мстительную тактику, но не происходит никакого вмешательства, которое бросало бы вызов самой логике войны»[394].

Вероломство

Нечасто употребляемое слово «вероломство» [perfidy] и несколько старомодное слово «предательство» [treachery] используются МГП, чтобы квалифицировать обман и уловки, которые в той или иной степени неправомерны. Обман и уловки, которые не выходят за рамки законности и которых существует великое множество, попадают в категорию «военных хитростей» или, используя старый французский термин для определения этой сферы военного искусства, – ruses de guerre. Разграничительная линия между актами вероломства или коварства, с одной стороны, и ruses de guerre – с другой, может быть неясной и запутанной. Это сложная и неустойчивая область МГП, что с готовностью признают занимающиеся ею юридические эксперты. Но это исключительно важная сфера, поскольку вероломство нацеливает свой удар в самое сердце всего «проекта» МГП[395].

Понятие вероломства, как оно применяется в правовых актах и авторитетных комментариях, решает вопрос не вполне удовлетворительно, поскольку они пытаются представить вероломство как преступление лишь с правовой позиции. Этого недостаточно, разве что для узкопрофессиональных юридических целей, так как вероломство по своей сути точно так же является преступлением и с точки зрения религии, и с точки зрения этики. Никогда не следует забывать о том, что право войны, там и тогда, где и когда оно зарождалось, первоначально было в первую очередь вопросом религии и этики и только с течением времени, в ходе процессов социального развития и политического усложнения, перешло в сферу права. Оно возникло в рамках этики и до сих пор продолжает опираться на нее[396]. Столь частое появление МГП в общественных дискуссиях непосредственно объясняется интересом людей скорее к этике и ее приложениям в различных сферах, чем к политике и военному делу. Вооруженные силы также не хотели бы порывать связь с ней. К примеру, национальные руководства по военному делу в разделах, посвященных обзору основополагающих принципов, иногда содержат исторические понятия рыцарства и чести. Однако само по себе это мало что значит, поскольку, как известно, воины часто реализуют свои понятия о чести как самым низменным, так и самым благородным образом[397]. Но из правовых актов по МГП явные ссылки на эту этическую основу исчезли.

Тем, кто имеет дело с МГП, конечно, не надо обладать чересчур богатым воображением, чтобы понять его этическую природу и почувствовать близость этого этического измерения в принципах и ценностях международных организаций, действующих на его основе. Важнейшие принципы Международного движения Красного Креста и Красного Полумесяца и его гуманитарный идеал, носящий универсальный и светский характер, были воплощены в МГП благодаря особому статусу, которым Женевские конвенции наделили МККК и связанные с ним национальные общества Красного Креста и Красного Полумесяца. ВДПЧ и ее «расширенная семья», включающая международные пакты 1966 г. о правах человека и т. д., демонстрируют широкий спектр этических принципов и их приложений, от которых современное МГП уже стало в значительной степени неотделимым. Они очень подробно воплощают ожидания международного сообщества относительно того, как человеческие существа должны воспринимать друг друга и вести себя друг с другом при встрече, причем не только в сообществах, составляющих их ближайшее окружение, но в любом месте земного шара, куда забросит их судьба. Слово «всеобщая» в заглавии декларации 1948 г. означает именно ее всемирный характер, и недопустимо превращать его в бессмыслицу, пропуская его через мясорубку культурного релятивизма. Международное право вновь открыло для себя свои корни, которые содержались в его предшественнике, jus gentium, в виде идеи всемирного человечества, членам которого не чуждо понятие всемирного братства, и они должны соблюдать взаимное уважение и доброжелательность при общении друг с другом. МГП и международное право в сфере прав человека являются теми областями международного права, которые особенно нуждаются в этом этическом фундаменте, опираются на него и для которых он, следовательно, наиболее важен – а также, по стечению обстоятельств, наиболее неустойчив.

Суть дела изложена в ст. 37 (1) ДПI. «Вероломством считаются действия, направленные на то, чтобы вызвать доверие противника и заставить его поверить, что он имеет право на защиту или обязан предоставить такую защиту согласно нормам международного права, с целью обмана такого доверия». Затем приводятся примеры: симулирование намерения вести переговоры под флагом перемирия или симулирование капитуляции, симулирование выхода из строя вследствие ранений или болезни, симулирование обладания статусом гражданского лица или некомбатанта, симулирование обладания статусом, предоставляющим защиту, путем использования знаков, эмблем или форменной одежды ООН или нейтральных государств, а также (как добавлено в перечне «серьезных нарушений» ст. 85) вероломное использование отличительных эмблем, признаваемых конвенциями организаций, действующих в сфере МГП, в первую очередь, разумеется, Красного Креста и Красного Полумесяца.

Истинный смысл этих примеров понятен и имеет ключевое значение, настолько ключевое, что оправдывает повторное обращение к основам философии МГП. Это вопрос не только ограничения, но и уважения. Никакие другие принципы не являются столь неотъемлемыми от практики применения МГП. Во время вооруженного конфликта от воина требуется воздерживаться от определенных действий в отношении противника именно в силу существования этого основополагающего принципа, который в конечном итоге сводится к следующему: противник – такой же человек, некоторые фундаментальные интересы и ценности являются общими у обоих, и поэтому по отношению к нему не должно возникать желания проявить бóльшую жестокость, чем того требует обращение к действиям насильственного характера в качестве крайней меры. Предполагается, что благодаря такому этому остаточному чувству братства и человеческой общности порядочные люди будут даже в условиях войны стараться придерживаться определенных ограничений, продиктованных совестью и налагаемых законом, ограничений, вдвойне обязывающих в ситуациях, когда эти остаточные связи натянуты до предела.

Простое перечисление этих теоретических основ МГП позволяет сделать замечание, что эти идеалы в большинстве случаев весьма далеки от реальности вооруженного конфликта.

Это наблюдение вполне справедливо, но оно не должно застать нас врасплох. Честный текст, посвященный МГП, ни в коем случае не может претендовать на то, что оно всегда неукоснительно соблюдается, даже когда обстоятельства весьма благоприятствуют этому. Наоборот, его автор всегда признает, что обычно уровень соблюдения МГП колеблется в пределах от нулевого до плачевно низкого. Происходит это потому, что обстоятельства редко бывают благоприятными, право войны, подобно многому другому во время войны, редко срабатывает так, как запланировано, и в любом случае весь «проект» МГП носит объективно парадоксальный и (принимая во внимание ненадежность материала, из которого он сконструирован) искусственный характер: с одной стороны – война, с другой стороны – человеческая природа. И все же этот «проект» не свертывается. Самоуважение цивилизации не позволяет сделать это. И точно так же, как на одном уровне некоторая жизнеспособность и авторитетность МГП поддерживаются целенаправленной предусмотрительностью, основанной на учете взаимности и возможных последствий, на другом уровне оно основывается на потенциально неблагоразумных принципах гуманности и чести, которые отказываются верить в тотальную, непреодолимую чуждость противника, в его непринадлежность к человечеству и которые вследствие этого никогда не позволят прибегать к вероломству в борьбе с ним.

Таким образом, различие между вероломством и ruses de guerre очень важно, но в то же время в определенном отношении и очень тонко, поэтому здесь легко прийти к ошибочным суждениям. Протокол уравновешивает перечень актов вероломства перечнем возможных ruses de guerre, которые всегда считались легитимными: «использование маскировки, ловушек, ложных операций и дезинформация». Обман, трюки и уловки такого рода всегда принимались, с разной степенью готовности или смирения, как неизбежный элемент ведения войны. Однако в Новое время использование их, по-видимому, считается делом, не делающим много чести тем, кто занимается подобными вещами, и граница между такими действиями и явно выходящим за рамки понятий о чести имеет немало размытых участков. Маскировка, например, в одних ситуациях может означать использование вражеской формы и при этом быть вполне законной, а в других – нет. А дезинформация? Отличается ли она от ошибочной информации и насколько близка к вероломству? Шпион всегда действует в своеобразной правовой «сумеречной зоне»; но никто не может сказать, является ли его работа достойной или позорной. Военные моряки упорно отстаивают свое уходящее в глубь веков право использовать флаг чужой страны вплоть до момента начала враждебных действий. Во время Первой мировой использование противолодочных судов-ловушек[398] рассматривалось Великобританией как законная ruse (хитрость), а Германией – как вероломство. Читатели придут к разным мнениям относительно инцидента с «честным словом», о котором было упомянуто в части 1. Невозможно отрицать, что области пересечения этих категорий покрыты туманом, но это не мешает довольно отчетливо видеть основные особенности всего ландшафта. Различие между ruse и вероломством в значительной степени опирается на фундаментальное разграничение, проводимое женевским правом и гуманитарными разделами гаагского права (а также, можно добавить, и правом о защите прав человека) между понятиями «человек» и «боец». В полном соответствии с подходом женевского права, признающего, что противник, который выведен из строя вследствие ранения, болезни или сдачи в плен, больше не является противником, каким был раньше, предполагается, что он не принадлежит к той категории людей, которые обманут доверие брата в ситуации, когда высочайшей ставкой является безупречная деловая репутация семьи.

Вот несколько примеров, иллюстрирующих сказанное. Для участвующих в военных действиях не будет вероломством, если они, чтобы застать врасплох вражеского часового, прибегнут к маскировке, облачившись в военную форму противника, поскольку часовой должен и способен проявлять особую бдительность в отношении подобных вещей. Но вероломством с их стороны будет попытка усыпить бдительность часового, используя отличительные эмблемы персонала Красного Креста, так как Красный Крест может осуществлять свою беспристрастную деятельность во имя всеобщего милосердия только при том условии, если все участники будут уверены, что он занимается исключительно такой деятельностью и никакой иной. Не будет считаться вероломством отказ принять парламентера противника, несущего белый флаг, но подпустить его поближе, а затем расстрелять – это уже акт вероломства, поскольку этот особый символ потеряет свою способность сохранять жизнь и облегчать мирные переговоры, если исчезнет уверенность в том, что люди его уважают.

Вероломство, нарушение требований личной чести разрушает последние остающиеся связи между людьми, когда почти все другие уже уничтожены из-за их неспособности жить в мире друг с другом. Это, если позволено позаимствовать важную идею христианства, аналог «греха против Святого Духа» в рамках МГП[399]. И это грех, который не перестает совершаться: нарушаются соглашения о прекращении огня, игнорируются или используются с целью обмана белые флаги и иные эмблемы, гарантирующие защиту, симулируется ложная капитуляция, или предложения о сдаче принимаются с целью обмана, гуманитарная помощь разворовывается или используется не по назначению и т. п. И в то же время здесь очень легко ошибиться. Вероломством могут быть поспешно объяснены действия противника, для которых скорее подойдут другие объяснения – неразбериха, плохая погода, плохая видимость, недостаток информации, неосторожность и просто обычные человеческие слабости. Два примера из недавних войн могут послужить иллюстрацией. Первый – это инцидент с белым флагом, т. е. относится к той же категории, что и многие другие случаи «вероломства». В ходе сражения при Гуз-Грин на Фолклендских (Мальвинских) островах 28 мая 1982 г. произошло следующее: «Создалось впечатление, что над зданием школы, где располагалось подразделение армии Аргентины, появился белый флаг. Командир взвода и два сержанта направились к зданию, чтобы принять капитуляцию, но обнаружили, что это совсем не входило в намерения обороняющейся стороны. Когда они возвращались в свое расположение, другое британское подразделение, занимавшее позицию в некотором отдалении, открыло пулеметный огонь по противнику. В ответ три британских парламентера подверглись обстрелу и были убиты. Тогда взвод бросился в атаку, захватил здание школы и уничтожил всех, кто там находился»[400].

Второй пример – из истории санкционированной ООН войны за освобождение Ирака. Согласно Заключительному докладу Пентагона, 29 января 1991 г. произошло следующее: «Иракские танки вошли в Рас-Аль-Хафджи с повернутыми назад орудийными башнями и разворачивали свои пушки вперед только в момент начала боевых действий… В то время, как в средствах массовой информации выдвигались предположения, что это было актом вероломства, на деле это было не так; повернутая назад башня как таковая не является общепризнанным сигналом о капитуляции. Могло иметь место некое тактическое недоразумение, поскольку наземные силы Коалиции действовали в то время в соответствии с оборонительной установкой и должны были вступать в боестолкновение с иракскими войсками только после враждебных действий или явного проявления враждебных намерений со стороны последних»[401].

Но вернемся собственно к понятию вероломства и вспомним метафору, которая уже использовалась: здесь мы пересекаем опасную линию разлома МГП. Именно на этой линии «проект» МГП становится наиболее рискованным. В конечном счете та идея человечества, на которой он базируется, является еще более смелой, чем идея прав человека, которая в этом отношении является ее идеей-близнецом. МГП и право в сфере прав человека, провозглашая одну и ту же истину, ведут одну мелодию, но используют разные партитуры. Более светлая партия прав человека провозглашает, что человечество, несмотря на все разнообразие составляющих его групп и уводящие по ложному следу построения культурного релятивизма, представляет собой единую моральную общность, а его отдельные члены, независимо от происхождения, могут действовать в соответствии с требованиями этой общности и, как правило, стремятся поступать именно так. Более печальная партия МГП, исходящая из понимания того, что отдельные группы, составляющие человеческое сообщество, по-прежнему вступают друг с другом в смертельные схватки, предусмотрительно рекомендует определенные правила ведения этих конфликтов и меры наказания за их нарушение. Этот видимый диссонанс между двумя партиями вовсе не удивляет экспертов в области международного права и мировой политики, привыкших проводить различие между более «позитивными» и более «нормативными» сферами и фазами развития права и питаться «жестким» и «мягким» правом из одной тарелки. Принимая во внимание, что одной из функций права, по общему мнению, является воспитательная, это соединение логических противоположностей представляется вполне разумным, но в практике МГП по большому счету малозначимым. Отход от установленных стандартов, часто случайный, а иногда и неизбежный, не вызывает большого удивления и не должен наносить непоправимого ущерба авторитету самого права. Но вероломство – совсем другое дело. Оно не является случайным, представляет собой, говоря спортивным языком, наихудший «дисквалифицирующий фол» из всех возможных и причиняет особенно серьезный ущерб позициям права, поскольку больше, чем любой другой незаконный и аморальный акт войны, наносит оскорбление самой глубинной и незыблемой основе права – идее всеобщего братства.

Запрещенные виды оружия

Запрет определенных видов оружия является древним и устоявшимся элементом права войны. Уже в самых ранних его зачатках и прототипах проявляется склонность его приверженцев к осуждению использования иных видов оружия (и тактики), кроме тех, к которым они привыкли. Если оставить в стороне все сложности этого предмета, исследование которых требует совместных усилий антропологов, социологов и историков, мотивы такого подхода к запретам могут быть в целом охарактеризованы как сочетание собственных интересов (в частности, групповых интересов некоторого высшего класса или высшей касты) и некоторых гуманитарных соображений избирательного характера. Эти испытанные временем установки, расширенные и универсализированные таким образом, чтобы войти в качестве одного из элементов современного МГП, ныне заняли почетное место среди других его основополагающих норм. Одна из них нашла свое отражение в ДПI. После подтверждения самого фундаментального из всех принципов («в случае любого вооруженного конфликта право сторон, находящихся в конфликте, выбор методов или средств ведения войны не является неограниченным») ст. 35 (2) провозглашает: «Запрещается применять оружие, снаряды, вещества и методы ведения военных действий, способные причинять излишние повреждения или излишние страдания». Еще одно правило, касающееся оружия, которое обычай с незапамятных времен наделил статусом фундаментального, сформулировано в ст. 23(а) Гаагских правил («Положения о законах и обычаях сухопутной войны» Гаагской конвенции 1907 г.): «Воспрещается употреблять яд или отравленное оружие».

Но между фундаментальными правилами и их конкретным применением могут располагаться целые лабиринты различных определений и толкований. Особо показательно в этом отношении химическое и бактериологическое оружие (ХБО). Понятие «яд» кажется достаточно простым, и, без сомнения, его значение было простым и ясным в большинстве ситуаций, относящихся ко времени до XX в. Однако современные наука и техника произвели такое огромное количество веществ и материалов, которые могут быть названы отравляющими, и разработали такие разнообразные методы их применения, что определение «отравленное оружие» и его отличие от других видов оружия (как запрещенных, так и не запрещенных) стали достаточно сложным делом. Например, оружие, обычно называемое отравляющим газом, появляется в книге Эдварда Спайерса «Химическая война» (Edward Spiers, Chemical Warfare, London, 1986) под следующими рубриками: «вызывающие раздражение или беспокойство вещества, часто распыляемые в виде дымов», «вещества, выводящие из строя», «вещества удушающего и кожно-нарывного действия», «газы общеядовитого действия», «нервно-паралитические газы», а также «токсины», попадающие также в категорию биологического оружия. Мало кто из тех, кто слышал об экспериментах с «биологическим оружием» и о его предполагаемом применении в небольшом числе случаев на протяжении последних пятидесяти лет, отдает себе отчет, что на самом деле речь должна идти о примерно двухстах различных «патогенных микроорганизмах», которые можно разделить на четыре категории: вирусы, риккетсии[402], бактерии и грибки[403].

Не менее озадачивающим и при этом совершенно не техническим является вопрос о том, как понимать знаменитое выражение «излишние повреждения и излишние страдания»[404].

Ни один человек, разделяющий идеи МГП, не может стремиться причинить чрезмерный вред или излишние страдания. Можно сказать, что сторонники МГП безоговорочно поддерживают стремление воздерживаться от изобретения, не говоря уж о применении, нового оружия, способного нанести такой чрезмерный вред. Однако все не так просто. Нельзя вести войну, не применяя оружия, и ни один воин не сможет, да и не будет отказываться от самого эффективного оружия, которое он может получить в свои руки, кроме как в чрезвычайно необычных обстоятельствах – например, если военное превосходство его армии так велико, что можно позволить себе проявить немного снисходительности и согласиться не применять все возможные средства. Поскольку во всех других обстоятельствах противник всегда старается заполучить в свое распоряжение самые эффективные средства обороны, способные противостоять применяемому против него оружию (и к тому же он постоянно держит свое собственное наготове, чтобы дать отпор), стороны таким образом оказываются вовлеченными в «соревнование снаряда и брони», которое идет с незапамятных времен, а в наше время лучше всего известно в форме «гонки вооружений». Критерий, которым в первую очередь руководствуются при выборе оружия те, кто собирается его применять, состоит не в том, не причинит ли оно больший ущерб, чем необходимо, а в том, нанесет ли оно достаточно большой ущерб, чтобы добиться того, ради чего оно будет применено.

Не лишено достоинств скромное определение, предложенное в руководстве по МГП, которое должно было стать обязательным для всего состава вооруженных сил Германии с конца 1992 г.: «„Излишний ущерб“ и „излишние страдания“ причиняются в результате применения средств и методов ведения военных действий, предполагаемый ущерб от применения которых будет определенно чрезмерным по отношению к законному военному преимуществу, которое планируется получить»[405]. То, что причиняет вред меньше необходимого, не считается хорошим. И невозможно полностью исключить риск причинения большего вреда, чем необходимо. Нанесение более серьезных увечий, чем минимально необходимо для превращения подвергшихся удару людей в hors de combat[406] (как требует абстрактный идеал философии МГП), всегда случалось на войне, и это приходится относить к числу ее неизбежных уродливых проявлений. Страдания, причиняемые применением «обычных», традиционных видов оружия, которые никто и не думает запрещать, могут быть такими же ужасными, как и страдания, которые, как ожидается, могут причинять новые, еще не применявшиеся, «необычные» виды оружия, не говоря уже о страданиях, причиняемых «необычным» оружием, уже применяемым на практике. Однако в дискуссиях по этому вопросу разум и логика должны считаться с традициями, обычаями, мифами, страстями и предрассудками. Те аргументы, которые выдвигались в период между двумя мировыми войнами в защиту химического оружия, включали и в принципе достаточно убедительные доказательства того, что химическое оружие выводит из строя и уничтожает комбатантов в целом менее варварским образом, чем те виды оружия, как новые, так и старые, применение которых не вызывает таких сильных протестов. Но эти аргументы не были услышаны. Движение за запрет применения боевых отравляющих веществ, начавшееся в сфере права с подписания Гаагской декларации 1899 г. «О неупотреблении снарядов, имеющих единственное назначение распространять удушающие или вредоносные газы», после Первой мировой войны начало быстро набирать силу, сопротивляться которой стало невозможно, и привело к заключению в 1925 г. Женевского протокола о запрещении применения на войне удушливых, ядовитых или других подобных газов и бактериологических средств. Этот протокол был далеко не первым документом, налагавшим многосторонний запрет на новые, основанные на научных разработках виды оружия, но стал самым авторитетным из них и, насколько можно судить, остается таковым до сих пор, пока Конвенция о химическом оружии 1993 г. не продемонстрирует, что обладает большей значимостью.

К вышеупомянутым проблемам дефиниции и интерпретации в области запрещения определенных видов оружия следует добавить еще одну, а именно путаницу, имеющую место в общественной дискуссии, между природой оружия как такового и способами его применения. То, как применяется то или иное оружие и как выбираются цели, по которым наносятся удары с его помощью, связано с вопросом о том, должно ли оно вообще использоваться, в большей степени, чем это готовы признать те, кто, увидев ужасные последствия его воздействия, приписывают их непосредственно оружию как таковому.

Самым показательным примером в этом отношении является напалм, самое знаменитое из послевоенного арсенала зажигательного оружия. Напалм, чаще характеризуемый как оружие «площадного», а не «прицельного» действия, обладает следующими свойствами: доставка всего одного авиационного боеприпаса позволяет мгновенно вызвать интенсивное возгорание на значительной площади, причем огонь, которым оказываются охвачены объекты и люди, очень трудно как потушить (напалм изготовлен на основе нефтепродуктов), так и сбить или избавиться от него (напалм приклеивается к любой поверхности). Первое применение этого вида оружия в последние месяцы Второй мировой войны, хотя и могло вызвать тревогу у тех, кто знал о нем, привлекло незначительное внимание по сравнению с другими, еще более ужасающими событиями того периода. И только после достаточно масштабного применения напалма американскими военно-воздушными силами в Корее, а также французами в Индокитае и Алжире, а португальцами – в Анголе и Мозамбике о нем заговорили. В первом случае это явилось одним из многих практикуемых американцами методов ведения военных действий, заставивших союзников США в рамках так называемого Командования вооруженных сил ООН задуматься о том, в надежных ли руках находится их общее дело. «Мне совсем не нравятся эти напалмовые бомбардировки, – заявил Черчилль министру обороны в августе 1952 г. – Никто [в момент изобретения этого оружия] и не думал когда-нибудь поливать им гражданское население»[407]. Правительство Великобритании, которое, кроме всего прочего, оказалось вынужденным, отвечая на запросы в парламенте, пользоваться лишь шаблонными аргументами американских военных, было настолько обеспокоено, что запросило соответствующую экспертизу у специалиста своих ВВС. Тот в своем докладе указал, что напалм страдает тем же недостатком, что и любое другое оружие, для доставки и применения которого используется авиация, а именно при его использовании «невозможно точное прицеливание, за исключением применения с предельно малой высоты» (в идеале 50—100 футов), а это намного ниже того уровня, до которого готовы снижаться военные летчики для поражения обороняемых целей[408].

Но именно применение напалма во Вьетнаме в середине и конце 1960-х гг. сделало его одной из центральных тем в гуманитарной сфере. Не важно, были ли последствия применения напалма во Вьетнаме объективно более тяжелыми, чем то, что имело место прежде или одновременно в других местах, важен тот факт, что все, что делалось во Вьетнаме, в невиданных доселе масштабах освещалось публично в репортажах, на фотоснимках и в кинохронике. И было не важно, что некоторые сообщения были тенденциозными или лживыми. Даже самые скрупулезно точные репортажи делали очевидным для всего мира, что напалм применяется массированно и неизбирательно, что приводит к ужасающим и непоправимым последствиям для людей и местностей, которые подверглись ударам, причем во многих случаях и люди, и местности относятся, если использовать гуманитарную терминологию, к категории гражданских.

Поэтому вполне понятно, что запрет на применение напалма стал одним из основных пунктов на повестке дня реформаторов, и соответствующие требования постоянно выдвигались, как только МГП становилось предметом обсуждения в ООН или на конференциях Красного Креста и Красного Полумесяца. Однако после завершения конференций 1970-х годах, на которых принималось международное гуманитарное законодательство, напалм все еще оставался на вооружении, и причиной тому было то, что военные круги крупнейших военных держав, независимо от их идеологической окраски, утверждали, что не могут обходиться без напалма. Они настаивали на том, что это важное в военном отношении оружие вполне законно при правильном (т. е. избирательном) использовании. И если он будет использоваться именно таким образом, то даже если военные не согласятся на его тотальный запрет, подобный запрету разрывных пуль «дум-дум» и ХБО, вопрос о maux superflus[409] вообще не возникнет: напалм обязан своей зловещей репутацией сочетанию неизбирательного и чрезмерного, неправомерного применения, которого можно избежать в будущем, и обычных ошибок и небрежностей, которые, вероятно, нельзя полностью устранить. Странам, выступавшим за запрет, среди которых особенно активны были Мексика, Сирия и Швеция, в конечном итоге удалось добиться немногого. Последний из трех протоколов, которые прилагались к Конвенции ООН о запрещении конкретных видов обычного оружия 1980 г., был посвящен зажигательному оружию, но конкретно напалм в нем не упоминался[410]. Запреты, содержащиеся в протоколе, если их рассматривать в совокупности со всеми оговорками и исключениями, в целом почти ничего не добавляют к мерам по защите гражданского населения, уже содержащимся в ДПI. Как полагают некоторые эксперты, единственным шагом вперед по сравнению с последним, является запрет ст. 2 (2) «при любых обстоятельствах [курсив мой. – Дж. Б.] подвергать любой военный объект, расположенный в районе сосредоточения гражданского населения, нападению с применением доставляемого по воздуху зажигательного оружия»[411]. Гражданское лицо, оказавшееся в неудачном месте, возможно, будет несколько более защищенным от данного конкретного риска оказаться сопутствующей жертвой применения зажигательного оружия. А вот природная среда, когда она выступает в роли Бирнамского леса[412], вероятно, не очень выиграет от положений ст. 2 (4), запрещающей превращение «лесов или других видов растительного покрова в объект нападения с применением зажигательного оружия, за исключением случаев, когда такие природные элементы используются для того, чтобы укрыть, скрыть или замаскировать комбатантов или другие военные объекты, или когда они сами являются военными объектами».

К Конвенции 1980 г. приложены еще два протокола, первый из которых носит не более чем символический характер, а второй имеет весьма важное значение. Протокол I является, наверное, самым коротким протоколом в истории и состоит всего из одного предложения, запрещающего применение любого оружия, «основное действие которого заключается в нанесении повреждений осколками, которые не обнаруживаются в человеческом теле с помощью рентгеновских лучей». Сама идея, разумеется, безупречна. Такое оружие, которое по сути было бы инструментом пытки, противоречило бы всем гуманитарным принципам, и потому уже сама эта идея подвигла законодателей на такой необычный шаг, как защита комбатантов и гражданского населения от последствий столь гнусного изобретения. То, что в чистом виде это оружие представляло собой скорее идею, чем изобретение, не является чем-то необычным. Как замечает Калсховен, современная история МГП знает и другие примеры запрещения способов и методов ведения войны, которые «потенциально возможны, но на самом деле не существуют»[413]. Но оружие такого рода определенно существует, хотя, так сказать, не в чистом виде – речь идет о том виде пластиковых мин, о котором речь пойдет в следующем разделе. Осколки предмета, который металлодетектор не может обнаружить в целом виде, не могут быть обнаружены рентгеновскими лучами. Но правовой пурист не без основания укажет на то, что причинение повреждений такого рода не является «первичным действием» этих мин. Если бы у него не было возможностей для подобной аргументации, можно предположить, что протокол никогда не был бы принят так, как он был принят – более или менее гладко и без проволочек.

Протокол II отличается от первого во всех мыслимых отношениях. Это протокол о запрещении или ограничении применения мин, мин-ловушек и других устройств. Оставляя в стороне (но ни в коей мере не недооценивая) обычные пули и бомбы, можно сказать, что мины в 1970-х и 1980-х годах стали тем, чем был напалм в 1950-х и 1960-х годах, – оружием, небрежное и неизбирательное применение которого наносит самые жестокие и обширные физические повреждения и увечья гражданскому населению. Но почему потребовалось так много времени, чтобы они получили столь же зловещую известность, как и напалм? Возможно, отчасти потому, что они в меньшей степени распаляли идеологические страсти, так как ими злоупотребляли вооруженные силы и формирования как левой, так и правой ориентации. Отчасти же причиной было и то, что образы женщин на костылях и маленьких детей без рук, ног или глаз – типичных жертв неограниченной минной войны, – хотя и являют собой прискорбное зрелище, несомненно, не так шокируют и ужасают, как картины вспышек напалма и вызванных ими ожогов. Но по масштабам и постоянству применения мины представляют собой гигантскую проблему и позорное явление. Например, количество заложенных мин доходит до 4 миллионов, зарегистрировано около 35 000 случаев ампутации у людей, пострадавших в результате их применения. В Камбодже в 1991 г. насчитывалось 250–300 пострадавших от мин ежемесячно[414]; «по оценкам [проведенным Minority Rights Group]… более полутора миллионов мин было заложено в Северном Сомали», согласно докладу организации Africa Watch «более 20 000 человек было покалечено» в Анголе[415]; в Сальвадоре в 1986 г. «число пострадавших от мин среди военных составляло от 64 до 125 человек, а среди гражданских – от 19 до 25 ежемесячно»[416]. И так далее.

Мины представляют собой такое оружие, от которого военные никогда не откажутся. Они дешевы, легко настраиваемы в соответствии с конкретной обстановкой, удобны и эффективны. За последние десятилетия наука и технологии совершенно изменили их традиционную форму и роль. Подрыв мины в течение многих веков был важным событием при ведении осадной и окопной войны, завершением многодневных или даже многомесячных подземных работ и накапливания пороха. Ко времени Первой мировой войны к методу закладки и взрыва большой мины (самой большой миной были 500 тонн взрывчатки, подорванные англичанами во время Мессинской битвы в 1917 г., после почти целого года работ по прокладке туннелей) добавились минные поля, которые представляли собой адаптацию для сухопутных условий хорошо отработанного оборонительного приема войны на море и делали участки земной поверхности гибельными для пехоты. К концу Второй мировой войны морские и наземные мины стали совершенствоваться все более ускоряющимися темпами, и, похоже, этот процесс до сих пор еще не достиг своего пика. Классическое минное поле с установленными на нем достаточно крупными взрывными устройствами было дополнено множеством разновидностей небольших или совсем маленьких мин, которые могут быть установлены (и замаскированы) в любом месте или просто разбросаны (с помощью авиации или разрывающихся снарядов и бомб) на таких огромных площадях, какие только можно себе представить. С обычной военной точки зрения большим и неоспоримым преимуществом мин, используемых таким образом, является мгновенное «воспрещение действий противника», т. е. превращение стратегически важных участков местности в территории, столь опасные и устрашающие для вражеской пехоты, что они фактически становятся недоступны ей до тех пор, пока не будут расчищены проходы, что, конечно, выполнимо, но всегда требует длительного времени.

Будет ли полной расчистка от мин – в том случае, когда она вообще производится, – зависит от множества факторов: кому принадлежит данная территория, кем она используется, кого можно убедить, заставить или привлечь за деньги для выполнения этой работы, какие именно мины должны быть обезврежены, существуют ли карты минных полей и т. п. Идеальные обстоятельства, при которых можно ожидать наличия карты минных полей, – это когда используемые мины являются достаточно крупными, их закладка производится без спешки, в твердую почву и на собственной территории. Легко понять, что такие обстоятельства случаются не часто. Ранения и смерти от необезвреженных мин (не говоря уже о неразорвавшихся снарядах и бомбах) являются неизбежным последствием войн, даже когда они ведутся между технически эффективными и достойными по своим моральным качествам противниками. В течение многих лет после Первой мировой войны французское и бельгийское население на тех территориях, где проходили боевые действия, продолжало страдать от их последствий, а поляки до сих пор страдают от последствий Второй мировой. Ливийская пустыня остается опасной зоной для населения и путешественников; большие участки земли на востоке Фолклендских островов остаются закрытыми для посещения всяким, кто может прочесть предупреждающие знаки; и лишь время покажет, насколько результативны были действия военных компаний, которые занимались обезвреживанием мин в Кувейте и сами понесли неизбежные при этом потери.

Таковы побочные последствия минной войны, рассматриваемой с ее более благопристойной стороны. Ее менее благопристойная сторона выглядит гораздо хуже. Под благопристойностью я здесь, как и везде в подобном контексте, понимаю определенную степень понимания требований МГП и стремление отвечать им даже тогда, когда они могут быть формально неприменимы, иными словами, готовность признать свой долг в отношении тех людей, которые могут пострадать в результате ваших действий. Однако подобного рода благопристойность редко соблюдается в вооруженных конфликтах того типа, в котором больше всего применяются изобретенные в современную эпоху мини-мины (как я их называю). Некоторые из таких мин упоминаются во втором издании (1980 г.) справочника Brassey’s Infantry Weapons of the Armies of Africa, the Orient and Latin America, например мины производства СССР – 90-граммовая «малая мина для беспокоящего минирования» ДМК-40 размером 4×7 см и мина общего назначения ДМ весом 1,8 кг и размером 13×15 см, «фактически представляющая собой мину-ловушку, поскольку ее невозможно обезвредить, если она уже поставлена на боевой взвод»; в издании 1979 г. Brassey’s Infantry Weapons of the NATO Armies упоминается бельгийская 183-граммовая пластиковая мина PRB-M409 размером 2,8×8,2 см, обезвреживание которой «представляет серьезную проблему, так как смещение мембраны давления всего лишь на 1,5–3 мм приводит к взрыву»[417]. Об итальянских разработках на страницах этой книги не упоминается, но известно, что в течение многих лет Италия «славится» массовым производством необнаружимых пластиковых мин. Говорят, что одна итальянская компания в период между 1982 и 1985 гг. поставила в Ирак 19 миллионов мин[418]. Слова, которые звучат для курсантов военных училищ как абстрактное предупреждение, а для солдат-пехотинцев, вынужденных передвигаться по местности, где заложены или разбросаны эти мины, несут в себе тревогу и кое-что похуже, для сельских жителей этих мест означают ужас, смерть и увечья, причем эти мины на деле могут быть сознательно направлены именно против них теми участниками вооруженного конфликта, для которых термины «гражданское лицо» и «некомбатант» значат не более, чем «враг, скрывающийся в одном из своих многочисленных обличий»[419]. Еще больше, чем взрослые, от этой избирательной неизбирательности страдают дети. Они ходят по тем же тропинкам и так же работают в полях, в силу своей природы они более склонны подбирать необычные предметы и играть с ними – особенно если те выглядят как игрушки, а минам-ловушкам часто специально придается такой вид.

Лишь после заключения Конвенции ООН 1980 г. (Протокол II) МГП непосредственно занялось этой зловещей стороной современной сухопутной войны. Прежде оно в соответствующих случаях применяло импликацию и аналогию. Метод импликации был простым и безошибочным. «Декларация Мартенса» была столь же применима к минам, как и к другим методам и средствам, не включенным в Гаагские правила. Оружие, практика применения которого стала представлять собой столь зловещую угрозу гражданскому населению, не могло бы, даже при самом богатом воображении, быть совместимо с «установившимися между цивилизованными народами обычаями» и должно было бы считаться нарушением «законов человечности и требований общественной совести». Помимо этого не было недостатка и в более конкретных законах, имевших своей целью защиту гражданских лиц и (говоря словами общей ст. 3 Женевских конвенций) «лиц, которые непосредственно не принимают участия в военных действиях», а также предотвращение террористических действий, направленных против них. Те люди из числа использующих минное оружие, кто обладает более развитым правовым сознанием, могли бы, например, особенно если в их цели входит «завоевать сердца и умы людей», попытаться довести до местного населения сведения о своих действиях; если же внезапность и неопределенность не являются важной составляющей их замысла, они могли бы как-то отмечать заминированные зоны или даже обносить их оградой[420].

Подход МПГ к серьезнейшей проблеме мин, основанный на аналогии, подразумевал отсылку к вполне конкретному закону, разработанному еще до 1914 г. с целью регулирования применения мин в военных действиях на море. Адмиралы раньше, чем генералы, оценили все преимущества и потенциальные возможности контактных мин, а внимательные наблюдатели, выступавшие в защиту интересов некомбатантов и нейтральных стран, с самого начала привлекли внимание общественности к опасностям, связанным с применением мин. В той степени, в которой их использование могло быть представлено как продолжение новыми средствами старой и всеми принятой практики осуществления блокад и пресечения контрабанды, его трудно было оспаривать. С чем, однако, можно было поспорить, так это с распространением подобной практики за границы разумного, имея в виду ее неизбирательные разрушительные последствия. Поэтому было выдвинуто требование, чтобы стороны, не участвующие в военных действиях, уведомлялись об установлении минных полей, чтобы зоны минирования зачищались от мин после прекращения их использования в военных целях и чтобы мины оснащались устройствами, которые позволяли бы обезвредить их в том случае, когда они срывались с места крепления, или (если речь шла о безъякорных минах) обезвреживались по истечении некоторого фиксированного периода времени, разумно необходимого для выполнения боевой задачи. VIII Гаагская конвенция 1907 г. об установке автоматических контактных подводных мин во многом способствовала удовлетворению этих требований. Кроме того, в ней были выдвинуты две новые идеи, интерес к которым с течением времени лишь возрастал, а именно: требование, чтобы стороны соблюдали заранее обговоренные технические стандарты, обеспечивая соответствие производимого ими оружия этим стандартам, и требование, чтобы состояние дел в этой области заново рассматривалось каждые семь лет, поскольку все прекрасно понимают, что благодаря научно-техническому прогрессу как сами мины и торпеды, так и способы их применения постоянно качественно совершенствуются.

Чтобы лучше узнать историю применения мин в военных действиях на море, читатель должен обратиться к соответствующим специалистам[421]. Об использовании мин в сухопутной войне мы уже говорили выше. К аргументам в их пользу можно отнести стремление военных властей (включая, разумеется, повстанцев) иметь возможность превращать пути и участки территории в зоны, непроходимые для противника, если только тот не готов подвергнуться смертельному риску или не применяет дорогостоящее специальное оборудование. Следует еще раз повторить, что с точки зрения сухопутных войск полезное действие этого оружия оценивается чрезвычайно высоко, причем эта полезность такого рода, что от него никак нельзя отказаться, если только нет стопроцентной уверенности, что противник не применит такое же оружие. К аргументам «против» относится ущерб, причиняемый гражданским лицам, к которым в этом контексте как нельзя лучше подходит термин «невинные»; ущерб им наносится либо преднамеренно – из-за питаемой к ним ненависти или просто из-за того, что не проводится никакого различия между ними и комбатантами, – либо в качестве сопутствующего эффекта – из-за того, как мог бы сказать апологет этого вида оружия, что эти люди по несчастью оказались а зоне минирования, либо «случайно», в результате, например, кражи со склада боеприпасов, либо же из-за использования мин часовыми, которым это облегчает службу, особенно ночью. Несколько попыток bona fide адаптировать принципы конвенции 1907 г. к случаю наземных мин были встречены презрительным отказом, в то время как наиболее заметным результатом технологического прогресса стало массовое производство мини-мин, которые фактически не поддаются обнаружению, поскольку их корпуса изготовляются из пластика или картона, и могут находиться в местах установки практически в течение неограниченно продолжительного времени, так как у них отсутствует какой бы то ни было механизм саморазрушения через фиксированное время. Не говоря уж о том, что политические и коммерческие интересы до настоящего времени блокировали все попытки применить к данному случаю другие средства, имеющиеся в распоряжении международного сообщества, которые позволяют ограничивать распространение и злонамеренное применение вооружения, – многосторонние соглашения по контролю над вооружениями, а также регулирование торговли оружием вместе с соответствующими обязательствами по контролю над производителями. Характер рассматриваемых вооружений – в их «популярном» варианте небольших и дешевых изделий – на самом деле таков, что вся система мер по контролю над ними может оказаться «дырявой как сито». Однако следует еще раз повторить, что МГП не является единственной преградой, охраняющей человечество от всех тех ужасов, которые несут с собой войны, так что другие сферы международного права могут также решать те аспекты проблемы, которые находятся вне компетенции МГП (и, разумеется, наоборот).

В конце концов, Протокол II к Конвенции ООН 1980 г. установил некоторые позитивные ограничения в отношении использования мин и мин-ловушек в сухопутной войне. Ст. 6, запрещающая определенные виды мин-ловушек, необычайно категорична: она запрещает применение перечисленных в ней видов мин при любых обстоятельствах, защищая таким образом как комбатантов, так и всех прочих. Сам перечень представляет интерес, так как весьма показателен, так как демонстрирует широкий спектр этических целей, стремление к достижению которых лежит в основе современного МГП. Некоторые мины-ловушки, включенные в эту статью, подпадают под квалификацию статей 37–39 ДПI как проявления «вероломства», другие попали в нее, потому, что представляют особую опасность для детей, медицинского персонала, а также для объектов, представляющих религиозную и культурную ценность, а один пункт даже затронул проблему охраны жизни животных. Остальные разделы этого принятого в 1980 г. протокола менее интересны, поскольку повторяют самые фундаментальные запреты и требования предосторожности в отношении применения оружия в целом, содержащиеся в протоколах 1977 г. и направленные на защиту гражданского населения, адаптируя эти положения к применению конкретных видов оружия, о которых идет речь. Ст. 4 (2) имеет своей целью ограничение использования устанавливаемых и управляемых вручную мин в людных местах теми случаями, когда боевые действия в них уже ведутся или неизбежно должны начаться. Ст. 5 допускает «дистанционную установку мин» (т. е. их установку с помощью авиации, ракет, снарядов и т. п.) «только в районе, который сам является военным объектом или в котором расположены военные объекты» и при следующих условиях: а) их расположение может быть зарегистрировано таким же образом, как это предусмотрено в отношении всех минных полей; б) они должны быть оснащены механизмами обезвреживания или самоуничтожения. Ст. 7, 8 и 9 содержат детальные положения, устанавливающие необходимость наличия точной информации и карт минных полей для облегчения работы гуманитарных миссий и сил ООН по поддержанию мира, а также для повышения шансов на успешное разминирование по окончании военных действий.

Насколько действенным может стать этот протокол? Ответить на вопрос о применении и результативности применительно как к МГП в целом, так и к каждой его отрасли в отдельности невозможно в терминах одних лишь юридических текстов. Во-первых, необходимо установить, знает ли воюющая сторона о существовании данного документа вообще и придает ли она ему хоть какое-то значение. Рассматриваемые нами достаточно осторожные положения, регулирующие минную войну, были окончательно сформулированы и объявлены миру в 1980 г., но, видимо, будет интересно отметить, что, по некоторым данным, мины-ловушки, замаскированные под детские игрушки, использовались в Афганистане в середине 1980-х годов. Анализ вероятной степени действенности данного закона следует начать с вопроса о том, насколько серьезно заинтересована воюющая сторона в соблюдении норм МГП. Если ответ положителен, но данная сторона не подписывала данный протокол (протоколы) или не обладает необходимым статусом для того, чтобы присоединиться к нему, признает ли она за этим документом какой-либо правовой или моральный авторитет? Если предположить, что на эти предварительные вопросы можно дать положительный ответ, то оценка действенности текста протокола будет более определенной. А сам этот текст предполагает, что его действенность будет в значительной степени зависеть от того, как будет разрешаться противоречие между тем его аспектом, который действительно может предложить гражданским лицам столь необходимую им защиту, или тем, который защищает интересы военных. То же самое противостояние двух составляющих одного документа красной нитью проходит через все право войны в целом, но здесь оно проявилось особенно отчетливо, как будет показано в двух заключительных примерах. Повторение в ст. 3 положений 1977 г., защищающих от неизбирательного и непропорционального применения оружия, заканчивается таким образчиком осторожности в формулировках: «Должны приниматься все возможные меры предосторожности для защиты гражданского населения от воздействия оружия, к которому относится настоящая статья. Возможные меры предосторожности означают такие меры предосторожности, которые являются практически применимыми или практически возможными с учетом всех существующих в данный момент обстоятельств, включая гуманные и военные соображения». Более краткий путь к получению столь же удобной формулировки демонстрирует п. 2 ст. 5: «О любой установке или любом сбрасывании дистанционно устанавливаемых мин, которые могут иметь последствия для гражданского населения, производится эффективное заблаговременное оповещение, кроме как в случаях, когда обстоятельства не позволяют сделать это» (курсив мой. – Дж. Б.).

Конвенция ООН 1980 г. и три протокола к ней (о необнаружимых осколках, о минах и минах-ловушках, о зажигательном оружии) представляют собой основной результат широкого движения против оружия, которое считалось жестоким и отвратительным (или, по терминологии МГП, причиняющим чрезмерные повреждения и чрезмерные страдания) и потому требовало запрета. Тех, кто на протяжении долгого времени выступал за принятие более решительных мер в этой сфере, Конвенция 1980 г. не могла не разочаровать – ни проклятия напалму, ни упоминания о вакуумных и осколочных бомбах, ни какого-либо недвусмысленного решения по результатам многолетних заявлений и экспериментов, касающихся высокоскоростных пуль, она не содержала. Короче говоря, она представляла собой пренебрежимо малое вмешательство в сферу, в которой находился колоссальный арсенал оружия, доступного для государств, располагающих достаточными средствами, чтобы купить эти смертоносные штуки, или имеющих друзей, которые могут купить его для них. Несомненно, производители вооружений и торговцы оружием были довольны таким исходом, что дало традиционно мыслящим борцам против торговли оружием основания подозревать этих «торговцев смертью» в том, что именно они и несут ответственность за такой результат. Но на самом деле объяснение является достаточно простым и не имеет отношения ни к какому заговору. Это объяснение имеет два аспекта. В том, что касается правовой стороны дела, существует убедительная аргументация в пользу того, что с гуманитарной точки зрения оружие само по себе в конечном счете значит намного меньше, чем способ его применения. Могут быть совершенно обоснованные споры про поводу того, обладает ли тот или иной вид оружия тем свойством, что его совершенно невозможно использовать прицельно и избирательно.

И то, что можно обоснованно ожидать от биологического оружия, и бóльшая часть того, что известно о химическом оружии, позволяет отнести их именно к этой категории. К ней же, по общепринятому мнению, относится и ядерное оружие. Но в том, что касается так называемых обычных вооружений, против которых выступают сторонники запретов, то ужасающий ущерб, наносимый таким оружием некомбатантам, следовало объяснять главным образом его неправильным и неправомерным применением. Этого можно было бы избежать в будущем при более тщательном соблюдении правовых норм (которые подверглись значительному уточнению и совершенствованию в документах 1977 и 1981 гг.) и при более добросовестном отношении к принципам, лежащим в их основе.

Подобные доводы не так-то легко проигнорировать. Самый очевидный пробел в них – подразумеваемая посылка, что вооруженные силы, которые раньше, до проведения реформы, не слишком соблюдали правовые нормы, будут соблюдать их усовершенствованную версию, – вероятно, можно отчасти компенсировать более интенсивной пропагандой МГП, как это пытается сделать МККК в мировом масштабе и как это уже осуществляют вооруженные силы некоторых стран, включившие обучение положениям МГП в повседневную подготовку военнослужащих, что является примером, достойным подражания. Активную поддержку в этом может оказать общественное давление на государства с тем, чтобы они приняли на себя всю ответственность, которую возлагает на них МГП и право о защите прав человека. Эта ответственность должна включать (согласно ст. 36 ДПI) обязанность ВДС не разрабатывать, не приобретать и не принимать на вооружение новые виды оружия без определения их соответствия всем нормам международного права, а также широкое, а не узкое, как это принято в настоящее время, толкование общей статьи 1 ЖК, требующей при любых обстоятельствах «соблюдать и заставлять соблюдать» эти нормы.

Такова юридическая сторона объяснения того, почему перечень запрещенных видов оружия был расширен столь незначительно. Другая сторона имеет чисто военный характер. Порядочные и законопослушные военные настаивают на том, чтобы и впредь иметь возможность пользоваться такими видами оружия, применение которых может повлечь за собой страшные последствия, не потому, что им импонирует этот ужас[422]. Они занимают такую позицию потому, что их впечатляет поражающее воздействие. Чем более эффективным может быть оружие для решения законных военных задач, тем более сильным будет желание военных обладать таким оружием. В случае же если будет оставаться хотя бы риск трагических последствий его применения, что было бы прискорбно, два соображения делают этот риск более-менее приемлемым. Оба они вытекают из принципа взаимности, который в данном случае, как и во всех других, оказывает сильное влияние – и будет его оказывать во всех случаях, когда отношения противоборствующих сторон более или менее симметричны. Сторона, первой применившая новый вид оружия, рассудит, что рано или поздно подобное оружие будет использовано против нее. Эта сторона может сделать следующий шаг в этих рассуждениях и прийти к выводу, что даже если такое оружие таково, что военные не хотели бы, чтобы оно было применено против них, и в силу этого оно подлежит юридическому запрету, ей было бы глупо не иметь его в резерве готовым для использования в качестве репрессалии на тот случай, если противник все же решится нарушить запрет и применить его.

Именно такова ситуация с химическим оружием. Запрет на него существует с 1925 г., и самые крупные воюющие державы не применяли боевые отравляющие вещества друг против друга в последующий период даже в самой крупномасштабной войне, какую когда-либо знало человечество, – и не из-за того, что не обладали их запасами или были не в состоянии подготовить свои войска к их применению, а главным образом потому, что предполагали, что если они применят это оружие первыми, то противник, про наличие у которого аналогичного арсенала было известно (или считалось известным), может ответить тем же самым. Война, о которой идет речь, – это, разумеется, Вторая мировая, а словосочетание «главным образом» в последнем предложении означает «в степени, которую невозможно точно определить, но которая, по мнению историков, детально изучавших этот вопрос, является решающей». Расчеты воюющих сторон учитывали различные аспекты, включая реакцию общественного мнения в собственной стране и за границей, сравнительную выгоду от применения альтернативных методов и средств, а также то, насколько решающим является фактор времени – как, например, рассуждали британские и американские военные планировщики на завершающем этапе Второй мировой войны, когда победа была лишь делом времени и тактики. Циники-реалисты заходят слишком далеко, когда утверждают, что отказ от применения отравляющих газов воюющими сторонами, силы которых были более или менее равны, якобы целиком и полностью объяснялся соображениями Realpolitik. С военной точки зрения было бы «безопасно» и технически просто использовать боевые отравляющие вещества против Германии и Японии на заключительной стадии их сопротивления, однако этого не было сделано. Серьезность правовой и моральной стороны запрета, несомненно, сыграла свою роль, но как отделить эти аспекты от всех остальных в запутанном клубке Второй мировой войны и как их измерить – ответ на эти вопросы лежит за пределами социальных наук.

Три менее масштабных международных конфликта, в которых действительно было применено химическое оружие, заслуживают отдельного рассмотрения[423]. Можно лишь гадать о том, был ли запрет сколь-нибудь авторитетным для Италии, которая планировала масштабное использование отравляющих газов в Абиссинии, для Японии, которая в ряде случаев применила их против Китая, или для Ирака, который в 1980-е годы. наращивал их применение в качестве тактического оборонительного средства против Ирана. Но то, что каждая из применявших химическое оружие стран стремилась скрыть или отрицать соответствующие факты, кое о чем говорит, причем это вряд ли можно объяснить угрызениями совести, учитывая характер их поведения в других отношениях. В первых двух случаях существовала техническая асимметрия; Италия могла быть уверена в том, что никаких ответных мер принято не будет, а Япония, даже если и полагала, что какие-то действия все же будут предприняты, могла рассчитывать, что они будут незначительными. Силы Ирана и Ирака в целом были вполне сопоставимы, и Ирак должен был считаться с возможностью того, что Иран ответит тем же – что тот фактически и сделал, но слишком поздно и без особых результатов. Неуважение Ирака к МГП во время его конфликта с Ираном было достойно сожаления и в других отношениях, а неоднократное применение им оружия, на которое наложен наистрожайший – по сравнению с другими видами оружия – запрет, следует квалифицировать как один из самых серьезных вызовов, с которыми столкнулось международное право в период после Второй мировой войны[424].

Доводы Ирака в свое оправдание, которые можно смутно разглядеть сквозь туман непрерывных опровержений, можно свести к следующему: оправданно все, что делается для сохранения государства в критический момент противостояния врагу, который не гнушается применением никаких средств. Аргументация такого рода хорошо известна нам как из древней, так и из современной истории, причем из истории стран, расположенных гораздо ближе к родине автора, чем Багдад. Подобные доводы могли бы быть использованы Великобританией, если бы в 1940 г. Германия вторглась на ее территорию и если бы идеи сторонников применения химического оружия из числа людей, ответственных за военное планирование, возобладали над идеями тех, кто выступал против этого[425]. Такие мысли вполне естественно приходят на ум людям, фанатично отстаивающим интересы собственной этнической, национальной или религиозной группы, и легко используются ими в их риторике. Пример Багдада лишь зеркально отражает то, о чем думали и говорили в Тегеране. Другой вопрос, воплощается ли в реальных действиях то, что так естественно приходит на ум и легко произносится воинственно настроенными представителями конфликтующих сторон. Но как бы то ни было, приверженцы международного права не могут согласиться с подобной аргументацией. Тем не менее МГП, верное принципу равенства воюющих сторон и традиционно уважающее государственный суверенитет, – не самая подходящая отрасль международного права, чтобы заниматься этой проблемой. Это должно стать предметом заботы тех его отраслей, которые в большей степени склонны проводить различие между воюющими сторонами и способны придать непреодолимую силу идее о том, что один из элементов системы не имеет права спасать себя за счет других или (что было бы еще более недопустимым проявлением национального эгоизма) тащить за собой всех остальных к общей погибели. Поскольку действия, направленные на достижение этой цели, по определению будут запоздавшими, если они предприняты после того, как угрожающий общим разрушением конфликт набрал силу, их необходимо осуществлять еще до начала такого вооруженного конфликта. Следовательно, эти действия относятся к тем сферам международного права, которые занимаются вопросами разоружения и ограничения вооружений, и они должны быть успешными в том аспекте, который всегда был их главной проблемой, – в осуществлении контроля.

Правовой запрет на оружие (если только оно по своей природе не является таким, что вряд ли вообще какая-либо страна сможет обладать им) останется лишь письменами на песке до тех пор, пока не будет сопровождаться надежными мерами контроля. Едва ли можно всерьез говорить о надежности, если весь контроль заключается в том, чтобы удостовериться, что государство не обладает бóльшим количеством того или иного вида оружия, чем о том официально заявлено. В этой связи важным шагом является предотвращение новых приобретений оружия. Контроль станет более убедительным, если будет включать проверку того, соответствуют ли реальному положению дел заявления государства о том, что оно не располагает средствами производства и хранения конкретных видов оружия. (Более того, контроль не может быть вполне надежным, пока и бизнес по торговле оружием соответственно не будет контролироваться таким образом, чтобы исключить возможность для государств и других пользователей оружия получать из других источников то вооружение, которое они сами не в состоянии произвести.) Воинственно настроенное государство может благоразумно воздержаться от приобретения запрещенного оружия только в том случае, если существуют убедительные доказательства того, что им не обладает ни одно государство, помимо тех, с которыми вооруженный конфликт абсолютно исключен. Именно этим в первую очередь объясняется тот факт, что Женевский протокол 1925 г. о запрещении применения отравляющих газов оказался не слишком успешным[426]. Он представлял собой не более чем обязательство ВДС не применять конкретный вид оружия. Оптимистично настроенные читатели протокола могли бы предположить, что ВДС будут благодарны за то, что им не надо расходовать средства на приобретение этого оружия. Но как государства могут позволить себе это, если не будут уверены, что их потенциальные противники также не обладают им? Не говоря уже о том, что каждая более или менее значимая в военном отношении держава, подписавшая протокол, обусловила свое присоединение к нему и его выполнение оговоркой, означающей, что оно будет соблюдать запрет только в том случае, если и противная сторона также не будет его нарушать. Без запрета на разработку, производство и накопление запасов этого вида оружия, а также без надежных мер контроля за его выполнением простое запрещение применения химического оружия суверенными государствами было суетой сует.

Современное движение за замену протокола 1925 г. (который, напомним, налагал запрет на применение и химического, и бактериологического видов оружия) более эффективным и универсальным правовым инструментом, как и движение за реформу МГП в целом, восходит своим начала к 1960-м годам, однако с самого начало оно попало в другую категорию, так как его цели, как считалось, могут быть достигнуты главным образом посредством урегулирования с участием органов международного сообщества, занимающихся разоружением и контролем над вооружениями. Вскоре был достигнут скромный успех, когда в декабре 1971 г. Генеральная Ассамблея ООН одобрила Конвенцию о запрещении разработки, производства и накопления запасов бактериологического (биологического) оружия и токсичного оружия и об их уничтожении, разработка которой заняла всего три года. Она была встречена «с определенным энтузиазмом», так как была «первой настоящей мерой по разоружению» и предусматривала важные меры по периодическому ее пересмотру. Но в ней отсутствовали положения о контроле за выполнением, и о скромном масштабе ее успеха говорит тот факт, что три конференции по пересмотру конвенции, проведенные к настоящему времени, посвятили бóльшую часть времени обсуждению того, как сделать более политически приемлемым и надежным с точки зрения науки контроль за соблюдением конвенции, настоятельная необходимость которого теперь не подлежит никакому сомнению[427].

Для того чтобы добиться чего-то в отношении химической войны, потребовалось гораздо больше времени; причиной этого не в последнюю очередь было мнение, широко распространенное среди государств, не обладающих ядерным оружием (включая те, которые предположительно не обладают им), что химическое оружие – это «атомная бомба для бедных стран». Этот довод, в его самом респектабельном виде, формулировался следующим образом: до тех пор, пока несколько богатых государств обладают монополией на ядерное оружие и пока они не достигли значительного прогресса на пути к всеобщему сокращению ядерных вооружений, как это обещано Договором о нераспространении ядерного оружия, для менее богатых стран в качестве защиты от ядерной угрозы будет благоразумно приобрести и держать в резерве, на случай необходимости принятия ответных мер, запасы оружия, которое не более противозаконно, чем, по общему мнению, ядерное. Такой аргумент, помимо его притягательности для государств с менее презентабельными целями, здраво напоминал ядерным державам об аморальных аспектах их собственного положения. По понятным причинам он нашел своих сторонников в странах «третьего мира», которые с радостью увидели в нем возможность для бедных противостоять богатым, а также у части арабских стран, одержимых ненавистью к Израилю, заявлениям которого об отсутствии у него ядерного потенциала они не верили. Все это осложнило и замедлило продвижение к заключению Конвенции о запрещении химического оружия, которая с самого начала была отделена от своего биологического двойника и была открыта к подписанию только теперь, в начале 1990-х годов.

Как всегда, самым острым был вопрос о контроле. Для производства самых необходимых существенных компонентов химического оружия достаточно небольших установок, а сами эти компоненты могут допускать использование в мирных целях. Передача оружия должна контролироваться, так же как и его производство. Естественно, государства и частные компании не больно-то склонны допускать инспекции на местах и без предупреждения, а только такая форма проверки и позволяет осуществлять настоящий контроль. Государства неохотно идут на это из соображений безопасности и суверенитета, а частные компании, не в последнюю очередь, – из-за риска промышленного шпионажа и желания защитить свои патенты. Но за чисто технологическим аспектом контроля скрывается и политический вопрос: Quis inspectabit ipsos inspectores?[428]

Тем не менее, несмотря на все эти трудности, переговоры продолжались на разных международных форумах. На самом важном и активном из них – Конференции ООН по разоружению, в январе 1993 г. была принята всеобъемлющая Конвенция о запрещении разработки, производства, накопления и применения химического оружия и его уничтожении, которая запретила «не только химические отравляющие вещества как таковые, но и средства их доставки и любые устройства, предназначенные для применения химического оружия». Для достижения этой цели была предусмотрена тщательно разработанная система процедур контроля под руководством вновь созданного специального международного органа – Организации по запрещению химического оружия со штаб-квартирой в Гааге. Процедуры проверки пошли значительно дальше всех тех мер, которые предпринимались раньше в какой-либо другой сфере; они включают такое понятие, как «инспекции по запросу» (других участников Конвенции. – Прим. перев.), и не только на «объявленных объектах», но и на тех, которые не были объявлены. Насколько быстро и безболезненно будет установлен такой беспрецедентный режим разоружения, покажет будущее. Представитель Швеции, принимавший активное участие в разработке конвенции, так отозвался о ее перспективах: «Конвенция вступает в силу через 180 дней после даты сдачи на хранение 65-й ратификационной грамоты, но ни в коем случае не ранее чем через два года после ее открытия к подписанию». То есть в лучшем случае в 1995 г. «Однако, – продолжает он, – существует риск, что готовность некоторых государств отказаться от возможности обладания химическим оружием будет увязана с реальным или предполагаемым наличием ядерного оружия у некоторых других государств. Эти увязки, вероятно, могут усложнить весь процесс»[429].[430]

Репрессалии

В ДПI запрет на репрессалии налагается неоднократно[431]. Чтобы должным образом понять такое настойчивое повторение, надо обратиться к другим аналогичным запретам, содержащимся в протоколе, касающимся, например, коллективных наказаний и взятия заложников, а также к тому, как именно понимается слово «репрессалии» в международном праве. «Репрессалия», или «ответная мера» [ «reprisal»], – один из группы тесно связанных между собой терминов (в английском языке все они начинаются с букв «re-»), которым придается необычайно большое значение в МГП и которые следует отличать один от другого. Наименее привлекающим внимание, но далеко не самым незначительным является термин «взаимность» [ «reciprocity»]. Он почти не присутствует в текстах МГП, но без осуществления принципа взаимности на практике от всех текстов МГП едва ли было бы много пользы, поскольку не все воюющие стороны станут проявлять такую святость, чтобы соблюдать ограничения и выполнять свои гуманитарные обязательства, столкнувшись с противником, который систематически отказывается поступать аналогичным образом[432]. О «мести» [ «revenge»] не приходится и помышлять при серьезном отношении к МГП; желание отомстить за поражение, унижения, оскорбления и т. п. можно считать неотъемлемой чертой ментальности обычного человека и бойца, но это чувство слишком субъективно по своей природе и слишком необузданно в своих проявлениях, чтобы можно было терпимо относиться к нему в законопослушном обществе. «Возмездие» или «ответный удар» [ «retaliation»] и «реторсия» [ «retortion»], эмоционально менее нагруженные слова, означают то, что при определенных обстоятельствах может представлять собой меры и действия, являющиеся разумным и законным ответом на неразумные, хотя и законные эксцессы противоборствующей стороны, но в юридическом словаре они имеют иное значение, чем «репрессалии»[433]. Репрессалии – это обдуманный и преднамеренный противоправный акт, предпринятый в ответ на противоправный акт противника; хотя репрессалии могут носить незаконный характер, их оправданием служит то, что никакие другие меры не в состоянии остановить незаконные действия противника. Предполагаемой функцией репрессалий является лишь сдерживание и предостережение. Властные инстанции на протяжении долгого времени признавали репрессалии, за неимением ничего лучшего, приемлемыми в качестве последнего средства принуждения к соблюдению норм права войны, при этом не отрицая связанного с такими действиями риска.

Такова теория репрессалий. На практике же они больше служили оправданию или прикрытию эксцессов, чем их ограничению. Репрессалии в том виде, в каком их изображает теория, требуют большого объема информации, проявления самоограничения, доброй воли и времени (пока проверяются факты и поддерживается открытая связь с противником), т. е. всего того, что редко присутствует в реальных условиях войны. Наиболее приемлемые репрессалии, как утверждалось, это те, которые остаются не более чем угрозами[434]. Те же, которые на деле имели место в современной истории, пошли значительно дальше. Их можно подразделить на две категории. Во-первых, во время обеих мировых войн именно репрессалии использовались Великобританией и Германией в качестве оправдания или предлога для эскалации взаимных эксцессов на море, а во Второй мировой войне – эскалации массированных бомбардировок городов, кульминацией чего стало применение Германией так называемого V-оружия. Это оружие, неизбирательное действие которого было неустранимым, получило свое обозначение «V» не от слова «победа» (по-английски «victory»), как склонны были думать простые британцы, а от немецкого Vergeltung, – «возмездие», или «репрессалия». Тенденция к неконтролируемому раскручиванию спирали репрессалий и контррепрессалий проявляется почти каждый раз, когда к ним прибегают, и это является одним из основных аргументов против их применения.

Вторая категория инцидентов, которая создала репрессалиям дурную славу, привлекла внимание общественности во время процессов над военными преступниками после Второй мировой войны. Именно ссылкой на общее понятие репрессалий Германия пыталась оправдаться и уйти от ответственности за свою стандартную тактику действий в ответ на акты саботажа и нападения на немецких солдат со стороны участников Сопротивления в оккупированных странах Европы. В число этих действий входили казни «заложников» из числа местных жителей, количество которых варьировалось в зависимости от времени и места, но все же редко составляло меньше чем десять местных жителей за одного немца, а в самых вопиющих случаях доходило и до нескольких сотен за одного. Такие «коллективные наказания» (респектабельное определение того, что на самом деле представляло собой акты террора) были настолько характерной чертой немецкой политики военной оккупации и фигурировали в столь многих процессах над военными преступниками, что один из самых важных даже стал известен как «процесс о заложниках», хотя его официальное название было «США против Вильгельма Листа и др.» (USA vs. Wilhelm List et al.). Центральное место в этих судебных разбирательствах и соответствующих решениях занимает вопрос, представлявший – и до сих пор представляющий – огромный интерес для военных и юристов, поскольку, как не преминули указать адвокаты защиты, оккупационные войска любой страны склонны жестко реагировать на действия народного сопротивления, и, как показывают военные руководства самих государств-победителей, не только немецкая армия считала уместным в подобных обстоятельствах брать в заложники мирных жителей и применять коллективные наказания. Но свидетельства того, что совсем недавно происходило во всех оккупированных государствах Европы (и самые ужасные эксцессы имели место в ее восточной части), не давали малейших оснований для сомнений в том, какое решение будет правильным. И это относится даже к судьям, чье мышление находилось под столь сильным влиянием традиционных представлений о войне, что они были склонны соглашаться с мнением немецких генералов, воспринимавших «банды партизан» не как «законную воюющую сторону… а как диверсантов, в случае задержания подлежащих расстрелу на месте»[435].

Масштабы, в которых в ряде случаев производились казни заложников и применялись коллективные наказания, были признаны чрезмерными, устрашающими и террористическими; некоторые добавили бы, что они были еще и квазигеноцидом. Действия, которые были осуждены, не были репрессалиями в строгом понимании этого термина, это были меры возмездия, выходившие за пределы разумной пропорциональности и справедливой избирательности. Судьи по делу «США против Листа и др.» осудили их, но не так строго, как могли бы, не будь соответствующий закон сформулирован столь неявно и расплывчато. Этой проблемой – злоупотреблением правовым понятием репрессалий, которое во время Второй мировой войны приобрело еще более возмутительные формы, чем во время Первой, – МГП занялось в явном виде не в ходе суда, а в ЖК 1949 г. Эти конвенции – ЖК1, ЖК2 и ЖК3 – запретили репрессалии, исходя из интересов тех категорий жертв войны, которые являлись предметом их заботы. ЖК4 с ее широким спектром мер защиты гражданского населения на оккупированных территориях налагала специальные запреты на взятие заложников, мародерство, «коллективные наказания и всякие меры запугивания или террора», а также (отдельно, как бы желая подчеркнуть, что эти угрозы не следует путать с реальными действиями) «репрессалии в отношении покровительствуемых лиц и их имущества воспрещаются»[436].

Казалось бы, такое бескомпромиссное устранение прежней расплывчатости закона должно было решить проблему. Однако эти запреты 1949 г. не положили конец спорам о репрессалиях, а ознаменовали новый их этап. Они не затрагивали вопроса о том, можно ли применять репрессалии, например бомбардировки, против гражданского населения не на оккупированной территории, а на территории, занимаемой противником. Кроме того, можно было счесть их защищающими гражданское население оккупированных территорий в большей степени, чем это представляется разумным. Оккупанты, в конце концов, также обладают правами. Войны за землю и войны, ведущиеся на земле, в силу самой своей природы порождают такие явления, как вторжение и военная оккупация. Поэтому МГП должно пытаться регулировать их, но это оказывается бесконечно трудным делом. Послевоенная попытка легитимировать патриотические движения сопротивления и одновременно защитить гражданское население на оккупированных территориях могла бы более явно считаться попыткой осуществить квадратуру круга (каковой она и была на самом деле), если бы предлагавшиеся меры по легитимации сопротивления не были столь нереалистичными. Их нереалистичность заключалась прежде всего в предположении, что вооруженное сопротивление может успешно осуществляться в полной изоляции от гражданского населения. Среди современников, не поддавшихся иллюзиям, был знаменитый голландский юрист Б. Ф. А. Рёлинг. Не питая абсолютно никаких симпатий к военным оккупационным властям, он выступил с известным (и часто цитируемым) комментарием в связи с изменениями 1949 г., сказав, что «дорога в ад, кажется, вымощена „благими“ конвенциями»[437]. Может ли оккупационная армия выстоять против предсказуемой враждебности населения, полагаясь исключительно на «полицейские» меры? А ведь только такие меры были бы в ее распоряжении, если бы более сильные военные меры, обобщенно называемые репрессалиями, были поставлены вне закона. Те, кто, подобно Рёлингу, пытались подходить к рассмотрению предмета объективно и бесстрастно, находили определенный смысл в расплывчатости формулировок приговоров, вынесенных в ходе «процесса о заложниках» и «процесса Верховного главнокомандования». То, что делали оккупационные власти во время Второй мировой войны с целью подавления сопротивления, было преступлением не потому, что они вообще делали это, а из-за тех крайностей, которые они допускали в своих действиях, и той идеологии, которой они при этом руководствовались. Действия сил сопротивления, какими бы смелыми и патриотичными они ни были, не могли не вызывать жесткой ответной реакции и, подобно тому, как это имеет место в случае шпионажа (который также может быть и смелым, и патриотичным), не могли не выходить далеко за те рамки, в которых право войны могло оказать действенную помощь.

Событие (длящееся, как оказалось, бесконечно), которое послужило испытанием для этого послевоенного урегулирования проблемы, началось с победы Израиля в Шестидневной войне в начале июня 1967 г. Разумеется, к этому времени уже имелось достаточно случаев повстанческой и противоповстанческой войны, которая, поскольку велась в основном теми же «партизанскими» методами, какими борцы сопротивления сражались против вражеских оккупантов, поднимала точно такие же гуманитарные вопросы. Такая параллель представлялась вполне уместной автору, который приблизительно в то же самое время охарактеризовал Латинскую Америку как «континент, оккупированный собственными армиями». Более того, среди стран, обретавших независимость в результате процесса деколонизации, и антиколониально настроенной части международного сообщества в то время широкое распространение получила идея о том, что национально-освободительная борьба против колониальных держав должна рассматриваться как законное вооруженное сопротивление против незаконной оккупации. В 1967 г. эта идея была очень близка к тому, чтобы быть инкорпорированной в МГП. Прежде чем это произошло в 1977 г., еще оставалось место для разногласий по поводу формального правового положения держав in situ[438], но по поводу положения, в котором оказался Израиль после своей феноменальной победы, не было никаких сомнений. Разве не подпадал он сразу же под четвертую Женевскую конвенцию, которую он подписал наряду с первой, второй и третьей прямо на первоначальной официальной церемонии подписания и которую ратифицировал спустя всего лишь 18 месяцев? Разве не были его действия просто-напросто военной оккупацией безо всяких оговорок?

Но мало что бывает простым и безоговорочным в отношениях между Израилем и его арабскими соседями. Беспрецедентно сложный характер этих отношений уже упоминался в «Entr’acte» после части II этой книги. Дополнительные трудности появились, когда влиятельные политические силы Израиля начали настаивать на том, что окончание военных действий следует рассматривать не как начало оккупации чужой территории, а как возвращение земель, которые (в силу давних исторических и религиозных причин, существа которых мы здесь не будем касаться) на самом деле по праву принадлежат Израилю. В подтверждение этого они именуют территорию, которая во всем мире называется «Западным берегом» (реки Иордан), еврейскими провинциями Иудея и Самария. Более того, израильские правительства настаивали, исходя из современных исторических и политических оснований, что территории, которыми Израиль теперь распоряжался, являются не «оккупированными», а «управляемыми» – термин, не имеющий признанного статуса в МГП, но призванный подкрепить официальную позицию Израиля, состоящую в отрицании применимости ЖК4 де-юре при одновременных попытках использовать ее «гуманитарные положения» де-факто (иными словами, Израиль как бы соглашался с духом, но не с буквой этого правового документа). Это было не единственной исключительной особенностью того, что почти все остальные члены международного сообщества рассматривают как военную оккупацию, в отношении которой ЖК4 действует де-юре, – точка зрения, которую я разделяю. В частности, оккупация продолжается значительно дольше, чем предполагалось во время разработки этого правового акта, и тем самым открывается возможность для принятия мер ad hoc и разработки подручных средств, которые могут оцениваться только лишь с точки зрения морального соответствия духу МГП (и, разумеется, духу права в сфере основных прав человека). Предполагается, что суверенные права не могут быть определены до формального заключения мирного договора, но официальные израильские карты не содержат «абсолютно никакого разграничения между тем, что часто определяется как собственно территория Израиля (т. е. в границах, существовавших до 1967 г.), и оккупированными территориями»[439]. Фактически имели место две аннексии территории (Восточного Иерусалима в 1967 г. и Голанских высот в 1980 г.), а контроль Израиля над Западным берегом к началу 1980-х годов стал настолько похож на де-факто аннексию, что авторитетный старейшина американской еврейской общины именно так и его и охаратеризовал[440]. Другой экстраординарной особенностью, которая, как и аннексия Голанских высот, оправдывалась необходимостью гарантировать национальную безопасность, было все возраставшее переселение израильских граждан на оккупированные территории и создание там укрепленных еврейских поселений, причем каждый раз за счет палестинских жителей, чему невозможно найти оправдания ни в одном разделе международного права.

Нет сомнения в том, что эта военная оккупация – именно как военная оккупация – исключительна и уникальна по своему характеру, а ее взаимоотношения с международным правом способны поставить в тупик своей сложностью. Тому, кто их анализирует, следует попытаться разделить, насколько это возможно, те элементы, которые поддаются объяснению с точки зрения оккупационной политики, претендующей на законность, и те, – как, например, экономическая эксплуатация и создание поселений, – которые, наоборот, относятся к противоправным идеям аннексии или исторического права на территорию. Подобные попытки отнюдь не обречены на неудачу. Независимо от того, что многое из происшедшего за это время едва ли может получить оценку исходя из принципов и норм МГП, о многом другом вполне можно судить на их основе, и сам Израиль указывает возможный путь к этому. Какими бы оговорками израильское правительство ни прикрывало свой отказ признать де-юре ЖК4, оно по крайней мере согласилось с «уместностью применения международных правовых стандартов», что, к примеру, в подобных обстоятельствах отказывались делать СССР в Венгрии, Чехословакии и Афганистане, ЮАР в Намибии, а также, можно добавить, Индонезия в Восточном Тиморе. Израильские военные власти обеспечили МККК свободу доступа на оккупированные территории, а Верховный суд Израиля подтвердил действие Гаагских правил[441]. Уместно также отметить, что приверженность Армии обороны Израиля соблюдению трех других ЖК никогда не подвергалась сомнению и что Израиль допустил почти беспрецедентную свободу критики проводимых им операций на предмет их соответствия его правовым и моральным обязательствам, причем со стороны как представителей самих вооруженных сил, так и внешних наблюдателей.

Опыт, накопленный с 1967 г. как Израилем в качестве оккупанта, так и палестинцами в качестве оккупированной стороны, наводит на мысль о том, что справедливо одно из следующих утверждений либо сразу оба: нормы 1949 г. недостаточно адекватны, чтобы удовлетворить разумные требования обеих сторон, и/или просто не существует приемлемого пути регулирования правовыми средствами отношений между оккупирующей стороной, полной решимости применять силу для осуществления своих намерений, и оккупированной стороной, полной решимости оказать сопротивление. Часть Конвенции о защите гражданского населения, посвященная военной оккупации, вместе с ДПI либо без него может остаться не более чем проявлением самоообольщения. Но следует признать, что Западный берег и Сектор Газа не совсем подходят в качестве испытательного полигона для новых правил. Разработчики конвенции никак не могли предусмотреть ни возможность столь длительной военной оккупации, как в данном случае, ни таких исключительно сложных обстоятельств, как те, что связали в один клубок новое государство Израиль, соседние арабские государства (многие из которых в некотором смысле тоже новые) и изгнанный палестинский народ, который обладает признаками «государства, ожидающего своего создания». История превратностей ЖК4 в этой уникальной ситуации не может быть воспринята иначе, как предварительная оценка ее достоинств. Тем не менее это обескураживающая история, история режима военной оккупации, поддерживаемого в течение длительного времени такими средствами, которые вряд ли были бы иными, если бы конвенций 1949 г. вообще не существовало.

Комендантский час, запреты и аресты с незапамятных времен входят в репертуар оккупантов. Меры, похожие на те, что Германия предпринимала во время Второй мировой войны, используются до сих пор и до сих пор носят название «репрессалий» (или «репрессий»), хотя их не столь убийственный размах и менее жестокие цели иногда позволяют объяснить их в категориях пропорциональности и избирательности, причем такие объяснения могут звучать разумно. Другие старые термины, имеющие дурную репутацию, продолжают использоваться, но теперь уже в новом противоречащем и противоположном смысле. Арабские участники конфликта берут заложников и с готовностью признают это, а «административные задержания», осуществляемые израильтянами, по-видимому, нередко выполняют ту же функцию, что и взятие заложников. Стороны в течение длительного времени так часто и безапелляционно обвиняли друг друга в терроризме, что теперь необходимо особое усилие воли, чтобы вспомнить, что некоторые квалифицируемые таким образом акты могут быть более избирательными, пропорциональными и в определенных обстоятельствах более оправданными, чем другие. На вопрос о том, являются ли репрессалии, которые Израиль систематически предпринимает в ответ на действия, квалифицируемые им как преступления или акты террора, чрезмерными, устрашающими, террористическими и т. д., как утверждают пострадавшие от них, нет единого ответа, по поводу которого можно было бы достичь согласия. Оправдывая свои налеты (в основном воздушные) на предполагаемые базы террористов за пределами собственной территории, Израиль утверждает, что сопутствующие потери среди гражданского населения являются результатом того, что террористы не отделяют гражданских лиц от вооруженных бойцов. Уничтожение имущества семей и близких соседей предполагаемых террористов Израиль мотивирует тем, что коллективные наказания очень результативны в обществе, для которого характерны такие черты, как клановость, этика, высоко ставящая обязательства перед семьей, и недоверие к правительству – еще одно из напоминаний, неоднократно повторяющихся на страницах данной работы, о том, что идеи об обществе, человеческой природе и верховенстве права, которыми руководствовались МККК и большинство законодателей, принимавших конвенции 1949 г., могут оказаться слишком открытыми и индивидуалистическими для восприятия людьми со столь отличающейся культурой и опытом.

Конвенции 1949 г., обязательно рассматриваемые в совокупности с Гаагскими правилами, знаменуют собой завершение истории правовой регламентации репрессалий в той ее части, которая касается Израиля, так как он не подписал и, вероятно, никогда не подпишет протоколы 1977 г., которые налагают еще более всеобъемлющий запрет на репрессалии[442]. Дополнения, привнесенные в 1977 г. в существующее регулирование, носят двоякий характер. Оно распространяет запрет на защищаемые ДПI объекты в сфере религии и культуры, а также природную среду и средства существования; под определением «гражданские лица и гражданские объекты» оно подразумевает не только те, которые расположены на территории, оккупированной противником (о чем в основном шла речь в 1949 г.), но и в особенности находящиеся на самой вражеской территории. Объявляются неправомерными в качестве репрессалий бомбардировки и блокада в отношении гражданского населения, и таким образом формально закрывается огромная брешь, которая существовала со времени Нюрнбергских трибуналов. Не оставлено никакой лазейки для законного применения репрессалий, кроме как против военного персонала и для военных целей.

Вопрос о том, предоставляет ли такая регламентация достаточно возможностей для извлечения пользы из репрессалий, активно обсуждался на CDDH и является предметом споров. Не подвергая сомнению мудрость доктрины Калсховена, согласно которой угроза репрессалий предпочтительнее их применения, позволю себе все же усомниться, например, в том, что правительство воюющей державы, испытывая давление массовой политики, остановится перед применением репрессалий против противника, регулярно совершающего нападение на его народ. Стремление защитить гражданское население от всех опасностей военного времени, по-видимому, зашло слишком далеко в 1977 г., точно так же как и в 1949 г. в более узком вопросе о гражданских лицах на оккупированной территории. Закон, который делает невозможным для воюющей стороны достойно осуществлять режим военной оккупации, не обязательно облегчает жизнь людям, оказавшимся в оккупации; он просто может дать сигнал к тому, чтобы сделать ее еще хуже. В конечном итоге ЖК4 является несколько односторонней. Идеальный кодекс осуществления режима военной оккупации в соответствии с гуманитарными принципами должен содержать всеобъемлющий корпус правил поведения как оккупирующей стороны, так и оккупируемой. Адам Робертс очень хорошо подытоживает суть проблемы в конце своей монументальной статьи 1990 г. (на которую я уже ссылался), когда он выражает сожаление, что Генеральная Ассамблея использует законы об оккупации как «палку, которой надо бить оккупантов… а не как важное средство к примирению конфликтующих интересов сторон». МГП лишь тогда достигнет состояния совершенства и приемлемости для всех, когда члены международного сообщества убедятся, что они способны управлять военной оккупацией, вообще не прибегая к репрессалиям[443].

Зоны безопасности

Еще одним доказательством того, насколько серьезно и близко к сердцу современное МГП принимает интересы гражданского населения, являются статьи ДПI о защите зон безопасности (ст. 59 «Необороняемые местности» и 60 «Демилитаризованные зоны») и организациях гражданской обороны (ст. 61–67). Гражданская оборона представляет собой новый пункт в перечне мер по защите гражданского населения, но зоны безопасности или, как предпочитает называть их МККК, «местности, находящиеся под особой защитой» [protected areas], имеют давнюю историю. Их самый ранний прототип – религиозный институт убежища, предоставляемого храмом. Они тесно связаны с освященной временем практикой объявлять необороняемые населенные места открытыми городами, как это было сделано в той или иной степени с Римом, Флоренцией, Парижем и некоторыми другими городами во время Второй мировой войны. Такая практика весьма запутанна и неоднозначна. Р. Дж. Дженнингс приложил все усилия к тому, чтобы досконально проанализировать ее в «Британском ежегоднике международного права» за 1945 г. Особая роль зон, находящихся под особой защитой, в МГП впервые проявилась в связи со все более распространявшимся в XVIII – начале XIX в. обычаем использовать флаги и эмблемы с особыми обозначениями для идентификации и тем самым, по замыслу, для защиты лиц и действий, связанных со сбором раненых и больных и уходом за ними. Защитные эмблемы приобрели формальный статус и интегрированы в договорную базу МГП, начиная с 1864 г., а их эффективность была признана bona fide ВДС, далеко превосходящей их недостатки. В некоторых случаях в места расположения госпиталей попадали снаряды и бомбы, но во многих других удавалось избежать этого. Плавучие госпитали, их функциональные аналоги на море, чаше всего благополучно достигали своего пункта назначения. Такие местности, находящиеся под особой защитой ввиду их медицинских функций, обозначенные легко узнаваемыми эмблемами Красного Креста (или Красного Полумесяца, или еще как-нибудь), по возможности располагающиеся на безопасном расстоянии от всего, что могло бы рассматриваться в качестве военной цели, при том что информация об их месторасположении доводится до сведения противника через посредника доброй воли (например, МККК), стали привычной чертой военных конфликтов, участники которых стараются соблюдать законы войны.

МККК давно пытается расширить сферу применения принципа местности, находящейся под особой защитой. О новшествах, введенных в 1949 г., уже говорилось выше. МККК стремился убедить воюющие стороны использовать этот принцип для защиты не только медицинской деятельности, но и всех лиц, не принимающих активного участия в военных действиях. Он даже пытался убедить потенциальных участников вооруженных конфликтов оговаривать месторасположение таких зон заранее, еще до начала самих военных действий, в результате которых создание таких зон становится необходимым. Эта вторая идея, которая появилась в ст. 23 ЖК1 и ст. 14 ЖК4, так и не была реализована. Она не казалась такой необычной в момент ее появления, какой представляется теперь задним числом. Больше всего ее появление на свет в 1930—1940-х годах было связано с применением и угрозой применения «оружия массового уничтожения» против городов (то же самое до некоторой степени поддерживало ее актуальность в десятилетия «холодной войны»). В то время, когда государства, опасавшиеся применения такого оружия против собственного населения, составляли планы массовой эвакуации гражданских лиц из угрожаемых районов в безопасные, предложения о формальном юридическом закреплении практики, которая, по мнению МККК, сделает безопасные зоны еще более безопасными, не были неразумными. Соответствующая статья ЖК4 содержала точный перечень тех гражданских лиц, которых более всего касались правительственные программы по эвакуации: «раненые и больные, инвалиды, престарелые, дети до 15-летнего возраста, беременные женщины и матери с детьми до 7-летнего возраста». Более того, это отвечало и намерениям МККК, которые он никогда особо не скрывал, – привлечь внимание держав с высоким уровнем развития военных технологий к логическим следствиям их «оборонной» политики. Однако правительства таких держав не очень-то желали, чтобы эти следствия привлекли внимание их собственного гражданского населения. Эта идея не пришлась по душе и военным руководителям. Существует ли такой район в их странах, в отношении которого они могли бы заранее полностью исключить использование в военных целях? И – снова проблема контроля! – могут ли они доверять слову противника о том, что соответствующий район его собственной территории точно так же свободен от всякого военного использования? Они были не склонны верить в это.

Что касается другой части программы по созданию зон, находящихся под защитой, то здесь МККК достиг большего успеха. К традиционным зонам и местностям расположения госпиталей и больниц после Второй мировой войны добавились еще два важных типа. Первое дополнение касается установления таких зон на море, и произошло оно во время военного конфликта вокруг Фолклендских островов после вторжения войск Аргентины в 1982 г.

По предложению Великобритании и без каких либо специальных соглашений, совершенных в письменной форме, стороны… создали нейтральную зону на море… получившую название «квадрат Красного Креста»… расположенную в открытом море к северу от островов. Не мешая проведению военных операций, она предоставляла плавучим госпиталям возможность находиться наподалеку… и позволяла совершать обмен британскими и аргентинскими ранеными[444].

Другое новшество можно наблюдать на примере разнообразных нейтральных зон и местностей, находящихся под особой защитой, создаваемых в основном в интересах мирного населения, например, в Дакке в 1971 г., Никосии в 1974 г., Сайгоне и Пномпене в 1975 г. «и в главных городах Никарагуа в 1979 г.»[445]. Невозможно определить, насколько чаще усилия, предпринимаемые МККК в этом направлении, увенчались успехом по сравнению с теми случаями, когда они потерпели неудачу. Опасности, которым подвергаются беженцы в подобных ситуациях, бесчисленны, а задача их определения в каждом конкретном случае, очевидно, является запутанной и деликатной. Но «участники конфликта» должны дать согласие на создание таких зон, причем их число может быть больше двух: в фильме МККК, посвященном его деятельности в Ливане во время гражданской войны конца 1970-х годов, его главный представитель описывает напряженную работу по достижению одновременного согласия между шестнадцатью воюющими группировками, что было равносильно волшебству[446]. История местностей, находящихся под особой защитой, будет неполной без приведения фактов об их размерах и сроках существования; «нейтральная зона», которую в конечном итоге удалось создать МККК в Северном Афганистане в апреле 1990 г., просуществовала, кажется, не дольше, чем 12-часовое перемирие[447]. Однако ее ценность в качестве прецедента и примера по своей значимости может далеко превосходить все остальное, учитывая, что ее создание имело место в среде, где политический нейтралитет и гуманитарная беспристрастность явно не входят в число естественных нравственных предпочтений, но являются приобретенными. Там, где не проводится четкого разграничения между гражданскими лицами и комбатантами и где раненых со стороны противника обычно уничтожают, а не выхаживают, гуманитарное покровительство даже в течение очень ограниченного периода времени может цениться на вес золота.

Конечно, уникальная способность МККК раскрывать зонтики нейтральности означает, что он, несомненно, является активным действующим лицом в создании зон безопасности, но не единственным. Женевские конвенции предусмотрели несколько возможностей для деятельности «других гуманитарных организаций». В большинстве случаев для деятельности такого рода едва ли требуется официальная правовая санкция, или же она уже предоставлена тем или иным способом – например, правом в сфере защиты прав человека или в рамках многочисленных направлений деятельности ООН, связанных с проблемами беженцев. Святой Престол сыграл решающую роль в учреждении «места священного убежища» в Доминиканской Республике в 1965 г., а ЮНИСЕФ (Детский фонд ООН) несколько раз добивался успеха в похожей миссии по убеждению воюющих сторон в установлении режима прекращения огня на период выполнения программ вакцинации местного населения[448]. И сама ООН начала половинчатое и сбивчивое движение к участию в подобной деятельности, когда в апреле 1991 г. попыталась смягчить последствия действий иракских властей против курдского населения своей страны после войны с Кувейтом путем создания особых зон, которые Генеральный секретарь ООН назвал «центрами приема беженцев» (термин, прямо заимствованный из сферы помощи беженцам), а британский премьер-министр, который, по-видимому, выступил и «перводвигателем» принятия этой идеи Европейским сообществом, называл их «надежными убежищами» [safe heavens] (термин, который также может быть переведен как «зоны безопасности», что близко к принятому в МГП понятию местностей, находящихся под особой защитой [protected areas]).

«Операция «Убежище» [Operation Haven] на границе Ирака с Турцией продолжалась с середины апреля до середины июля 1991 г., но до сих пор невозможно определить, помогла ли она в конечном итоге или помешала делу гуманитарного нейтралитета. То, что ООН может убедительно выступать в роли нейтральной или беспристрастной стороны по отношению к любому вооруженному конфликту, невозможно отрицать, а то покровительство, которое она может предоставить жертвам и потерпевшим, возможно, не ограничено. Но надо вооружиться парой розовых очков, чтобы в ситуации 1991 г. увидеть отношения ООН vis-à-vis Ирак именно в таком свете, и при этом придется дать желательную интерпретацию слишком многим двусмысленностям. Военные действия с целью изгнать Ирак из Кувейта и наказать за все совершенные им неправомерные акции, возможно, и не были «войной ООН», на чем упорно настаивал Генеральный секретарь, но в определенном смысле это, несомненно, была война, санкционированная ООН[449].

В «Операции «Убежище» были задействованы войска «многосторонней коалиции» численностью более 20 000 человек, представлявшие тринадцать государств. Некоторые из них не принимали участия в недавних сражениях, но участие американских, британских и французских войск было доминирующим, а «общая координация» осуществлялась американцами[450]. Резолюция Совета Безопасности ООН № 688 от 5 апреля 1991 г., осудившая репрессии иракских властей против собственного гражданского населения (особенно курдского), как представляющие угрозу международному миру и безопасности, может оказаться вехой в развитии международного права – и именно в таком качестве ее приветствовало движение за права человека. Тем не менее должно пройти немало лет, прежде чем она перестанет выглядеть как всего лишь одна из длинной серии резолюций, призванных добиться применения правовых норм, зафиксированных в Уставе ООН, к одному беспрецедентно нарушающему закон члену международного сообщества, порожденная замешательством в рядах коалиции, исполняющей решение ООН, перед лицом тревожного поворота, который неожиданно принял курдский вопрос[451].

(Обстоятельства заставляют меня не останавливаться на последующих инициативах ООН в этой сфере гуманитарной защиты, предпринятых в бывшей Югославии. Они были выдвинуты уже после того, как я написал в черновом варианте этот раздел, и эта деятельность продолжается сейчас, пока я пишу его окончательный вариант для печати. К тому времени, когда выйдет эта книга, мы узнаем очень многое о сильных и слабых сторонах, потенциальных возможностях успеха и неудачи зон безопасности и местностей, находящихся под особой защитой, создаваемых под эгидой ООН.) Что касается связанного с этим вопроса о гражданской обороне, то можно сказать, что он служит напоминанием каждому изучающему современное МГП о том, что не существует обязательной взаимозависимости между непреходящей значимостью вещей и тем местом, которое отводится им в его правовых механизмах. Примером тому служат семь статей – целая глава – ДПI, посвященных гражданской обороне. Этот предмет заинтересовал относительно небольшое число стран, среди которых можно особо отметить Швецию, Западную Германию, а также государства советского блока. Эти страны в то время были обеспокоены возможностью бомбардировок, нападения и/или оккупации, и они располагали достаточными материальными средствами и административными способностями, чтобы предпринять соответствующие меры предосторожности. Для таких стран эта глава представляла собой идеальную модель того, что они могли ожидать в лучшем случае при самых плохих обстоятельствах.

С их точки зрения, гражданская оборона вполне заслуживает самого серьезного отношения. Из-за того масштаба противоречий и рискованных авантюр, в которые ядерное оружие может вовлечь обладающие им государства, Великобритания, где перспективы гражданского населения выжить в ядерной войне были особенно плачевны, никогда со времени Второй мировой войны не воспринимала гражданскую оборону с такой серьезностью, и поэтому ее вклад в разработку этих статей был невелик[452].

Определяющая посылка главы ДПI, посвященной гражданской обороне, состоит в том, что хорошо организованное и законопослушное государство располагает, или, по крайней мере, должно располагать, организацией гражданской обороны, «чтобы защитить гражданское население от опасностей и помочь ему устранить непосредственные последствия военных действий или бедствий, а также создать условия, необходимые для его выживания». Руководящий принцип, по мнению специалистов, комментирующих эту главу, состоит в том, что «гражданская оборона является одним из аспектов жизни гражданских лиц»[453]. Основная цель данного правового текста – гарантировать, что при вторжении или оккупации организации гражданской обороны, имеющие очень заметный отличительный знак в виде «равностороннего голубого треугольника на оранжевом фоне», не будут приняты за часть вооруженных сил обороняющейся стороны или организации, принимающей участие в ее военных усилиях. Насколько подобная задача может быть тонкой и сколько самообладания может потребоваться для ее исполнения, демонстрирует длинная ст. 65 «Прекращение предоставления защиты». Силы вторжения (оккупационные силы) могут вмешаться в деятельность членов организаций гражданской обороны по сохранению ткани гражданского общества своей страны только в том случае, если те, «помимо своих собственных задач, совершают действия, наносящие ущерб противнику», но «только после того, как было сделано предупреждение, устанавливающее каждый раз, когда это необходимо, разумный срок, и после того, как такое предупреждение не принимается во внимание». Далее в статье перечисляются действия, которые не должны рассматриваться как наносящие ущерб противнику. Они включают «выполнение задач гражданской обороны под руководством или контролем военных властей», «ношение легкого личного оружия гражданским персоналом гражданской обороны» и «формирование гражданских организаций гражданской обороны по военному образцу». Может возникнуть мысль, что эти положения данной статьи довольно нереалистичны. Поборник данной отрасли современного МГП должен будет согласиться, что, как бы твердо во многих отношения эти последние ее версии ни стояли на земле, их голова витает в облаках.

Меры предосторожности и пропорциональность

К числу наиболее важных статей ДПI относятся две – 57 и 58, посвященные мерам предосторожности, принятия которых следует ожидать как от нападающей, так и от защищающейся стороны в интересах защиты гражданских лиц и объектов от ущерба, которого можно избежать. Никогда прежде ничего подобного не включалось в тексты договоров; и все же эта идея так же стара, как и сама идея ограничения войны. И она столь же фундаментальна, как и идея избирательности. Но в то время как принцип избирательности был давно признан в качестве основополагающего и занял подобающее ему место в соответствующих документах, принципу пропорциональности потребовалось гораздо больше времени для формального закрепления, и не потому, что его идея была незнакома или его действенность вызывала сомнения, а предположительно потому, что он считался слишком зыбким, а его подразумеваемые следствия – слишком неудобными, чтобы его можно было изложить в словесной формулировке. И лишь после 1945 г. он выбрался из-под спуда. Судьям, принимавшим участие в работе трибуналов по военным преступлениям, приходилось неоднократно давать оценку юридическим аргументам, касающимся доказательств умышленного или совершенного по небрежности непринятия мер предосторожности при проведении военных операций и презрения к моральным принципам при совершении жестокостей, бывших в той или иной степени непропорциональными. С тех пор термин «пропорциональность» становился все более употребительным в дискурсе МГП, поскольку неравнодушные люди приходили в ужас от вооруженных конфликтов эпохи и старались докопаться до причин их чудовищного характера[454].

Но известность принесла с собой противоречия. Существовало два способа взглянуть на предмет. Для представителей людей и местностей, которые, как считалось, очень сильно и без необходимости пострадали от преступных обстрелов и бомбежек, практически любые непреднамеренные человеческие жертвы и разрушения выглядели чрезмерными. Они полагали, что списывать их в качестве «сопутствующего ущерба» – слишком удобный способ избежать ответственности; методичное же обсуждение всех «за» и «против» под рубрикой пропорциональности означало бы придать этим тяжким последствиям определенную респектабельность, которой они никак не заслуживают. Эти доводы вовсе не относились исключительно к событиям Второй мировой войны. Те, кто придерживался такой линии рассуждений о пропорциональности, были заинтересованы не столько воспоминаниями о бомбардировках, имевших место в прошлом, сколько тем, чтобы привлечь внимание к совершаемым в настоящее время. Поступая таким образом, они также подчеркивали тот факт, что сторонами, наиболее озабоченными установлением правил пропорциональности, являются промышленно развитые военные державы, поскольку только они располагают ресурсами и техническими средствами, позволяющими совершать потенциально нарушающей принцип пропорциональности нападения, и вследствие своей склонности задействовать в большей степени технику, чем людей, именно у них есть мотивы к таким действиям. Если подходить к проблеме с таких позиций, то вопрос пропорциональности смыкается с имевшими широкое распространение в 1960—1970-х годах утверждениями некоторых социалистических и антиколониальных кругов, что правила ведения военных действий, содержащиеся в МГП, на самом деле направлены против стран «третьего мира» и поэтому должны быть не просто пересмотрены, а революционизированы.

Но если посмотреть на дело с более традиционных позиций, то самое большее, что необходимо предпринять в отношении принципа пропорциональности (а фактически это максимум того, что можно реализовать на практике), – это открыто поставить его, ясно сформулировать его таким образом, чтобы все стороны могли убедиться в необходимости принять его и включить в усовершенствованную версию МГП, которую примет CDDH. В круг обязанностей МККК в годы подготовки этой конференции, а затем в течение четырех лет ее работы входила, помимо пропаганды собственной точки зрения, помощь в примирении разногласий в позициях других участников. Вопросы, которые обсуждались открыто, носили правовой характер, но мотивы и побуждения, стоявшие за аргументацией сторон, были зачастую политическими. Некоторые из заседаний CDDH слишком походили на заседания Генеральной Ассамблеи ООН, чтобы быть комфортными для нейтрально настроенных участников. Чтобы в результате работы конференции могла появиться улучшенная и приемлемая для всех версия МГП, было важно преодолеть те сложности существовавшего на тот момент корпуса права, которые беспокоили страны «третьего мира». По многим вопросам МККК занял позицию, достаточно доброжелательную по отношению к мнению этих стран и/или социалистического блока, – настолько, что американские авторы в период администрации президента Рейгана находили ее антиамериканской[455]. Но, когда дело коснулось вопроса о пропорциональности, позиция МККК была недвусмысленной. «Проект правил, направленных на ограничения опасностей, которым подвергается гражданское население в военное время» («Draft Rules for the Limitation of Dangers Incurred by the Civilian Population in Time of War»), который стал священным писанием для движения Красного Креста сразу после его опубликования в 1956 г., включал в себя большую главу «Меры предосторожности при нанесении ударов по военным целям», и именно этот проект послужил основой содержания ст. 57 и 58 ДПI.

Эти статьи, как и многие другие правила и предписания МГП, стремятся найти безопасные пути через зыбучие пески, лежащие между сильным желанием полностью защитить гражданское население от опасностей войны, с одной стороны, и трагическим пониманием того, что природа войны делает полную защиту нереализуемой, – с другой. Если бы для того, чтобы действительно защитить гражданских лиц, было достаточно настойчивого и многократно подтвержденного запрета на нападения непосредственно на них, то их безопасность была бы уже давно гарантирована; тема запрета вновь и вновь возникает в текстах МГП ad nauseum[456]. Но от этого гражданское население не становится более защищенным даже в результате значительного уточнения списка того, что может быть подвергнуто нападению согласно определению военных целей в ДПI, рассмотренному выше. Несчастные случаи неизбежно будут иметь место. Даже самые тщательно разработанные планы реализуются не так, как задумано. Никто не может гарантировать, что даже после самого точного прицеливания бомбы и пули не попадут куда-то еще, кроме заданной цели. Но риски можно уменьшить. Принятие разумных мер предосторожности может, вероятно, помочь гражданским лицам избежать определенных опасностей: те, которые нельзя устранить, можно минимизировать. Поэтому рассматриваемые статьи формулируют те меры предосторожности, которых можно вполне резонно ожидать от тех, «кто планирует нападение или принимает решение о его осуществлении»; под «нападением» подразумеваются любые «акты насилия в отношении противника, независимо от того, совершаются ли они при наступлении или при обороне» (ст. 49)[457].

Пропорциональность как таковая не упоминается вообще, но именно об этом должен задуматься военачальник, когда он со своими советниками (в число которых в особо уважающих право вооруженных силах входят также и юристы) взвешивает и сравнивает друг с другом 1) «конкретные и прямые» военные преимущества, которые предполагается получить в результате возможных действий, 2) «случайные потери жизни среди гражданского населения, ранения гражданских лиц и случайный ущерб гражданским объектам или то и другое вместе», что может сопутствовать этим действиям, и 3) то, какие меры предосторожности «практически возможны». Рассмотрим вкратце каждый из этих пунктов.

1) Этот пункт заставляет вспомнить об акцентах, поставленных в определении, которое ст. 52 (2) дает военным объектам. Оно имело своей целью добавить к понятию очевидного военного объекта элемент наглядности и непосредственности; объект, который может быть подвергнут правомерному нападению, не есть нечто такое, что может когда-то в будущем принести военные преимущества противнику, а то, что вносит эффективный и определенный вклад в его военный потенциал в данный момент[458]. К характеристикам «эффективный» и «определенный» были добавлены «конкретный и прямой».

2) Это – «активная зона морального реактора». То, что случайные потери среди гражданского населения почти неизбежны, должно восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Но важно задаться вопросом: насколько велик тот риск, который можно допустить? Какой уровень риска следует считать «чрезмерным»? Ключевое слово здесь – «чрезмерное». Согласно п. 2(а) (iii) и п. 2 (b), военный начальник перед принятием решения должен оценить вероятность того, что нападение повлечет «случайные потери» и т. д., в соответствии с приведенной выше цитатой, «которые были бы чрезмерными по отношению к конкретному и прямому военному преимуществу, которое предполагается получить». Некоторые наиболее интересные аспекты расчета этого соотношения будут рассмотрены ниже.

3) Основное предназначение термина «практически возможный» в данном контексте заключается в том, чтобы заверить военных, что от них не требуется сделать нечто объективно невозможное или нечто такое, что возможно лишь при условии отказа от военных преимуществ. Поэтому те, кто планирует нападение или принимает решение о его осуществлении, должны «сделать все практически возможное, чтобы удостовериться в том, что объекты нападения не являются ни гражданскими лицами, ни гражданскими объектами» и т. п., а также выбирать «средства и методы нападения с тем, чтобы избежать случайных потерь жизни среди гражданского населения [и т. д.] и, во всяком случае, свести их к минимуму». На CDDH было много споров вокруг того, какое слово следует использовать, а уже после того, как остановились на «практически возможном», – о том, как в точности следует понимать его смысл. Толкование, за которое выступала Великобритания и которое, вероятно, поддерживало намного больше участников, чем открыто высказалось в его поддержку, по видимости, было весьма либеральным и сводилось к следующему: «практически возможное» означает «то, что осуществимо или реализуемо на практике, принимая во внимание все обстоятельства момента, включая те, которые существенны для успеха военной операции». «Заявление о толковании», сделанное Италией, было аналогичным, но еще более расплывчатым, поскольку в число обстоятельств, подлежащих учету, включались, помимо военных, еще и «гуманитарные» соображения[459]. Достигают ли подобные упражнения в словесности каких-то значимых результатов – судить читателю.

Вряд ли военные начальники, принимающие решения, потеряют сон, размышляя о значении термина «практически возможный», но им следует серьезно призадуматься о смысле определений «конкретные» и «прямые», а также «чрезмерные». Позволяет ли то положение, которое занимает командир, вырабатывать суждения на основе этих критериев? Чем ниже его уровень в системе оперативного управления, тем ему труднее делать такие оценки. Младшие лейтенанты и сержанты обычно не в курсе тех грандиозных планов, которые вынашивают штабные офицеры и генералы. Случайные потери, понесенные жителями деревни, могут показаться чрезмерными командиру взвода, получившему приказ с боем занять ее, но будут выглядеть совсем минимальными с более широкой точки зрения офицеров оперативного отдела штаба дивизии командиров. Отсюда возникла оговорка, предложенная Швейцарией (при поддержке многих других стран) и гласящая, что эти нормы «не создают дополнительных обязательств у личного состава, кроме командного состава на уровне батальона, а также высшего командования»[460]. Командир более низкого уровня постоянно в изменяющейся обстановке боя может неоднократно иметь возможность принимать независимые моральные решения, но совершенно понятно, что сам он, так же как и солдаты, находящиеся под его командованием, в контексте более масштабных операций должны полагаться на суждения вышестоящих командиров. Тем не менее вопрос, поставленный в начале данного абзаца, встает перед последними и в иной форме. Они могут занимать достаточно высокое положение в командной иерархии, но качество их решений определяется имеющейся у них информации. Снова и снова ст. 57 вынуждена исходить из адекватности и точности информации, на основе которой делаются расчеты и принимаются решения о том, какой ущерб может быть «чрезмерным», но в спешке и горячке сражения получить надежную информацию может оказаться так же сложно, как и произвести холодный расчет.

Даже в обстановке меньшей горячки и спешки источники информации могут подвести. Недавний нашумевший случай использования ошибочной информации, повлекший за собой, по-видимому, «чрезмерные» потери среди гражданского населения, – бомбардировка 13 февраля 1991 г. бункера в Багдаде, построенного во время войны между Ираком и Ираном как бомбоубежище, а впоследствии служившего одновременно чем-то вроде центра командования и управления, о чем знали разработчики операции, и ночным бомбоубежищем, о чем они не знали. Невзирая на то что бункер был расположен в центре населенного района, сама бомбардировка отвечала строжайшим правовым требованиям и не предполагала никакого сопутствующего/случайного ущерба. Тем не менее значительное число гражданских лиц, находившихся в убежище, погибло. Этот инцидент сразу же стал cause célèbre[461]. В то время как неполнота информации о действительном положении дел не позволяла американским офицерам, осуществлявшим целеуказание, с уверенность дать убедительное объяснение, отрицание Ираком того, что бункер использовался не только в качестве бомбоубежища, и преподнесение им инцидента в качестве примера беззаконного убийства мирных граждан были с легкостью приняты на веру репортерами и комментаторами СМИ, которые ничего не знали об иракской практике объединять гражданские объекты с военными, не сделали никаких выводов из того факта, что бункер был снаружи замаскирован и огорожен колючей проволокой, и совершенно не понимали, как все это соотносится с правом, Только когда военные действия были закончены, появилась возможность полностью восстановить ход событий[462]. Вопрос о том, что сделали бы или что должны были бы сделать американские офицеры, осуществлявшие целеуказание, знай они еще до того, как был отдан приказ о нанесении удара, о втором назначении бункера в качестве бомбоубежища, породившем путаницу, – это как раз один из тех вопросов, которые так любят обсуждать на семинарах по МГП. Положение п. 2 (с) ст. 57, требующее делать «эффективное заблаговременное предупреждение… за исключением тех случаев, когда обстоятельства этого не позволяют», в этом случае не помогло бы, поскольку заблаговременное предупреждение просто дало бы возможность иракским властям перебазировать своих военных, использовавших бункер, в безопасное место. Расчеты же относительно того, какой уровень потерь среди гражданского населения может оказаться чрезмерным, должны были бы принять во внимание военную ценность функций бункера как пункта командования и управления в той степени, в какой о ней можно было догадываться, в контексте иракской военной машины в целом, с учетом того, что о ней было известно. ДПI сформулировал в явном виде принцип пропорциональности и облегчил его понимание, что было полезным достижением, но он не может сделать легким его практическое применение.

Другой случай, который наглядно демонстрирует потенциальную сложность задаваемого принципом пропорциональности соотношения между качеством информации, «конкретными и прямыми» военными преимуществами и случайными потерями среди гражданского населения, – это дело немецкого генерала Лотара Рендулича, относящееся к периоду Второй мировой войны. Рендулич был одним из обвиняемых по делу «США против Листа и др.», о котором мы уже упоминали. Он не был самым знаменитым генералом из оказавшихся на скамье подсудимых, но часть приговора, вынесенного судом по этому делу, имела, как выяснилось, особую важность, поскольку имела прямое отношение к вопросу о пропорциональности, а также потому, что по сути дела содержала руководящие указания для военачальников по применению этого принципа. Рендуличу было предъявлено обвинение в нескольких преступлениях, совершенных на Балканах, и – по настоятельному требованию Норвегии – в причинении чрезмерных разрушений в самых северных районах Норвегии, округе Финнмарк и на севере округа Тромсё, во время отступления немецких войск, которым он руководил зимой 1944/45 гг.[463] Он был признан виновным в совершении преступлений на Балканах (которые составляли основную часть выдвинутого против него обвинения) и невиновным в том, что касается Норвегии. Именно это последнее обстоятельство и должно здесь привлечь наше внимание. Американский суд пришел к выводу, что разрушения, хотя, по-видимому, чрезвычайно сильные и, более того, по сути дела тотальные, все же могли быть оправданными, потому, что, хотя русские на самом деле и не преследовали его по пятам, он не мог быть в этом уверен. Законность разрушений с целью помешать преследованию не оспаривалась[464]. Как утверждала защита Рендулича, та информация, которой он располагал, была ограниченной и неполной, но это было самое большее, что он мог получить, поэтому он был вынужден действовать на основе того, что теперь можно было бы назвать «критерием наихудшего случая» или «критерием максимина». Потребовались годы, чтобы восстановить северную часть Норвегии, население которой с неизбежностью претерпело множество страданий во время насильственной эвакуации.

Восстановление было далеко не завершено, когда в начале 1948 г. новость о приговоре суда дошла до Норвегии. Он был воспринят с бурным негодованием. Во время дебатов в норвежском парламенте, тон которых, принимая во внимание существовавшие на тот момент обстоятельства, был на удивление выдержанным и интеллектуально корректным, оправдание Рендулича было убедительно оспорено в силу следующих оснований. 1) Возможно, он на самом деле не мог быть уверен в том, что русские не преследуют его по пятам, и произведенные им вначале разрушения в восточном Финнмарке (за исключением самого восточного района около Киркенеса, захваченного русскими до наступления зимы) могли быть оправданными с точки зрения военной необходимости, но это оправдание становилось все менее и менее убедительным по мере того, как выяснялось, что шел месяц за месяцем, отступление немцев продолжалось, а русские все никак не появлялись. 2) Рендулич утверждал, что действовал в условиях нехватки времени, но планы столь масштабных разрушений были разработаны заранее, и взрывчатые вещества были заложены во всех тех местах, в которых этого можно было ожидать. 3) Неопределенность в отношении намерений русских была не единственной мыслью, двигавшей его поступками. Жестокость и запугивание, которыми сопровождалось принятие решение и осуществление эвакуации, ужасающая тотальность разрушений – все это было характерными чертами германской политики в целом и, мы можем добавить, ее проведения на Балканах, в чем Рендулич был признан виновным. Проведение этой конкретной акции было предписано приказом Oberkommando der Wehrmacht[465] задолго до самого события, и это входило (небольшой) составной частью в обвинительное заключение по делу генерала Альфреда Йодля на Нюрнбергском процессе[466]. Рендулич, австрийский фанатик-антикоммунист, хотя, по всей видимости, и не являлся членом нацистской партии, с наслаждением выполнял приказы фюрера и не принадлежал к числу тех более умеренно настроенных немецких генералов, которые с риском для себя старались как-то сгладить крайности его приказов. Разрушения, аналогичные норвежским, имели место и при отступлении немцев в финской Лапландии в конце 1944 г. В этом случае их целью едва ли было противодействие опасным преследователям, настолько непохоже было, чтобы финские войска (которых русские заставили принять сторону союзников) горели желанием продвинуться за границы своего государства[467]. Поведение Рендулича отнюдь не было похоже на вполне объяснимый временный приступ паники испуганного человека, оказавшегося в темноте; напротив, он вполне осознанно и методично исполнял при свете дня заранее спланированную мстительную тактику «выжженной земли»[468].

Норвежцам не удалась их попытка заставить повторно рассмотреть дело Рендулича. Генерал не был доставлен в Норвегию для повторного процесса, а командующий американской оккупационной зоной не захотел рассмотреть возможность апелляционного рассмотрения. После того как он отбыл менее десяти лет из полагавшихся ему двадцати, Рендулич был отпущен на свободу для того, чтобы закончить свои мемуары и превратиться в своего рода святого покровителя военачальников, которые незнанием или ошибкой оправдывают причинение «случайного» ущерба гражданскому населению в бóльших размерах, чем другие могли счесть необходимыми[469]. Читатели могут разделить удивление автора в отношении того, почему явная убедительность норвежской аргументации против его «канонизации» оказалась недостаточной для того, чтобы сделать решение американского суда 1948 г. чрезвычайно зыбким основанием для суждений.

Ст. 58 ДПI о мерах предосторожности в отношении последствий нападений не требует таких длинных комментариев. Она не содержит каких-то новых или незнакомых принципов; единственным новшеством здесь является ее появление в тексте документа[470]. Эта статья раскрывает смысл того, что всегда считалось логическим продолжением принципа избирательности: обязательству нападающей стороны не совершать преднамеренного нападения на гражданских лиц и гражданские объекты должно сопутствовать обязательство обороняющейся стороны не подставлять их преднамеренно под нападение. В принципе это издавна входило в число обычаев. Заставлять некомбатантов служить щитом или использовать их в качестве приманки всегда считалось делом постыдным и бесчестным; случаи, когда им не дозволялось покинуть зону обстрела, всегда вызывали споры, равно как и безразличие стороны, ведущей огонь, к тому, попадают ли под него некомбатанты или нет. Но, если огонь велся по военным целям, но случилось так, что поблизости живут некомбатанты, сторона, ведущая обстрел, не должна была чувствовать себя виноватой; преднамеренное размещение некомбатантов (или пленных) около или внутри военных объектов было одним из тех поступков, которые вызывали в XVIII–XIX вв. такое же негодование, как военные преступления – в веке XX.

Этот тенистый уголок права оставался неоформленным до тех пор, пока обнажение сути природы войны в том виде, как она сегодня ведется индустриально развитыми и урбанизированными сообществами, не залило его ярким светом. Выражение 1930-х годов о том, что «бомбардировщик всегда прорвется», стало очень популярным после того, как опыт показал, что некоторое их количество действительно всегда прорывалось к цели. Даже когда гражданские лица не подвергались преднамеренному удару, обстрелы и бомбардировки стали теперь гораздо более губительными по отношению к ним. Наряду с доводом, что необходимо проявлять больше усилий, чтобы избежать причинения урона гражданскому населению, выдвигается контраргумент, что государства сами должны проявлять больше усилий по удалению гражданских лиц из мест, по которым могут быть нанесены удары. Но в государствах с густонаселенными промышленными районами это легче сказать, чем сделать. Как десять лет назад сформулировал эту мысль Хейс Паркс: «Война в воздухе – это не игра джентльменов в „подковки“, в которой каждая сторона заранее обязана определить военные цели и отделить их от гражданского населения»[471]. Степень, в которой можно было бы обоснованно ожидать от государств того, что они физически разнесут военные цели (даже если предположить наличие согласия по поводу того, что ими является) от гражданского населения, неясна. Однако невозможно возражать против стремления эту степень по возможности не уменьшать. «Проект правил», разработанный МККК, признавал это и на самом деле уделил этому больше места и одновременно придавал большее значение, чем ДПI. Ст. 58, которую мы обсуждаем, предписывает воюющим сторонам «в максимальной практически возможной степени» (в Проекте МККК просто говорилось «по мере возможности») «удалить гражданское население [и т. д.], находящееся под их контролем, из районов, расположенных вблизи от военных объектов», «избегать размещения военных объектов в густонаселенных районах или вблизи от них» и «принимать другие необходимые меры предосторожности для защиты [гражданского населения и т. д.] от опасностей, возникающих в результате военных операций», а это в той мере, в которой речь идет о каких-либо конкретных указаниях, означает поощрение гражданской обороны. Ст. 51 (7), суть которой вполне могла быть изложена и в ст. 58, завершает картину. Развивая давнюю тему недопустимости использования некомбатантов в качестве живого щита, эта статья недвусмысленно запрещает подобным образом «пытаться защитить военные объекты от нападения или прикрыть военные действия, содействовать или препятствовать им»[472].

Недавние события демонстрируют мудрость этих правил. Примеры пренебрежения ими можно найти в некоторых самых хорошо изученных военных конфликтах нашего времени.

1) Больница Бах Маи была крупным медицинским стационаром, расположенным приблизительно в двух милях от центра Ханоя, но в полумиле от аэродрома, носившего то же самое название и служившего местом базирования северо-вьетнамского центра командования и управления, и «на его территории часто размещались позиции сил противовоздушной обороны»[473].

2) Лондонская Sunday Times 8 августа 1982 г. сообщала: «Израильтяне объясняли бомбардировки [Бейрута] тем, что их единственной целью было изгнание ООП, которая преднамеренно использовала гражданские здания для защиты своих огневых точек и складирования боеприпасов. Но этим оправданиям все труднее найти подтверждение». Из этого сообщения и многих других, которые приводятся в докладе Мак-Брайда Israel in Lebanon (London, 1983), не говоря уже о других докладах, посвященных этой запутанной истории, становится ясно, что ООП действительно использовала гражданские объекты в военных целях. Следовательно, один из вопросов, который следовало задать, состоит в том, в какой степени это было преднамеренным выбором, а в какой было сделано под давлением обстоятельств. Ответ на него сильно зависел от политических предпочтений отвечающего. Другой вопрос заключался в том, можно ли оправдать израильские вооруженные силы, которые убили и нанесли увечья многочисленным (нейтральным) гражданским лицам в попытках уничтожить или причинить вред своим врагам, – вопрос, на который большинство (нейтральных) наблюдателей ответили однозначно негативно. 3) В начале 1991 г. «иракские военные вертолеты были рассредоточены в населенных кварталах; военные запасы хранились в мечетях, школах и больницах Ирака и Кувейта… Правительство Ирака решило не предпринимать обычных мер предосторожности для защиты своего гражданского населения от воздушных нападений. Не проводилось никакой сколько-нибудь значимой по количеству охваченных гражданских лиц эвакуации из Багдада, как не производился и вывод их из мест, расположенных в непосредственной близости к законным военным целям. В имевшихся в Багдаде бомбоубежищах могло разместиться менее 1 % его гражданского населения. Вместо этого правительство Ирака предпочло использовать гражданское население для прикрытия законных военных целей от нападения, эксплуатируя тему потерь среди гражданского населения и ущерба, нанесенного гражданским объектам, в своей кампании по дезинформации с целью ослабить как международную, так и имеющую место в США поддержку усилий Коалиции, направленных на освобождение Кувейта»[474].

Последний случай заслуживает особого внимания как пример, иллюстрирующий современный феномен, который мы уже неоднократно отмечали ранее: использование кажущихся бесспорными эксцессов и противоправных действий и даже их преднамеренная фабрикация в рамках пропаганды и PR-войны, которые в современных условиях всегда сопровождают войну, идущую на поле боя, и которые могут оказать сильное влияние на ее ход и результаты.

4) Во время другого вооруженного конфликта, еще более запутанного и жестокого, чем военные действия Израиля в Ливане, корреспондент лондонской газеты Independent Марк Чемпион [Marc Champion] сообщал 1 августа 1992 г. из югославского города Костайница: «Г-н Муйочевич и многочисленные свидетели рассказали, как сербские ополченцы прибыли в город на двух грузовиках, прикрываясь 40 хорватами как живым щитом». То, что произошло позже, было не менее ужасно, чем использование невооруженных «врагов» в качестве щита (что вряд ли может случиться в современных войнах между профессионалами, использующими современные высокие технологии). «Когда трое хорватских полицейских предпочли сдаться, а не открывать огонь, их раздели и расстреляли».

Комбатанты и военнопленные

Есть две важные категории лиц, которые в истории и практике МГП неотделимы одна от другой: комбатанты и военнопленные. Их невозможно разделить потому, что правовые нормы, относящиеся к военнопленным, – которые для многих лиц, вовлеченных в военные действия, были и остаются той частью МГП, которая затрагивает их больше всего, – могут разрабатываться и закрепляться только на основе четкого понимания того, какие лица вправе рассчитывать на привилегии и покровительство, а какие – нет. Эта проблема в ее современном виде впервые нашла свое отражение в IV Гаагской конвенции 1907 г. Статьи с 4 по 20 Гаагских правил, составляющих приложение к этой конвенции, установили правовой режим для военнопленных, который оставался неизменным во время Первой мировой войны, а будучи дополненным женевским правом 1929 г., – и во время Второй мировой. Женевское право, вступившее в силу в 1949 г., содержало дальнейшие усовершенствования некоторых деталей, но в целом несущая конструкция этого корпуса права осталась прежней. Статьи с 1 по 3 Гаагских правил четко указывали на то, что преимущества этого режима распространялись только на личный состав армий и на членов «ополчения и добровольческих отрядов». Атрибуты, присущие «армиям», были в то время столь хорошо известны и для всех понятны, что не было необходимости в дальнейших уточнениях, но «ополчение и добровольческие отряды» представляли собой разношерстную компанию, поэтому распространение на них такого же статуса в соответствии с «военными законами, правами и обязанностями» было обусловлено либо их интегрированностью в регулярную армию своего государства, либо такой их организацией и подготовкой, которая позволяла ополченцам и добровольцам вести себя так, как ведут себя военнослужащие армии в собственном смысле этого слова. Было определено и то, в чем состоит такое поведение: ополчение и добровольческие отряды «1) имеют во главе лицо, ответственное за своих подчиненных; 2) имеют определенный и явственно видимый издали отличительный знак, 3) открыто носят оружие и 4) соблюдают в своих действиях законы и обычаи войны».

Эти условия и оговорки были согласованы лишь после многочисленных обсуждений, некоторые из которых были весьма жаркими. Фактически споры вокруг этого вопроса не прекращались с тех пор, как большие войны 1860-х годов пробудили в мире широкий общественный интерес к законам и обычаям войны и положили начало дискуссиям о них. Два великих принципа пришли в столкновение друг с другом. С одной стороны, догматом националистической (и, если это как-то меняет дело, республиканской) политической веры была идея, что люди должны гордиться тем, что могут взять оружие и встать на защиту своей страны – в рядах вооруженных сил под руководством профессионалов, если таковые силы имеются, или, в противном случае, любым другим образом. С другой стороны, догматом веры профессиональных военных (и, если это как-то меняет дело, аристократической) было представление о том, что народные военные инициативы, помимо того что они представляют собой политическую угрозу в мирное время, обычно склонны к беззаконию и являются расточительными во время войны. Профессиональные солдаты основных военных держав после 1870 г. больше не нуждались в обращении к опыту наполеоновских армий в Испании и России для демонстрации тех неприятностей и ужасов, которыми сопровождается вооруженное народное сопротивление против захватчиков и оккупантов. Во второй половине франко-прусской войны 1870–1871 гг., уже после поражения французов под Седаном, в фазе войны franc-tireur[475], они получили свежий практический пример, который для немецких публицистов стал своего рода навязчивой идеей. Но в глазах представителей сравнительно меньших государств дело выглядело совершенно иным образом. Они горячо поддерживали право народов выступать с оружием в руках против захватчиков и оккупантов. Преуменьшая неприятности, которые franc-tireur создавали для своих собственных сограждан, они в то же время стремились преувеличить тот реальный вред, который наносился ими врагу. Но небольшие и небогатые страны были вынуждены пытаться добиться максимума возможного с помощью тех средств, которые имелись в их распоряжении.

Небольшие скромные государства никогда не могли равняться с важнейшими державами в том, что касается многочисленности армий и вооружений. Самое большее, что они могли сделать, – это положиться на то, что смогут мобилизовать своих патриотов на борьбу против захватчиков и, – если им все же суждена иностранная оккупация, – осложнить жизнь оккупантам. Почему люди, которые сражаются за свою родину, хотя, может быть, и не профессиональным образом, должны заслуживать меньшего уважения, чем те, которые стремятся абсолютно профессионально захватить, оккупировать, а возможно, и аннексировать их страну? И, возвращаясь к новым Гаагским правилам, покровительствующим военнопленным, почему доблестный патриот не должен пользоваться предоставляемыми ими привилегиями, вместо того чтобы быть повешенным или расстрелянным как преступник или «предатель»?[476]

Именно такие аргументы выдвигались в конце XIX в. и продолжали фигурировать в XX в. Технический прогресс и идеология несколько повысили ставки в этом вопросе, но в основном все темы и проблемы остались такими же, какими были во время формулирования современного определения комбатанта в 1899 и 1907 гг., несмотря на незначительные изменения, сделанные в 1949 г., и более амбициозную модификацию, предпринятую в 1977 г. Тем, кто сражается методами партизанской или народной войны, трудно соответствовать всем условиям применимости к ним норм покровительства военнопленным (формулировка 1949 г.) или приобретения ими «статуса комбатанта и военнопленного» (формулировка 1977 г.), даже если они искренне желают этого. Рассмотрение этих условий показывает, в чем заключается трудность.

Требование быть «организованной группой под командованием ответственного лица» не создает особых трудностей. Оно присутствует, с незначительными различиями в формулировках, в конвенциях 1907 и 1949 гг. и в обоих протоколах 1977 г. И это вполне разумно. Невозможно быть уверенным, что вооруженное формирование будет соблюдать ключевые принципы и нормы МГП и будет способно вступать в подразумеваемые этим правом отношения взаимности со своим противником (противниками), если оно не будет сплоченным и дисциплинированным. Его оппоненты и третьи стороны (чьими законными интересами МГП никогда не пренебрегает) должны знать, кто командует этим формированием, и должны быть уверены, что этот человек действительно командует им. Командиры и формирования, которые не считают это требование обязательным для себя, фактически оказываются в одной компании с бандитами, грабителями и преступниками. Это условие всегда было ключевым в данной области МГП именно потому, что бандиты, грабители и преступники неизбежно используют к своей выгоде периоды войн, беспорядков и анархии, иногда выдавая себя за респектабельных повстанцев или создавая союзы ad hoc с некоторыми из них. Только история (а в некоторых случаях, возможно, и судебные процессы) покажет, можно ли квалифицировать таким образом сербских, хорватских и боснийских «военных лидеров» (как называют их репортеры на месте событий) и предводителей рангом пониже, возглавляющих отряды народных ополченцев, которые в момент написания этой книги (весна 1993 г.) продолжают опустошать и разорять республики бывшей Югославии. Их непрекращающиеся акты беззакония лишь еще раз подтверждают мудрость законодателей, поскольку неоднократно миротворческие и гуманитарные усилия ООН, ее специализированных учреждений и МККК терпели неудачу из-за неспособности (номинально) вышестоящих властей заставить командиров (предположительно) более низкого ранга выполнять условия подписанных ими соглашений.

Требование «открытого ношения оружия», которое недвусмысленно фигурировало в документах 1907 и 1949 гг., оказалось впоследствии столь трудно соблюдать при всех обстоятельствах, что оно было существенно откорректировано в 1977 г. А от дефиниции, «явственно видимый издали [отличительный знак]» фактически вообще пришлось отказаться. Как оказалось, трудности, связанные с этими двумя условиями, становились непреодолимыми в случае, когда партизанские (повстанческие) действия, – хотя они могут ограничиваться горными, заболоченными или лесными местностями, – приближаются к населенным районам или ведутся непосредственно в них. Здесь мы касаемся самой сути вопроса, которую мы столь часто затрагиваем на протяжении всей данной работы. «Регулярные» армии, для которых и, более того, представителями которых (вплоть до настоящего времени) только и создавалось право войны, осознавали разницу между собой и гражданским населением и стремились сохранять ее. Профессиональная этика научила их щадить гражданское население, им нравилось, что их внешний вид и поведение в максимальной степени отличаются от внешнего вида и поведения гражданских лиц, и они предпочитали вести бои, хотя и не обязательно военные кампании в целом, в местностях, где гражданское население не путается у них под ногами. Но партизан или боец сопротивления (в предположении, что он заслуживает такого именования, а не является разновидностью бандита) смотрит на гражданское население совершенно иначе. Он не только не осознает ни дистанцию, ни различия между собой и гражданским населением, но, скорее, чувствует свою близость и сродство по отношению к нему. Фактически он буквально «один из них». Партизан не только не стремится выглядеть иначе, чем гражданское лицо, зачастую он находится в большей безопасности, если выглядит именно так. Нередко он вынужден находиться среди гражданского населения и даже вести военные действия в этой среде.

До сих пор наше обсуждение следовало обычной модели, содержащейся в современных текстах МГП, когда партизаны воспринимаются, как если бы они могли быть непосредственно отождествлены с «комбатантами», а «гражданские лица», независимо от того, какой характер носит вооруженный конфликт, были бы абсолютно одинаковыми во всем мире. Однако простота правовой классификации в данном случае является не очень хорошим инструментом для понимания сложности социальной реальности. Она была полезна в рамках приведенного несколькими строками выше рассуждения о том, насколько разным может быть восприятие гражданского населения повстанцем или партизаном и профессиональным военным. Но факт остается фактом, что во многих вооруженных конфликтах и среди многих участвующих в войне народов и групп повстанец или партизан может вообще не воспринимать гражданское население так, как оно рассматривается в благонамеренном царстве женевского права. Поскольку цель данной работы состоит в том, чтобы не просто дать описание современного МГП, но объяснить его, не исходить из презумпции, что оно адекватно функционирует, но исследовать, действительно ли оно функционирует адекватным образом, то вопрос об идентификации гражданских лиц во время повстанческих войн в силу своей важности вполне заслуживает того, чтобы уделить ему еще пару страниц для дальнейшего анализа. Мое рассмотрение данного вопроса строится на сравнении фактического положения гражданских лиц в войнах двух типов, между которыми обычно проводится различие в дискуссиях такого рода: 1) войны партизанские/ повстанческие/противоповстанческие и 2) так называемые обычные или конвенциональные войны.

Начнем с обычных войн. До сих пор различение гражданских лиц (некомбатантов) и комбатантов появлялось на страницах этой книги как нечто сформировавшееся в ходе войн, которые велись так называемыми обычными вооруженными силами, и pari passu[477], при содействии идеи, что только такие силы и могут вести настоящую войну, причем, по возможности, на некотором удалении от гражданского населения своих стран. Мы уже видели, как право адаптировалось, столкнувшись с тем фактом, что некоторые гражданские лица не являются таковыми на все сто процентов по сравнению с другими, в особенности в современных промышленно развитых государствах, и что, кроме того, поддержание определенного расстояния от сосредоточения гражданского населения – расстояния, которое может быть как физическим, так и символическим, а иногда и тем, и другим вместе, – становится для большинства обществ делом все более и более сложным. Теория была вынуждена считаться с тем фактом, что Право требовало больше, чем Война могла исполнить. Должны ли гражданские лица неприятеля разделять страдания и ущерб, являющиеся следствием военных усилий своего государства, и в какой степени – это вопрос, в ответе на который мнения теологов и философов расходились значительно сильнее, чем мнения законодателей. К 1950-м годам в МГП сложилась четкая и недвусмысленная позиция. Тот факт, что многие гражданские лица напрямую способствуют военным усилиям своей страны, а зачастую без них просто нельзя было обойтись, принимался как непреложная данность. Однако под воздействием священной идеи иммунитета гражданских лиц и по настоянию гуманитарных и миротворческих организаций и движений, требовавших следовать этой идее, МГП не допускало никаких иных методов оказания давления на этих гражданских лиц, кроме непрямого или случайного применения силы в виде блокады или бомбардировки (чего оно в любом случае не могло бы предотвратить), поскольку прямое и преднамеренное применение силы допускалось только против военных лиц и военных целей.

Что касается партизанских (повстанческих) войн, то к ним в документах 1907 и 1949 гг. содержится иной подход. Содержащиеся в них правила, определяющие привилегированный (законный) статус комбатанта, – т. е включающий и возможность получения статуса военнопленного, – сделали настолько сложным смешение партизан с гражданским населением, что будет обоснованным утверждать, что неизбежное вовлечение гражданских лиц в военные усилия своего общества в них не воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Нетрудно понять это умозаключение. Вооруженные конфликты, в которых участвовали повстанцы, обычно носили внутренний характер и поэтому не являлись первоочередным предметом международного права. Иногда это были революционные или сепаратистские войны, которые вызывали ненависть государственной власти и в которые, как предполагалось, другие государства не должны были вмешиваться. Но такие юридические и политические соображения, конечно, не могли помешать гуманитарным устремлениям, выражавшимся в проявлении сочувствия к жертвам таких внутренних войн и в заботе о соблюдении стандартов поведения, демонстрируемых в этих войнах. Подобные устремления получили огромный дополнительный импульс от создания Лиги наций и всплеска гуманитарной активности после 1918 г. Но все это никак не повлияло на позицию международного права, которую оно занимало до 1939 г., в отношении прав, или, как предпочитали говорить некоторые, привилегий комбатантов в международных войнах – единственном их виде, признаваемом правом войны. И даже требования, порожденные опытом сопротивления 1939–1945 гг., не смогли, как мы видели ранее, послужить стимулом к существенным переменам.

И лишь в 1977 г. МГП сделало шаг в направлении, подсказанном логикой и чувством справедливости: оно признало наконец, что внутренние вооруженные конфликты могут иметь столь же оправданные (или предосудительные) причины, как и международные, и что методы и средства их ведения также требуют реалистичных мер регулирования. Это означало, что давно устоявшиеся возражения против признания факта участия гражданских лиц в военной деятельности подлежали пересмотру. Надлежащее регулирование следовало применять в том же объеме и на основе тех же критериев, которые уже давно подразумевались в законодательстве, действующем в международных войнах. Способы участия были аналогичными; они с необходимостью различались в частностях, но функциональные роли были идентичны. Например, в то время как гражданские лица стран, вовлеченных в «обычные» вооруженные конфликты, занимались поддержанием дорог и железнодорожных путей в надлежащем состоянии, водили грузовики и поезда и выполняли другие виды работ, благодаря которым сырье и материалы продолжали поступать на военные заводы, а готовая продукция продолжала отгружаться, гражданские лица стран, вовлеченных в повстанческие войны, строили и поддерживали дороги, которые вели к местам боев, и сами перевозили большую часть военных запасов. В то время как первые всегда проявляли бдительность в отношении потенциальных шпионов, работали на телефонных станциях и в типографиях, являвшихся частью разведывательной и информационной системы своих стран, последние следили за передвижениями враждебных войск и в ходе своих собственных перемещений передавали информацию тем, кто мог ее использовать в военных целях.

Это сравнение показательно и в другом отношении. В обеих ситуациях гражданское население может расходиться во мнениях с властями, которые претендуют на то, что воюют ради его интересов. В авторитарных и тоталитарных государствах (в той степени, в какой между ними существует реальное различие) позиция властей заключается в решительном отрицании существования несогласных с его политикой посредством массированных PR-кампаний, пропаганды, манипулирования общественным мнением и репрессий. В демократических государствах не так легко преодолеть эти трудности. В этом убедились на своем опыте военные власти Франции, а затем и США. Французская армия восприняла как измену антивоенные выступления в своей стране сначала против войны в Индокитае, а затем против войны в Алжире. Американскую военную элиту до сих пор преследуют воспоминания о массовых выступлениях против войны во Вьетнаме. Американские вооруженные силы никогда в будущем не предпримут с легкостью сколь-нибудь существенных военных операций за океаном, если только не будут твердо уверены в том, что, как бы плохо ни развивалась там ситуация, народ их собственной страны не откажет им в поддержке. Опытом пока не проверено, какой масштаб открытых антивоенных протестов и общественной активности и какую меру простого равнодушия может вынести демократия, подвергшаяся опасности. Принцип отказа от военной службы по причине убеждений сам по себе может быть оспорен на основании убеждений, и нельзя сказать, что усилия, предпринимаемые в настоящее время по включению его в растущий перечень прав человека, не вызывают никаких возражений. Но независимо от того, насколько трудной может быть судьба отказавшихся от службы по причине убеждений и по иным причинам в демократических государствах, и независимо от того, насколько тяжелой должна быть жизнь таких людей в полицейских государствах, непохоже, чтобы она была хуже той, которая ожидает их миролюбивых «коллег» в местах, где кнут находится в руках у повстанцев. Насилие против лиц, которые не проявляют готовности поддерживать повстанческие движения, часто бывает столь масштабным и жестоким, что это служит еще одним доводом в пользу того, что превратности судьбы, сопровождающие жизнь почти при любом регулярном правительстве, все же предпочтительнее тех опасностей, которые ожидают людей в условиях любых восстаний против этого режима.

Сказанным не исчерпывается параллелизм этих двух ситуаций. В военное время судьбы мирных жителей в условиях регулярного правительства также могут быть очень тяжелыми. Международное сообщество с 1945 г. начало теоретически вооружаться, чтобы получить полномочия вмешиваться в политику тех государств, которые плохо относятся к своему гражданскому населению; окончание «холодной войны» вдохновило на то, чтобы испробовать эти полномочия на практике. Это почувствовал на себе Ирак в конце 1990-х годов, и если реакция на события 1992 г. в бывшей Югославии может служить свидетельством, то эти полномочия сегодня толкуются некоторыми как средство оправдания интервенции в интересах гражданского населения, пострадавшего от жестокостей, чинимых бандами повстанцев. С оценками дело обстоит так же, как с интервенцией. Если причины, побудившие государства взяться за оружие, могут признаваться международным сообществом как оправданные или, наоборот, предосудительные, тогда то же самое можно сказать и о повстанцах. Этот принцип стал претворяться на практике в эпоху деколонизации, когда были разработаны критерии, облегчившие признание национально-освободительных движений, при этом подразумевалось, что те движения, которые не отвечали этим критериям (как, например, Временная ирландская освободительная армия), признаны не будут. От такого способа применения права, содержащегося в Устава ООН, сопутствующего ему права в сфере прав человека и права, созданного или зафиксированного резолюциями Совета Безопасности и Генеральной Ассамблеи ООН (именно эти сферы права имелись в виду в начале этого абзаца), до того корпуса права, который является основным предметом рассмотрения данной работы, – всего лишь один небольшой шаг. Если международное сообщество действительно проявляет серьезную озабоченность поведением вооруженных сил государств, то оно должно аналогичным образом озаботиться и о поведении повстанцев, которые сами стремятся к тому, чтобы разделить или полностью взять на себя ответственность, которую подразумевает управление государством. Мы уже видели, насколько неразумным было такое положение, когда МГП постоянно вынуждено было избегать даже мысли о возможности того, что участники гражданских (внутренних) войн могут обоснованно претендовать на такой же привилегированный (законный) статус комбатанта, какой имеют солдаты регулярных армий в обычных войнах. Настало время посмотреть, как МГП обходит этот острый угол.

Ответ, хотя и не без труда, можно найти в ДПI. В определении привилегированного (законного) комбатанта уже не содержится требования (как это было раньше – в ст. 1 Гаагских правил и ст. 4 Конвенции о военнопленных) о ношении отличительного знака, ясно видимого издалека, но само определение тем не менее присутствует и сопровождается повторением все тех же положений о защите гражданского населения. Это вполне уместно, поскольку суть проблемы заключается в том, чтобы найти для повстанцев и бойцов сопротивления возможность заниматься своим делом, но чтобы при этом не было необходимости пожертвовать фундаментальным различием между комбатантами и гражданскими лицами. И такую попытку надо было предпринять. Ее нельзя назвать абсолютно неудавшейся, но то, как эти правила могут действовать на практике, в большей степени, чем это обычно бывает в сфере МГП, зависит от этической культуры и доброй воли воюющих сторон. По большему счету и строго говоря, эта проблема, конечно, неразрешима. Попытка решить ее не может быть чем-то иным, кроме выбора между плохими альтернативами в неблагоприятных обстоятельствах. Тут-то, в конце концов, и заканчиваются описанные нами параллели между характером обычных и повстанческих войн. Невозможно добиться, чтобы гражданское население во время повстанческих войн могло бы рассчитывать на такой же тип и уровень защиты, который они могли получить во время старомодных традиционных войн.

То, что эти разделы ДПI в своем первоначальном состоянии трудно поддаются пониманию, т. е. трудны для всех, кроме нескольких тысяч юристов-экспертов, специально подготовленных для этого, отчасти объясняется тем, что внимание CDDH было больше сконцентрировано на требованиях, связанных с национально-освободительными движениями и партизанской войной, чем на регулярных вооруженных силах, отчасти же тем, что этнос гуманитарного сообщества отдает предпочтение дискурсу о военных действиях, ведущемуся скорее в запретительном, чем в разрешительном ключе. Множество разрешительных и, более того, предписывающих положений включено в те разделы ДПI, которые касаются не самих военных действий, а их последствий, – оказания помощи, проведения спасательных операций и покровительства (в техническом смысле, в соответствии с терминологией Красного Креста) военнопленным и задержанным, а также раненым, больным и потерпевшим кораблекрушение. Но бойцу, который захочет узнать, каким образом допускается вести военные действия во время партизанских (повстанческих) войн, придется продираться сквозь дебри неясных и обтекаемых формулировок, если только, конечно, его вышестоящее руководство не разъяснит ему в сжатой форме суть дела. Если он сложит вместе то, что ему сказано, и то, что не сказано, то придет к правильном выводу, что ему разрешается жить, передвигаться и вести боевые действия в гораздо большей близости от мирных жителей, чем это допускалось раньше. Фактически он может жить как гражданское лицо и соответствующим образом выглядеть в то время, когда он не участвует в военных операциях. Если он действительно член «вооруженных сил стороны, находящейся в конфликте», «подчиняющихся внутренней дисциплинарной системе, которая, среди прочего, обеспечивает соблюдение норм международного права, применяемых в период вооруженных конфликтов», то основное правило для него состоит в том, что он должен отличать себя от гражданского населения в то время, «когда он участвует в нападении или в военной операции, являющейся подготовкой к нападению»[478]. Чтó именно должен сделать повстанец, чтобы его внешний вид отличался от гражданских, не указывается, хотя из следующего предложения в тексте можно понять, что главное – это то, что он «открыто носит свое оружие», но можно также предположить, что соображения удобства для его собственной организации и amour propre[479] будут вдобавок побуждать его к ношению условного отличительного знака.

Не содержит ДПI и никаких указаний (подобных тем, которые в нем скрупулезно перечисляются в отношении военных целей) на то, какими могут быть параметры подобных «военных операций». Боте, Парч и Сольф, к мнению которых следует относиться весьма серьезно, полагают, что «такие виды военной деятельности, как вербовка и обучение личного состава, административное управление, принуждение к исполнению законов, помощь подпольным политическим организациям, сбор средств и распространение пропаганды», не могут рассматриваться в качестве «подготовки к нападению» и что необходимо разработать новую норму, которая должна «толковаться достаточно широко, чтобы включать в себя [подготовительные] меры по управлению и логистике»[480]. Очевидно, здесь остается много места для разногласий. Однако не подлежит сомнению, что партизаны и повстанцы тем, что касается целей нападений и их осуществления, а также военной деятельности по их подготовке, связаны ничуть не меньше, чем солдаты «регулярных» войск – «нормами международного права, действующими в условиях вооруженных конфликтов», включая, разумеется, правила защиты гражданского населения, присутствующие в других статьях протокола. Таким образом, если не заглядывать дальше ст. 51, ни гражданское население в целом, ни отдельные гражданские лица не должны являться объектом нападений; они также не должны являться объектами «актов насилия или угрозы насилием, основной целью которых является терроризировать гражданское население»; их нельзя подвергать нападениям неизбирательного характера; и, вероятно, самое главное – они «не должны использоваться для защиты определенных пунктов или районов от военных действий, в частности в попытках защитить военные объекты от нападения или прикрыть военные действия, содействовать или препятствовать им». Именно посредством этого многократного повторения существующих норм и кодификаций обычного права, поразительно контрастирующего с обтекаемыми нормами в отношении оружия и внешнего вида комбатантов, ДПI проводит линию защиты гражданского населения в условиях бушующего вокруг вооруженного конфликта. Он запрещает большинство форм поведения, по-видимому, в большинстве случаев неотделимых от ведения партизанской и повстанческой войны, которые являются принуждением и притеснением по отношению к гражданским лицам. Он настаивает, что партизаны и повстанцы не меньше, чем их более «регулярные» оппоненты, должны стремиться избегать вовлечения людей, чьи интересы они якобы представляют, в разрушительные последствия военных операций. Это, среди прочего, означает, что они не должны совершать то, что часто служит причиной самых отвратительных инцидентов, характерных для партизанских (повстанческих) воин, а именно – организовывать нападения из мест, где находится гражданское население, или укрываться в таких местах от ударов противника.

Законодатели 1970-х: создание дополнительных протоколов

Значительно больше можно сказать о ст. 44 («Комбатанты и военнопленные») ДПI, которая вместе с располагающимися рядом с ней ст. 43 («Вооруженные силы») и ст. 45 («Защита лиц, участвующих в военных действиях») появилась в результате ожесточенных споров на CDDH. О масштабах борьбы и о том, какое количество аргументов можно дополнительно привести, можно судить хотя бы по тому факту, что наш анализ до сих пор практически не выходил за рамки обсуждения смысла первой строки ст. 44 (3). Настоящие трудности на самом деле начинаются со второй строки. Они являются неизбежным результатом отчаянных попыток законодателей найти формулу квадратуры круга, каковой является стремление разрешить ту разновидность тайно подготовленных и внезапных военных операций, которые могут осуществлять in extremis[481] национально-освободительные движения и группы сопротивления, и в то же время защитить их, в случае их захвата силами неприятеля, от обращения с ними как с обычными преступниками и террористами. В рамках данной работы нет необходимости углубляться в лабиринт этих противоречивых юридических хитросплетений. Заинтересованный читатель может сделать это самостоятельно, обратившись к многочисленным руководствам, составленным экспертами[482]. Последнее слово на эту тему, прежде чем мы перейдем к менее сложным вопросам политической мотивации и практического применения, можно предоставить одному из них: «Несомненно, новое определение… поправит несовершенный закон. Неудовлетворительным в нем является отсутствие симметрии: например, между понятиями „военнопленный“ и „комбатант“… С другой стороны, критерии понятия „комбатант“ до сих пор остаются расплывчатыми и сложными для применения на практике… Все еще существует путаница в отношении того, кто является комбатантом, а кто – гражданским лицом, поскольку отсутствуют строгие критерии для квалификации в качестве комбатанта»[483].

И, можно добавить, понятие гражданского лица, для которого квалификационные критерии (в практическом социальном смысле) могут варьироваться в зависимости от культуры, остается, к сожалению, в самом центре неразберихи.

То, что проблемы все еще остаются даже после многих месяцев споров на конференции и всевозможных согласительных уловок, можно воспринимать как индикатор внутренних неразрешимых трудностей, присущих этому разделу повестки дня CDDH. Поэтому достигнутый зыбкий компромисс, опирающийся в основном на добрую волю участников, был максимально приемлемым результатом, к которому можно было прийти при любых обстоятельствах, даже самых благоприятных. Но некоторые обстоятельства никак нельзя было назвать благоприятными для того, чтобы наилучшим образом выполнить эту неблагодарную работу. А теперь обратимся к политической стороне вопроса.

Все правотворчество на определенном уровне представляет собой политический процесс. Тот факт, что это не всегда и не с легкостью воспринимается как очевидность, объясняется тем, что сама идея права, к счастью, включает в себя множество элементов, которые не являются явным образом политическими в общепринятом смысле этого слова, такие как справедливость, права, гуманность, беспристрастность, а также тем, что именно эти элементы естественным образом склонны подчеркивать авторитетные юристы-международники и комментаторы. Самые удовлетворительные социальные системы (в смысле удовлетворительности для своих участников) – это те, которые позволяют не вспоминать о политике в повседневной жизни; этого легче добиться, если политика, по видимости, никогда не была в них самодовлеющей силой.

Женевское право в том виде, в каком оно развилось в рамках европейско-американской системы государств, не несло явного политического отпечатка и воспринималось как удовлетворительное большинством тех, кто им пользовался, пока не наступили те времена, которые в данной работе интересуют нас больше всего. Гаагское право и его современная история не вызывали такого всеобщего восхищения, но если взять двух его самых неудовлетворенных пользователей, то Германия, по понятным причинам, не участвовала в попытках его реконструкции, последовавших за ее поражениями в 1918 и 1945 гг., а революционная Россия, хотя и получила после 1945 г. значительно большее влияние, чем после 1918 г., тем не менее оставалась в меньшинстве, будучи не в состоянии, как было показано в части II, свернуть послевоенный законодательный процесс с того пути, по которому его хотели вести ее бывшие союзники-победители, которых гаагское право удовлетворяло гораздо больше.

Однако приближались радикальные перемены. Неизбежными их сделал процесс распада колониальных империй и образования множества новых государств, усеявших в первую очередь карту африканского и азиатского континентов. По мере того как росло их число, эти молодые государства и некоторые симпатизирующие им старые стали все больше доминировать в деятельности Генеральной Ассамблеи ООН, которая неизбежно становилась главной ареной проведения их политических кампаний. К началу 1970-х годов бóльшая часть членов ООН сосредоточила свое внимание на установлении Нового международного экономического порядка (НМЭП) и соответствующем изменении мировой системы торговли и финансов, которая воспринималась как несправедливая. Однако на протяжении 1960-х годов, когда эти экономические и материальные притязания только формировались, самой горячей проблемой и центром основных дискуссий была деколонизация. Ничто так не восстанавливало мнение стран «третьего мира» против существующего правового порядка, как несправедливо, на их взгляд, создаваемые им трудности на их пути к независимости и на пути тех движений, которые получили известность под названием национально-освободительных. Даже когда империалистические державы склонялись к тому, чтобы предоставить независимость контролируемым территориям без кровопролития, они не соглашались с новой политической доктриной, согласно которой имперский контроль был по определению моральным злом, а немедленное освобождение от него – абсолютно правым делом. И когда проливалась кровь, как это было с началом войны в голландской Ост-Индии, французском Индокитае, Северной Африке и британской Индии, империалистические державы и их союзники по «холодной войне» не были склонны разделять все более популярную в мире точку зрения, что национально-освободительные войны являются «справедливыми войнами» и что их следует вести на основании тех же правил, что и войны международные, с тем чтобы борцы за независимость могли в случае их пленения рассчитывать на правовую защиту, которую вполне заслужили. Год за годом в дебатах на сессиях Генеральной Ассамблеи ООН, в ее комитетах и на специальных конференциях, а также на других регулярных форумах стран «третьего мира» (например, на конференциях Движения неприсоединения) эта область МГП привлекала самое пристальное внимание государств, которые не участвовали в послевоенной реконструкции этой области права или находились тогда в меньшинстве. Неудивительно, что именно об этом они в первую очередь думали, когда 20 февраля 1974 г. прибыли в Женеву на открытие CDDH, и именно эту задачу они прежде всего стремились решить.

То, что произошло на CDDH, удивило и огорчило аполитичных поборников гуманитарных ценностей и не склонных к рассуждениям консерваторов. Их типичной жалобой было то, что Конференция представляла собой массированное вторжение политики в ту сферу, где политике вообще не место. И действительно, есть основания полагать, что в определенной степени работа Конференции могла бы принести больше пользы человечеству, будь ее атмосфера чуть менее политизирована. Но точно так же, как для членов гуманитарного сообщества было чистой фантазией считать, что политика не играла никакой роли в ходе предыдущих конференций, для них и для других людей, живших в начале 1970-х годов, было наивным сомневаться, что политика будет вторгаться в работы той Конференции.

Год 1974-й оказался своего рода кульминацией непрерывно нараставшей освободительной лихорадки, переживавшейся «третьим миром» и их сторонниками в «первом» и «втором» мирах. Этот подъем и эта кульминация составляют контекст, существенный для понимания того, что произошло на CDHH. Достаточно лишь перечислить главные события этого процесса: 1960 г. – принятие Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам; 1964 г. – 1-я и 2-я конференции ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД) и II Конференция Движения неприсоединения в Каире; 1965 г. – Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 2105 (XX), предоставившая права на применение силы в национально-освободительных войнах; 1966 г. – признание приоритета экономических, социальных и культурных прав над гражданскими и политическими правами в двух пактах ООН, а также центральное место, отведенное в каждом из них утверждению: «Все народы имеют право на самоопределение»; 1968 г. – Международный год прав человека и резкая критика Израиля на Конференции по правам человека в Тегеране; 1970 г. – III Конференция Движения неприсоединения в Лусаке и принятие Декларации о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций, на которой Генеральная Ассамблея ООН объявила самоопределение наций правом в рамках международного права; 1972 г. – III Конференция ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД) и принятие Резолюции, наделяющей региональные организации (читай: Организация африканского единства и Лига арабских стран) правом выбора легитимного национально-освободительного движения; 1973 г. – IV Конференция Движения неприсоединиения в Алжире и принятие Резолюции 3103 (XXVIII) об «основных принципах правового статуса комбатантов, борющихся против колониального и иностранного господства и расистских режимов» и, по следам «Войны Судного дня» (Йом-Кипур) первые попытки арабских государств Персидского залива использовать так называемое нефтяное оружие против государств, поддерживающих Израиль; и, наконец, 1974 г., когда ЮНКТАД переключила свое внимание с торговых отношений в общем и целом к конкретным торговым отношениям между Севером и Югом; две специальные сессии Генеральной Ассамблеи ООН приступили к созданию НМЭП; ООП получила статус постоянного наблюдателя при ООН, а CDDH начала свою работу.

Никто не мог заранее сказать, сколько времени продлится работа Конференции, но совершенно очевидно, что никто из тех, кто собрался на ее открытие в феврале 1974 г., не мог и подумать, что им придется работать непрерывно на протяжении четырех следующих одна за другой годичных сессий и завершить работу лишь в середине 1977 г. (и даже тогда лишь путем «запихивания всего в один чемодан» в последнюю минуту). Неожиданная продолжительность работы Конференции частично объяснялась тем, что почти ничего не было достигнуто во время работы ее первой сессии, кроме выявления политического факта, что если она чего-то и достигнет, то ценой этому будет квалификация «вооруженных конфликтов, в которых народы ведут борьбу против колониального господства, иностранной оккупации и против расистских режимов» как международных конфликтов, обеспечивая таким образом их участникам в полной мере защиту, которая предоставляется военнопленным[484].

Некоторые цели только что описанного политически мотивированного движения совпадали с целями той части гуманитарного сообщества, которая на протяжении многих лет пыталась расширить сферу применения МГП, включив в нее «вооруженные конфликты, не имеющие международного характера». Такая возможность была предоставлена Общей статьей 3 ЖК, и МККК осторожно пытался пользоваться ею, насколько это было возможно, но государства, озабоченные суверенитетом, в этой связи никогда не чувствовали себя достаточно комфортно, и, разумеется, те государства, к которым в основном и должно было применяться это положение, – государства, на территории которых и имели место подобные вооруженные конфликты, – были как раз среди тех, кто менее всего желал его применения. По мере того как количество разного рода внутренних войн все увеличивалось в 1950-х и 1960-х годах, и характерные для них зверства становились достоянием гласности, с каждым годом становилась очевиднее необходимость расширения или замены общей статьи 3 на что-то более существенное и формальное. Международное движение Красного Креста выступало за распространение правовой защиты, аналогичной ЖК, сферы вооруженных конфликтов, не являющихся международными. Альтернативный подход был сформулирован юристами, специализирующиеся в области прав человека, и активистами движения за права человека, многие из которых испытывали такое же сочувствие к «борцам за свободу», как и к гражданским жертвам вооруженных конфликтов. Именно их Программа расширения защиты прав человека во время вооруженных конфликтов послужила в 1968 г. толчком к активизации деятельности ООН в этой области[485].

Существовало множество самых разнообразных мнений по поводу того, как следует продвигаться дальше. Как только стало очевидно, что, какие бы действия ни предпринимались, они будут осуществляться скорее всего под эгидой Швейцарии и МККК, а не подразделений ООН, Женевские конвенции с неизбежностью должны были стать фундаментом этой работы. Руководящей концепцией стала разработка не какой-то новой конвенции, а протоколов, дополняющих уже существующие конвенции. По мнению некоторых экспертов в области МГП, наилучшим вариантом было бы оставить традиционное разграничение между конфликтами международного и немеждународного характера и поэтому разработать два основательных протокола для каждой разновидности. Другим казалось предпочтительнее отказаться от этого разграничения и разработать единственный целостный протокол, который будет распространяться на все виды вооруженных конфликтов, будь то международные или нет[486]. Но никто из специалистов, за исключением тех, кто находился под влиянием tiers-mondiste[487] антиамериканских настроений, о которых кратко упоминалось выше, не считал, что на пользу МГП пойдет включение в его новую модель нормы о привилегированном статусе комбатантов в рамках исключительно одного типа немеждународных конфликтов, к тому же исторически очень специфического типа, который еще совсем недавно, казалось, угрожал распространиться по всему миру, но уже к концу работы CDDH почти сошел на нет и продолжал существовать только в виде нерешенных проблем в Палестине и ЮАР.

Однако произошло именно это, и побочные последствия этой инициативы пошли еще дальше. Не только несколько оставшихся национально-освободительных движений получили квалификацию воюющей стороны в международном вооруженном конфликте с соответствующими привилегиями и преимуществами, которые обеспечивает статус военнопленного и т. д., но и, как следствие этого, было сделано гораздо меньше, чем могло бы быть сделано для распространения режима МГП на немеждународные конфликты. Одно дело – увеличение числа новых суверенных государств, которое могло еще больше укрепить сложившееся большинство в Генеральной Ассамблее ООН, но совсем другое дело – увеличение трудностей и проблем для потенциально нестабильных правительств в новых или давно существовавших государствах путем поддержки притязаний повстанцев, мятежников или сепаратистов на уважение в рамках гуманитарного подхода. Наделив высоким положением избранную категорию повстанцев, антизападное большинство на CDDH потеряло всякий интерес к проектам, призванным улучшить положение всех остальных. Их не привлекала перспектива разработки Протокола для вооруженных конфликтов немеждународного характера, Протокола столь же обстоятельного, как и тот, что предназначался для регулирования международных конфликтов, и не в последнюю очередь потому, что подобный протокол предоставлял бы возможность для вмешательства международного сообщества и МККК в их внутренние дела. Они могли еще как-то ужиться с краткими, но решительными общими формулировками ст. 3 ЖК, но не хотели согласиться с ее развертыванием в исчерпывающий и недвусмысленный инструмент, к чему стремились организаторы Конференции.

Таким образом, ДПII, в том окончательном виде, в каком он был поспешно принят, представлял собой, по меткому выражению экспертов, «слишком высокий порог». Неприменимый, согласно содержащейся в нем явной формулировке, к «случаям нарушения внутреннего порядка и возникновения обстановки внутренней напряженности, таким как беспорядки, отдельные и спорадические акты насилия» и т. п., он может быть применен только к вооруженным конфликтам, «происходящим на территории какой-либо ВДС между ее вооруженными силами и антиправительственными вооруженными силами или другими организованными вооруженными группами, которые, находясь под ответственным командованием, осуществляют такой контроль над частью ее территории, который позволяет им осуществлять непрерывные и согласованные военные действия и применять настоящий Протокол». Чтобы удовлетворить этому строгому требованию о контроле над частью территории – требование, которое подразумевает, ввиду упоминания способности «применять Протокол», физическую возможность (а также желание) должным образом позаботиться о больных и раненых и гуманно обращаться с военнопленными, – повстанческие вооруженные силы и т. п. уже должны достичь значительного успеха в своей борьбе. Представляется, что Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти (ФНОФМ) в Сальвадоре к середине 1980-х годов настолько близко подошел к выполнению этого требования, насколько это возможно для хорошо организованного повстанческого движения[488]. Заметим также, что ДПII, stricto sensu[489], не может применяться к тем ВДС, которые к нему не присоединились и его не ратифицировали, а это на момент его подписания означало, что ввиду того, что шансы присоединения к нему Южной Африки или Израиля были нулевыми, он никогда не будет применяться теми государствами, на которые и был рассчитан прежде всего. И вновь, возвращаясь к тому, с чего мы начали этот раздел, повторим, что ДПII не затрагивает отношений между комбатантами и военнопленными, которые находятся в центре внимания ДПI. Самое большое, на что пошел ДПII в этом направлении, – это приблизился к упоминанию (а не определению!) комбатантов, когда простер свою защитную длань над «лицами, не принимавшими непосредственного участия или прекратившиим принимать участие в военных действиях». Ближе всего к чрезвычайно нагруженному понятию «военнопленный» ДПII приближается, когда относит «лиц, подвергнутых лишению свободы по причинам, связанным с вооруженным конфликтом» к общей категории «лиц, свобода которых была ограничена», по поводу гуманного обращения с которыми в ст. 4 и 5 дается много отличных рекомендаций.

Военнопленные, задержанные и МККК

Что же именно в понятии «военнопленный» делает его прояснение и определение таким важным и эмоционально нагруженным делом? В части II я уже немного говорил о социологических и психологических аспектах выдвижения проблемы военнопленных в первый ряд гуманитарных вопросов. К концу Второй мировой войны военнопленный стал самым ярко очерченным из всех dramatis personae[490] на сцене МГП. В глазах тех народов, которых в наибольшей степени беспокоило развитие МГП, типичный военнопленный выглядел отважным борцом-патриотом, который не по своей вине, а возможно, потому что был еще и ранен, оказался в руках врага. Желая защитить его в такой уязвимой и, возможно, весьма продолжительной ситуации, международное сообщество предприняло уникальные и нетривиальные меры в ответ на крайнюю обеспокоенность национальных сообществ многих стран судьбой своих родных и близких. Но следует отметить, что население далеко не всех стран проявляло одинаковые чувства, и не всем разрешалось одинаково проявлять их (хотя достаточно трудно выяснить, в какой степени это действительно имело место). Например, в Японии не было ничего, подобного сострадательному культу своих солдат, попавших в плен. Японские бойцы, которые поневоле оказались во вражеском плену, страдали от стыда и презрения к самим себе и не могли ожидать теплого приема в случае возвращения на родину. Советский Союз во время Второй мировой войны более-менее устранился от судьбы своих (многочисленных) солдат, сдавшихся врагу, и жестоко обращался с теми (не столь многочисленными), которые вернулись или были возвращены в СССР, когда война закончилась. Тем не менее это жестокое отношение, от которого другие коммунистические режимы в послевоенный период не отмежевались, оказалось вполне совместимо с большой заинтересованностью в том, чтобы использовать разделы МГП, посвященные военнопленным, в политических и пропагандистских целях. Можно лишь удивляться, насколько широко распространилось по всему миру такое восприятие военнопленных, каким оно было у большинства разработчиков ЖК 1949 г. Это одна из тех областей МГП, где исповедание гуманитарной веры может включать стремление к другим целям или сосуществовать с ним и где стандарты, которыми руководствуется МГП, могут с наибольшей выгодой опираться на поддержку стандартов, коренящихся в правах человека.

Таким образом, военнопленный, когда он становится предметом общественного внимания, не всегда являет собой тот простой образ, который отражается в Конвенции об обращении с военнопленными. Политика и идеология могут счесть его слишком удобным для использования в собственных целях, чтобы позволить ему играть столь безыскусную роль. И это не единственная опасность, поджидающая его. Сама дорога к той сцене, на которой он будет выступать, чревата многими рисками. Некоторые из них, коренящиеся в социологии вооруженных сил и в реалиях вооруженного конфликта, необходимо преодолеть еще до того, как комбатант может превратиться в военнопленного.

В отношении принципа пощады сдающегося в плен закон был и остается однозначным. Ст. 23 (в) Положения о законах и обычаях сухопутной войны, являющегося Приложением к Гаагской конвенции 1907 г., прямо заявляет: «особо запрещается… убивать или ранить неприятеля, который, сложив оружие или не имея более средств защищаться, безусловно сдался». Более сложные и подробные формулировки ст. 40 и 41 ДПI показывают, что ситуация может оказаться не такой простой. За положением о том, что «запрещается отдавать приказ не оставлять никого в живых», следует запрет нападать на лиц hors de combat (вышедших из строя); лицо, вышедшее из строя, определяется следующим образом: а) находится во власти противной стороны; b) ясно выражает намерение сдаться в плен или c) находится без сознания или каким-либо другим образом выведено из строя вследствие ранения или болезни и поэтому не способно защищаться, при условии что в любом таком случае это лицо воздерживается от каких-либо враждебных действий и не пытается совершить побег.

Это шаг вперед, поскольку здесь принимается во внимание все разнообразие источников риска для потенциального военнопленного. Первый запрет одним махом разделывается с двумя опасностями – с той, которую создает нетерпимый, жестокий и безжалостный командир, и (что не столь очевидно) с той, которую создает грубая бравада учебного лагеря и казармы, где гордости военных «мачо» может льстить репутация людей, не берущих пленных. Представляется вполне разумным предположение, что именно этими причинами объяснялись случаи самосуда над пленными солдатами, о которых с сожалением сообщал МККК на начальном этапе войны между Ираком и Ираном: «Эти казни в одних случаях были действиями отдельных лиц, если речь шла о нескольких взятых в плен солдатах, а в других это были систематические акции против целых подразделений противника, проводимые в соответствии с приказом никого не оставлять в живых»[491]. Пункт b) и первая часть пункта c) напоминают берущим в плен, что, помимо сдающихся добровольно с поднятыми руками и сложением оружия, могут быть и другие случаи, когда попадают не по своей воле или случайно. Вторая часть пункта с) своевременно напоминает потенциальному военнопленному, что это двусторонняя сделка, успех которой в определенной степени зависит также и от него самого.

Таким образом, заслуживает всяческой похвалы, что в Протоколе предусмотрены и урегулированы многие ситуации, в которых противники предпочитают пленных не брать. Но все же некоторые нерешенные проблемы остаются, и, кажется, для них вообще невозможно найти адекватного правового решения. Существуют пределы для той степени соблюдения гуманитарных норм, которую сражающиеся не на жизнь, а на смерть способны выдержать. Вот, например, типичная непредсказуемая ситуация, когда хорошо защищенный пулеметчик, прикрывающий своих беспрепятственно отходящих товарищей, убивает большое количество атакующих неприятелей, а в последний момент (а если он очень неумен, то и с издевательской улыбкой) позволяет сдаваться их выжившим соратникам[492]. Почти такой же непредсказуемой и даже, возможно, трагической может стать ситуация, когда войска, находящиеся в чрезвычайно тяжелых обстоятельствах во время продолжающихся военных действий, могут иметь на своих руках пленных, но не иметь никакой возможности отправить их под охраной в зону, находящуюся вне района боев. Макс Хастингс рассказывает историю, когда в Нормандии в середине 1944 г. сержант парашютной дивизии «Люфтваффе», «испытывавший неудобства, доставляемые ему наличием 34 пленных, запер их в находившемся поблизости амбаре и оставил там, когда его отделение покидало этот район: „В России мы бы их расстреляли“, – заявил он позже»[493]. Из своего тщательного исследования поведения воюющих сторон на поле боя во время этой военной кампании (которое фактически было относительно джентльменским по меркам Второй мировой войны и последующих войн) Хастингс делает вывод: «В целом представляется сомнительным, чтобы [убийство пленных] совершалось какой-либо из сторон в бóльших масштабах, чем другой»[494].

То, что проблема военнопленных начиная с 1950 г. была предметом целой серии споров в сфере МГП, объяснялось отнюдь не недостатками Конвенции об обращении с военнопленными. Меньшинство государств, которые не во всем были согласны с ней, испытывали неудовлетворенность скорее потому, что она пошла слишком далеко, а не потому, что она недостаточно продвинулась вперед. Им не нравилось, что она заставила их открыть двери для доступа МККК, и они чувствовали, что последний относится слишком мягко к военным преступникам (точнее, к тем, кого они могли считать таковыми). Они также полагали, что Конвенция установила такие стандарты обращения с военнопленными, которые излишне, даже неразумно высоки. Помимо этих возражений, статьи Конвенции, посвященные военнопленным, не вызывали больших споров, а эффект их применения был всеобъемлющим, охватывающим все аспекты жизни и бытовых условий военнопленного, с момента его захвата и до приказа о его освобождении. Статьи и приложения Конвенции об обращении с военнопленными в стандартном издании МККК занимают больше страниц, чем ЖК4 или ЖК1 и ЖК2 вместе взятые. Во время работы CDDH в нее не было внесено почти никаких поправок, за исключением изменений в правилах, касающихся статуса военнопленного: он теперь был распространен на некоторые пользующиеся широкой поддержкой категории повстанцев, а самая непопулярная категория участников военных конфликтов – наемники – была ее лишена[495]. Это было сделано в ответ на требования государств, которые полагали, что в 1949 г. все могло быть иначе, если бы их интересы были тогда представлены.

И все же эта область МГП редко уходила на периферию внимания. Стороны, участвующие в вооруженных конфликтах, постоянно использовали в своих политических интересах слабости режима регулирования обращения с военнопленными и уязвимость их положения. Ни один, ни другой элемент МГП не был задействован так интенсивно в PR-войнах, которые теперь всегда сопровождают войны настоящие. Представленный в части II рассказ о неспокойной обстановке, сопровождавшей разработку статей Конвенции, посвященных репатриации военнопленных, поможет составить представление о том, какие трудности могли сопутствовать ее применению на практике. Самая первая – и, как оказалось, наихудшая – не замедлила проявить себя.

Война в Корее началась 25 июня 1950 г., когда армия Северной Кореи перешла границу, разделившую во время «холодной войны» Корейскую Народно-Демократическую Республику (которую поддерживал СССР, а затем Китайская Народная Республика с момента ее создания) и Республику Корея, которую поддерживали США, которые держали большой контингент войск в расположенной неподалеку Японии и чьи военные корабли защищали националистическое китайское правительство на Формозе (Тайване). Корея находилась в состоянии политической нестабильности с момента ее освобождения советскими и американскими войсками во второй половине 1945 г. Ее разделение de facto, так же как и разделение Германии на Восточную и Западную, происходившее примерно в то же время, тогда представлялось всего лишь временным, и каждая из соперничавших сверхдержав заявляла о своей решимости вести Корею к объединению. Но то, что произошло 25 июня, стало для всех полной неожиданностью. Никто не предполагал, что Северная Корея может попытаться восстановить единство страны силой. Реакция ООН на этот акт агрессии, как расценили действия Северной Кореи некоммунистические страны, была быстрой и сильной благодаря сочетанию двух факторов – доминирующему положению США в ООН в то время и, по поразительному стечению обстоятельств, отсутствию СССР (добровольному) на заседании Совета Безопасности, когда это было особенно важно. Вооруженные силы, которые пришли, чтобы спасти Южную Корею от военной катастрофы, официально считались силами ООН, но на самом деле были главным образом американскими по своему составу. Их миссия была бы невозможной без решительной американской поддержки, а их главнокомандующие из США (последовательно Макартур, Риджуэй и Кларк) осуществляли руководство твердой американской рукой. В то же время, каковы бы ни были представления ООН относительно целей данной войны, они полностью растворились в глобальной стратегии США по сдерживанию коммунизма. Когда недавно образованный соседний красный Китай вступил в войну на стороне Северной Кореи, чтобы предотвратить разгром, угрожавший теперь ей после успешного контрнаступления Макартура, идеологический характер войны совершенно оформился.

Во всех других отношениях ее характер был далек от совершенства. «В ходе того, что Запад называл «ограниченной войной», на полуострове имели место разрушения в беспрецедентных масштабах», – пишет один из лучших специалистов по истории этой войны. В наибольшей степени были опустошены северные районы Кореи – не только материальные разрушения были катастрофическмим, но эти районы еще и обезлюдели в результате смертей – вполне достоверные оценки количества погибших колеблются в диапазоне между 12 и 15 % – и оставления места жительства; причиной массового бегства людей на юг был просто-напросто голод, а не какие-либо политические предпочтения[496]. Военные действия велись настолько жестоко и несдержанно, насколько это вообще возможно. Пропорциональность и избирательность не принимались во внимание; если имелась возможность причинить разрушения, то она, как правило, максимально использовалась, особенно американскими ВВС, основной целью которых (не в первый и не в последний раз) было продемонстрировать, в рамках соперничества между родами войск, что войны выигрываются благодаря мощи авиации. Между воюющими почти не полностью отсутствовало чувство корпоративной солидарности, что иногда способствует поддержанию стандартов достойного поведения, зато было много непоколебимой уверенности в собственной правоте, что способствует разрушению всяких стандартов. Неазиатское большинство военнослужащих так называемых сил ООН было склонно испытывать расовую отчужденность по отношению как к своим корейским союзникам, так и к корейским и китайским противникам. Бескомпромиссно враждебные друг другу правительства Северной и Южной Кореи были не намерены обращаться со своими внешними врагами более мягко, чем они привыкли обращаться с врагами внутренними. Китайцы, когда они присоединились к военным действиям в октябре 1950 г., представляли режим, который вскоре поразит мир своим пренебрежением к сложившимся в международном сообществе нормам поведения.

Военнопленные при таких обстоятельствах, даже если оставить в стороне неизвестное количество тех, кто мог быть взят в плен, но был убит, неизбежно оказались обречены на тяжелую судьбу, хотя никто не мог предсказать заранее, какую странную форму примут впоследствии превратности этой судьбы[497]. МККК сразу же задался целью убедить воюющие стороны соблюдать нормы и принципы Конвенции 1949 г., которую некоторые государства уже подписали, но еще не успели ратифицировать[498]. Все они, кто раньше, а кто позже (Китай сделал это лишь в середине 1952 г.), выразили желание соблюдать принципы Конвенции, но МККК не мог удостовериться в том, в какой степени Корея и Китай соблюдают их на практике, поскольку оба государства постоянно отказывались иметь с ним дело напрямую[499]. Через какое-то время – в период первого тура переговоров о прекращении военных действий – они пошли на это и в качестве предварительной меры до освобождения пленных согласились представить их списки (неполных 12 000) в ответ на аналогичные (около 132 000), составленные командованием сил ООН[500]. Ни одна из сторон не верила объяснениям другой по поводу того, почему списки были меньше численностью, чем ожидалось, и уже к началу 1952 г. стало ясно, по какому сценарию будет развиваться следующая и самая печальная фаза борьбы за военнопленных.

Начало ст. 118 новой Конвенции об обращении с военнопленными выглядело достаточно четким и недвусмысленным: «Военнопленные освобождаются и репатриируются тотчас же по прекращении военных действий». Север настаивал, что репатриация означала всего лишь то, что было сказано: военнопленные должны быть отправлены назад на свою родину. Юг настаивал, что хотя это может быть общим правилом и желательной нормой, тем не менее не может означать принудительной отправки военнопленных на родину, если они не хотят этого. Если бы в этих разночтениях и заключалась вся суть спора, их все же можно было бы уладить с помощью добрых услуг взаимно приемлемых посредников. Но этим разногласия не ограничивались. Они были всего лишь предлогом для преследования разнообразных национальных, политических и идеологических целей, что послужило затягиванию войны еще на 15 месяцев[501].

Каждая сторона хотела показать, что находящиеся у нее военнопленные не желают возвращаться домой, и каждая сторона обладала средствами убедить их не делать этого. И Северная Корея, и Южная Корея одновременно претендовали на то, чтобы представлять настоящую Корею, и вполне возможно, что некоторые корейские пленники могли принять сторону того, кто их захватил. Китай и Северная Корея, так же как и СССР после Второй мировой войны, отказывались верить (или делали вид, что отказываются верить), что кто-то из граждан их страны мог не желать возвращения на родину; а если какой-то пленный из коммунистических стран, по уверению задержавшей стороны, не намерен возвращаться домой, то это происходит исключительно из-за того, что ему должным образом не разъяснили его обязанностей и интересов. С другой стороны, коммунистические власти этих стран с восторгом заявляли, что военнопленные из некоммунистических стран, ознакомившиеся за время плена с идеями марксизма-ленинизма – что на самом деле имело место, – обратились в истинную веру, и вдвойне приятно было сообщать об этом, если среди таковых были американцы.

Американцы и южные корейцы, со своей стороны, смотрели на вещи сквозь призму «холодной войны» и придерживались точно такого же подхода с точностью до наоборот. Особенно больно им было слышать о случаях, когда американцы обращались в сторонников коммунистической идеи или начинали симпатизировать ей, объяснением чему, на их взгляд, было «промывание мозгов» или моральная ущербность «неофитов». Зато их особенно радовало, когда выходцы из коммунистического Китая вставали на сторону Чан Кайши и его «националистического Китая». Допуск представителей этого режима в лагеря военнопленных для оказания помощи в «разъяснениях», который был частью процедуры, призванной гарантировать, что ни один военнопленный не будет возвращен на родину против своей воли, был лишь одним из многочисленных способов превратить эту процедуру в кошмарную пародию на честные переговоры, бесконечно далекую от того, что имелось в виду разработчиками Конвенции об обращении с военнопленными. Для того чтобы заставить пленных прийти к «правильному» решению и исключить возможность принятия «неправильного» решения, использовались насилие и другие, более тонкие, методы оказания давления. И такое насилие и давление исходили не только извне лагеря. Внутренняя администрация лагерей военнопленных в Южной Корее, по принятому обычаю, из соображений удобства, а также и в формальном соответствии с Конвенцией, состояла в основном из самих пленных. Следствием этого было то, что, как только процедуры по репатриации становились предметом политики, в некоторых лагерях верх одерживали коммунистические группы, а в других – антикоммунистические, и их рвение служить соответствующим партийным идеям иногда приводило к убийствам, мятежам и, на более поздних стадиях, к массовым отказам посещать «разъяснительные» мероприятия.

При таких странных и позорных обстоятельствах участникам мирных переговоров в Панмунджоме было труднее обычного найти такого нейтрального посредника, который смог бы загнать джинна репатриации назад в бутылку. Профессионально нейтральный МККК, обычно первый претендент на выполнение такого рода работы, на этот раз не рассматривался в качестве возможного кандидата из-за недоверия к нему коммунистов. ООН, которая в определенных обстоятельствах может выступать как беспристрастный медиатор, никогда не выглядела менее беспристрастной, чем на этот раз. В конце концов услуги нейтрального посредника предоставила (и выполнила) Индия. Недавно обретший независимость южноазиатский гигант, не желавший принимать никакого участия в «холодной войне», имел опыт поддержания контактов с Пекином как в собственных интересах, так и в интересах «третьих стран». Теперь она была готова вместе со Швецией, Швейцарией, Польшей и Чехословакией принимать участие в работе так называемой Комиссии нейтральных стран по репатриации и выполнять тяжелые и неблагодарные военные функции содержания остающихся 22 600 военнопленных под своей охраной до тех пор, пока не будут урегулированы последние формальности. Наконец 27 июля 1953 г. было подписано Соглашение о перемирии. Попытки Комиссии по репатриации сделать то, что она должна была сделать, – предоставить пленным возможность хорошо информированного и свободного выбора в вопросе о том, возвращаться ли на родину или же предпочесть Южную Корею или Формозу – были оставлены из-за решимости США и их сателлитов продемонстрировать всему миру, что подданные коммунистических режимов, получив возможность вырваться из-под их власти, не преминут воспользоваться ею. Только приблизительно трем тысячам пленных должным образом была объяснена суть стоящего перед ними выбора, и лишь 440 китайцев и 188 северных корейцев выбрали репатриацию[502].

Корейский эпизод был трудным испытанием для усовершенствованной в 1949 г. версии той части МГП, которая относится к военнопленным. Те, кто предпочитал оптимистически смотреть на вещи, могли сказать, что недостатки, порой очень серьезные, в обращении с военнопленными со стороны Северной Кореи и скандалы, сопровождавшие процесс освобождения пленных из лагерей в Южной Корее, объясняются отсутствием опыта у воюющих сторон, нечеткостью их обязательств и сложностью политической ситуации в целом. Но трудности такого рода и даже еще худшие не могли не возникнуть снова. Последующий опыт показал, что, несмотря на постоянные напоминания МККК о необходимости «освободить и репатриировать [военнопленных] тотчас же по прекращении военных действий» и его неустанные попытки этого добиться, все это редко осуществлялось на практике. Тяжелораненые и больные военнопленные действительно часто репатриировались в то время, когда военные действия еще продолжались. МККК хорошо научился организовывать обмен пленными, которые находятся в таком плохом состоянии, что их возвращение к активной военной службе попросту невозможно, не говоря уже о соображениях гуманитарного характера. Но другие пленные, относительно мало пострадавшие, рассматриваются воюющими сторонами совершенно иначе[503].

Для тех случаев, когда страны, удерживающие военнопленных, находят удобным или выгодным отправить их прямо на родину, Конвенция предусматривает быстрый способ сделать это. По крайней мере, в одном случае после 1950 г. – во время маленькой войны в Южной Атлантике в апреле – июне 1982 г. – сложились такие исключительные обстоятельства, что Конвенция смогла действовать почти безупречно. Политические и дипломатические соображения диктовали Аргентине поскорее избавиться от нескольких британцев, захваченных в плен в самом начале конфликта; их быстро переправили в Монтевидео и передали властям нейтрального Уругвая для репатриации еще до того, как вмешался МККК. А затем последний через Монтевидео все же помог организовать репатриацию в три приема около 1200 человек в то время, когда военные действия все еще продолжались, что было весьма необычно. (Интересный вопрос: была бы Великобритания так же готова к немедленному освобождению своих пленных, если бы ей было где содержать их, кроме пустынных болот или переполненных кораблей.) Зимняя погода и трудности с логистикой диктовали Великобритании как можно скорее репатриировать более 10 000 пленных, ответственность за которых свалилась на нее, когда 14 июня 1982 г. командующий аргентинскими вооруженными силами на Фолклендских островах объявил о капитуляции. В своей оптимистичной брошюре, посвященной этой войне, МККК совсем не упоминает о тех трудностях политического характера, которые в течение некоторого времени угрожали сорвать этот процесс[504]. Прекращены военные действия ли нет? Лондон считал, что да. Однако Буэнос-Айресу ущемленная гордость вместе с остающейся надеждой на получение дипломатических преимуществ мешала публично признать это. «Сначала Аргентина не отвечала на запросы о состоянии военнопленных. Кроме того, был случай, когда Аргентина отказалась дать гарантии безопасного прохода британцев через аргентинские воды при их возвращении на родину»[505]. Тем не менее процесс репатриации продолжался посредством заключения Соглашения между компетентными органами власти при участии МККК и был завершен к 14 июня, когда британское Министерство иностранных дел заявило об «окончании активных военных действий», хотя Аргентина все еще не признала этого[506].

Таким образом, даже в уникальных обстоятельствах войны 1982 г. в Южной Атлантике исполнение норм МГП не проходило совершенно гладко. И тем не менее оно было наиболее беспроблемным из всех случаев, с которыми МККК доводилось когда-либо иметь дело. Несколько примеров покажут, каков на самом деле гораздо более распространенный опыт даже в более или менее простых международных вооруженных конфликтах. Девятилетняя война между Ираком и Ираном продемонстрировала мрачный список нарушений почти всех гуманитарных правил, включая самые упорные попытки осуществления «промывки мозгов» со времен Корейской войны – на сей раз этим занимался Иран, но не ради светской политики, а в целях распространения исламского фундаментализма. Эти нарушения не прекратились даже после прекращения огня 20 августа 1988 г. Активные военные действия закончились, но ни одна сторона не проявляла готовности освободить удерживаемых военнопленных до подписания мирного договора. (МККК с большим трудом удалось зарегистрировать более 50 000 иракцев в Иране и 19 000 иранцев в Ираке, но ему было неизвестно, какое количество пленных было скрыто от него каждой стороной.) Казалось, что стороны будут торговаться по этому вопросу до бесконечности. Даже репатриация больных и раненых пленных, которую как можно скорее хотел провести Комитет Красного Креста, шла мучительно медленно[507]. Эта в высшей степени неудовлетворительная ситуация неожиданно закончилась вторжением Ирака в Кувейт в начале августа 1990 г. При таких обстоятельствах Ирак, несомненно, был крайне заинтересован в том, чтобы любой ценой удержать Иран от вмешательства в этот конфликт. И теперь МККК просто не успевал действовать достаточно быстро, чтобы удовлетворить Багдад. Препятствия чудесным образом исчезли, и 21 августа МККК сообщил о беспрецедентном прогрессе: «Правительства обеих стран желают ускорить репатриацию, доведя количество репатриируемых наземным транспортом военнопленных до 5000 и воздушным транспортом – до 3000 человек в день», и т. п.[508]

За двухнедельной войной между Индией и Пакистаном в декабре 1971 г. последовали такие же грубые нарушения норм Конвенции, касающиеся освобождения и репатриации военнопленных. Правовые и политические аспекты этого конфликта были значительно более сложными. В то время как Пакистан был решительно настроен представить его просто как международную войну, Индия была полна решимости представить его вдобавок как войну Бангладеш за свою независимость. Восточный Пакистан мог бы вообще не иметь никаких шансов на то, чтобы стать независимым Бангладеш, если бы Индия не выступила в борьбу с пакистанскими вооруженными силами, боровшимися (с пакистанской точки зрения) с сепаратистским мятежом, вспыхнувшим на этой территории. Рассматривать ли это как международный вооруженный конфликт, или как конфликт, подпадающий под действие общей статьи 3 ЖК, или как конфликт, соединяющий в себе признаки обоих, – вопрос, ответ на который столь же тесно связан с теорией и практикой политики, как и с гуманитарными принципами. В то время как Пакистан (или то, что от него осталось в западной части) хотел вернуть десятки тысяч своих солдат, которые были взяты в плен на территории, теперь (по мнению Индии) ставшей Бангладеш, но затем перемещены в Индию, Бангладеш желал вернуть десятки тысяч бенгальских гражданских лиц и бывших солдат, которые застряли в Пакистане. Дополнительные серьезные трудности возникли из-за желания Бангладеш (полностью поддержанного Индией и международным гуманитарным сообществом) предать суду около 200 пакистанских военнослужащих, обвиняемых в военных преступлениях, и стремления Индии ввести Бангладеш в члены ООН. Пакистан, усиленный поддержкой Вашингтона и Пекина (наконец-то ставшего членом ООН и с начала 1972 г. заполучившего себе в друзья президента Никсона), был, конечно, полон решимости не допустить этого. В этом водовороте конфликтующих интересов простое предложение МККК, чтобы Индия всего лишь выполнила то, что ее явно обязывала сделать ст. 118 Конвенции об обращении с военнопленными, не нашло никакого отклика. Дело разрешилось лишь к 1974 г. Не было проведено никаких процессов над военными преступниками, Пакистан получил назад своих солдат, а Республика Бангладеш была принята в члены ООН[509].

Что еще можно сказать о проблеме освобождения и репатриации военнопленных? Здесь почти всегда неизбежно возникают трудности. «Прекращение военных действий» оказалось событием, не столь легко поддающимся определению, каким его, по всей видимости, считали разработчики ст. 118. Перемирие, приостановление военных действий, прекращение огня и т. п. – это совсем не то же самое, что подписание мирного договора. Правительства и вооруженные силы будут использовать их, если смогут, для восстановления своих позиций и подготовки к более успешным действиям в будущем. Жернова дипломатии и политики, пропаганды и PR не останавливаются ни на миг. Более того, до тех пор, пока остается ненулевая вероятность возобновления военных действий, страну, удерживающую военнопленных, можно оправдать, когда она учитывает риск, связанный с возвращением неприятелю солдат, которые снова могут быть использованы в борьбе против нее, когда она требует соответствующих действий на основе взаимности или, по крайней мере, каких-то гарантий. Вместо того чтобы просто действовать открыто и публично в качестве технического помощника и организатора возвращения военнопленных и их обмена, МККК очень трудно избежать такой ситуации, когда на него частным порядком оказывается давление с целью заставить его принять участие в переговорах и в торге, который обычно является их неотъемлемой частью. В любом случае переговоры подобного рода будут основой операции, если вооруженный конфликт носит неопределимый характер, выходящий за рамки конвенций 1949 г.[510]

Вряд ли переговоры могут быть более сложными, чем те, которые имели место между Израилем и его соседями в связи с длительным конфликтом между ними, особенно после победы Израиля в Шестидневной войне 1967 г. и последующей военной оккупации Западного берега реки Иордан и Сектора Газа. Применение норм МГП в этой ситуации представляет собой вечную головоломку. Каждая нормальная дефиниция вызывает споры. Можно сказать, что «война» между Израилем и соседними государствами не «начиналась» и «заканчивалась», а лишь разгоралась и затухала. Ливан, который первоначально был самым стабильным соседом Израиля, почти распался из-за гражданских распрей в конце 1970-х годов и стал чем-то вроде площадки для игры в «царя горы», в которую превратились военные действия между суррогатными субгосударствами. Самым упорным противником Израиля с начала 1970-х годов была ООП, которая с 1988 г. выступала на мировой арене как правительство Государства Палестина, которое Израиль совершенно отказывается признавать. Методы, которыми ООП боролась с Израилем, были в основном террористическими, а по мнению Израиля, только такими и были. В единственном случае, когда имели место военные действия между палестинскими и израильскими вооруженными силами (что характерно, в Ливане!), близкие к определению «вооруженного конфликта», принятому в МГП, Израиль не соглашался признать, что взятые в плен или задержанные палестинцы имеют право на обращение с ними как с военнопленными. Тем не менее то, как Израиль обращался с ними, компетентный эксперт охарактеризовал как «обращение, эквивалентное обращению с военнопленными»[511].

Как уже упоминалось, Израиль отказался признать, что осуществляемая им после войны 1967 г. оккупация подпадает под действие ЖК4, что было гораздо менее обоснованно. Список юридических аномалий и политических особенностей можно продолжать до бесконечности, но в данном разделе нас интересует один вопрос: что именно в этих обстоятельствах было сделано для освобождения и репатриации военнопленных и (как Израиль чаще называет лиц, которых он содержит под стражей) задержанных? Некоторые указания на то, что должно произойти в менее масштабных случаях, можно извлечь из истории с впечатляющим освобождением 24 ноября 1983 г. нескольких тысяч палестинцев и ливанцев в обмен на 6 израильских солдат, удерживавшихся ООП. В ней важную роль сыграл МККК, участвовавший в «переговорах, которые он вел с Израилем, с одной стороны, и с ООП – с другой, в течение нескольких месяцев», и в самой операции, «выполнявшейся поэтапно при полной поддержке сторон, а также правительств Алжира, Египта и Франции»[512].

Слово «заложники» до сих пор не употреблялось, но каждый читатель, который знает, чтó происходило в мире на протяжении последних примерно 25 лет, поймет, что мы уже вступили в ту сферу, где оно (как и слово «похитители») является ключевым. Термин «заложник», который часто встречается в национальных руководствах по военному праву, когда речь идет о контроле над оккупированной вражеской территорией, не появлялся в ранних текстах по международному праву войны. В этом не было необходимости до тех пор, пока опыт Второй мировой войны не показал, насколько жестоко можно злоупотреблять этой практикой. Послевоенные суды признали преступлением убийство заложников; ст. 34 и 147 Конвенции о защите гражданского населения объявили таковым и само их взятие. Конвенция об обращении с военнопленными ничего не говорит о заложниках в связи со своей основной целью – регулированием международных конфликтов. Неприятная возможность того, что военнопленные могут стать заложниками, была обойдена с помощью требования их быстрого освобождения и репатриации. И лишь общая статья конвенций, целью которой является регулирование конфликтов немеждународного характера, содержит явный запрет удержания военнопленных (и других лиц) в качестве заложников, поскольку законодателям представлялось, что этот запрет должен появиться лишь в контексте конфликтов, стандарты ведения которых, как считалось, были ниже обычно принятых.

Неоспоримым является то, что похищение людей и удержание заложников по-прежнему чаще имеет место во внутренних конфликтах и «ситуациях», чем в международных. В конфликтах первого типа для этого представляется гораздо больше возможностей, а доводы в пользу потенциальной выгоды таких действий более существенны. Сразу же на ум приходят Ливан и Колумбия – страны, раздираемые гражданскими распрями и беззаконием, где обе эти практики стали до боли знакомыми их жителям[513]. Если имеет место присутствие иностранцев и если их захват может обеспечить определенные преимущества (как это впечатляющим образом продемонстрировали события в Ливане), то они, разумеется, оказываются вовлечены. Но похищения людей и захват заложников стали бичом международного сообщества не только как следствие внутренних беспорядков. Бóльшая часть политически мотивированных угонов самолетов, ставших особо заметным явлением с 1968 по 1973 г., – в худший год их количество достигло 90, – была обусловлена арабско-израильским антагонизмом. Как пишет Форсайт, МККК оказался вовлечен (или увяз – это слово лучше отражает то, что порой происходило) в некоторые самые худшие инциденты, потому что уже тогда «был хорошо известен большинству участников конфликта на Ближнем Востоке благодаря своим функциям предоставления покровительства и помощи… В некоторых случаях удавалось добиться освобождения заложников»[514].

Возможно, не будет совсем фантастичным увидеть в этих событиях и в по большей части менее эффектных похищениях и захватах заложников, практика которых продолжается до сих пор (и которые, если на них распространяется действие ДПI и ДПII, подпадают под запрет соответственно ст. 75 (2 с) и 4 (2 с)), определенное расширение понятия «заложник» по аналогии с более пафосным словоупотреблением в популярных изложениях ядерной стратегии. В последнем случае оно подразумевает ситуацию, в которой находится гражданское население городов, в государствах, обладающих ядерным оружием: по сути дела население удерживается в заложниках для обеспечения взаимного отказа от применения этого вида оружия и рискует оказаться полностью истребленным в случае, если система взаимного ядерного сдерживания, действующая между их государствами, даст сбой. Принцип взаимности в данном случае, как и во многих других, может определенным образом подкрепить принцип гуманитарности, независимо от желания принципиальных сторонников гуманитарного подхода[515].

О других областях МГП, относящихся к военнопленным и задержанным, можно сказать то же самое, что и о его положениях, призванных обеспечить их быстрое освобождение и репатриацию: ни одно из них не работает так, как должно работать. И происходит это вовсе не из-за их неточности или неполноты. Совсем наоборот! Конвенция об обращении с военнопленными, как уже с восхищением было отмечено раньше, является беспрецедентно всеобъемлющей и тщательно проработанной, и разделы Конвенции о защите гражданского населения, регулирующие обращение с интернированными, едва ли уступают ей, что совсем не удивительно, поскольку при ее создании образцом в этом отношении как раз и служила Конвенция об обращении с военнопленными. Ни та, ни другая Конвенция не оставляет никакого сомнения в отношении обязанностей Держав, удерживающих в плену, прав Держав-покровительниц (ДП) и МККК, который может во многих случаях действовать вместо них. Но МККК, несмотря на свои неустанные и упорные усилия, каждый год вынужден отмечать лишь частичный успех в решении своих официально установленных задач по защите интересов и поддержанию приемлемых бытовых условий пленных и задержанных с того момента, как они попадают в плен, и до того времени, когда они возвращаются домой.

Подобно тому как главную вину за этот частичный неуспех невозможно возложить ни на МККК, ни на недостаточную детализацию тех положений МГП, за которые он ратует, нельзя его объяснить и той особенностью, которая то и дело упоминается на этих страницах, а именно скользящей шкалой применимости принципов МГП. От максимальной степени соблюдения, предусмотренной в вооруженных конфликтах, которые явно идентифицируются как международные, эта шкала проходит через среднюю степень применимости общей статьи 3 ЖК в случаях, которые предположительно идентифицируются как вооруженные конфликты немеждународного характера, и спускается вниз, в сумеречную зону «внутренних беспорядков», где может оказаться трудным идентифицировать, что происходит на самом деле, но возможно согласиться с тем, что то, что происходит, само по себе плохо в достаточной степени, чтобы требовалось соблюдение фундаментальных гуманитарных принципов. Следует повторить еще раз, что, как показывает опыт, на практике не существует корреляции между степенью юридической применимости норм и их фактического соблюдения. Правила, относящиеся к военнопленным, могут плохо выполняться в тех случаях, когда не существует никаких оправданий для их несоблюдения, и вполне достойно соблюдаться, когда существует масса оправданий для того, чтобы этого не делать. МККК, чей авторитет и практический опыт побуждают его пытаться защитить людей во всех случаях, когда они попали в плен или были задержаны вследствие публичного насилия, в равной степени может столкнуться с тем, что его помощь будут приветствовать в ситуациях, выходящих за рамки предусмотренных конвенциями, и не пожелают принимать в ситуациях, предусмотренных ими.

Нескольких примеров будет достаточно для того, чтобы показать, как могут развиваться события. Война между Ираком и Ираном носила явно международный характер. Она началась 22 сентября 1980 г., когда иракские войска вторглись на иранскую территорию, и окончилась 18 июля 1988 г., когда Иран согласился выполнить требование Совета Безопасности ООН о прекращении огня через 12 месяцев после того, как оно было впервые выдвинуто в Резолюции № 598 от 20 июля 1987 г. Обе воюющие стороны были участницами ЖК, и обе постоянно ссылались на МГП в своей PR-войне друг против друга, но их обращение с военнопленными – теми, кто добровольно сдался и/или попал в плен из-за ранения, т. е. пережившими начальную фазу нахождения в плену, – шло против большинства правил. Составление списков и регистрация пленных – важная первоначальная мера, предшествующая любым благим делам, которыми МККК уполномочен заниматься или которые он имеет право делегировать своим национальным агентствам ради защиты и оказания помощи военнопленным, – зачастую надолго затягивались (что часто давало держащим в плену массу времени для того, чтобы пытать своих пленных, что, по-видимому, случалось очень часто), а сами списки были далеко не полными. Если пленные, должным образом зарегистрированные, оказывались в лагерях, то материальные условия их содержания вроде бы становились приемлемыми, но на них оказывалось необычайно сильное идеологическое давление. Занимаясь написанием этой книги в благодатных условиях политической и религиозной свободы, я задаюсь вопросом о том, что легче выдержать: обязательное прослушивание политических передач Радио Багдада или настоятельные попытки обратить в шиитский ислам в его иранской революционной версии? Последующие распри между этническими и религиозными группами среди иракских пленных привели к мятежам и убийствам, самые худшие из которых в октябре 1983 г. начались во время посещения представителями МККК лагеря военнопленных в Горгане, а окончились обвинениями в их адрес и их выдворением из Ирана, что уже не раз бывало прежде. Именно эта регулярная невозможность выполнять свою уставную деятельность по посещению пленных в первую очередь заставила МККК дважды в течение 1984 г. предпринять необычный шаг – обратиться ко всем государствам – участникам ЖК с просьбой использовать все свое влияние для того, чтобы убедить обе воюющие в Персидском заливе стороны со всей серьезностью относиться к нормам и принципам МГП[516].

Создавшееся в результате ирано-иракской войны впечатление, что Ирак под руководством Саддама Хусейна так же мало уважает МГП, как и другие области международного права, получило серьезное подтверждение в ходе событий, которые последовали вскоре после этой войны: захват Кувейта в августе 1990 г., поражение от войск коалиции под эгидой ООН в начале 1991 г. и, вскоре после этого, жестокое подавление курдских повстанцев и шиитского сопротивления. И если в период между 1980–1988 гг. Ирак игнорировал бóльшую часть норм и принципов МГП, то в 1990–1991 гг. он уже игнорировал их все. Я заканчиваю рассказ об этом ужасном эпизоде современной истории воспоминанием о незабываемой передаче, которую видел по британскому телевидению в начале или середине 1992 г. Это был снятый скрытой камерой фильм «Саддам Хусейн и его генералы» (причем невозможно было сказать, присутствовал ли он среди них на самом деле, – настолько все они были похожи), в котором они общались с несколькими военнопленными, захваченными во время кампании по возвращению контроля над заболоченной территории Южного Ирака; один из высокопоставленных офицеров ударил беззащитного пленного, другие тут же поспешили последовать его примеру.

Индокитай в 1960–1973 гг. (далее, следуя общепринятой терминологии, мы будем говорить о «Вьетнаме»), Сальвадор в 1980–1991 гг. и Израиль с 1967 г. дают нам картину того, что может происходить с военнопленными и задержанными во время вооруженных конфликтов, имеющих не столь явно выраженный международный характер. Идентификация характера конфликта иногда имеет разное значение для каждой из сторон, участвующих в переговорах о военнопленных. Конечно, МККК – несмотря на то что строго по закону он может и не быть единственной нейтральной стороной, представляющей интересы военнопленных, но на практике почти всегда таковой и бывает, – стремится прояснить правовые основания для своих требований, выдвигаемых от их имени: может ли он требовать полного признания ЖК3, подпадает ли данный случай под общую статью 3 ЖК, или же МККК должен, как это часто случается, сделать все, что в его силах, просто на основании своего морального авторитета («гуманитарного мандата, делегированного ему международным сообществом», и т. п.) посредством конфиденциальной дипломатии.

Во Вьетнаме вооруженный конфликт к середине 1960-х годов достиг таких масштабов, что МККК заявил четырем сторонам, непосредственно участвующим в конфликте, – Республике Вьетнам (= Южный Вьетнам), Демократической Республике Вьетнам (= Северный Вьетнам), протеже последней в Южном Вьетнаме – Национальному фронту освобождения Южного Вьетнама (= Вьетконг) и иностранному покровителю и союзнику Южного Вьетнама – США, что ЖК должны теперь применятся к нему во всей своей полноте. США и Южный Вьетнам согласились с этим, причем не только в отношении солдат армии Северного Вьетнама, попавших в плен на юге, чего и следовало ожидать, но и в отношении бойцов Вьетконга, что было более существенным, учитывая наличие множества возможностей не распространять на них статус подлежащего защите комбатанта в соответствии с Конвенцией об обращении с военнопленными. Таким образом, МККК получил возможность посещать лагеря, где содержались эти категории комбатантов общей численностью приблизительно 40 000 человек, если считать от начала до окончания конфликта[517]. Однако в том, что касалось задержанных из числа гражданских лиц, то здесь ситуация складывалась не столь удовлетворительно. Южный Вьетнам здесь разошелся во взглядах с США, настаивая на том, что значительное количество гражданских лиц, которых он задержал по политическим причинам и из соображений безопасности, не подпадают под действие ЖК. Он отказался признать утверждение МККК, что если эти лица не подлежат защите согласно ЖК3, то они должны быть защищены ст. 5 ЖК4. Самое лучшее, что смог сделать МККК для этих людей, часть которых, как он предполагал, была ошибочно признана военнопленными, а бóльшая часть, как он подозревал, просто не нравилась правительству, – это настаивать на своем требовании в качестве покровительствующей им стороны, согласно общей статье 3 и/или в силу своего закрепленного обычаем права, на то, чтобы предпринимать попытки покровительствовать политическим заключенным. Но эти усилия МККК сопровождались столь многочисленными трудностями, унижениями и препирательствами, что в конце концов МККК прекратил их как бесполезные[518].

Отношения МККК с Вьетконгом и Северным Вьетнамом были значительно более простыми. В том, что касалось военнопленных, они просто отказались иметь с ним дело. Манера их отказа была замечательна тем, что они отвергали не только то, что они считали «буржуазным» и «западным» правом, но еще и то, как все прочие стороны мыслили себе это право. Вьетконг утверждал, что Женевские конвенции его не касаются, поскольку он не участвовал в их разработке и не подписывал их; здесь уместно вспомнить, что алжирский ФНО – похожая структура, находившаяся в сходной ситуации, – также не участвовал в ЖК, но тем не менее признал их применимость и согласился (пусть в основном из-за соображений PR) с ортодоксальной доктриной о правах и обязанностях сторон вооруженного конфликта, не являющихся государствами[519]. Готовность Северного Вьетнама жаловаться на то, что его противник пренебрегает нормами МГП, выглядело странно на фоне его упорства в такой трактовке ст. 85 Конвенции об обращении с военнопленными, которая отличалась даже от той, которой придерживались другие страны советского блока, значительно отличавшейся, в свою очередь, от того, как эту статью воспринимали страны НАТО[520]. В результате этих идеологически мотивированных возражений МККК так никогда и не получил возможности увидеть, как Северный Вьетнам обращается со своими военнопленными, и выполнить свою обычную работу по установлению связи с ними и оказанию им помощи; a fortiori у него не было никаких шансов увидеть, что делает Вьетконг с тем небольшим числом пленных, которые к нему попадали.

В вооруженных конфликтах, имеющих менее выраженный международный характер, чем война во Вьетнаме, государства могут игнорировать МККК с меньшим риском стать объектом осуждения. Вопрос о том, в какой степени МККК будет позволено увидеть мрачное царство центров предварительного заключения, тюрем и лагерей, да и будет ли ему разрешено вообще что-либо увидеть, на практике увязает (хотя и не должен) в спорах о правовом статусе конфликта. То, что должно было стать прямой дорогой для деятельности МККК, часто превращается в полосу препятствий или сильно пересеченную местность.

Израильский конфликт, несомненно, является той сферой, где подобные аргументы выдвигаются без конца и со все большей изобретательностью. Но если взглянуть на последние ежегодные доклады МККК (я тщательно изучил выпуск за 1985 г.), становится ясно, что, несмотря на все это, все еще остается немало возможностей для защиты и оказания другой помощи военнопленным. В разделе, посвященном Ливану, под заголовком «Арестованные лица» читаем: «В течение всего года МККК посетил или пытался посетить лиц, арестованных в связи с конфликтом в Ливане и оккупацией Израилем территории на юге страны»: тринадцать посещений лагеря Ансар, встречи с 2192 интернированными гражданскими лицами и их регистрация; тридцать посещений лиц, задержанных для допроса, по «соглашению (достигнутому после многочисленных переговоров с начала израильской оккупации в июне 1982 г.)», которое в своей последней версии предусматривает уведомление в течение 15 дней с момента ареста, первое посещение в течение 20 дней и последующие посещения каждые 14 дней; отказ в посещении тюрьмы Кхиям, «несмотря на неоднократные обращения к израильским властям и армии Южного Ливана»; «47 посещений 481 человека, задержанных различными отрядами ополченцев»; постоянные расследования по поводу «пропавших без вести»; и те действия в отношении «заложников», которые продиктованы «интересами жертв и желанием помочь им». Об Израиле и оккупированных им территориях в подразделах сообщается: опрошены без свидетелей 1405 «задержанных для допроса» в 9 пунктах Западного берега реки Иордан и Сектора Газа; организованы посещения и встречи с 4000 «осужденных или ожидающих суда лицами» в 30 различных пунктах; проведены встречи с 133 «задержанными в административном порядке», т. е. с лицами, «подвергшимися превентивному аресту» в нарушение ЖК4; кроме того, сообщается о 1000 палестинцах и ливанцах, «арестованных в Южном Ливане» и отправленных в Израиль в лагеря в Атлите, опять-таки в нарушение ЖК4. Этот перечень красноречиво свидетельствует о сложности задачи МККК, когда он пытается выполнить то, что требует от него МГП в отношении военнопленных и печально разросшегося семейства подобных им узников.

В отличие от этого Сальвадор представляет собой пример правовой ситуации, настолько простой и ясной, насколько это вообще может быть на практике. Вооруженный конфликт, который раздирал эту несчастную страну с 1979 г. и привел к гибели 80 000 ее жителей, четко соответствует определению «вооруженного конфликта немеждународного характера» общей статьи 3 ЖК и, кажется, повсеместно был признан в качестве такового и даже, насколько это вообще можно было реалистично ожидать, самим правительством Сальвадора. Пример Сальвадора необычен, поскольку, несмотря на то, что с 1950-х годов в мире происходило множество конфликтов подобного рода, большинство правительств тех стран, где они имели место, отрицали их существование. Такие затяжные и жестокие вооруженные конфликты, как, например, в Сальвадоре, Шри-Ланке, Эфиопии, Мозамбике, Анголе и Уганде, несомненно, подпадали под действие общей статьи 3, так же как, вероятно, и меньшие по масштабу – в Северной Ирландии (с Временной ИРА), Турции (с курдами) и Индии (с сикхами). Но, независимо от того, была ли позиция правительств этих стран в той или иной степени спорной или совершенно неоспоримой, они почти никогда не признавали, что эти конфликты подпадают под действие ст. 3. Болезненно чувствительные в том, что касается суверенитета и безопасности, они чувствовали, что такое признание будет infra dig.[521], и, более того, они знали, что на практике (несмотря на то что заключительное предложение статьи заверяет в противоположном) оно поднимает статус и репутацию их неприятеля[522].

Ситуация с Сальвадором необычна в двух отношениях. В первую очередь тем, что его правительство фактически признало применимость ст. 3 и ДПII, когда не стало отрицать публичное заявление МККК о том, что она не подлежит никакому сомнению. Поскольку в этой сфере столь многое приходится прочитывать между строк, а максимальным приближением к получению положительного ответа является отсутствие отрицательного, есть большая разница между первыми предложениями посвященных Сальвадору разделов годовых докладов МККК за 1982–1983 гг. В первом случае говорится: «Третий год подряд МККК продолжает свою деятельность по защите и оказанию помощи в интересах жертв внутреннего вооруженного конфликта, раздирающего страну», тогда как во втором: «В соответствии с положениями Женевских конвенций, действующих в отношении конфликтов такого рода (ст. 3… и ДПII…), МККК четвертый год подряд…» – и далее в точности как в предыдущем[523]. Конфликт в Сальвадоре необычен и потому, что ближе, чем любой другой в современной истории, подошел к тому определению вооруженного конфликта, которое содержится в ДПII. Как и следовало предположить на основании вышеприведенной формулировки МККК, Сальвадор ратифицировал ДПII (в ноябре 1978 г.), а «антиправительственные вооруженные силы или другие организованные вооруженные группы», т. е. ФНОФМ, в 1983 г. или около того, по-видимому, стали удовлетворять требованию протокола, предъявляемому к таким силам или группам, чтобы они, «находясь под ответственным командованием, осуществляли такой контроль над частью [территории страны], который позволяет им осуществлять непрерывные и согласованные военные действия и применять настоящий Протокол». На возражение, что ФНОФМ фактически не выполнял ДПII, поскольку некоторые методы ведения им военных действий нарушали МГП, можно было бы вполне резонно ответить, что и некоторые способы, применявшиеся вооруженными силами государства в этом конфликте, также часто его нарушали.

Известный эксперт в области прав человека и МГП дал следующую итоговую оценку этой необычной ситуации: «Хотя ст. 3 автоматически применяется, когда ситуация внутреннего вооруженного конфликта объективно имеет место, – пишет Роберт К. Голдман, – МККК не наделен юридическими полномочиями заставлять конфликтующие стороны признавать действие этой статьи. Таким образом, несмотря на тот факт, что правительства и Сальвадора, и Никарагуа позволили МККК учредить постоянные представительства на своей территории, ни то, ни другое все же не признало наличия внутреннего вооруженного конфликта в том смысле, как он определяется в ст. 3. Однако тот факт, что оба правительства разрешили МККК посещать содержащихся в заключении диссидентов и оказывать помощь гражданскому населению в зонах военных действий, где представители МККК вступают в контакт с антиправительственными силами, указывает на то, что оба правительства молчаливо признают существование другой внутренней стороны в этих конфликтах».

Далее он подчеркивает, что точно таким же образом действует и ДПII, хотя правительство Сальвадора (что неудивительно) «не склонно официально признать» этот факт[524].

На естественно возникающий вопрос о том, каких знаков и какой степени признания можно по аналогии ожидать от повстанцев, можно ответить, что ни общая статья 3, ни ДПII ничего такого не предлагают (тогда как ДПI четко и неоднократно упоминает как обе «высокие договаривающиеся стороны», так и «стороны конфликта»). Согласно правовой доктрине, их согласие и присоединение происходят автоматически после того, как эти документы подписывает государство, от которого они стремятся отделиться или правительство которого они хотят свергнуть. При первом впечатлении такое положение кажется абсурдным, однако на практике оно дает два преимущества. Во-первых, МККК и другие гуманитарные организации могут в общем случае контактировать с силами повстанцев, исходя из предположения, что последние готовы разделять гуманитарные принципы, до тех пор, пока не будет доказано противоположное[525]. Во-вторых, повстанцам предоставляется возможность проявить такую готовность, заявив о своем желании и способности соблюдать основные принципы и нормы МГП. Многие движения за национальное освобождение и другие повстанческие формирования фактически так и поступали с тех пор, как алжирский ФНО смело выступил первопроходцем; но действительно ли они соблюдали все правила и принципы и в какой степени их намерения в каждом конкретном случае были продиктованы соображениями именно гуманитарного, а не политического характера, остается предметом исследований и дискуссий[526].

Таким образом, в данном случае речь идет о вооруженном конфликте, к которому, как утверждает МККК, применяются ЖК (хотя бы и упрощенно посредством общей статьи 3) и ДПII, и международное сообщество, как предполагается, согласно с этим. МККК и действовал соответственно. Каких же успехов достигла его деятельность по защите военнопленных? Его ежегодные доклады, начиная с 1979 г., рисуют картину упорной гуманитарной деятельности, сталкивающейся с многочисленныим препятствиями и осложнениями. Посещения и, что более важно, «регулярные посещения» лиц, «задержанных в связи с имеющими место событиями» (которые также именуются «ситуация» и «конфликт»), начинаются на самой ранней стадии. Например, в 1982 г. было 1296 посещений 171 «места содержания под стражей», находившихся под контролем различных военных, полицейских или гражданских властей; в 1984 г. – 1866 посещений «254 мест содержания под стражей и 5 госпиталей», как в Сан-Сальвадоре, так и в провинциях; установленные представителями факты «регулярно доводились до сведения властей» и (продолжая словами отчета за 1983 г.) «затрагивались на нескольких встречах с президентом республики и министром обороны».

Вроде бы все неплохо. Но за этими скромными достижениями маячат мрачные тени. Отсутствие двух категорий задержанных свидетельствует о настоящей трагедии. Во-первых, речь идет о тысячах гражданских лиц (подавляющее большинство людей, попадающих в эту категорию, должны считаться таковыми), которых нельзя было посетить, поскольку они «исчезли» и впоследствии убиты. В 1983 г. МККК заявил, что он «снова и снова категорически осуждает подобную практику, нарушающую самые фундаментальные принципы гуманитарного права». Во-вторых, существовали еще тысячи задержанных, о которых МККК не было сообщено и к которым он получил доступ лишь после того, как прошло уже много дней с момента их задержания или ареста, т. е. после того, как они могли быть подвергнуты пыткам и другим видам жестокого обращения, которые если имеют место (а Сальвадор – одна из тех стран, где они имели место), то всегда в течение первых часов или дней после задержания. К 1985 г., когда МККК стало легче выполнять свои задачи, поскольку в такой небольшой стране, как Сальвадор, работало уже тридцать его представителей одновременно, Комитет не без удовлетворения отмечал прогресс, которого ему удалось достичь в этом отношении: «В соответствии с процедурами, согласованными с властями Сальвадора, [он] обычно [достаточно быстро] получал информацию о произведенных арестах, а затем и разрешение на посещение задержанных».

Третьей мрачной тенью, вызывавшей особую тревогу МККК из-за настоятельной необходимости демонстрировать свою беспристрастность, а также вследствие того, что он должен был воспринимать всерьез вышеперечисленные допущения МГП в отношении повстанцев, были трудности, с которыми он сталкивался, когда оказывал помощь в местах укрытия повстанцев, в «контролируемых ими зонах» и на их базах. В ежегодных докладах содержится намек на то, что в (или к) 1981 г. были установлены контакты с ФНОФМ, и «действия по защите начали осуществляться с 8 августа 1982 г., когда МККК получил [несомненно, с обеих сторон] гарантии, необходимые для того, чтобы работать непосредственно в зонах боевых действий». В результате девяти посещений четырех групп военнопленных были освобождены 244 солдата правительственной армии, которых представители МККК «сопроводили в армейские казармы». Периодические посещения, освобождения и обмены продолжались вплоть до окончания военных действий в 1991–1992 гг. Но МККК никогда не удавалось посетить каждого, о встрече с которым он просил, и в 1985 г. он жаловался на то, что «не всегда получал ответы на свои запросы о местонахождении лиц, числящихся пропавшими без вести и, как предполагалось, находившимися в руках ФНОФМ, – запросы, направляемые для того, чтобы успокоить семьи пропавших».

То, что МККК вынужден был выступить с подобной жалобой, говорит о том, что его отношения с повстанцами были достаточно хорошими для того, чтобы ожидать от них довольно многого. Одной из причин того, почему ФНОФМ, особенно на ранних этапах, не делал всего того, что от него ожидали, были его опасения, что неразборчивые в средствах офицеры правительственной армии, зная о том, куда направляются представители МККК для встречи с представителями повстанцев, используют эту информацию для нападения сразу же после того, как встреча закончится. Хотя отношения между МККК и ФНО, очевидно, имели свои подъемы и спады, они явно были более продуктивными, чем в большинстве других внутренних конфликтов, в которых Комитет смог настоять на своем посредничестве. (Постоянной печальной особенностью ежегодных докладов являются упоминания государств, которые вообще отказались допустить к себе Красный Крест, и о повстанческих движениях, не пожелавших встретиться с его представителями.) Среди самых его значительных достижений в Сальвадоре следует назвать совместную программу с национальным отделением Красного Креста, которая осуществлялась на протяжении нескольких лет и целью которой была организация питания нескольких десятков тысяч «перемещенных лиц, нуждающихся жителей и, на постоянной основе, семей с детьми, страдающими от недоедания, в районах, частично или полностью охваченных военными действиями, в которые не смогла добраться ни одна другая организация». Другое достижение, заслуживающее упоминания: в том же 1985 г., по просьбе как правительства Сальвадора, так и ФНОФМ, им была осуществлена акция, в ходе которой МККК помог организовать и провести 24 октября беспрецедентное одновременное освобождение и обмен дочери президента, ее подруги и «23 мэров и должностных лиц муниципалитетов» на «примерно 20 лиц, задержанных по подозрению в совершении преступлений против национальной безопасности… а также эвакуацию в третьи страны 100 тяжело раненных бойцов ФНОФМ для прохождения лечения».

Глава 9

Применение, имплементация и обеспечение соблюдения

При подходе к любой проблеме международного гуманитарного права специалист скажет, что начало всякой мудрости лежит в ответе на следующие вопросы: «Какие нормы права применимы к данной конкретной ситуации? Будет ли это договорное право, применимое в силу того, что заинтересованное государство или государства подписали и ратифицировали тот или иной договор с самого начала или присоединились к нему позже? Или это будет частично или полностью обычное право, которое применимо ко всем государствам, независимо от того, пожелали ли бы они присоединиться к нему или нет, будь у них подобный выбор?»[527] Таким образом, применение может быть широким или узким, сомнительным или определенным, в зависимости от набора элементов в каждом конкретном случае: значение имеет и характер ситуации, которая делает применение возможным МГП, и степень вовлеченности в нее государства или государств, будь то в силу их обязательств по заключенному договору или согласно обычному праву. Но всегда во главе угла будет стоять государство или государства, поскольку международное публичное право вплоть до последнего времени не было готово признавать никого, кроме государств, в качестве своих (говоря его языком) субъектов, лиц или участников.

Вопрос применения и применимости МГП имеет иной аспект для лиц, озабоченных гуманитарными проблемами, и гуманитарных организаций, стремящихся к тому, чтобы действительно сделать его полезным применительно к той или иной конкретной ситуации. Факт состоит в том, что оно может практически быть применено там, где оно неприменимо в строго юридическом смысле. Примеры, приведенные в данной книге, показывают, что государства порой относятся к своим правовым обязательствам как к простым клочкам бумаги или выбирают из них те, которые они будут выполнять, и те, которые не будут. С другой стороны, мы видим, что МГП может найти себе дорогу к применению в таких ситуациях, где его юридическая применимость далеко не очевидна. Для подавляющего большинства людей и организаций, посвятивших себя служению ему, это расхождение между буквой и духом права не имеет никакого значения, за исключением тех случаев, когда недружелюбно настроенные государства, полагаясь на букву закона и изобретательность своих юристов, хорошо ею владеющих, могут использовать свои юридические права, чтобы мешать гуманитарной деятельности.

Говорить о применении МГП как о практической деятельности – значит поднять вопрос о том, что многие назовут «имплементацией» его норм. Для всего гуманитарного сообщества в целом – от экспертов в области права на одном конце его спектра и до возможно неграмотных санитарных работников и подсобных рабочих на другом – чрезвычайно важным является то, чтобы МГП не только было предметом любования, размещенным на парадной витрине, но действительно вступило в силу и хорошо выполняло ту работу, ради которой оно и было создано международным сообществом. И, как уже было достаточно подробно показано на предыдущих страницах этой книги, такая полезная работа вполне возможна. Но зачастую она осуществляется с помощью иных методов и средств, чем те, которые предусмотрены в международных договорах.

Наиболее показательным свидетельством этого феномена является почти полная бесполезность до настоящего времени того действующего лица, которому первоначально поручался надзор за выполнением ЖК, – державы-покровительницы (ДП). Это был классический прием в международном праве, использовавшийся и совершенствовавшийся на протяжении многих веков государствами, которые, вступив в конфликт между собой, но по-прежнему осознавая себя членами одного и того же общества, стремились поддерживать связь (хотя бы и опосредованную) со своим временным неприятелем и не отказываться полностью от тех интересов, которые могли существовать у них на его территории. Нейтральные государства, действуя от имени воюющих и будучи взаимно приемлемыми для обеих сторон, могли покровительствовать этим интересам; отсюда и возникло определение таких нейтральных посредников как держав-покровительниц. МГП, по мере того как оно развивалось, также стало полагаться на них. Главным предметом их заботы не могли не стать военнопленные, особенно больные или раненые, а также задержанные из числа гражданских лиц. ДП не были специально упомянуты в разделе Гаагских правил, посвященном военнопленным, но их услуги часто использовались во время Первой мировой войны (например, представители США до апреля 1917 г. посещали лагеря военнопленных в Англии и Франции, а представители Испании – в Германии и т. п.) наряду с той работой, которую уже проводил МККК (также не упомянутый в Гаагских правилах) и его национальные «общества по оказанию помощи». Вся эта деятельность велась для того, чтобы содействовать переписке между военнопленными и их семьями, безопасно доставлять им гуманитарные посылки и вести переговоры об их возвращении на родину, если они были серьезно больны или тяжело ранены. К 1929 г. латентный период формирования института ДП закончился. Конвенция об обращении с военнопленными, подписанная в том году, неоднократно упоминала ДП, а опыт деятельности этого института во время Второй мировой войны, хотя и не однозначный, не был все же настолько плох, чтобы Конвенция 1949 г. не смогла опереться на него[528].

Державы-покровительницы находятся на переднем крае защитной деятельности во всех четырех ЖК, но, несомненно, самое большое внимание уделено им в конвенциях об обращении с военнопленными и о защите гражданского населения. Разделы этих текстов, в которых определяются права военнопленных и законно интернированных гражданских лиц, а также излагаются стандарты и процедуры их содержания и обращения с ними, отводят ведущую роль ДП в том, что касается обеспечения выполнения этих конвенций. Сам факт существования и роль ДП настолько принимаются как нечто само собой разумеющееся, что в конвенциях даже ничего не говорится о том, как они назначаются. Общая статья 8/8/8/9, в которой впервые появляется упоминание о ДП, просто гласит: «Настоящая Конвенция будет применяться при содействии и под контролем Держав-Покровительниц, на которых возложена охрана интересов сторон, находящихся в конфликте». Это сказано категорическим и уверенным тоном, но две общие статьи, следующие непосредственно после этой, показывают, что разработчики конвенций сомневались в том, что все сработает так просто. Что будет, если ДП не откликнутся вовремя, будут не склонны играть свою роль или натолкнутся на какую-нибудь неприятность на пути к театру военных действий? Поэтому были детально разработаны схемы действий для «игроков» основного состава и запасных, которые в конечном счете сводились к тому, что МККК было позволено выступать дублером ДП. Если очистить Общие ст. 9 и 10 от шелухи политического красноречия, то остается расчищенный путь для того, чтобы МККК смог «принять на себя функции, выполняемые в соответствии с настоящей Конвенцией, Державой-Покровительницей, назначенной сторонами, находящимися в конфликте»[529].

Этот путь теперь широк и утоптан. После 1950 г. ДП назначались только в четырех случаях: «в Суэцком конфликте 1956 г.; в Гоа в 1961 г.; во время Индо-Пакистанской войны 1970–1971 гг. и в конфликте на Фолклендских/Мальвинских островах»; причем в последних двух случаях назначение было «ограничено традиционными дипломатическими функциями»[530]. В других случаях МККК будет, вероятно, в какой-то степени выполнять свою роль номинальной замены, что в основном только приветствуется большинством государств. Заметными исключениями являются лишь государства бывшего советского блока и Китайская Народная Республика, которые приобщили возражения против права державы, во власти которой находятся покровительствуемые лица, приглашать организации, заменяющие ДП, согласно ст. 10/10/10/11, несмотря на предпочтения «державы, гражданами которой являются покровительствуемые лица, которым предоставляется защита». Таким образом, они продемонстрировали свое нежелание разрешить МККК (а также любой другой организации или нейтральному государству, которые могут быть выбраны по усмотрению удерживающей державы) доступ к своим гражданам, которые удерживаются их противником. Несомненно, их природная подозрительность и менталитет осажденной крепости только укрепились благодаря тому факту, что после окончания Второй мировой войны тысячи их солдат не были возвращены на родину, и то же самое, как мы видели, произошло и после войны в Корее. Тем не менее МККК все равно может попасть туда, куда ему следует, если, вместо того чтобы проходить всю официозную процедуру избрания в качестве замены ДП в соответствии с ЖК и ДПI, он просто будет действовать соответственно обстоятельствам времени и места, полагаясь на свой авторитет и уникальное положение, занимаемое им в международном сообществе. Кроме того, МККК может еще сослаться на третье с конца предложение общей статьи 3 ЖК, которая наделяет его правом «предложить свои услуги сторонам, находящимся в конфликте», и другую общую статью этих конвенций, которая решительно предоставляет «МККК или любой другой беспристрастной гуманитарной организации» полномочия по осуществлению тех действий, которые они могут, с «согласия заинтересованных сторон», предпринять «для защиты военнопленных и оказания им помощи»[531].

Авторитет и положение МККК имеют достаточно важное значение для того, чтобы быть особо отмеченными. И как идеи, и как институты, МГП и МККК стали неотделимы друг от друга, и хотя доброжелатели МККК могут утверждать, что приблизительно с 1950 г. они переплелись более тесно, чем это необходимо, для блага МККК и гуманитарной деятельности, которую он один лишь и может осуществлять, невозможно представить себе будущее МГП без того, чтобы МККК и национальные общества Красного Креста и Красного Полумесяца играли в нем выдающуюся роль. Что еще делает МККК и ассоциированные с ним организации такими полезными и, не будет преувеличением сказать, необходимыми для функционирования МГП, – это такое их уникальное качество, как гуманитарная нейтральность. Она отличается от политического нейтралитета, который неотделим от соображений войны и мира и который, как хорошо известно, до такой степени подвержен действию предубеждений и предпочтений, что уже не вызывает улыбки простодушный вопрос, приписываемый не участвующей в военных действиях стороне: «На чьей стороне будем держать нейтралитет?» В рамках движения Красного Креста и Красного Полумесяца такой вопрос может иметь лишь один ответ, и именно такой ответ и дается, как только принципы этого движения становятся предметом дискуссии. Его основные принципы нейтральности и беспристрастности, если вообще когда-то и склоняются в какую-либо сторону, то всегда в сторону гуманности (занимающей первое место в списке его приоритетов), что в контексте МГП означает предотвращение и облегчение человеческих страданий во время вооруженного конфликта, защиту жизни и здоровья людей и неизменное уважение к ним, невзирая на их национальность, расу, религиозную веру, классовую принадлежность, политические взгляды, а также отказ от принятия чьей-либо стороны в военных действиях или связанных с ними разногласиях[532]. Нейтральность и так естественно сопутствующая ей беспристрастность занимают особое место в контексте МГП. Не будет преувеличением сказать, что без их закваски само МГП не могло бы существовать. Это присутствие в некоторой простейшей форме присутствовало в идее МГП с самого начала. Гуманитарный инстинкт или принцип, без которого никогда не смогли бы развиваться наши законы войны, в конечном счете является утверждением ценностей, отличных от ценностей воина – иных, но по-своему не менее притягательных. Требуя приостановления во время войны проявлений ненависти и жестокости, которые были ее постоянными спутниками, эти ценности превращали поверженного врага в того, кто уже больше врагом не является. Этот аспект эволюции законов и обычаев войны, насколько я знаю, не идентифицировался в явном виде, как имеющий нечто общее с нейтральностью, вплоть до начала 1860-х годов, когда нарождавшееся движение Красного Креста осознало эту связь. Учредивший его орган, Женевская международная конференция 1863 г., в завершение приняла следующую Рекомендацию: «Воюющие страны во время войны должны объявлять нейтралитет для полевых и военных госпиталей, и точно так же этот нейтралитет должен быть полностью и абсолютно признан в отношении официального медицинского персонала, медицинских работников-добровольцев… местных жителей, которые помогают раненым, и самих раненых».

Эта Рекомендация была благородно подхвачена первой Женевской конвенцией, принятой в августе 1864 г.; четыре из ее десяти статей фактически используют термин «нейтральный» (а также «нейтралитет» или «нейтральность»), и эта идея вполне отчетливо присутствует в большинстве остальных. Тем не менее в последующих конвенциях это слово отсутствует. Генералы и юристы-международники, утверждая свое влияние в этой сфере деятельности, которая к началу XX в. переживала расцвет, по-видимому, сочли его употребление ненужным и сомнительным. Однако идея уже нашла свое прочное и постоянное место в принципах и практике МККК, который не мог функционировать без нее.

Основополагающее значение идеи нейтральности для всей системы МГП выходит далеко за рамки ее особой значимости для МККК, но именно здесь она имеет наибольшее значение. Для того чтобы эффективно выполнять наказ международного сообщества, согласно которому МККК следует играть основную роль в деле имплементации МГП, он должен выступать как равно приемлемый и не опасный для всех воюющих сторон актор. Его агенты (представители женевской штаб-квартиры и уполномоченные должностные лица ассоциированных национальных обществ Красного Креста) должны иметь возможность безопасно работать в ситуациях, для которых обычно как раз характерны опасности, напряженность и подозрительность, а те места, где они работают, и те транспортные средства, которые необходимы для этого, должны пользоваться неприкосновенностью. Отсюда особая важность «отличительной эмблемы» – Красного Креста или Красного Полумесяца и некоторых других разновидностей, которые движение было вынуждено ввести в связи с требованиями международной политики[533]. Отличительная эмблема или знак является единственной принадлежностью, которая защищает сотрудников Красного Креста, которые по определению сами не должны быть вооружены[534].

ЖК и комментарии к ним придают большое значение различию между использованием эмблемы как «покровительствующего» и как «обозначающего» [ «indicatory»] символа. В качестве «покровительствующего» она используется во время международных конфликтов, согласно ЖК, для защиты раненых и больных, а также персонала, который воюющие стороны уполномочили ухаживать за ними. Во всех других ситуациях мирного и военного времени применяется в качестве «обозначающего» символа, просто-напросто указывающего на членство в Красном Кресте, Красном Полумесяце или в любом из их подразделений либо на сотрудничество с ними. В первом случае от использования отличительной эмблемы полностью зависит имплементация МГП в некоторых его самых уязвимых аспектах, поэтому национальное законодательство, в которое ВДС обязаны инкорпорировать положения ЖК, должно в то же самое время предотвратить такое неправомерное использование этой эмблемы, которое может создать у людей, видящих этот знак в ситуациях военного конфликта, неуверенность по поводу того, используется ли он в своем «покровительствующем» качестве или нет[535]. Ведь если эмблема используется именно как «покровительствующая», в гуманитарной нейтральности и беспристрастности ее пользователей и их целей можно не сомневаться, и, более того, по закону никто и не должен сомневаться. Лица, которые используют это благородное преимущество для своих целей, – преступники, а их преступление, возможно, состоит в вероломстве – самом гнусном злодеянии, которое подрывает устои МГП. Но поддержание четкого различия между покровительствующим и обозначающим использованием эмблемы при любых обстоятельствах едва ли можно гарантировать. Тем не менее в рамках гуманитарного подхода это не должно иметь большого значения; все движение Красного Креста и Красного Полумесяца, руководствуясь своими принципами, обязано соблюдать нейтральность и беспристрастность во всех ситуациях, связанных с вооруженными конфликтами. Моральная значимость отличительной эмблемы остается одной и той же, независимо от того, какая правовая функция выступает на первый план и какого размера эмблема – большая или маленькая, присутствует на одежде, транспорте или зданиях тех, кто имеет право пользоваться ею.

Несмотря на эту законодательную защиту и стремление движения Красного Креста добиться большего понимания и уважения своих принципов, а также на то, что никто из сторонников МГП не должен испытывать трудностей с пониманием того, что нейтральность и беспристрастность МККК являются интегральной частью имплементации МГП, Красный Крест не везде встречается с тем доверием, на которое вправе рассчитывать, а его эмблема не везде вызывает то уважение, которое должна вызывать. Это очень серьезная проблема, поэтому причины этих слабостей в структуре МГП заслуживают отдельного рассмотрения.

Во-первых, МККК. В той степени, в которой эти слабые стороны имеют отношение к МККК, о них едва ли можно сказать, что они созданы им, но в то же время трудно не увидеть, что они являются неизбежным следствием его существования. Его подчеркнутая «швейцарскость» (к которой следует добавить его статус частной организации) больше не является самоочевидным доказательством нейтральности, как это было в прошлом в политически более простые времена и в годы восхождения Европы. Нейтральность, как она понимается юристом-международником и дипломатом, не производит ipso facto особого впечатления на современного человека со сложившейся у него в голове картиной мира, разделенного на Север и Юг, и интересами международных финансов и торговли, которые он держит в уме. И он будет тем более невосприимчив к идее нейтральности, если в его голове свили себе гнездо еще и идеи марксизма-ленинизма. А тем, в чьих глазах международное сообщество разделено на революционные и контрреволюционные государства, нейтральность будет казаться просто невозможной, чистой утопией и фантазией; вряд ли можно сомневаться, какое место будет занимать Швейцария в такой редукционистской схеме восприятия мира. Упорное подчеркивание МККК своей полной независимости от Федерального правительства Швейцарии также не может убедить искушенных наблюдателей, хотя очевидная симпатия, взаимопомощь и личные связи между тем и другим также могут их не особенно волновать.

Признавать, что МККК в определенной степени вовлечен и в дела страны, для которой он является столь выдающимся предметом гордости, и в политические процессы в рамках международного сообщества, где он играет важную роль, не означает утверждать, что все это неестественно или неразумно. И, что еще более важно, это не значит, что подобная вовлеченность обязательно наносит вред или вносит элемент предвзятости в ту деятельность, которую осуществляет эта организация во имя человечности, руководствуясь прежде всего принципами нейтральности и беспристрастности, соблюдение которых она считает своим долгом. Некоторые государства в те периоды, когда они увлекались идеями марксизма-ленинизма или их маоистской версией, утверждали, что в этом якобы присутствует пагубная и преднамеренная буржуазная предвзятость, но такое мнение не разделяется серьезными аналитиками и комментаторами, изучавшими деятельность МККК с особой тщательностью. На деле бывали и ошибочные суждения, и неповоротливость, и небрежная работа, но не всегда и не только из-за неспособности или неумелости отдельных людей. Белые европейцы, преобладающие среди рядовых сотрудников МККК, могут, сами не осознавая того, вызывать обиду и подозрение в странах и на континентах, где население особо чувствительно к проблемам цвета кожи и стилю поведения, а МККК не всегда может выйти победителем в тонких играх дипломатии и PR, в которые он вынужден играть против коварных партнеров, стремящихся перехитрить его. Но, отмечая эту вовлеченность в политику и затруднения, которые порой ее сопровождают, мы лишь тем самым признаем, что выполнение МГП своих функций в политических ситуациях (которыми в определенной степени всегда являются вооруженные конфликты) не может постоянно и повсеместно осуществляться без определенной осведомленности и навыков в сфере политики. Это, однако, не означает, что политическая сторона деятельности МККК должна затрагивать и ее гуманитарную сторону, которая реализуется там, где его миссия наиболее значима, – в полевых условиях.

Помимо всего сказанного о том, что гуманитарная нейтральность и беспристрастность способны противостоять политическим бурям и грозам, бушующим вокруг, следует остановиться и на других, более реальных и серьезных, опасностях. Самая большая из них формулируется очень просто: идеи нейтральности и беспристрастности непостижимы и недоступны восприятию определенных типов бойцов и в некоторых ситуациях во время вооруженных конфликтов. Ни в какой другой части исследования, посвященного функционированию МГП в современном мире, факторы различия культур и разрывов в историческом развитии не имеют столь большого значения, как в данной сфере. Старое право войны развилось в современное МГП в результате процесса, обладавшего определенной степенью видимой исторической преемственности, имеющей тенденцию маскировать напряжения, которые могут создаваться культурным климатом, в котором оно функционирует. В части I мы видели, как необычайное сплетение обстоятельств на раннем этапе новоевропейской истории позволило правителям и правящим классам понять, что войны могут быть «справедливыми» с обеих сторон, что неприятель необязательно должен вызывать ненависть, что ограниченные войны лучше тотальных и что главы государств могут учитывать высшие интересы своего международного общества даже тогда, когда они прибегают к использованию силы для установления в нем неофициальной иерархии[536]. Таким образом, современное МГП сформировалось в ту историческую эпоху и в том регионе мира, где и когда можно было с изрядной долей искренности сказать, что «люди, публично поднявшие оружие друг против друга в войне, не перестают по этой причине быть моральными существами, ответственными перед другими людьми и перед Богом» и что «конечной целью современной войны является восстановление мира»[537]. В рамках такой доминирующей идеи общественных и политических отношений нашлось место нейтральным и беспристрастным напоминаниям о ценностях более высоких, чем узконациональные, и более весомых, чем исключительно военные. Первые кодификаторы МГП справедливо полагали, что без них невозможна его имплементация, и все, кто впоследствии продолжал утверждать и развивать его, придерживались такого же мнения.

Эти ценности необходимы, но приверженность им дается нелегко. До какой степени воюющие стороны были готовы допустить возможность вмешательства в их конфликт третьей – нейтральной и беспристрастной – стороны и насколько собирались отдавать должное уважение отличительной эмблеме уже на уровне поля боя – это те вопросы, ответ на которые могут дать только историки. Но, как бы то ни было, не надо быть историком или другим специалистом, чтобы перечислить те факторы, которые при тех или иных конкретных обстоятельствах могли бы заставить воюющую сторону либо просить о помощи, либо, наоборот, руководствуясь лишь собственными интересами, проигнорировать отличительную эмблему. Ограниченная война – это не то понятие, которое имеет хоть какой-то смысл в культурах, где взаимное осознание врагов является навязчивой идеей, а ненависть к врагу обязательна. Мысль о том, что справедливость может присутствовать и на той, и на другой стороне ожесточенного конфликта, вероятно, покажется типичному приверженцу той или иной стороны в политике такой же невероятной, какой приверженцу той или иной религиозной веры покажется идея о том, что спасение возможно и вне его религии. Если даже ограничиться той религией, которая мне хорошо знакома, то придется с сожалением признать: самыми популярными ее максимами среди верующих, ведущих, по их мнению, справедливую войну, обычно является не «блаженны миротворцы» и не «любите врагов ваших», а «кто не со мною, тот против меня». Учитывая все это безумие, пожалуй, то, что нейтральность и беспристрастность Красного Креста столь часто признавались и уважались во время современных войн, является гораздо более поразительным фактом, чем то, что в некоторых случаях они наталкивались на непризнание или злоупотребления.

По-видимому, не подлежит сомнению, что нейтральность и беспристрастность в контексте вооруженных конфликтов нашего времени стали признаваться и уважаться реже, чем раньше, возможно, в основном из-за того, что большинство самых ужасных конфликтов современной эпохи носит внутренний характер. Следует отметить, что МККК все чаще сталкивается с неприятием его услуг, некоторые примеры этого приводятся в его ежемесячных бюллетенях наряду с доказательствами того, что его отличительная эмблема регулярно игнорируется или используется не по назначению. Ежегодные отчеты МККК содержат менее живописные, но более систематизированные обзоры. Другое его издание – Dissemination («Раздаточный материал»), основная задача которого состоит в том, чтобы информировать и поощрять тех, кто стремится распространять знания о МГП, поместило в своем номере за апрель 1992 г. (с. 14–16) прекрасный очерк, посвященный ситуации, в которую все чаще попадают нейтральные и беспристрастные носители эмблем Красного Креста и Красного Полумесяца. После упоминания о тех трудностях, с которыми национальные общества – порой по необходимости связанные с политическими структурами, которые доминируют над ними и не всегда им симпатизируют, – могут встретиться при соблюдении принципов своего движения, в тексте идет следующий фрагмент:

«Еще одной трудностью является то, что стороны, участвующие в конфликте, часто имеют весьма туманное представление о нейтральном поведении. В странах, где имеет место внутренний конфликт, представители вооруженных сил не могут понять, почему национальное общество Красного Креста и Красного Полумесяца не подвергает осуждению действия тех, кого они считают „бандитами“. Еще менее они могут понять, почему оно хочет оказывать помощь тем из их числа, кто уже лишился возможности сражаться. Что касается противной стороны, то ее представители критикуют общество за его связи с властями.

Любой, кто пытается работать на обеих сторонах, чтобы помочь некомбатантам, в лучшем случае считается наивным, в худшем – предателем. Чрезвычайно поляризованный характер многих конфликтов таков, что отказ принимать ту или иную сторону уже сам по себе рассматривается как враждебный акт… Еще одна проблема заключается в том, что о национальном обществе Красного Креста и Красного Полумесяца судят не только по его публичным заявлениям, но и по самой его деятельности, лежащая в основе которых гуманитарная мотивация не всегда всем понятна. Так, поставки продовольствия изгнанным со своих мест несчастным людям, собранным властями в лагерях, может восприниматься как поддержка политики зачистки территории от гражданского населения, проводимой ради более успешной борьбы с комбатантами. Предоставление кухонной утвари крестьянам, чьи дома были сожжены партизанами или повстанцами, порой не отличается в глазах последних от оказания поддержки людям, которые, в соответствии с этим образом мышления, заслужили подобное наказание за свое сотрудничество с властями. Помощь раненым, которые обращаются в местное отделение Красного Креста, ошибочно рассчитывая получить здесь своего рода иммунитет, может вызвать подозрения у тех, кто разыскивает их, – они могут подумать, что национальное общество, соглашаясь помочь этим людям, тем самым демонстрирует, на чьей стороне находятся его симпатии».

Подозрения, с которым сталкивается сам МККК, стремясь «осуществлять свою деятельность по оказанию помощи и предоставлению защиты в соответствии со своей деловой этикой, основанной на беспристрастности, независимости и нейтральности», в большинстве случаев аналогичны или идентичны описанным выше[538]. Но существует еще и дополнительная проблема, заключающаяся в том, что его приверженность дипломатическим правилам поведения и конфиденциальность, которую он гарантирует в отношениях с правительствами, иногда приводят к тому, что его непростые отношения с ними окутываются таким непроницаемым покровом, что антиправительственные силы начинают сомневаться, действительно ли МККК настолько нейтрален и беспристрастен, как он это утверждает. Против таких подозрений у МККК нет иного средства защиты, кроме как сослаться на результаты своей прежней деятельности, призвать к благожелательному пониманию тех проблем, с которыми он сталкивается в процессе переговоров с нечестными и обструкционистскими правительствами, а в крайнем случае – просто попросить поверить ему, когда он говорит о том, что делает все возможное в данных обстоятельствах. Его способность вызывать доверие в общем случае отнюдь не становится больше от того, что он всегда прежде всего обращается к правительству и что в случае, если правительство, презирающее право, отказывается от сотрудничества, у МККК нет никакой власти преодолеть отказ. В таком случае единственное, что он может сделать, – это «предать гласности» свою критику (нарушение конфиденциальности для МККК – крайность, на которую он идет очень неохотно) или обратиться к ВДС, уважающим право, с просьбой оказать скрытое давление на такое правительство во имя соблюдения МГП. Именно это средство он пытался использовать во время войны между Ираком и Ираном, но без особого успеха. В силу указанных причин почтение, всегда проявляемое МККК (по крайней мере, первоначально) по отношению к официальной государственной власти, и приоритет, всегда отдаваемый нейтральности и беспристрастности (даже если это означает предоставление помощи сторонам, которые не очень-то в ней и нуждаются, только ради того чтобы она соответствовала тому, что предоставляется нуждающимся в ней), приводят к тому, что некоторые гуманитарные активисты приходят в отчаяние по поводу способности МККК добраться до некоторых весьма достойных кандидатов на получение помощи и защиты и начинают искать альтернативные подходы. Чтобы получить всестороннее представление о позиции МККК и ознакомиться с честным анализом сильных и слабых сторон его «деловой этики», читателю лучше всего обратиться к различным работам Дэвида Форсайта[539].

Самые известные альтернативные подходы, о которых идет речь, характерны для некоторых гуманитарных организаций, возникших во Франции, наиболее известными из которых являются Médecins sans Frontières («Врачи без границ») и Médecins du Monde («Врачи мира»). Неприятие ограничений, налагаемых на гуманитарную деятельность МККК вследствие собственного понимания требований, вытекающих из фундаментальных принципов независимости и нейтралитета, привело этих активистов-франкофонов к утверждению иного понимания требований основополагающих принципов прав человека. Они утверждают, что в число суверенных прав не входит право на то, чтобы препятствовать предоставлению гуманитарной помощи, в которой остро нуждаются; это подразумевается женевской частью МГП, а из принципов права в сфере прав человека это утверждение однозначно выводится. Продолжая эту цепочку аргументации, можно прийти к выводу, что если такая помощь срочно необходима, то лица, которые обладают желанием и средствами предоставить ее, имеют моральное право сделать это, не дожидаясь дозволения властей, – подобно тому как, например, «Врачи без границ» и их партнеры делали это в Афганистане для анти-кабульского и антирусского движения сопротивления, став по ходу дела одним из немногих источников свежей информации о том, что происходит на другой стороне конфликта. От утверждения морального права на вмешательство (le droit d’ingérence) теоретики этого движения пошли дальше, заявляя, что это не только право, которое могут реализовывать частные лица и организации, но обязанность (un devoir), которую должно открыто юридически признать международное сообщество.

Вопрос о том, насколько это хорошая идея, стал предметом многочисленных и интересных дискуссий[540]. Он привлек гораздо более серьезное внимание по сравнению с тем, которое мог бы привлечь всего лишь десять лет назад, поскольку сама идея гуманитарной интервенции в начале 1990-х годов довольно неожиданно приобрела вес и респектабельность в международных политических и юридических кругах. Этого давно добивались ее приверженцы, но никогда прежде она не была способна противостоять принципу суверенитета, с которым она, разумеется, была несовместима и в соответствии с которым вмешательство одного государства в дела другого, выглядевшее как гуманитарное (например, интервенция Индии в Восточном Пакистане в интересах жителей Бангладеш, или интервенция Танзании в Уганде для того, чтобы искоренить окончание правления свирепого Иди Амина), должно было получить официальное объяснение иного характера[541]. Действия Совета Безопасности ООН начиная с 1991 г. в отношении Ирака, Югославии и Сомали заставили еще раз поднять этот вопрос – и, пожалуй, в более содержательной форме.

Идея франкофонов кажется вполне соответствующей этому движению, стремящемуся сделать нечто позитивное для укрепления стандартов в области прав человека, находившихся до сих пор где-то на заднем плане, но нетерпеливое рвение выполнять их во что бы то ни стало может, несомненно, нанести вред принципам независимости и нейтральности, которые всегда были моральным ядром МГП. Природа большинства современных вооруженных конфликтов такова, что то, что провозглашается гуманитарной деятельностью в интересах одной стороны, участвующей в конфликте, будет восприниматься другой стороной как враждебная деятельность. Активисты гуманитарных организаций, которые возражают, что так не должно быть, либо наивны, либо неискренни. Трудно понять, как в этом контексте оценивать «Врачей без границ» и их последователей, если только не принять во внимание, что их возникновение связано с откровенно тенденциозной поддержкой их страной сепаратистов Биафры в Нигерии в конце 1960-х годов, с их тогдашним недовольством в отношении стремления МККК придерживаться нейтральной и беспристрастной линии и их последующей готовностью исходить из пристрастного подхода во всех тех случаях, когда подходы, основанные на беспристрастности, невозможны. Сложно не прийти к выводу о том, что, хотя практика МККК иногда и означает косвенным образом поддержку одной стороны больше, чем другой, «Врачи без границ» делают это чаще и идут на это более охотно. Из-за этого сама возможность гуманитарной нейтральности и беспристрастности неизбежно начинает представляться более сомнительной, а носители ее отличительной эмблемы – в большей степени подвергаться опасности.

Помимо подобного непосредственного вреда этой самой известной сфере практической гуманитарной деятельности, дополнительный вред может быть причинен менее заметным сферам применения этих принципов имплементации МГП и той цивилизованной задаче, которая стоит за ними, – подчинение ограничениям войны вообще. Нейтральность и беспристрастность очень важны и в других областях, помимо их отношения к деятельности МККК и связанного с ним всемирного движения. Не Красный Крест сделал эти принципы ключевыми – наоборот, их основополагающий характер побудил Красный Крест сделать их своими. Они представляют собой универсальные ценности и интересы, которые быстро приносятся в жертву с наступлением военного времени, но которые все же необходимы для «гуманизации» войны и подталкивания ее в лучшую, а не худшую сторону: к предпочтению мирных, а не конфликтных отношений между народами, к уважению равной неприкосновенности и достоинства всех людей без исключения и, пожалуй, самое главное – к уважению объективной истины. Многим людям, независимо от того, находятся ли они в условиях войны или нет, больно наблюдать за тем, как их собратья демонизируются или «дегуманизируются», лишаются статуса человека теми, кто воспринимает их как своих врагов. Независимый и непредвзятый разум воспринимает это как одно из самых позорных проявлений войны и как основную причину сбоев работы МГП, все с большим трудом поддающихся исправлению и противодействию. Другая важная причина, которая все же, наверное, легче поддается исправлению, – это туман лжи, слухов, мифов и недоразумений, который во время войны затемняет сознание людей, как гражданских, так и военных, и заставляет их делать такие вещи, которые они могли бы не делать, если бы были лучше информированы (с учетом того, что человеческая природа во время войны такова, какова она есть, и это самое позитивное, что можно сказать).

Здесь мы рассматриваем только один аспект гигантской проблемы. Как часто отмечалось, правда – всегда первая жертва войны. Главы государств и лица, занимающиеся формированием общественного мнения, могут находить достаточно трудным говорить правду и в мирное время. А когда они оказываются в условиях войны, трудности возрастают, и нельзя не признать, что предлоги и смягчающие обстоятельства для того, чтобы не говорить правду, становятся все убедительнее. Здесь существует обширная серая зона, в которой казуисты могут упражняться до бесконечности. Но им будет нелегко убедить приверженцев гуманитарного права присоединиться к ним. Ничто не может столь быстро подорвать соблюдение МГП, как ложные представления о том, что сделала другая сторона, и, необходимо добавить, о том, что сделала собственная сторона[542].

Рассмотрение этой важной проблемы лучше всего начать с разграничения прежде всего сфер и временных рамок, в пределах которых установление истины может способствовать имплементации и обеспечению санкциями исполнения МГП. На одном конце спектра возможностей находятся те случаи, когда быстрое разоблачение неправды способно предотвратить надвигающиеся ужасы; далее располагается обширная средняя зона, где раскрытие истины может послужить осуществлению долгосрочных перемен к лучшему; и на другом конце располагается «деловая» сфера, где могут собираться доказательства для предъявления обвинения в преступлении.

В первом случае правда обычно становится известной слишком поздно. Скорость и масштабы охвата современных СМИ позволяют гражданским массам присоединяться к вспышкам мстительной ярости сражающихся военных, которая легко овладевает ими в результате воздействия слухов, мифов и манипуляторских лживых обвинений неприятеля в использовании грязных методов войны. Истории о том, как враг не берет пленных, надругается над телами убитых, стреляет пулями «дум-дум», применяет зазубренные штыки в рукопашном бою и т. д., кочуют с одной войны на другую и быстро провоцируют разговоры о необходимости таких же ответных действий. Невозможно не поверить, что подобные истории иногда оказываются правдой, но еще более невозможно не согласиться с тем, что чаще они являются ложью, и в этом случае наибольший шанс на то, что удастся остановить раскручивание жуткой спирали взаимного возмездия, дает быстрое и убедительное опровержение со стороны независимой, беспристрастной и авторитетной организации. Независимая деятельность инициативных военных корреспондентов и журналистов – особых категорий гражданских лиц, над которыми МГП с надеждой простерло свою покровительствующую длань, может порой помочь восстановлению благоразумия, но, с другой стороны, можно легко представить себе такое стечение обстоятельств, когда их деятельность приведет к прямо противоположному результату[543].

Более надежными источниками правдивой информации являются некоторые частные организации, ведущие мониторинг соблюдения прав человека, хотя бы в силу того, что провозглашаемые ими цели беспристрастны, а их мандат прозрачен. Эти организации настолько всеобъемлюще трактуют свою миссию, что занимаются своими расследованиями, находясь прямо в гуще развивающихся конфликтных ситуаций, а поскольку они скромны в своих запросах, а их представители легко перемещаются, то обычно они могут очень быстро действовать и доводить до сведения общественности свои выводы. Весьма полезной и, насколько я знаю, уникальной в этом отношении является работа, осуществляемая организацией Human Rights Watch, которая была основана в 1981 г., базируется в Нью-Йорке и Вашингтоне и объединяет под своей эгидой несколько комитетов, специализирующихся по разным регионам. Ее исполнительный директор Арье Найер [Aryeh Neier] в выпуске ее скромного журнала за 1990 г. описывает, как эта организация непредвзято «следит за нарушениями законов войны в международных военных конфликтах»: «Поскольку законы войны, – известные как международное гуманитарное право, – равноприменимы к обеим сторонам, [продолжает он] мы отслеживаем его нарушения как повстанцами, так и правительственными войсками. Мы сообщаем о случаях преднамеренных и неизбирательных нападений на гражданское население – бомбардировках, воздушных атаках, обстрелах, использовании наземных мин, мин-ловушек и тому подобных средств. Мы также сообщаем о случаях принудительной депортации, о применении голода в качестве средства ведения войны, о недопущение поставок медикаментов гражданскому населению в зонах военных действий, об использовании принудительного труда в вооруженных силах и в формированиях повстанцев, о жестоком обращении при призыве на военную службу и о нарушениях со стороны полувоенных подразделений»[544].

Затем директор перечисляет конфликты, в которых проводилось наблюдение силами региональных комитетов: Сальвадор, Никарагуа и Перу, где действовал Americas Watch; Сомали, Судан, Либерия, Эфиопия и Мозамбик, где работал Africa Watch; Афганистан, Бирма, Камбоджа и Филиппины, где мониторинг осуществляли представители Asia Watch; районы, населенные курдами, в Турции и Ираке, где действовали Helsinki Watch и Middle East Watch соответственно. Он также упоминает, что последний совсем недавно выпустил доклад о «нарушениях законов войны в международном конфликте, который начался с вторжения Ирака в Кувейт», что явилось смелым шагом со стороны организации, которая раньше концентрировала свое внимание на внутренних конфликтах, и это можно счесть достойным сожаления, по крайней мере потому, что то, что она делала раньше (и делала очень хорошо), никто, кроме нее, не делал, тогда как международные войны никогда не страдали от недостатка внимания[545].

Хорошими примерами того, чем занимаются комитеты Human Rights Watch и насколько быстро они могут действовать, являются три недавних доклада Americas Watch, заглавия которых говорят сами за себя: «Carnage Again: Preliminary Report on Violations of the Laws of War by Both Sides in the November 1989 Offensive in El Salvador» («Cнова массовые убийства: предварительный доклад о нарушениях законов войны обеими сторонами во время ноябрьского наступления 1989 г. в Сальвадоре») (размноженный и сброшюрованный, датирован 24 ноября 1989 г.); «Update on El Salvador: the Human Rights Crisis Continues in the Wake of the FMLN Offensive» («Последняя информация о положении в Сальвадоре: кризис в сфере прав человека продолжается в связи с наступлением ФНОФМ») (ditto, датирован 16 декабря 1989 г.) и не столь быстро появившийся, но необычайно содержательный, доклад «Violation of Fair Trial Guarantees by the FMLN’s Ad Hoc Courts» («Нарушение гарантий справедливого судебного разбирательства чрезвычайными судами ФНОФМ», датированный маем 1990 г. Вряд ли можно превзойти уровень беспристрастности, достигнутый в этих репортажах о положении дел в МГП – а именно к такому жанру можно отнести эти доклады Human Rights Watch, составляемые в ходе мониторинга.

Следует объяснить en passant, почему самая известная и наиболее часто упоминаемая организация в области защиты прав человека, Amnesty International (AI, Международная амнистия), до сих пор не занималась ничем сопоставимым по своей значимости. За долгие годы со времени ее основания в 1961 г. она почти не соприкасалась с МГП из-за своей исключительной концентрации на политически распознаваемых «узниках совести» и на своем публичном осуждении их угнетателей, которые, согласно критериям AI, могли быть обнаружены во внутреннем конфликте только на стороне государства[546]. В любом случае, AI держалась в стороне от МГП; наряду с International Commission of Jurists (Международной комиссией юристов) она отказалась участвовать в подготовке CDDH, проводившейся МККК в 1971–1973 гг.[547] Однако появившееся позже более глубокое понимание ответственности «правозащитного сообщества» и продекларированное им стремление придавать огласке нарушения прав человека обеими сторонами внутренних конфликтов позволяют надеяться, что в перспективе доклады Amnesty International, которые публикуются исключительно оперативно, могут стать еще и достаточно беспристрастными, чтобы способствовать более тщательному соблюдению тех сфер МГП, которые привлекают ее внимание[548].

В тех случаях, когда быстрота (с которой развиваются военные действия, а не публикуются сообщения СМИ) не имеет столь решающего значения, нейтральная и беспристрастная организация, пользующаяся доверием обеих сторон, такая, например, как МККК, могла бы, в принципе, устанавливать факты, касающиеся вызывающих споры обстоятельств, но, как показывает опыт, может оказаться так, что некоторые воюющие стороны менее всего хотели бы именно выявления фактов. МККК, действуя в этой сфере МГП, как и во многих других, должен постоянно следить за тем, чтобы не стать объектом манипуляции в политических и пропагандистских целях. Нацистская Германия, обычно заботившаяся о том, чтобы скрыть от глаз Женевы свои самые неприглядные действия (и в целом преуспевшая в этом), в 1943 г. поспешила без промедления пригласить МККК, чтобы тот обследовал останки польских офицеров в Катыни, в убийстве которых она обвиняла СССР. МККК не стал предпринимать никаких действий до получения согласия Москвы, которое, конечно, так и не было дано. Когда Северная Корея и Китай в начале 1952 г. обвинили объединенные силы ООН (читай США) в том, что они ведут «бактериологическую войну», МККК дал согласие в ответ на просьбу США провести расследование, но Китай и Северная Корея отказались принять его. В течение многих лет Куба отказывалась простить МККК его готовность помочь в выполнении осторожного плана Генерального секретаря ООН по разрешению Карибского кризиса в октябре 1962 г., не проконсультировавшись, как утверждал Фидель Кастро, прежде должным образом с Кубой. Таковы лишь некоторые из многочисленных примеров печального опыта, который научил МККК тому, что его репутация как независимой, нейтральной и беспристрастной организации, необходимая для его гуманитарных инициатив, не гарантирует его от потери курса в политических бурях и штормах, которые в случае его вовлечения в них могут нанести вред его гуманитарной миссии.

Гораздо больше шансов на то, что правда станет достоянием гласности, имеется в тех случаях, когда при ее установлении не проявляется суеты или когда ее просто невозможно установить в спешке, не говоря уже о тех случаях, когда сторона, желающая выявить правду, готова взять на себя риск поставить в неудобное положение ту сторону, в отношении которой устанавливается неудобная истина. МККК, как было сказано выше, обычно с неохотой раскрывает все, что ему известно, и делается это не без веских оснований. И тем не менее он присоединился к проявившейся в 1980-х годах благотворной тенденции содействия имплементации и, при необходимости, принуждению к исполнению МГП (возможно, частично явившемуся результатом роста озабоченности совершенствованием МГП и соблюдением его норм, имевшего место в 1970-х годах), когда опубликовал свои основные принципы в отношении того, насколько далеко он готов пойти «в случае нарушения МГП»[549]. Подтвердив, что он по-прежнему будет отдавать предпочтение конфиденциальности как характерному стилю осуществления своей деятельности, МККК заявил, что он «оставляет за собой право делать публичные заявления… при наличии следующих условий: нарушения значительны и неоднократно повторяются; предпринятые конфиденциальные шаги не смогли положить конец нарушениям; подобная публичность отвечает интересам лиц или групп, которые оказались затронуты или которым угрожает опасность; представители МККК видели эти нарушения собственными глазами, или же существование и масштабы нарушений были установлены на основе надежных и проверяемых источников.

Эти условия носят такой явно ограничительный характер, что не позволяют рассчитывать на сколько-нибудь значительные перемены в политике, проводимой МККК. Небольшое количество публичных заявлений о злоупотреблениях и нарушениях, которое сделал МККК после публикации этих основных положений, не таковы, чтобы дать основания предположить, что он окажется в первых рядах тех, кто занимается раскрытием правды и тем новым видом юридической деятельности, которая введена в ДПI под названием «установление фактов»[550].

МККК активно содействовал созданию Международной комиссии по установлению фактов, которое было предусмотрено ст. 90 ДПI. Комиссия материализовалась в марте 1992 г. после того, как вхождение в нее Канады в ноябре 1990 г. довело количество государств, изъявивших желание участвовать в ее работе, до двадцати, т. е. необходимого минимума. Поскольку Комиссия является обычным официозным межправительственным органом, составленным из «пятнадцати членов, обладающих высокими моральными качествами и признанной беспристрастностью» (само собой разумеется, что люди, которых ВДС назначили туда, почти все – юристы), и полностью зависящим в своей нелегкой деятельности от согласия спорящих сторон, ее вклад в дело отделения зерен правды от плевел ошибок во время войны почти с неизбежностью приносит плоды лишь много позже того, как те или иные события имели место, и поэтому представляет интерес главным образом для историков[551].

Организация Объединенных Наций и основные региональные организации также откликнулись на эти новые настроения 1980-х годов, предприняв ряд расследований предполагаемых злоупотреблений и нарушений МГП и/или прав человека во время вооруженных конфликтов, большинство из которых, хотя и не все, носило внутренний характер. Комиссия ООН по правам человека в течение многих лет направляет специальных докладчиков, иначе именуемых «посланниками» или «представителями», в такие многострадальные страны, как Чили, Шри-Ланка, Сальвадор, Гватемала, Афганистан, и (во время написания данной книги) в бывшую Югославию. Она также инициировала особые расследования таких чудовищных явлений, как пытки и «исчезновения», которые сопровождают внутренние конфликты (хотя и не все из них)[552]. Комитет ООН по гражданским правам, орган, ежегодно проводящий свои заседания и учрежденный в 1966 г. Международным пактом о гражданских и политических правах, часто рассматривает доклады о том, что происходит в странах, в которых в той или иной степени действует «чрезвычайное положение»[553]. По инициативе Генерального секретаря ООН были подготовлены доклады об обращении с военнопленными и о применении химического оружия в войне между Ираком и Ираном, но, по-видимому, самое главное (время подтвердит или опровергнет такую оценку), что было сделано в этом отношении, – это учреждение Комиссии по военным преступлениям в Югославии в соответствии с Резолюцией Совета Безопасности ООН № 780 от 6 октября 1992 г.[554] Комиссия по правам человека Организации американских государств с 1960-х годов занималась расследованием многих аспектов поведения государств-членов во время их внутренних конфликтов и случаев введения режима чрезвычайного положения[555]. ОБСЕ и Совет министров ЕС сочли необходимым последовать этому примеру в отношении Сербии, Хорватии и Боснии, европейских стран, которые напомнили своему родному континенту, что он может служить местом, где рождаются ненависть и жажда убийства, ничуть не менее ужасные, чем в любой другой части мира[556].

Раскрытием правды о беззаконных деяниях, относящихся к особому классу по своей географической локализации, причинам и целям, озабочены составители докладов «Nunca Más» («Больше никогда»), посвященных методам и средствам, применявшимся вооруженными силами Бразилии, Аргентины, Чили и Уругвая в основном в 1960—1970-х годах, во время проводимых ими кампаний против тех лиц и групп, которых они считали «внутренними врагами». Социальные расколы, вызванные теми ужасными событиями, были настолько глубоки, а люди, спорившие о них, выступали за ту или другую сторону с такой непримиримостью и непоколебимостью, что сторонний наблюдатель, находящийся на безопасном расстоянии, может делать о них общие выводы лишь с большой осторожностью. Но эти уникальные доклады невозможно правильно понять без исторического экскурса, хотя бы и очень краткого. Суть происходившего заключалась в том, что вооруженные силы в Латинской Америке, которые были не чужды участия в политике, почувствовали, что им самим и тому, что, по их убеждению, они были призваны защищать («нация», «национальная гордость», «национальная безопасность», «западная/христианская цивилизация» и т. п.), как никогда раньше, угрожают многочисленные «подрывные элементы» – чрезвычайно обобщенный термин, под которым они в своем воображении объединили всех действительных или потенциальных борцов против режима, готовых к применению насилия, а также социалистов, либералов и демократов, которые не прибегали к насилию, но которые, в какие бы политические коалиции они ни вступали, ни в коем случае не были союзниками консервативных, авторитарных, милитаристских или фашистских политических сил правого толка.

Нельзя отрицать, что у правых были причины для озабоченности. Кубинская революция с самого начала пыталась найти сторонников, и Куба гостеприимно встречала всех латиноамериканцев, которые желали посетить ее. Че Гевара вдохновлял молодежь, которая хотела перемен. Поражение недолговечной попытки осуществить революцию в Чили парламентскими средствами имело результатом переход инициативы в руки теоретиков-марксистов и публицистов всех мастей, ставивших «научный» диагноз многочисленным дефектам существующего режима и проповедавших, что такие отвратительные политические конструкции не выдержат хорошего революционного толчка. Налеты на банки, взрывы казарм, похищения людей и т. п., рекламируемые их aficionados[557] как «городская партизанская война», порицаемая ее жертвами, порой справедливо, как терроризм, стали фирменным стилем самых активных «толкателей», причем по пятам за ними, как это всегда и бывает, следовали преступность и бандитизм. Но все, чего смогла достичь их самоуверенная революционность и политический романтизм (по крайней мере, в краткосрочной перспективе), – это спровоцировать существующие режимы на принятие контрреволюционных мер ужасающей эффективности и беспрецедентного беззакония. Их отличали неизбирательное применение силы к любому, кто был сочтен «подрывным элементом», заключение в тюрьму без суда, пытки, убийства и – новый зловещий термин в современном лексиконе – «исчезновения», которые очень часто имели своим следствием три предыдущих деяния[558].

Существовали между странами различия – от Мексики до южной оконечности континента – в методах и акцентах. Тем не менее все сходятся во мнении, что самое концентрированное применение этих методов наблюдалось в «грязной войне», которую вели вооруженные силы в Аргентине с 1976 по 1980 г. Применявшиеся ими средства были абсолютно противозаконными по всем международным стандартам (а также, бесспорно, и по национальным конституционным стандартам, но это не является предметом рассмотрения в данной работе). Право в сфере защиты прав человека позволяет правительствам, которым угрожает серьезная опасность, временно приостанавливать многие из обычно действующих гражданских и политических прав и свобод. Однако оно не допускает более или менее постоянного прекращения действия основных процедур правосудия, а также – вряд ли об этом даже надо особо упоминать – абсолютно исключает систематическое применение пыток, похищений и убийств. Объяснения и оправдания подобных эксцессов – если таковые вообще приводились, поскольку лица, осуществлявшие эти беззакония, в общем и целом не испытывали в связи с этим особых неудобств, – были именно такими, каких можно было ожидать от военных, сформировавшихся в условиях своего континента, которые почувствовали неприятную и, на их взгляд, огромную угрозу. Необходимостью оправдывались любые средства, которые могли привести к победе в борьбе, которая искренне воспринималась ведущими ее военными как война за национальное выживание и которая, подобно многим другим внутренним раздорам в странах Латинской Америки, была явно достаточно серьезной, чтобы подпадать под действие общей статьи 3 ЖК. Но, оставляя в стороне этические и политические вопросы, связанные с претензиями вооруженных сил на единственно правильное понимание того, что лучше всего отвечает интересам их страны, не говоря уже об исторических и психологических вопросах о том, как эти вооруженные силы на самом деле воспринимали людей и политические движения, против которых они воевали, необходимо отметить, что МГП не оставляет никаких лазеек для прикрытия эксцессов, которые совершали аргентинские вооруженные силы (и, конечно, их гражданские пособники). Они продемонстрировали открытое презрение к каждой норме, содержащейся в общей статье 3 ЖК, и к основополагающим принципам МГП – избирательности и пропорциональности. Они пытались скрыть свои деяния и защитить себя завесой секретности и лжи во время «грязной войны», а также амнистиями и освобождением от ответственности после того, как война окончилась.

Таковы были те специфические обстоятельства, которые привели к появлению докладов «Больше никогда». В политическом контексте они являются частью процесса поиска путей возвращения к конституционной практике (в той степени, в какой она существовала раньше) и укрепления ее основ путем разоблачения тех ужасающих деяний, которые стали возможны из-за пренебрежения ею. В контексте прав человека и МГП эти тщательно документированные доклады являются лучшим, что можно предпринять для отстаивания принципов справедливости и порядочности в условиях, когда творцы беззакония защитили себя непроницаемой броней безнаказанности. Вся эта сложная проблема всесторонне изучается в настоящее время Александрой де Брито, чьим высказыванием, взятым из ее обзора, мы можем заключить этот краткий очерк: «Этот процесс „обнародования правды“ сочетал в себе элементы политического возмездия, морального очищения общества и отстаивания достоинства жертв… Все четыре проекта были нацелены на то, чтобы раскрыть правду о государственном терроризме, осуществлявшемся при ведущей роли военных в Бразилии, Аргентине, Уругвае и Чили, и они демонстрируют примечательное сходство целей и структур [хотя два из них имели источником демократический процесс, а два других были осуществлены независимыми неправительственными организациями]. Они отличались от всех других современных докладов о репрессивных действиях своим масштабом, объективностью и солидарностью исключительно с делом демократии и страданиями жертв… Именно в том, что касается „обнародования правды“ как такового, эти доклады были особенно успешны. Это были рассказы о скрытых и ужасных фактах… Но в конечном итоге нерешенной проблемой осталось то, что, хотя публикация этих докладов была своего рода катарсисом, они так и не смогли оправдать надежд и ожиданий жертв и их родственников на компенсацию… Для этих людей и значительной части населения во всех четырех странах… эти книги стали суррогатом правосудия»[559].

По-видимому, подобный суррогат расплаты – это самое большее, на что могут рассчитывать выжившие в долгой гражданской войне в Сальвадоре, несмотря на то что мартовский 1993 г. доклад Комиссии по установлении истины (Truth Commission), учрежденной ООН в качестве составной части «мирного процесса», который она инициировала в 1990–1991 гг., выявил большое количество виновных подозреваемых лиц.

Латиноамериканские примеры не совсем типичны, поскольку вооруженные конфликты в этом регионе почти всегда имеют место внутри государств, но вопросы, касающиеся выявления фактов и обнародования истины, а в конечном итоге – и вынесения судебных решений, здесь те же самые, какую бы отрасль МГП мы ни взяли. Могут ли жертвы беззаконных методов ведения военных действий надеяться на нечто большее, чем проекты вроде «Nunca Más» в качестве «суррогата правосудия»? В этом суть проблемы, которая называется «обеспечением правовых норм санкцией или принуждения к исполнению». К ее рассмотрению мы и переходим.

Обычно ожидается, что любой корпус права (или правовая система, или правовой режим – называйте это как хотите), разработанный и детализированный в результате столетий развития, должен быть, в прямом смысле этого слова, обеспечен правовой санкцией, но МГП не таково. Поскольку я завершаю свой обзор кратким описанием тех средств, какими оно располагает для принуждения к исполнению, – а эти средства включают не только способность МГП убеждать людей в том, чтобы они его соблюдали, просто исходя из своей добропорядочности, доброжелательности, осторожности, собственных интересов или здравого смысла, но и то, с помощью чего можно на самом деле заставить соблюдать его тех, кто не находит для этого особых причин, – мне представляется целесообразным еще раз повторить то, о чем я говорил в начале этой книги: МГП является частью публичного международного права, а публичное международное право, в конечном счете, едва ли может быть обеспечено средствами принудительного исполнения.

Этот факт и его последствия для МГП никто не выразил лучше, чем выдающийся голландский судья и правовед Берта Рёлинг, которого я уже цитировал в связи с его участием в работе Международного военного трибунала в Токио. Его точка зрения представляет особую ценность, учитывая его заметную роль в драме развития МГП после 1945 г. Но следует сказать, что эта роль не была, так сказать, официальной. Он не относился к тому роду людей, которые по большей части заполняют места членов национальных делегаций на тех международных конференциях, которые занимают столь видное место в истории МГП. Он был очень самодостаточным человеком, что проявилось уже в независимости его мышления, приведшей к заявлению частичного особого мнения по поводу решений большинства судей в Токио, и вся его карьера с тех пор свидетельствовала о том, что он был своего рода «белой вороной», если судить по обычным меркам его профессии. Он рано забил тревогу по поводу справедливости жалоб некоторых новых стран «третьего мира» на принципы и нормы западного международного права, которого, как ожидалось, они будут придерживаться[560]. Не будучи узколобым и односторонним приверженцем гуманитарности, он питал живой интерес к более широкому контексту МГП и благодаря этому стал одним из основателей и руководителем Polemologish Instituut (что можно перевести, как Институт изучения вооруженных конфликтов») в Гронингене. Но, в отличие от некоторых поборников гуманитарности и миролюбцев, он был реалистом в вопросах войны и осознавал ограниченную способность права контролировать происходящее во время войн. Именно Рёлинг запустил в обращение часто повторяемый афоризм (который, я не колеблясь, повторю снова): «Дорога в международный ад вымощена „благими“ конвенциями»[561], подразумевая нереалистичные аспекты ЖК. Далекие от реальности положения принятых позднее дополнительных пртоколов заставили его повторно напомнить о том, что «законы войны не предназначены для того, чтобы менять соотношение сил, в противном случае они не будут соблюдаться» и «следует остерегаться запрещения того, что предсказуемо произойдет»[562].

Эти напоминания появились в конце замечательной статьи об обеспечении права санкцией, начало которой я приведу здесь, поскольку они выражают суть дела как нельзя лучше: «Международное право является системой права, характерной для неразвитого правового сообщества, в котором отсутствует центральная власть, способная принудить к исполнению закона… Другой чертой его неразвитости является отсутствие высшей судебной инстанции, которая может выносить решения о конфликтах, касающихся толкования права. Поскольку такой судебной инстанции, обладающей силой принуждать к исполнению своих решений, не существует, международное право вынуждено признавать право каждой стороны толковать право по своему усмотрению. Государства и другие субъекты международного права связаны своими международно-правовыми обязательствами, но также признается и их право самим толковать их… Невозможность принуждения к исполнению права наиболее ярко проявляется именно в связи с законами войны. Отсутствие центральной авторитетной власти означает, что обеспечение права санкцией предоставлено самим сторонам»[563].

Далее Рёлинг, как все юридически осведомленные авторы, говорит о том, что, исходя из существующего положения вещей, основным средством принуждения к исполнению норм в международном праве остается неприятный метод репрессалий. Ранее в этой книге мы уже так часто говорили о них, что нет нужды вновь возвращаться к этой теме. Репрессалии трудно отличить от реторсий, ответных мер и возмездия в том, что касается их причин, целей и практики их применения, и ими легко злоупотребить, используя как прикрытие для подобных и даже худших деяний. Тем не менее они по необходимости сохраняют некий элемент респектабельности в качестве единственного очевидного средства, с помощью которого противника можно, с определенной степенью вероятности, удержать от продолжения противоправных действий. Поскольку сама противоправность часто является спорной, а опыт показывает, что в целом эффект репрессалий не только далек от того, чтобы уменьшить масштабы противоправного поведения, но чаще ведет к его росту, раскручивая порочную спираль репрессалий и контррепрессалий, то имеется общее согласие, что их применение является одной из самых печальных в ряду разнообразных «необходимостей», на которые воюющие стороны, по их утверждению, вынуждены идти. Репрессалии действительно настолько достойны сожаления, что даже такой авторитетный юрист, как Фриц Калсховен, доказывает, что, поскольку они приносят намного больше вреда, чем блага, государства, всерьез стремящиеся поддерживать идеалы МГП, должны прекратить практику применения репрессалий и достичь согласия об их запрете[564]. И, более того, использование репрессалий в той степени, в какой они могут причинить вред гражданским лицам и вообще буквально всем, кроме активных комбатантов, действительно было запрещено ДПI в 1977 г., но это не разрешило вопрос, который продолжал вызывать споры и после более скромного запрета 1949 г., а именно: не слишком ли рискованно ушел вперед энтузиазм сторонников защиты, оторвавшись от практической реальности вооруженных конфликтов?

У тех, кто хотел бы запретить репрессалии, не будет убедительного ответа на этот вопрос до тех пор, пока международное сообщество не сможет найти адекватные средства для решения, по крайней мере, следующих четырех задач: 1) в целом добиться успеха в разрешении серьезных споров до того, как они перерастут в вооруженные конфликты; 2) сократить объем торговли вооружениями и регулировать их международный трансферт таким образом, чтобы огромные количества оружия и легкость его приобретения больше не могли фигурировать среди причин, приводящих к вооруженным конфликтам; 3) поставить производство ядерного, биологического и химического оружия и владение этими видами оружия под такой эффективный и прозрачный контроль, чтобы вооруженные конфликты не возникали из-за возможного обладания этими видами оружия или из-за страхов, что кто-то может обладать ими; 4) быть в состоянии, если вооруженный конфликт все же возник, гарантировать, что нарушители МГП будут привлечены к суду и, в случае признания их вины, будут должным образом наказаны. Из этих четырех условий только последнее относится к теме данной работы. Три других приводятся здесь для того, чтобы удержать читателей от мечтаний о том, что МГП сможет самостоятельно решить задачу исключения репрессалий. В конце концов, МГП – всего лишь часть, и, пожалуй, не самая важная часть, той международной системы – включающей право организации, непрерывный контроль, кропотливую политическую деятельность, а также постоянную бдительность, – с помощью которой на деле поддерживается и, что еще важнее, может быть сохранен мир.

Принуждение к исполнению права, чтобы быть признанным и эффективным, должно опираться не только на суды, чьи решения будут уважаться, и на надежную систему органов поддержания правопорядка, которая обеспечит привлечение виновных к суду, но и на четкое понимание тех правонарушений, которые приведут их на скамью подсудимых. Как бы то ни было, эти правонарушения, наряду с некоторыми указаниями на юрисдикцию, в рамках которой они будут подвергнуты судебному разбирательству, уже хорошо определены. Те, которые уже признаны подлежащими наказанию, могут быть в целом сведены в следующий список.

1. Военные преступления, которые были в соответствии с 6-м Нюрнбергским принципом объявлены «подлежащими наказанию как преступления в соответствии с международным правом»: «Нарушения законов или обычаев войны. К этим нарушениям относятся убийства, истязания или увод в рабство или для других целей гражданского населения оккупированной территории; убийства или истязания военнопленных или лиц, находящихся в море; убийства заложников; ограбление общественной или частной собственности; бессмысленное разрушение городов или деревень; разорение, не оправданное военной необходимостью».

2. Преступления против человечности, перечисленные там же: «Убийства, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении гражданского населения до или во время войны, или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам в целях осуществления или в связи с любым преступлением против мира или военным преступлением».

Как уж было отмечено в части II, в данном случае существует столько ограничений и такая степень дублирования других преступлений, что практическая польза этой формулировки не столь очевидна. То же самое можно сказать о геноциде, определяемом как международное преступление sui generis в Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г. К сожалению, полезный потенциал этой Конвенции в наибольшей степени ограничивается тем, что в отсутствие действующих международных уголовных трибуналов, вроде МУС, судами, которые могут принуждать к ее исполнению, являются исключительно национальные суды государств, совершающих акты геноцида. Этим обстоятельством частично можно объяснить, почему Георг Шварценбергер был вынужден заметить: «Конвенция о геноциде является излишней там, где она применима, и неприменимой там, где необходима»[565].

3. Серьезные нарушения четырех Женевских конвенций, как они определяются в ст. 50, 51, 130 и 147 соответственно. Перечни нарушений отличаются друг от друга, так как классифицируемые ими действия считаются нарушениями, только (привожу фразу, повторяющуюся во всех четырех) «когда эти действия направлены против лиц или имущества, на которые распространяется покровительство настоящей конвенции». Перечень, содержащийся в Конвенции о защите гражданского населения во время войны, – самый длинный и, так как он включает почти все остальные нарушения, перечисленные в других конвенциях, его можно привести в качестве репрезентативного: «Преднамеренное убийство, пытки или бесчеловечное обращение, включая биологические эксперименты, преднамеренное причинение тяжких страданий или серьезного увечья, нанесение ущерба здоровью, незаконная депортация, перемещение или арест покровительствуемого лица, принуждение покровительствуемого лица служить в вооруженных силах неприятельской державы или преднамеренное лишение его права на беспристрастное и нормальное судопроизводство, предусмотренное настоящей Конвенцией, взятие заложников, незаконное, произвольное и проводимое в большом масштабе разрушение и присвоение имущества, не вызываемые военной необходимостью».

4. Другие серьезные нарушения, добавленные к вышеназванным перечням ст. 85 и (специальным образом) 11 ДПI. Ст. 85 представляет собой одно из минных полей в сфере МГП, которые невозможно пройти без надежного юридического сопровождения; сказанное здесь не должно восприниматься как нечто большее, чем предварительные ориентиры. Тем не менее не существует никаких разногласий в отношении двух главных целей. Первая заключалась в расширении категории серьезных нарушений посредством включения в нее определенных положений гаагского права, а также первоначального женевского права. Эти расширения и уточнения не были такими всеобъемлющими, как того добивались МККК и другие участники CDDH, но тем не менее было достигнуто согласие по поводу следующего перечня: «превращение гражданского населения или отдельных гражданских лиц в объект нападения; совершение неизбирательного нападения, затрагивающего гражданское население или гражданские объекты, когда известно, что такое нападение явится причиной чрезмерных потерь жизни, ранений среди гражданских лиц или причинит ущерб гражданским объектам…; совершение нападения на установки или сооружения, содержащие опасные силы, когда известно… [далее как в предыдущем пункте]…; превращение необороняемых местностей и демилитаризованных зон в объект нападения; совершение нападения на лицо, когда известно, что оно прекратило принимать участие в военных действиях [hors de combat]; вероломное использование… отличительной эмблемы Красного Креста… или других [признанных] защитных знаков».

Другая важная цель состояла в том, чтобы включить в поле женевского права положения, которые особенно волновали некоторых участников CDDH и которые в силу той или иной причины могли рассчитывать на поддержку большинства ее делегатов. Они касались следующих вопросов: перемещение оккупирующими государствами собственных граждан на оккупируемые территории или депортация жителей с этих территорий, «неоправданная задержка» репатриации; «практика апартеида» и т. п.; нападения на места и объекты, опознанные в качестве имеющих особое значение в «культурном или духовном наследии народов»; и лишение лиц, подпадающих под защиту МГП, «права на беспристрастное и нормальное судопроизводство»[566].

5. Нарушения Женевских конвенций, не классифицируемые ими как «серьезные нарушения». То, что в перечень нарушений МГП должны включаться как те нарушения ЖК, которые не столь серьезны, так и те, которые признаны серьезными, столь очевидно, что не заслуживает особого упоминания. Но различие между ними на деле имеет огромное юридическое значение. Судебные процедуры и наказания за не столь серьезные нарушения носят обычный характер. В том, что касается собственных граждан (подданных) воюющей стороны, а также ее военнослужащих, их дела должны рассматриваться в соответствующих национальных судах. Если же речь идет о гражданах государства-неприятеля, которые принадлежат к категории военнослужащих/комбатантов, то с ними следует поступать так, как предписывает Конвенция об обращении с военнопленными; если же они не относятся к категории военнослужащих, они должны иметь статус «лиц, находящихся под защитой», как это определено в ст. 4 Конвенции о защите гражданских населения, и с ними следует обращаться в соответствиями с предписаниями этой Конвенции[567].

6. Для полноты картины необходимо напомнить, что все вооруженные силы располагают собственными кодексами военной юстиции и правил ведения военных действий, которые могут включать в себя бóльшую или меньшую часть МГП, в зависимости от политических и культурных особенностей.

Например, в случае с Великобританией все соответствующие договоры и конвенции включены in extenso[568] в армейское руководство, и ссылки на международно-правовые обязательства страны постоянно встречаются в его тексте. На первой же странице американского полевого устава, в предисловии к нему, устанавливается международно-правовой контекст, в рамках которого следует воспринимать содержание этого руководства. Самое первое предложение текста устава гласит, что его цель – «обеспечить личный состав вооруженных сил авторитетным руководством в сфере обычного и договорного права, применяемого к ведению войны на суше и к отношениям между воюющими и нейтральными государствами». Можно усомниться в том, что многие государства заходят так далеко, чтобы открыто заявить те рамки, устанавливаемые МГП, в которых они обязуются осуществлять свои операции. Но, независимо от того, идут государства на это или нет, национальные военные руководства, уставы и кодексы составляют тот контекст, в рамках которого лица, ответственные за поведение национальных вооруженных сил, определяют, чтó следует рассматривать как уголовное преступление, и – совершенно отдельный вопрос! – могут принять решение о преследовании по закону за эти деяния.

Мы можем сделать вывод, что фактически не существует таких нарушений МГП, уж совершенно точно – таких его серьезных нарушений, которые могли бы проскользнуть сквозь такую плотную сеть определений. Поэтому вопрос в отношении обеспечения исполнения с помощью санкций состоит не в том, подлежит ли наказанию такое-то деяние, а в том, кто и что собирается предпринять в связи с ним.

Женевские конвенции, когда мир узнал о них летом 1949 г., как казалось, гарантировали наказание тех, кто серьезно их нарушил. Они содержали общую статью (49/50/129/146), второй абзац которой гласил: «Каждая ВДС обязуется разыскивать лиц, обвиняемых в том, что они совершили или приказали совершить то или иное из упомянутых серьезных нарушений, и, каково бы ни было их гражданство, предавать их своему суду. Она может также, если она этого пожелает, передать их, в соответствии с положениями своего законодательства, для суда другой ВДС, в том случае если эта ВДС имеет доказательства, дающие основание для обвинения таких лиц».

Это установление универсальной юрисдикции было революционным. Великолепная теория, лежавшая в его основании, состояла в том, что ни одно предполагаемое серьезное нарушение не останется нерасследованным, потому, что если государство, где находится обвиняемое лицо, не заинтересовано в выполнении этой задачи, то оно передаст его другому, заинтересованному в этом государству, и таким образом будет удовлетворено требование классической римской максимы, которую всегда приводят при обсуждении этого вопроса, – aut punire aut dedire («либо накажи преступника сам, либо позволь это сделать другому»).

Однако на практике эта благородная новация ничего не достигла в силу и очевидных, и скрытых причин. Очевидной причиной является то, что государства, которым трудно (а трудно фактически всем государствам) обвинить своих собственных военнослужащих в совершении военных преступлений (как классифицируют их деяния политики и общественное мнение, независимо от того, являются ли они серьезными нарушениями или нет), находят еще более трудным передать этих людей другому, возможно, недружественному государству для проведения суда над ними. Скрытые причины прячутся за кажущимися простыми формулировками: «в соответствии с положениями собственного законодательства» (приведена выше) и «ВДС берут на себя обязательство ввести в действие законодательство, необходимое для обеспечения эффективных уголовных наказаний для лиц, совершивших или приказавших совершить те или иные серьезные нарушения настоящей конвенции» (первый абзац той же самой статьи). Передача другому государству лица против его воли называется экстрадицией, делом достаточно деликатным с политической точки зрения, которое государства обычно осуществляют только в соответствии с правилами, тщательно прописанными в двусторонних соглашениях об экстрадиции. А принятие соответствующего законодательства в странах, где существует необходимость проведения его через парламент и где имеется более-менее свободная пресса, как правило сопровождается множеством трудностей внутреннего порядка, которых, несомненно, больше в тех государствах, где вооруженные силы готовы сражаться с внешними врагами, чем в тех, где ответственность в рамках МГП может иметь не столь серьезное значение[569].

Но тем не менее все это не означает, что совершающие серьезные нарушения МГП и другие нарушители его норм никогда не несут справедливого наказания – порой это происходит[570]. Даже сейчас, когда я пишу эти заключительные страницы книги, судебные процессы, более или менее попадающие в эту категорию, по сообщениям одной из самых активных и смелых британских экспертов в области МГП, имеют место в бывшей Югославии. Но ее рассказ вряд ли может вселить уверенность в высокое качество работы национальных трибуналов этой страны. Здесь редки процессы против граждан собственной национальности, а те немногие, которые все же имели место, выглядят в первую очередь PR-акциями. Процессы над представителями «другой стороны», как и следовало ожидать, более многочисленны. Они играют важную пропагандистскую роль и в условиях жуткой атмосферы этнической ненависти не сдерживаются никакими соображениями осторожности, которые обычно заставляли откладывать такие дела до завершения конфликта. Но, даже оставив в стороне соображения осторожности и политический расчет, можно сказать, что эти процессы отличались особой непоследовательностью и неразберихой. Франсуаз Хэмпсон делает вывод: «В целом, учитывая такое большое количество выдвигавшихся обвинений в серьезном нарушении [МГП], число состоявшихся судебных процессов было весьма незначительным. И это совсем неудивительно в условиях продолжающегося вооруженного конфликта и в обстоятельствах, когда обвиняемого очень трудно взять под стражу. Последнее обстоятельство является отражением серьезных проблем, возникающих, когда для принуждения к исполнению права вооруженных конфликтов приходится полагаться исключительно на национальные юрисдикции»[571].

Некоторые дела в силу того, что они вызывали ассоциацию с Холокостом, или из-за того, что были связаны с политическими causes célèbres[572], привлекли к себе внимание международной общественности. Сколько других осталось незамеченным и какова доля замеченных в общем количестве тех, на которые следовало бы обратить внимание, подсчитать невозможно. Но приговоры на таких процессах, насколько я знаю, были сформулированы, разумеется, непосредственно в терминах национального законодательства, причем подразумевалось – и это льстило национальной гордости, – что данные акты правосудия были инициированы суверенными государствами по собственной воле, а не в силу международных обязательств. Нечто подобное проявлялось даже на экстраординарном процессе по делу Адольфа Эйхмана, которое больше, чем что-либо еще, может быть названо недоделкой, оставшейся от Нюрнберга. Государство Израиль выкрало Эйхмана в Аргентине, и, несмотря на то что во время совершения Эйхманом военных преступлений государства Израиль еще не существовало, оно заявило, что «в соответствии с принципом универсальной юрисдикции» «действует в качестве защитника международного права и как агент, обеспечивающий последнее принудительной санкцией»; при этом нюрнбергские принципы и принципы Конвенции о геноциде претворяются в жизнь посредством выполнения Закона Израиля 1950 г. о наказании нацистов и нацистских пособников.

Более ординарным выглядело другое нашумевшее «дело о военных преступлениях», но совершенных уже в наше время, – процесс 1971 г. над американским младшим офицером Уильямом Келли, который обвинялся в том, что тремя годами раньше сыграл основную роль в совершении массового убийства южновьетнамских граждан в количестве от 400 до 500 человек, – многие из которых однозначно идентифицировались как гражданские лица, – в местечке, известном англо-американцам как Май Лай (или, по названию деревенской общины, Сонгми)[573]. Против лейтенанта Келли были выдвинуты обвинения в нарушении норм Единого кодекса военных законов США (Uniform Code of Military Justice); такие же обвинения были выдвинуты и против всех остальных американских военнослужащих, подвергнутых дисциплинарным наказаниям за недостойное поведение во Вьетнаме. Но относительно того, соответствует ли этот Кодекс и его применение требованиям МГП, которые он, по идее, должен воплощать и обеспечивать санкцией, мнения разошлись[574]. Один аспект, в котором он обходит ЖК, был указан американским генерал-майором в сборнике Law and Responsibility in Warfare: The Vietnam Experience («Право и ответственность на войне: вьетнамский опыт»)[575].

«Женевские конвенции 1949 г., – пишет Роберт Дж. Гард-мл., – которые, как-никак, имеют в США силу закона, предусматривают, что каждая ВДС обязана найти лиц, подозреваемых в совершении серьезных нарушении этих конвенций, и судить их в своих национальных судах. Но до сих пор наша страна ограничивала такие судебные процессы рассмотрением дел лишь тех лиц, которые на момент привлечения их к ответственности служили в вооруженных силах. США проигнорировали свою обязанность применять эти законы к тем лицам, которые были отчислены из рядов военнослужащих, и тем самым получили защиту от правосудия».

В силу очевидных причин маловероятно, чтобы применение норм МГП национальными судами в отношении собственных граждан, если оно вообще будет иметь место, отличалось рвением и последовательностью. Военные главари, ответственные за ведение «грязных войн» в Латинской Америке, в последнее десятилетие продемонстрировали самый надежный способ гарантировать, чтобы это не случилось ни с ними, ни с теми мужчинами и женщинами, которые выполняли их приказы: они обеспечили принятие (формально конституционных) законов об амнистии, прежде чем осуществить возврат к гражданскому правлению. Войны, о которых идет речь, были, как известно, гражданскими, но этот прецедент имеет более широкое значение. Если наделенные властью нарушители могут наделить себя иммунитетом в отношении внутренних вооруженных конфликтов, разве не могут они проделать то же самое и в отношении международных вооруженных конфликтов? А если перенести наше внимание с конфликтов на суды, неизбежно возникнет вопрос: не будет ли международный суд или трибунал способен лучше справляться с подобными помехами и уловками, чем суд национальный?

И, таким образом, мы наконец подходим к той перспективе обеспечения права санкцией, о которой мы не можем не задуматься при упоминании Нюрнберга и Токио. Это прецеденты учреждения и деятельности международных военных трибуналов ad hoc. Разве нельзя последовать этому примеру? Те первоначальные трибуналы были распущены по завершении работы, но нельзя ли передать их эстафету постоянно действующему международному уголовному суду? Идея такого суда влачила жалкое, полуживое существование с того момента, как Генеральная Ассамблея ООН потребовала в 1947 г. включить вопрос о его создании в обширную повестку дня Комиссии ООН по международному праву[576]. Требования нового «Нюрнбергского процесса» выдвигались многими сторонами по многочисленным поводам и по разным мотивам, и во время написания данной книги 22 февраля 1993 г. Резолюцией № 808 Совета Безопасности ООН была начата процедура учреждения специального международного военного трибунала «для судебного преследования лиц, ответственных за серьезные нарушения международного гуманитарного права, совершенные на территории бывшей Югославии»[577]. Что выйдет из этой смелой инициативы и выйдет ли хоть что-то вообще, покажет время[578]. Однако я полагаю, что ее перспективы, как и перспективы проекта создания международного уголовного суда, могут быть разумно рассмотрены лишь в контексте понимания того, каковы должны быть характеристики любого трибунала подобного рода, чтобы он мог оправдать высокое имя суда.

Постоянно действующий международный уголовный суд, в собственном смысле слова, должен, на мой взгляд, обладать следующими характеристиками: 1) состав его судей должен быть подлинно космополитичным и наднациональным в том смысле, что судьи по конкретным делам не должны быть исключительно гражданами только тех государств, которые непосредственно заинтересованы в этих делах; 2) он должен буквально соблюдать 3-й Нюрнбергский принцип: «Должностное положение подсудимых, их положение в качестве глав государства или ответственных должностных лиц различных правительственных ведомств не должно рассматриваться как основание к освобождению от ответственности или смягчению наказания»; 3) он должен опираться на авторитет и власть, обладающие такой универсальной действенностью и непреодолимостью, что никакие национальные или региональные интересы не смогут помешать исполнению его решений; таким образом, 4) он сможет привлечь к суду любое лицо, которому должным образом предъявлено обвинение, и ни одно государство в мире не предоставит надежного убежища тем, кто пытается скрыться от него; 5) международное сообщество должно будет стать морально и политически однородным в достаточной степени, чтобы, по крайней мере, принципы права, исполнение которых осуществляет суд, и методы его работы будут всеми признаны и приняты, а его решения не будут вызывать негодования; и 6) будет обеспечено принудительное исполнение его приговоров.

Получающийся в результате образ ipso facto заставляет предположить, что этот идеал недостижим. Будет ли лучший из всех прочих вариантов, – т. е. трибунал несовершенный и неполноценный, но уже осуществленный или потенциально реализуемый (и, возможно, даже поддающийся некоторому усовершенствованию), – все равно лучше, чем ничего, – это тот вопрос, который может быть решен только путем тщательного взвешивания последствий и при условии понимания самостоятельной ценности, которой обладают благоразумие и компромисс. Нюрнбергский международный военный трибунал не был подлинно космополитичным, но это не помешало ему выполнить много очень хорошей работы в интересах международного сообщества (наряду с некоторым количеством не столь хорошей работы). Это был суд победителей, который осуществлял правосудие победителей, проявившееся в том, что он отказался прислушаться к обладавшим силой уместности и убедительности аргументам tu quoque. Но было необходимо что-то сделать, чтобы выявить и должным образом заклеймить самые страшные деяния нацистской Германии, и Нюрнбергский трибунал это сделал. Более того, он ввел грандиозное новшество (что не вполне удалось его токийскому аналогу), заставив нести ответственность даже самых высокопоставленных лиц, отдававших противоправные приказы, а также и тех, ниже рангом, кто выполнял их.

Следует, однако, иметь в виду, что международные военные трибуналы смогли проделать такую замечательную и полезную работу только благодаря той экстраординарной исторической ситуации, в которой они находились. Германия и Япония потерпели такое сокрушительное и тотальное поражение, что были не в состоянии торговаться в отношении условий мира или возражать против того, что решат сделать с ними победители – которыми, кстати, было буквально все международное сообщество, назвавшееся к тому времени «Объединенными нациями». В том мире, каким он был в 1945 г., проигравшие войну оказались без друзей в моральном и политическом отношении. Такие обстоятельства были, пожалуй, уникальными в мировой истории. Более обычной и, как иследовало ожидать, характерной для заключения мира, как в будущем, так и по большей части в прошлом, является такая ситуация, когда требования отстаивания международного права и наказания его нарушителей должны будут увязываться с фактом существования правительства проигравшего войну государства и с необходимостью вести с ним переговоры. У такого правительства могут быть некоторые козыри, дающие ему возможность торговаться (например, наличие у него военнопленных). Кроме того, члены международного сообщества могут быть далеко не едины по поводу существа дела. Конечно, привлечение к суду некоторых преступников из числа мелкой сошки, что является наиболее вероятным сценарием, может служить утверждению основополагающих принципов и, возможно, принесет пользу в качестве предупреждения и примера для потенциальных нарушителей, но это очень далеко от того великого катарсиса и очищения, каковым, по замыслу сторонников идеи международного уголовного суда, должны были бы быть такого рода процессы. Путь вперед, возможно, лежит где-то посередине между двумя подходами – национальным (который реализуется на практике, но на непредвзятость которого нельзя твердо рассчитывать) и международным (на который можно было бы положиться, но который редко реализуется на практике). Идея регионального трибунала по военным преступлениям возникла во время дискуссий о бывшей Югославии, и едва ли можно себе представить для него более подходящий испытательный полигон.

Эпилог

Завершая наконец данное исследование места и функций МГП в международных отношениях, я воспользуюсь этой возможностью, чтобы вернуться к вопросу, которому в основном была посвящена часть III: «Почему столь существенная часть современного МГП так плохо соблюдается?» – и теперь я позволю себе более смелые суждения по этому поводу. Ответ, который дан в части III, как это весьма явно следует из изложенного на ее страницах, сводится в основном к тому, что бóльшая часть МГП плохо приспособлена к тем обстоятельствам, в которых оно призвано действовать; в любом случае оно не может работать, если воюющая сторона не заинтересована в том, чтобы способствовать его соблюдению, – а это, к сожалению, случается очень часто. Казалось бы, можно посчитать такой ответ вполне удовлетворительным. Но, на мой взгляд, надо пойти дальше. Мне представляется, что за первым вопросом возникает второй. Если какая-то часть права фактически не функционирует и если некоторые стороны мало заинтересованы в ее соблюдении, зачем же тогда многие страны мира объединили свои усилия, чтобы вначале создать, а затем приветствовать создание громоздкого, напыщенного и многословного корпуса гуманитарного права, который, как должны были подсказать им какие-то части их принимающего решения коллективного разума, они не смогут или не будут соблюдать? Если все это право является в какой-то степени не более чем «нормативным» установлением стандартов, к которым следует стремиться, – если оно представляет собой то, что называют мягким правом, – действительно ли это хорошая идея, что столь существенная его часть претендует на то, чтобы быть жестким правом? Обременяет ли оно государства-участники больше, чем право в сфере прав человека, документы которого многие государства подписывают или присоединяются к ним, очевидно, не имея серьезных намерений что-либо предпринимать в этом отношении. В какой степени можно сказать о государствах, подписавших конвенции о МГП, что они делают это всерьез?

Мне кажется, трудно не прийти к заключению, что в каком-то смысле делают это не всерьез. Однако этот неутешительный вывод опирается на доказательства иного рода, чем те, которые до сих пор служили для обоснования наших рассуждений. Некоторые доказательства имеют косвенный характер, а другие вовсе не являются доказательствами в судебном или научном смысле, а представляют собой просто разумные предположения и информированные догадки. Тем не менее я не вижу причин, почему это должно помешать рассмотрению серьезных вопросов, которые в противном случае никак не будут обсуждены. Я полагаю, что мои гипотезы разумны – они, похоже, действительно объясняют те вещи, которые иначе никак не получается объяснить, – но я, не доказав их, не могу представить определенного количества данных, снабженных указанием источников, чего вполне обоснованно требуют ученые. Поэтому я наделяю эту часть книги скромным статусом эссе и представляю ее в качестве эпилога. Тем не менее читатели могут принять во внимание то, что я жил этой темой и общался с людьми, занимающимися ею, на протяжении двадцати лет, и с выслушают мою лебединую песню.

То, что я думаю о гуманитарном праве, сильно изменилось с того времени, когда я начал изучать его. С самого начала на меня произвела сильное впечатление моральная и религиозная серьезность лежащих в его основе идей; я разделял уверенность экспертов МККК, играющих огромную роль в его практическом применении, что его современное развитие является подлинно прогрессивным (фраза, родившаяся в недрах ООН и позаимствованная экспертами МККК); веря с энтузиазмом неофита, что все моральное и гуманитарное должно быть выше политического mêlée[579], я воспринимал право и его практическое применение такими, какими я их увидел. Когда в конце 1970-х годов я стал ревностным участником программы Красного Креста по «распространению» знаний об МГП, то считал для себя приемлемым отвечать на неудобные вопросы, что у МГП нет никаких недостатков, которые не могли бы быть исправлены посредством лучшего его понимания обеими сторонами (как военной, так и гражданской) и дальнейшего «прогрессивного развития».

Однако неудобные вопросы, которые иногда задавались на публичных лекциях и в университетских аудиториях, стали бледнеть по сравнению с теми неудобными вопросами, которые я стал задавать себе сам. Идею ограничений, налагаемых на ведение военных действий, я всегда считал заслуживающей восхищения, одним из величайших достижений цивилизации. И я продолжаю верить, что различия в религиях, культурах и идеологиях, которые присутствуют в человеческом обществе, не являются непреодолимым препятствием к всеобщему соблюдению этих ограничений. Но нужно считаться с фактами. Степень соблюдения этого принципа остается в настоящее время прискорбно малой. Примеры пренебрежения, игнорирования, беспечности, избирательного применения, невежества, непонимания, презрения, недоверия и циничной манипуляции имеются в изобилии. Огромная пропасть зияет между, с одной стороны, армией специалистов-правоведов, пишущих об МГП и обсуждающих его (иногда совместно с коллегами из правительств или вооруженных сил), и, с другой стороны, той степенью уважения, которая в действительности ему оказывается, и его фактическим соблюдением в условиях вооруженных конфликтов, достигших столь грандиозных масштабов в современной мировой истории. Я спрашивал себя: насколько эта пропасть объясняется неисполнением – известными эффектами «трения войны» и человеческой слабостью, – а насколько изъянами на более фундаментальном уровне замысла и его реализации? Рассчитывает ли система на большее, чем могут дать ее доброжелательные участники и чем дадут недоброжелательные? Может ли сохраниться столь ценный бальзам в таком дырявом сосуде?

Несколько моих попыток обсудить эти вопросы с некоторыми людьми, причастными к созданию этого сосуда, почти ни к чему не привели. К некоторому своему удивлению, я обнаружил, что мои междисциплинарные интересы на самом деле приносят мало пользы. Междисциплинарность может быть хороша для исследований, которые не укладываются в жесткие академические рамки одной научной дисциплины, равно как и для распространения этих результатов за пределы академических кругов, но она может вызвать удивление, беспокойство и подозрение у профессиональных ученых, привыкших к аккуратной и спокойной работе строго в границах своей отрасли знания. Например, однажды я читал лекцию на тему «Этика и международные отношения» студентам, изучающим международные отношения в одном из колледжей Ivy League[580], и в конце лекции принимавший меня радушный представитель колледжа воскликнул что-то вроде: «Замечательно! Перед нами реалист, который к тому же еще и идеалист!» Он был прав, и не только в том смысле, который имел в виду – скорее всего, помочь своим студентам отнести меня к одной из категорий, хорошо известных из учебных курсов по политическим наукам. Я – реалист в общепринятом смысле, т. е. я считаю допустимым применение силы (если необходимо, то вооруженной) в международных отношениях для защиты гражданского общества, осознавая тот факт, что это может означать массу неприятных вещей. Я – идеалист, поскольку убежден, что правомерное применение силы не должно превращаться, как это часто бывает, в беззаконное насилие и что уважение к военным должно уравновешиваться неприятием милитаризма.

Можно было бы подумать, что стремление попытаться понять и совместить обе стороны в этом масштабном споре (споре, который вдобавок отражает классическую дилемму права войны – противоречие между военной необходимостью, с одной стороны, и императивами гуманности – с другой) сделает мой проект привлекательным для обеих сторон, но чем дольше я занимался им, тем больше убеждался, что это может вызвать к нему с обеих сторон подозрение. Активные приверженцы той или иной организации или доктрины отнюдь не спешили дать моим усилиям более высокую оценку за то, что я, как им казалось, сегодня был на их стороне, а завтра – на стороне их оппонентов, и этим объяснялись их подозрения, что любая информация, сообщенная мне, может в конечном итоге быть использована против них. Это выражалось не в грубости и не в отказе иметь со мной дело, но обычно в вежливом нежелании продолжать общение всякий раз, когда мое стремление получить представление о подтексте, скрытых пунктах повестки дня и задних мыслях побуждало меня переходить от вопроса: «Что вы думаете по этому поводу?» – к вопросам вроде: «Да, но что вы на самом деле думаете по этому поводу?» – переход, который оказывался необходимым, когда я должен был объяснить нечто плохо поддающееся объяснению без получения ответа на последний вопрос[581].

Хуже всего поддающимися объяснению оказались ход и решения CDDH, проходившей с 1974 по 1977 г., на которой (как было подробно показано выше) история права войны приняла столь необычный поворот, а само оно превратилось в столь своеобразное сочетание жесткого и мягкого права. Вопрос: «Что вы думаете на самом деле?» – не слишком помог мне в моих попытках разобраться во всем этом. Представители четырех основных категорий участников этой конференции не являются, в силу разных причин, надежными свидетелями. Я могу следующим образом суммировать их подходы.

1) Дипломаты имеют обыкновение принимать невозмутимый вид по поводу неприятных вещей, и, в любом случае, они являются профессионалами в деле сохранения секретности по поводу скрытых политических намерений своих стран.

2) Юристы-международники, в той степени, в которой они выступают в собственном профессиональном качестве, а не как нанятые политические советники, принадлежат к интернациональной гильдии, члены которой зарабатывают себе на хлеб с маслом, объясняя и постоянно споря о том, что представляет собой право в тот или иной данный момент, а не о том, каким оно должно или могло бы быть.

3) Представители Красного Креста привыкли делать хорошую мину при плохой игре (один довольно высокопоставленный деятель в ответ на мой вопрос, действительно ли он верит, что некая особо сомнительная статья принесет хоть какую-то пользу, воскликнул: «Мы должны верить в это!»), и в любом случае они обучены быть такими же дипломатичными, как дипломаты.

4) Настоящие военные, как бы откровенно они ни высказывались в своем кругу при закрытых дверях или в конфиденциальных беседах tête-à-tête, известны своим умением держать свое мнение при себе, когда их донимают своими вопросами гражданские, особенно из числа политиков и пишущей братии. Кроме того, они, как и представители любого другого замкнутого профессионального сообщества, способны выступать единым фронтом, когда это диктуется соображениями чести и лояльности или просто собственными интересами. Я должен пояснить, что, говоря о «настоящих военных», я не имел в виду ничего оскорбительного по отношению к кому-либо из офицеров; я выбрал это выражение просто для того, чтобы показать различия в подходах и восприятии между профессиональными боевыми офицерами и теми, которых уместнее называть «юристами в военной форме» и которым некоторые государства поручили представлять интересы вооруженных сил на конференциях 1970-х годов. То, что примерно такое различие действительно существует, стало известно и приобрело широкую огласку в случае США, и это стало частичным объяснением того, что после заявлений некоторых номинально военных экспертов о приемлемости для них дополнительных протоколов Пентагон в конечном итоге высказался против подписания этих протоколов[582].

Независимо от того, что думали участники CDDH по поводу хода ее работы, конференция все равно продолжалась бы до тех пор, пока правительства считали продолжение ее работы целесообразным, а подписание заключительного документа – делом вполне достижимым. Ее первая сессия в 1974 г., кроме того что она была беспрецедентной по степени неприкрытости преследования ее участниками политических целей и грубости ведения в стиле сессий Генеральной Ассамблеи ООН, по-видимому, производила впечатление настолько безрезультатной, что это заставило некоторые западные делегации усомниться в том, принесет ли она вообще хоть какую-то пользу. Та поспешность, с которой ее работа была свернута к концу четвертого года, объяснялась общей усталостью и согласием, что пора остановиться, – не говоря уже о том, что принимающая сторона не могла оплачивать расходы делегатов из бедных стран ad infinitum[583]. Сто девять государств продержались до конца, и все, за исключением (неподражаемого) Израиля, нашли заключительный документ достаточно приемлемым, чтобы поставить под ним свою подпись[584].

Эти дополнительные протоколы были лучшим из того, что можно было разработать в тех обстоятельствах – компромиссные тексты, содержавшие что-то для каждого и ничего, что не могло бы быть принято, пусть и с обычными публичными заявлениями и оговорками (не говоря о тех оставшихся невысказанными оговорках, условиях и двусмысленностях, которые могли остаться за горизонтом). В качестве гуманитарных инструментов (юридико-технический термин, применяемый к ним) они подобны пресловутому стакану, который либо наполовину полон, либо наполовину пуст, в зависимости от того, как вы предпочитаете его оценивать. Может ли приверженность идее гуманитарности и признание положительных сторон протоколов послужить оправданием свободы комментировать их слабые стороны – вопрос, по поводу которого мнение непосредственно вовлеченного практика может, по вполне понятным причинам, отличаться от мнения историка, наблюдающего все это со стороны.

Но в любом случае бесспорно, что многосторонние гуманитарные договоры, как бы к ним ни относиться, являются продуктами политики. Мотивы, которые заставляют государства пойти на их заключение и серьезно к ним относиться, являются, как всегда, смешанными, меняясь от одного государства к другому, в зависимости от их представлений о собственных интересах и политического стиля[585]. Некоторые государства неизбежно заинтересованы больше в одной части корпуса права, чем в другой. США, например, проявляют гораздо бóльшую озабоченность по поводу тех правовых норм, которые относятся к военнопленным, чем тех, которые относятся к военной оккупации. Преследование собственных особых интересов при заключении многосторонних договоров не является чем-то из ряда вон выходящим. Трудно даже помыслить полное отсутствие интересов. Невозможно представить себе ни одно государство, для которого не была бы желательной правовая защита хотя бы некоторых составных частей его собственных вооруженных сил или гражданского населения во время войны. Почти невозможно вообразить, чтобы даже государство, управляемое на основе солипсистской идеологии (как Албания при Энвере Ходже и Кампучия при Пол Поте), не признавало бы за пределами собственных границ существование ограниченных категорий жертв войны, которым полагается защита. Общества, проникнутые более универсалистскими идеологиями, могут проявлять сочувствие к обычным категориям жертв войны во всем мире, именно такое сочувствие артикулируется и канализируется, в первую очередь, движением Красного Креста и Красного Полумесяца. Индивидуальные, общественные, субнациональные и неправительственные формы выражения приверженности гуманитарным ценностям часто могут быть бескорыстными и добровольными. И тем не менее они могут повлиять на международные договоры только через правительственные каналы и при учете государственных интересов. Вот тут-то и возникают подозрения относительно их доброй воли. Озабоченность гуманитарными вопросами, выражаемая государствами, может быть как неискренней, так и наоборот, и не сложно понять почему.

Эта доля неискренности привносится в процесс переговоров и готовый документ на стадии, когда индивидуальные цели отдельных частных филантропов и гуманитарных НПО (в этом отношении МККК представляет собой нечто большее, чем просто НПО) смешиваются с государственными интересами и профессиональными навыками, которые только и могут открыть пути к международному правотворчеству. Гуманитарность в чистом виде, которая, на мой взгляд, играет существенную роль на ранних стадиях этого процесса, становится политизированной и непоследовательной. Не подлежит сомнению, что процесс такого рода неизбежен, и поскольку это та цена, которую приходится платить за эффективную имплементацию МГП, любой гуманитарный благожелатель должен, не скупясь, ее заплатить. Но преданные делу участники процесса должны понимать, что происходит. Я останавливаюсь здесь на этом только потому, что не считаю полезным для гуманитарного дела говорить так, будто этого не происходит, как это делают некоторые самые убежденные ораторы.

Представляется, что существуют три обстоятельства, которыми следует объяснять эту политизацию: 1) нормальное функционирование многостороннего политического процесса; 2) реакция на гуманитарное общественное мнение и манипулирование им; 3) специфический политический процесс на CDDH 1974–1977 гг.

Многосторонний политический процесс

Исследуя то, что произошло во время многосторонних встреч, в результате которых МГП претерпело самые значительные перемены в современной истории, можно задаться вопросом, не была ли проявленная при этом непоследовательность именно тем, что очень часто происходит в таких случаях: «идеалисты» должны пойти навстречу «реалистам» и могут, в конце концов, и сами стать «реалистами». Военные эксперты и дипломаты, представлявшие основные мировые державы, – т. е. люди, в любом случае никогда не относившие себя к идеалистам, не без самодовольства отмечали, что метаморфоза такого рода имела место на конференциях 1947–1949 и 1974–1977 гг. Несомненно, так оно и было, но это не означает, что гуманитарная суть осталась в результате неповрежденной. Если согласиться с точкой зрения военных экспертов и дипломатов, что то, что вначале было проявлением непрактичного идеализма, превратилось в практичный реализм, то такое утверждение подразумевает, что получена позитивная выгода: имплементация конечного продукта, пусть даже упрощенного и огрубленного, все же, по крайней мере, возможна. Но тут-то и зарыта собака. Имплементация так называемого «реалистичного продукта» гарантирована ничуть не больше имплементации так называемого «идеалистического проекта». Полученная в результате честного обмена выгода оказывается иллюзорной. «Реализм» в этом случае означал всего лишь то, что нахмуренные брови по отношению к force majeure[586] политики сменились улыбками.

Кроме того, нельзя не задаться вопросом: отличалось ли то, что произошло с МГП по мере его прохождения через жернова многостороннего политического процесса, от общей судьбы всех других начинаний, которые подвергались той же процедуре? Разве не требует представительная политика любого рода – как внутренняя, так и международная – той же самой дани в виде торга, компромисса и обмана? Несомненно, это так. Международные встречи, организуемые с целью существенно пересмотреть и усовершенствовать МГП в соответствии с изменившимися условиями, не отличаются по своему составу и методам работы от других многочисленных международных форумов, которые занимаются подобной правотворческой деятельностью. Атмосфера заседаний и ход событий на CDDH 1974–1977 гг., которые придали ей странный и, на взгляд далеких от политики людей, неприглядный характер, совсем не удивили тех, кто был хорошо знаком с заседаниями ассамблей ООН. Произошло всего лишь то, что большинство государств-участников (и покровительствуемые ими национально-освободительные движения) вели себя так, как будто предмет конференции был не чем-то исключительным, а представлял собой обычное дело.

Но в этом-то все и дело. Предмет-то действительно совершенно особый. Он не нов (хотя новизна состояла в том, что он был поставлен на повестку дня международного законодательства) – в отличие от таких проблем, как опустошение запасов природных ресурсов, загрязнение окружающей среды, атомная энергия, освоение космоса, борьба со СПИДом, – и уходит корнями в далекое прошлое. И он приобрел особое значение уже очень давно, поскольку вопрос о том, могут ли люди, которые вынуждены воевать друг против друга, тем не менее свести к минимуму наносимый друг другу взаимный ущерб, был настолько экстраординарным, что ответить на него можно было только в терминах религии. История права войны начиналась в храме и церкви. Ограничения, налагаемые на ведение военных действий, всегда были наиболее эффективными, когда основывались на религии и этике; больше ничто не обладало сравнимой силой, чтобы заставить воинов поставить интересы других, включая врагов, выше собственных. Расширение, кодификация и «прогрессивное развитие» права войны принесли свою пользу, но вместе с тем, как было отмечено ранее, затуманили религиозные и этические аспекты права и ослабили ту непосредственность, с которой они обращались к человеческому духу. Многосторонняя политика вытравила великие идеалы чести и благородства из правовых инструментов вместе с «Верховным Существом» (см. часть II). Эти идеи все еще присутствуют в них, но (а) в менее привлекательной форме списка запрещенных актов вероломства и коварства, и (б), в любом случае, они почти незаметны в чаще текстуальных витиеватостей, которые, как тянет предположить, придумали в основном юристы и для юристов, руководствуясь профессиональной идеей, что высочайшее предназначение этих текстов – быть инструментом споров в суде[587].

Гуманитарное общественное мнение

Воздействием гуманитарного общественного мнения объясняются как обесценивающие, так и благотворные эффекты. Гуманитарные чувства, которые необходимо отличать от более глубоких гуманитарных принципов, стали настолько универсальными и отчетливо выраженными, что правительства уже не могут позволить себе их игнорировать. Реакция на их давление может привести к действиям, направленным как внутрь, так и вовне. Внутренние действия являются более очевидными, но и требуют большего. Правительство, остро реагирующее на общественное мнение, может прийти к выводу о целесообразности внесения изменений в ту или иную часть государственного аппарата, признать недостатки и ошибки или, по крайней мере, изучить вопрос о том, имеются ли таковые. Внешние действия предпринять легче и дешевле. Выражения озабоченности гуманитарными проблемами и правами человека легко срываются с губ политиков и государственных деятелей, озабоченных своей популярностью, не говоря уже о других влиятельных персонах наших дней – всевозможных «знаменитостях». Критика нарушений гуманитарных норм и прав человека является стандартным атрибутом внешней стороны международных отношений. Она не несет с собой никаких издержек, звучит серьезно, а иногда даже может дать и незначительный эффект. Большинство государств внешне довольно чувствительно к обоснованным обвинениям в нарушении прав человека и гуманитарного права, по крайней мере, их обычная и быстрая реакция заключается в том, чтобы снизить накал страстей, отрицая все обвинения в свой адрес и/или выдвигая встречные обвинения.

Будет не совсем верно сказать, что ни одно государство не хотело бы прослыть злостным нарушителем универсально действительных норм поведения. Ирак при Саддаме Хусейне был необычен тем, что не испытывал никакого смущения, постоянно нарушая большинство этих норм (и совершая вдобавок новые нарушения в отношении окружающей среды) на протяжении нескольких месяцев в конце 1990 г. и начале 1991 г. Тиран, вероятно, считал, что вскоре он достигнет такой грандиозной победы, что всякой критикой можно будет навсегда пренебречь. Более распространенной формой поведения являются отговорки и встречные обвинения, как в случае Китая, который (в течение нескольких месяцев, когда он столкнулся с затруднениями после массовой расправы на площади Тяньанмынь) настаивал на том, что, во-первых, этого вообще не было, а во-вторых, что в любом случае, это никого не касается; или как в случае хомейнистского Ирана в 1980-х годах, который утверждал, что он так же заботится о правах человека, как любое другое государство, но его представления о правах человека отличаются от других (и, разумеется, лучше всех прочих). Государствам, интегрированным в мировое сообщество более прочно, чем Китай (необычайно самодостаточный в том, что касается ценностей) и Иран (в годы расцвета исламской революции), не остается ничего иного, как все отрицать, огрызаться и, возможно, пытаться избежать повторений.

МГП и право в сфере права человека, хотя и похожи друг на друга той легкостью, с которой они могут быть использованы в публичном обмене выражениями опасения, взаимными нападками и критикой, различаются тем, что гуманитарное право может вызывать значительно более сильную реакцию. Возможности для ссылок на него представляются реже, но, когда это происходит – особенно если это касается военнопленных, – такие случаи воспламеняют страсти. Нарушения прав человека в некоторых странах происходят в таком масштабе и с такой регулярностью, что начинают казаться чем-то вроде природных явлений; более того, они недосягаемы для внешних критиков, поскольку отгорожены барьером суверенитета, за исключением тех случаев, когда твердо стоящие на либеральных принципах правительства пробуют превратить права человека в фактор своей внешней политики. Нарушения МГП, кроме того что они реже становятся предметом общественного внимания, в своих самых возмутительных случаях сограждане оставляют равнодушными и сородичей самого критика, и после Нюрнберга в подобных случаях есть основания надеяться, что, возможно, нарушения не останутся безнаказанными. (Свидетельством тому может служить жесткая риторика, начало которой положили речи тогдашнего премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер, по поводу «суда над Саддамом Хусейном», имевшая место в недалеком прошлом во время войны в Персидском заливе и сразу после ее завершения.)

Готовность современного общественного мнения откликаться на гуманитарные поводы и выдерживать неизбежные в таких случаях залпы обвинений и контробвинений влечет неоднозначные последствия для МГП. Одно из них может быть благотворным для продвижения гуманитарных ценностей. Едва ли можно сомневаться, что сегодня больше людей и в большем количестве стран, чем когда-либо прежде, хоть что-то знают о праве войны и в определенной степени разделяют серьезную озабоченность его соблюдением, а не просто импульсивно реагируют на использование его в полемических и пропагандистских манипуляциях. Непонимание базовых идей МГП, не говоря уже о нюансах, отрицательно сказалось даже на самых качественных репортажах и комментариях британских средств массовой информации во время войны в Персидском заливе. С другой стороны, некоторые сотрудники тех же самых газет и телеканалов производили весьма содержательные медиапродукты, иногда добавляя к ней выполненный по заказу анализ академических экспертов. Более того, приглашались эксперты не только из области права и политических наук. Общественный – даже народный – интерес к выяснению моральных аспектов этой войны был так велик, что (по крайней мере, в США и Великобритании) для ее оценки, с точки зрения доктрины справедливой войны и других подобных критериев, приглашались также философы и теологи.

Серьезный интерес «западной» публики к подобным вопросам рос, хотя и неравномерно, начиная с конца 1950-х – начала 1960-х годов, когда, насколько я понимаю, мир вне Франции начал разделять ту озабоченность этическими и правовыми аспектами войны а Алжире, которые уже возникли в самом французском обществе, а в США стало вызывать тревогу то, что происходило во Вьетнаме. Именно война во Вьетнаме и последующий период споров о ней привели к тому, что столь значительная часть населения США и стран, исторически и культурно связанных с ними, узнали о праве и этике войны. Вместе с этим неизбежно пришло и осознание политиками возможности использования основывающихся на праве аргументов и обвинений в целях PR и пропаганды. Американская интервенция в Гренаде в 1983 г., все еще несшая на себе печать прошлого, проходила под неудачным кодовым названием «Urgent Fury» («Неотложная ярость»), но уже в 1989 г. операция по вторжению в Панаму была осторожно и дипломатично названа «Just Cause» («Правое дело»). Когда пришел черед войны в Персидском заливе с целью дать отпор иракской агрессивной политике, были предприняты беспрецедентные усилия, прежде всего на подготовительной стадии, чтобы разъяснить правомерность использования против Ирака вооруженной силы с санкции ООН, а затем, когда в начале 1991 г. военные действия возобновились с новой силой, – для оправдания происходящего в терминах права. По-видимому, нет причин сомневаться в том, что, по крайней мере, западная общественность (я мало что знаю в этом отношении о других регионах мира не буду ничего о них говорить) узнала достаточно много о международном гуманитарном праве и в достаточной степени прониклась важностью его принципов, чтобы внушить правительствам своих стран необходимость позаботиться, чтобы миру были представлены юридические обоснования того, почему они прибегают к военным действиям, и того, какими средствами их ведут.

Пока что все хорошо. То, что возродилась дискуссия о справедливой войне, а демократический принцип ответственности правительства стал влиять даже на самые серьезные вопросы международных отношений, – все это чрезвычайно важно! Но эта популяризация идеи МГП имеет и менее привлекательные сопутствующие эффекты. Не многим государствам знакома эта высшая ответственность, но даже те, которым она известна, могут найти гуманитарному праву более низкое применение. Я возвращаюсь к тем способам использования в пропаганде и PR, о которых говорил выше. В наше время знакомство с наиболее значимыми фрагментами МГП настолько распространено, что все воюющие государства и стороны, принимающие участие в военных конфликтах, могут рассчитывать на сочувственную реакцию на обвинения в адрес неприятельской стороны, что она действует противоправно. Поддержка и симпатии «третьих стран» стали так важны для участников конфликтов, что пропагандистские и PR-войны ведутся все то время, пока свистят пули и рвутся бомбы. Читателям, первой мыслью которых было, что это утверждение слишком экстравагантно, можно предложить поразмышлять о роли PR в формировании восприятия и в определении исхода вооруженных конфликтов в Алжире, Вьетнаме, Нигерии, на палестинских территориях, оккупированных Израилем, в Афганистане и Никарагуа, если ограничиться лишь самыми известными из них. Во всех этих случаях действия в сфере PR были – а в отношении палестинских территорий явно остаются – той же самой войной, но ведущейся другими средствами. Обвинения и рассказы о нарушениях прав человека и принципов МГП являются одним из наиболее часто применяемых видов оружия в этой параллельно идущей битве за сердца и умы людей, наблюдающих за ходом военных событий, а через них – и за влияние на позиции их правительств. Правда здесь значит гораздо меньше, чем результат. Ложные утверждения можно опровергнуть post factum, но на одного человека, заметившего опровержение, сколько придется тех, кто не заметил?[588]

Таковы непривлекательные последствия современной восприимчивости к вопросам МГП, и эти эффекты следует иметь в виду наряду с более позитивными. То, что на одном конце этого спектра становится темой редакторской колонки в New Yourk Times, на другом конце превращается в броский заголовок в таблоиде Sun. За машиной «скорой помощи» следует мусоровоз. Энергия гуманитарности, генерируемая с такой легкостью, может приводить в движение как хорошие механизмы, так и плохие. Известное с незапамятных времен собрание «рассказов о зверствах» пополнилось в наши дни новой порцией материалов о нарушениях МГП. Самые часто приводимые рассказы о зверствах, относящиеся к войнам XX столетия, связаны с обстрелами и бомбардировками мест и объектов, отмеченных эмблемой Красного Креста, и нападениями на «гражданское население». Такие истории всегда были испытанным средством, с помощью которого можно манипулировать общественным мнением; новым, как мне представляется, стало то, что поверхностное знакомство эмоционально отзывчивой публики с МГП открыло новые возможности для манипулирования ею.

Один из аспектов подобного манипулирования имеет пагубное свойство, которое необходимо особо отметить. Поскольку видимое проявление уважения к МГП стало ценным ресурсом для PR-баталий за умы и сердца людей, государства теперь стремятся набирать репутационные очки, выстраивая свои отношения с МККК таким образом, чтобы создать впечатление, что у них с соблюдением гуманитарного права дело обстоит лучше, чем на самом деле. МККК, со своей стороны, конечно, прекрасно знает, что его пытаются использовать подобным образом. Нет никаких сомнений, что он делает для предотвращения этого все возможное, но даже элементарное знакомство с теми условиями, в которых МККК вынужден действовать, показывает, насколько это трудно.

В моральном отношении исходные позиции МККК очень выигрышны. Не многие государства осмелятся дать публичный отказ в допуске представителей МККК на свою территорию, когда имеются очевидные основания для того, чтобы позволить ему вмешаться. Но и немного государств столь добродетельных и открытых, чтобы дать МККК carte blanche, предоставив его представителям полную возможность выехать туда, куда они пожелают, посетить любое учреждение по их требованию и встретиться со всеми теми лицами, о встрече с которыми они попросят. В силу того что по понятным причинам МККК держит в секрете свои отношения с правительствами, невозможно установить подлинные факты, относящиеся к его эпизодическим контактам с ними. Однако можно полагать, что как только возникновение вооруженного конфликта или внутренних беспорядков дает основания МККК конфиденциально обратиться с просьбой разрешить ему исполнить свои обязательства или скромно «предложить свои услуги», начинается процесс переговоров. При этом государства, если только они не отличаются чрезвычайной добропорядочностью, будут ставить перед собой двоякую цель. С одной стороны, они попытаются выяснить, насколько возможно будет минимизировать допуск в места содержания под стражей и к самим удерживаемым под стражей лицам (являющимся основным предметом заботы Красного Креста), чтобы при этом удовлетворить МККК. С другой, – учитывая силу общественного мнения и серьезность PR-войны, – они, вероятно, попытаются продемонстрировать желание выполнить свои обязательства в соответствии с МГП и поэтому не захотят оказывать слишком сильное давление на МККК. Он и сам не позволит им этого, когда давление достигнет определенного предельного уровня.

Даже у МККК есть предел терпения. Когда не очень разборчивые в средствах государства начинают выборочно предавать огласке благоприятные для них выдержки из его конфиденциальных докладов, МККК в ответ на это публикует весь текст доклада. В самых крайних случаях он может вообще покинуть страну (если только прежде его не выставят!). Тогда ему придется решать щекотливый вопрос о том, предавать ли огласке причины отзыва своих представителей или нет. Он может решить, что угроза их отзыва сама по себе уже способна поставить недружелюбное правительство в достаточно неудобное положение и, таким образом, заставить его изменить свою политику. Но то, что отношения МККК с государствами почти никогда не бывают легкими, – это факт, и на страницах этой книги было уже довольно много сказано, чтобы понять почему. Когда же отношения с каким-то государством на самом деле складываются легко, то это, скорее всего, вызвано тем, что оно рассчитывает, что сможет получить от этого выгоду. В то же самое время МККК может посчитать, что, по крайней мере, часть его гуманитарной миссии будет выполнена, но это уже не изменит того факта, что очень неразборчивое в средствах государство может выглядеть так, как будто получило официальный сертификат своего морального благополучия. Тем, кто склонен критиковать МККК, это не нравится, но в реальности трудно представить себе, как он мог бы действовать иначе. Подлинные истории каждого эпизода его сложной дипломатии никогда не будут рассказаны. Государства не могут говорить о них, разве что тогда, когда у них – редчайший случай! – не имеется никаких изъянов в отношении соблюдения гуманитарного права, которые надо скрывать. А МККК предпочитает молчание, потому, что для неправительственной организации – даже такой необычной, как Красный Крест, – раскрывать изъяны государства – значит гарантировать, что для нее двери данного государства никогда не откроются вновь.

CDDH 1974–1977 гг

Последняя сфера, через которую в недавнее время в МГП проникла определенная неискренность, определяется более узко, чем две обсуждавшиеся выше. Предыдущие носят общий характер, поскольку относятся и к природе политического процесса (в который создание и имплементация МГП входят составной частью), и к самой истории эпохи; я бы даже осмелился назвать все это «Zeitgeist»[589]. Третья сфера же довольно специфическая – она относится к середине 1970-х годов, к природе и процедурам CDDH, которая проходила с 1974 по 1977 г. И на саму конференцию, и на два принятых на ней дополнительных протокола мы уже много раз ссылались выше.

Споры о достоинствах и недостатках этих протоколов продолжаются и во время написания этой книги. Обсуждение неизбежно вращается вокруг их текстов: что в точности они говорят и как следует их толковать. Поскольку некоторые из самых влиятельных сторон, подписавших эти протоколы, считают некоторые их части в той или иной степени несовершенными, туманными или вызывающими возражения, толкование протоколов является предметом огромной важности. Толкование означает обращение прежде всего к тому, что специалисты по международному праву называют «историей переговоров» («negotiating history»), и к авторитетным комментариям, которые сами в значительной мере базируются на ней. Объемы двух важнейших комментариев составляют соответственно 746 и 1625 страниц. Авторитетная история переговоров содержится в семнадцати томах «Официальных отчетов» (Official reports) о том, что фактически было сделано на конференции, и о той части дебатов и дискуссий, которая подлежала опубликованию.

Достаточно назвать всего лишь эти три основных письменных источника, служащих руководством при толковании, чтобы показать, что основной объем этой работы еще только предстоит проделать. Это не может удивить никого, кто понимает многообразие целей, которые преследовались на конференции, а также сложность и противоречивость проблем, которые возникали при столкновении различных течений. Контраст между этой длившейся четыре года (с перерывами) конференцией середины 1970-х годов и длившейся четыре месяца конференцией 1949 г., которые естественно сравнивать в силу общности их заявленного предмета, вряд ли мог бы быть более разительным[590].

Различие между конференциями 1949 г. и 1974–1977 гг. заключается не в том, как утверждают некоторые особо рьяные критики последней, что гуманитарное правотворчество стало политизированным. Действительно, в каком-то отношении ее заседания носили явно выраженный политический характер, но, как сразу указал Джордж Аби-Сааб в своем разъяснении, в этом не было ничего нового. Процесс разработки права войны всегда был политическим. Государства, которые по своему положению занимались этим, делали это прежде всего ради собственной выгоды. До 1940-х годов это означало исключительно выгоду западных стран, и в 1949 г., как уже отмечалось выше, едва ли стало означать что-то существенно выходящее за эти границы. Политический аспект права не привлекал большего внимания только потому, что у государств и сторон, чьи интересы конференция 1949 г. не отражала, не было форума, на котором они могли бы выразить свою точку зрения. Однако к 1960-м годам ситуация изменилась. В распоряжении вновь возникших государств «третьего мира» стало появляться все больше форумов. Прежде всего это была ООН. Как было показано в части III, новый подход к гуманитарному праву стал дополнительным пунктом в повестке дня, которую страны «третьего мира», вновь образованные государства и их сторонники продвигали через всю организационную империю ООН. То, что, с одной точки зрения, могло быть представлено как «подтверждение и развитие принципов МГП», с другой точки зрения, выглядело более привлекательным именно в качестве проекта по лишению права войны его исключительно западного характера.

CDDH 1974–1977 гг., помимо того что она носила правовой и гуманитарный характер, была, пожалуй, даже в большей степени, чем другие многосторонние конференции, еще и событием политическим. Каждое государство, подписавшее ЖК, было приглашено участвовать в работе конференции, как и некоторые стороны, не являющиеся участниками ЖК. МККК, чьи недавние инициативы и действия во Вьетнаме и Нигерии вызвали недовольство стран «второго» (социалистического) и «третьего мира», которые обвиняли его в снобизме, буржуазности и выражении исключительно интересов белой расы, считал весьма желательным, чтобы страны «третьего мира» принимали участие в дискуссиях и чтобы конференция подготовила документы, в разработке которых смогли бы принять участие представители всех рас и политических систем мира.

Необходимость удовлетворить интересы стран «третьего мира» была столь же настоятельной, как необходимость усовершенствовать само МГП. Поэтому участники конференции, представлявшие страны «третьего мира» и симпатизировавшие им государства, были склонны приравнивать свои требования к усовершенствованиям правового характера. Внутри западного блока мнения по вопросу о том, действительно ли умиротворение «третьего мира» столь желательно, варьировались в зависимости от предвыборной ситуации, но к тому времени западные страны уже привыкли находиться в меньшинстве на заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН, когда велись дебаты по вопросам, связанным с отношениями «Север – Юг». Поэтому, когда дело доходило до голосования, у них всегда был один и тот же выбор – либо остаться в незавидном положении меньшинства, либо присоединиться к подавляющему большинству на условиях, сформулированных как можно более широко. Неудивительно, что «консенсус», этот мощный формовочный механизм, позволявший привести множество дебатов в ООН, мнения в которых кардинально расходились, к хэппи-энду в виде решения nem. con[591], теперь стал, соответственно, необходим и для работы CDDH.

Можно привести много доводов в пользу процедуры принятия решений путем консенсуса. Вопросы, обсуждаемые тем или иным сообществом, не всегда столь однозначны, что голосование просто «за» или «против» будет удовлетворительным способом их решения. Кроме того, они не всегда требуют такой быстроты решения, которую может обеспечить только его принятие большинством голосов. Более того, сообщества, которым дороги идеи права и прав, не могут предоставить абсолютную власть большинству, даже самому демократическому большинству. Поэтому неудивительно, что преимущества консенсуса все больше раскрывали себя в ООН, члены которой всегда проявляли особую чувствительность в отношении своих суверенных прав, постоянное большинство в которой (начиная с 1960-х годов) в лице развивающихся государств ничего не могло добиться путем вызывавшего раскол голосования против меньшинства высокоразвитых промышленных государств, а постепенная имплементация глобальных соглашений, таких как ГАТТ, зависела от передачи полномочий и от дискреционной власти участников. К 1970-м годам консенсус стал для членов ООН столь часто применяемым способом обойти трудности, – прибегая к распространенному выражению, можно сказать: «удерживал лодку на плаву», – что его использование во многих случаях на CDDH казалось естественным и благим делом. Например, Мишель Вёти, высокопоставленный сотрудник МККК, придерживается следующего мнения: «Почти все статьи Дополнительного протокола I были приняты консенсусом; даже в тех немногих случаях, когда консенсус отсутствовал, количество голосовавших «против» зачастую было столь невелико, что нормы этого первого протокола отражают универсальное opiniо juris[592], т. е. нормы позитивного права, регулирующие все международные вооруженные конфликты»[593].

Не так высоко оценивая итоги и придерживаясь позиции, в большей степени ориентированной на национальные интересы (как и подобало его положению), глава американской делегации в конце своего официального доклада написал, что США и другие крупнейшие военные державы не добились бы наиболее желательных для себя результатов, если бы конференция в своей работе не использовала «модифицированную форму консенсуса», «процедуру квазиконсенсуса», а также все сопутствующие этому и компромиссы и договоренности, хотя в некоторых случаях, как он вспоминал несколькими годами позже, консенсус все же действительно был настолько близок к полному единогласию, что можно было сказать: «Все „за“, за исключением Румынии»[594].

Но не все определения консенсуса в 1974–1977 гг. были такими благожелательными, как у посла Олдрича. Там, где он усматривал разумный компромисс, другие видели недобросовестно выполненную стряпню и очковтирательство. Противники ДПII, как отмечал специалист в области политических наук Дэвид Форсайт, настаивали на том, что принятие решений путем консенсуса «не означало консенсуса в отношении твердого стремления развивать право, а всего лишь было консенсусом по поводу процедурного решения не блокировать то, на что согласны остальные»[595]. Рассматривая тот же самый процедурный прием, юрист Луиджи Кондорелли выразился еще сильнее: «Практика стремления к консенсусу, которой так часто следуют в международных ситуациях, то тут, то там [как в данном случае] обнажает свою подлинную сущность как врага развития международного права»[596]. Правда, другие авторитетные специалисты в области международного права смотрят более оптимистично на роль консенсуса в развитии права. К примеру, Розалин Хиггинс [Rosalyn Higgins] пишет о нем как о соединении «согласия» и «обычая» и как о том, что фактически составляет саму «основу международного права», хотя последнее признается «зачастую молчаливо, а иногда без особого энтузиазма»[597]. Создается впечатление, что история создания ДПII специально задумана для того, чтобы пригасить подобный оптимизм. Разве может быть основой для нормального развития документ, текст которого был поспешно выхолощен с тем, чтобы быть принятым путем консенсуса в последние дни чрезмерно затянувшейся конференции, особенно когда предметом этого документа является в первую очередь именно та часть гуманитарного права, которую большинство государств менее всего стремится соблюдать, – часть, имеющая дело с внутренними вооруженными конфликтами?

Доминирование консенсуса было не единственной отличительной чертой работы конференции 1974–1977 гг., которая могла заставить усомниться в том, насколько серьезно относились государства-участники к протоколам, принятым в результате ее работы (и насколько серьезно продолжают относиться в том случае, если они уже ратифицировали свою подпись). Многие государства обусловили свое принятие текстов протоколов приложением особых «оговорок», «деклараций» и «заявлений о толковании», в дополнение к тем квалификациям и выражениям сомнения, которые уже были заявлены как в ходе дебатов, так и вне их и после их завершения. (Было бы интересно узнать, было ли количество этих официальных оговорок и пр. бóльшим, чем обычно бывает в подобных случаях, – если сопоставимые случаи вообще существуют.) Даже сторонники протоколов не отрицали, что содержание некоторых самых важных статей, особенно ДПI, двусмысленно и они могут толковаться по-разному[598].

Это не имело бы такого значения, если бы ДП и ЖК, к которым они служили дополнением, представляли бы собой «мягкое» право декларативного типа, ограничивающегося провозглашением стандартов поведения, которого так много производит ООН. Но многие части МГП являются – и предназначены быть – «жестким» правом! В частности, сюда относятся те статьи ЖК, подтвержденные и ужесточенные в ДПI, которые определяют, какие «серьезные нарушения» права должны считаться уголовными преступлениями и каким образом за них следует привлекать к юридической ответственности. Это может показаться странным способом подтвердить и развить МГП, который не может лишить государства определенной субъективности суждений при определении преступлений, за которые они будут уполномочены привлекать подозреваемых военных преступников к суду, выносить им приговоры и подвергать наказанию. Другой вопрос – воспользуются ли государства этим правом. Осторожность и собственные интересы могут подсказать им, что это было бы весьма неразумно; например, удовлетворение от публичного объявления пилотов неприятеля виновными в совершении военных преступлений может не стоить риска увидеть свою столицу разбомбленной до основания. И опять-таки в этом контексте, как и во всех прочих, на их мышление будут влиять все те же три вездесущих понятия, связанные с ответными мерами (три «R»), – взаимность (reciprocity), репрессалия (reprisal) и возмездие (retaliation): «Вы привлекаете к суду моих солдат, а я буду судить ваших». Но такой способ решения проблемы ничуть не лучше ее создания. По-видимому, что-то все же не в порядке с корпусом права, если его публично признаваемые недостатки могут быть исправлены только посредством конфиденциальной дипломатии и угроз.

В завершение я снова перехожу от частного к общему и возвращаюсь к своему исповеданию веры: я слишком сильно забочусь о соблюдении ограничений, накладываемых на войну, чтобы получать удовольствие от указания на слабые места современного МГП и на неискренность государств (а теперь еще и негосударственных образований), которые провозглашают желание соблюдать его. Но ученый в поисках истины должен следовать за ней даже по опасным дорогам, и я верю, что смотреть на гуманитарный проект лишь с положительной стороны (как это делают авторы, озабоченные только тем, как «продать товар») – значит оказывать ему плохую услугу. Есть и другая, темная, сторона, и, по моему мнению, она становится все темнее. МГП обесценилось. Это произошло в то же самое время, когда оно стало все меньше соблюдаться, и, вероятно, между двумя этими явлениями существует взаимная связь. Больше – не всегда значит лучше[599]. Женевские конвенции, пожалуй, более объемисты, чем должны были бы быть в идеале; некоторые подробности регулирования, содержащиеся в Конвенции об обращении с военнопленными и в Конвенции о защите гражданского населения, выглядели бы лучше, если бы были вынесены в приложения. ДПI также более громоздок и запутан, чем следует; он представляет собой разбухший сборник, в котором ценные, имеющие решающее и непреходящее значение положения смешаны с тривиальными и эфемерными; кроме того, многие положения из числа и тех, и других чересчур витиеваты. Неудивительно, что в последние несколько лет предлагалось так много очищенных и концентрированных версий основных положений гуманитарного права, из которых лица, не имеющие юридической подготовки и не располагающие временем (а это в конечном итоге означает бóльшую часть человечества), могли бы ухватить его суть в течение нескольких минут!

Ссылки на подобные краткие версии и дайджесты всегда, когда они делаются специалистами по МГП или в юридической среде, обычно сопровождаются напоминаниями о том, что, несмотря на их превосходное содержание и практическую полезность, они не заменяют международно-правовые инструменты и не могут обладать той же самой юридической силой. Опуская вопрос о том, не должны ли они иметь ту же юридическую силу, что и обычное право, принципы которого они в основном и воспроизводят, я лишь отмечу, что сила МГП слишком переоценивается и неправильно понимается. Способы, которыми на деле может обеспечиваться и иногда на практике обеспечивается обязательность его выполнения, т. е. с помощью которых оно оказывается действенным в реальных условиях войны, – это совсем не те, что указаны в текстах документов. Методы, предусмотренные в текстах, оказываются непривлекательными. Я уже продемонстрировал непрекращающуюся слабость системы Держав-Покровительниц, которая исторически была основным средством применения права на практике. Ее реанимация весьма желательна. Дальнейшее развитие событий вокруг бывшей Югославии покажет, останется ли в будущем угроза судебных преследований такой же пустой, какой была в прошлом; даже если какое-то судебное разбирательство будет иметь место, все равно придется отвечать на неудобный вопрос о том, будет ли этот процесс воспринят как морально убедительный. Судебные процессы над (бывшими) врагами за «серьезные нарушения» или другие военные преступления не известны истории, за исключением уникальной категории, порожденной Второй мировой войной. В немногих случаях, когда в какой-то стране ее собственные граждане привлекались к суду за подобные преступления, их судили за нарушения национального права, а не международного права как такового. Правовые действия против иностранных граждан за существенные нарушения международного права в области прав человека начинают предприниматься, но пока что еще не продемонстрировано, что они смогут преодолеть национальные политические препятствия. Десятилетиями идут разговоры о создании международного уголовного суда, достаточно жесткого и непреклонного, чтобы оно мог наказывать каждое нарушение МГП в той или иной стране, но это остается несбыточной мечтой идеалистов[600]. Как уже неоднократно говорилось выше, МККК время от времени, то тут, то там удается добиться соблюдения многих норм гуманитарного права, но по большей части это осуществляется на основе ad hoc, неофициально, или методами, лежащими вне области права. Государства и другие воюющие стороны, такие как ФНОФМ или ООП, иногда выполняют то, что требует, или предлагает, или упрашивает сделать МККК, но не потому, что они обязаны так поступать (в том смысле, что будут гарантированно наказаны за неисполнение), а потому, что считают, что это будет для них благоразумным и принесет им пользу, вызовет уважение и даже может принести популярность среди тех слоев общества, поддержка которых им особенно важна.

Самый эффективный и действительно работающий механизм соблюдения МГП не только не был создан женевскими конвенциями и дополнительными протоколами к ним и не упоминается в этих документах, но фактически действует демонстративно вопреки им. Называется он «принципом взаимности», а применение его может быть как позитивным, так и негативным. Негативное применение имеет своей целью остановить пагубное развитие событий. Точно так же, как ни одно государство, находящееся в состоянии войны, не может позволить неприятелю незаконно получить преимущества или причинить ущерб, который можно предотвратить, предприняв такие же ответные действия, так и любое государство воздержится от применения незаконных средств для получения преимущества или нанесения ущерба только в том случае, если будет знать, что противоположная сторона может в ответ поступить и обязательно поступит так же или даже еще хуже. Но у принципа взаимности есть и более позитивная сторона. На добрые деяния одной стороны противоположная сторона, возможно, ответит тем же. Особенно часто это происходит в таких делах, как освобождение и обмен военнопленных, и именно МККК часто оказывается доброжелательным покровителем и посредником в этом. Но тех действий, которые МГП ожидает от государств и которые они осуществляли бы, если бы добровольно повиновались закону, можно обычно добиться лишь тогда, когда опытный нейтральный посредник, такой как МККК, сможет убедить каждую сторону, что другая сторона не обманет. Принимая во внимание подозрения, которые каждая сторона питает в отношении другой – а применительно к таким анархичным ситуациям, как в Ливане, правильнее было бы говорить: «в отношении всех остальных», – почти невозможно добиться взаимовыгодных договоренностей, если только надежный посредник не возьмет на себя добровольное бремя (вероятно, огромное) помочь им в этом. Но, независимо от того, есть ли такая сторона, не скрывающая правды и стремящаяся делать все по-честному, которая поможет найти путь к решению проблем, следует отдавать должное принципу взаимности. Ведущий канадский эксперт в области МГП формулирует эту мысль следующим образом: «Практическая эффективность права войны в конкретном конфликте зависит, среди прочих факторов, от примитивной взаимности и грубого баланса выгод»[601].

Таким образом, перспективы МГП ни в коем случае нельзя назвать абсолютно безнадежными. Воюющие стороны, которые решительно хотят соблюдать его, могут делать это с честью и преимуществом для себя и остальных членов своего общества; они обнаружат, что его можно соблюдать почти при любых обстоятельствах и что существуют готовые средства урегулирования споров по поводу предполагаемых нарушений. Воюющие стороны, которые не находят МГП безусловно привлекательным, могут все же соблюдать бóльшую его часть, исходя из собственных интересов – разум вполне способен оценить современный корпус правил поведения во время конфликта, даже если сердце им не верно. МККК и другие транснациональные организации, которые захотят разделить его идеалы нейтрального и беспристрастного гуманитарного служения, будут предлагать свои услуги и делать свое благое дело, насколько это позволят имеющиеся у них средства, и иногда они смогут проникнуть в такие области, охваченные войной и причиняемыми ею страданиями, куда другие более ангажированные организации попасть не смогут. И все же тьма не отступает. Некоторые воюющие стороны не обращают серьезного внимания на МГП, возможно, потому, что мало знают о нем или находят его по большей части непонятным, а может быть, потому, что считают его чуждым и создающим ненужные помехи. Очевидно, что воюющие стороны могут многое знать о нем и все же рассматривать его главным образом как инструмент вмешательства, которым можно манипулировать для достижения собственной выгоды и набирания очков.

Читатели, которые проделали со мной такой долгий путь и дошли до этого места, поймут, почему я говорю просто-напросто о «воюющих сторонах». Торжественная государственническая терминология международного права и международных отношений едва ли адекватна тому, как выглядит сегодня та сцена, на которой разворачиваются войны, представляющая собой беспорядочный набор воюющих сторон – от стабильных и полноценных государств на одном конце спектра и до хаоса всевозможных «полевых командиров», национальных, этнических и религиозных групп, террористов и уголовных преступников – на другом, причем все они вооружены до зубов.

Я признаю, что МГП, к сожалению, мало что может предложить для того, чтобы залить светом темную сторону этой сцены. Его этических принципов недостаточно, чтобы обуздать царящее там чувство взаимной враждебности. Его содержание, продиктованное благоразумием, само по себе не убеждает. Его предполагаемые средства принуждения к исполнению иллюзорны. Поэтому те, кого заботит гуманитарное право, должны признать, что этой заботы самой по себе недостаточно; они должны в не меньшей степени проявлять внимание к другим, пограничным с МГП, разделам международных стандартов и международной безопасности.

Величайшим этическим результатом, принесенным МГП, было и до сих пор остается то, что он делает войну менее ужасной, чем она была бы без него. Мне кажется, что сегодня возникла опасность того, что благодаря исключительной притягательности этого результата и благодаря тому, что МГП стало так много, мы, те, кто верит или хочет верить в него, не обратили достаточного внимания на его ограничения и не смогли извлечь всей пользы из других институтов, требующих больших усилий, которые с других направлений подходят к решению той же самой задачи, состоящей в предотвращении войны, а если это невозможно, в ее сдерживании и смягчении. Следует укреплять те разделы универсального и особенно регионального международного права и права международных региональных организаций, с помощью которых можно было бы предотвратить в первую очередь развязывание военных конфликтов. Наиболее мягким способом их действия является решительный контроль над теми видами поставок и теми позициями, которые усиливают вероятность вооруженных конфликтов, а также быстрое упреждающее реагирование на конфликты, потенциально способные разрушить мир (то, за что достаточно реалистично ратовали два последних Генеральных секретаря ООН). Более жесткий способ – быстрое применение преобладающей силы для того, чтобы заставить неблагоразумные воюющие стороны, пренебрегающие всем, кроме собственной выгоды, прекратить дальнейшие действия.

Те из нас, кто хочет получить результаты, на достижение которых нацелен МГП, не должны отказываться от использования альтернативных средств, направленных к той же цели. Если неспособность сделать войну более умеренной обозначает тот предел, за которым перестает существовать международное гуманитарное право, то продолжающееся существование ничем не сдерживаемой войны может обозначить тот предел, за которым перестает существовать цивилизация.

Аннотированный список литературы для дальнейшего чтения

Ниже перечислены книги на английском языке (и одна небольшая на французском) для тех читателей, которые захотят познакомиться с предметом более подробно. Те, кто имеет желание углубиться в его чисто правовые аспекты, могут использовать в качестве превосходного руководства библиографию, приведенную в общедоступном сборнике документов Roberts and Guelff.

Bailey, Sydney D., War and Conscience in the Nuclear Age (London, 1987). Исчерпывающий обзор и комментарий по вопросам международного законодательства, контроля над вооружениями и разоружения, а также международного гуманитарного права. Особое внимание уделяется всему, что связано с ООН.

Best, Geoffrey, Humanity in Warfare: The Modern History of the International Law of Armed Conflicts (London, revd edn., 1983). Пробная работа, полезность которой ныне состоит главным образом в обилии исторических примеров, относящихся к периоду с середины XVIII в. до конца Второй мировой войны.

Bull, Hedley, The Anarchical Society. A Study of Order in World Politics (London, 1977). Широко известная и влиятельная книга. Во втором из ее основных разделов исследуется вопрос о том, почему создается международное право и каковы условия его действенности.

Cassese, Antonio, International Law in a Divided World (English trans., Oxford, 1986). Работа включает ярко написанную главу о «международном правовом регулировании вооруженных конфликтов», которое охарактеризовано как «один из ключевых вопросов сегодняшнего дня».

Clark, Ian, Waging War: A Philosophical Introduction (Oxford, 1988). Превосходный краткий анализ феномена войны; на этом анализе и строится все дальнейшее изложение.

Donelan, Michael, Elements of International Political Theory (Oxford, 1990). Тщательно продуманное введение в основные интеллектуальные направления, относящиеся к сфере отношений между государствами в состоянии мира и войны; при этом в поле зрения автора часто попадаются вопросы этики и законов войны.

Draper, G. I. A. D., The Red Cross Conventions (London, 1958). Строго говоря, это одна из тех узкоспециальных работ, которые не предполагалось включать в этот список, однако она является неожиданно легко читаемым толкованием и комментарием, написанным ведущим британским профессиональным экспертом из числа работавших в послевоенный период.

Falk, Richard, Kolko, G., and Lifton, R. J., Crimes of War (New York, 1971). Удобный сборник первоисточников, касающихся принципов и законов, дополненный современными материалами об участии США в военных действиях во Вьетнаме.

Forsythe, David, Humanitarian Politics: the International Committee of the Red Cross (Baltimore, Md., 1977). Уникальное исследование, посвященное тому, как на самом деле действует МККК в рамках международного сообщества, и содержащее большое количество иллюстративного материала за период, начиная с 1945 г.

Howard, Michael, Restraints on War: Studies in the Limitation of Armed Conflict (Oxford, 1979); и того же автора: War and the Liberal Conscience (London 1978 and a revd edn., New Brunswick, NJ, 1986). Первая книга содержит одно из первых в британской литературе описаний МГП, предназначенных неспециалистам. Вторая представляет собой тщательное исследование бед, которые проистекают из той каши в головах, которая имеется по поводу роли вооруженных сил в отношениях между государствами.

Howard, Michael, Andreopoulos, George J., and Shulman, Mark R. (eds), The Laws of War: Constraints on Warfare in the Western World (New Haven and London, 1994). Книга содержит двенадцать хороших статей, посвященных законам войны, начиная с Древней Греции и заканчивая национально-освободительными движениями, а также полезный список литературы для дальнейшего чтения.

Human Rights Watch, Landmines: A Deadly Legacy (New York, 1993). Содержит множество сведений о минной войне – этом тяжелейшем бедствии, получившем печальную известность в последние годы, которое было лишь поверхностно затронуто на страницах моей книги.

Johnson, James Turner, Ideology, Reason and the Limitation of War. Religious and Secular Concepts, 1200–1740 (Princeton, NJ, 1975); и того же автора: Just War Tradition and the Restraint of War: A Moral and Historical Inquiry (Princeton, NJ, 1981). Очень хорошие книги об этических аспектах МГП, написанные специалистом по исследованию религии, использующим исторический метод.

Kalshoven, Frits, Arms, Armaments and International Law, in The Hague Academy ‘Recueil des Cours’ series, vol. 191 (1985-II); и того же автора: Constraints on the Waging of War (ICRC, Geneva, 1987). С точки зрения неспециалиста Кальсховен является тем автором из числа экспертов по МГП, который в наибольшей степени способен помочь разобраться в вопросе. То, что он пишет в равной степени понятно обычному читателю и безупречно с профессиональной точки зрения. К сожалению, эти книги скорее всего окажутся труднодоступными для большинства потенциальных читателей.

Karsten, Peter, Law, Soldiers and Combat (Westport, Conn., 1978). Написанное профессиональным историком исследование факторов, способствующих и препятствующих соблюдению МГП, основанное главным образом на вьетнамском опыте и отличающееся легкостью изложения.

Keegan, John, A History of Warfare (London, 1993). Поскольку в этой великолепной книге война рассматривается как целостный культурный, а не чисто военный феномен, изложение естественным образом включает много материала, посвященного религиозным и этическим принципам, которые люди привносили в военные конфликты на протяжении веков, а также законам и обычаям, вытекающим из этих принципов.

Miller, Richard I. (ed.), The Law of War (Lexington, Mass., 1975). Необыкновенная книга, содержащая беспрецедентное исследование того, каким образом соблюдение МГП обусловливается национальными и региональными культурными особенностями. Однако сфера исследования ограничена противниками США в «холодной войне».

O’Brien, William V., The Conduct of Just and Limited War (New York, 1981). Яркий пример систематического применения правовых критериев к современным войнам, выполненного консервативным католическим экспертом.

O’Connell, Daniel, The Influence of Law on Sea Power (Manchester, 1975). Исключительно информативная работа, посвященная праву войны на море, написанная выдающимся экспертом, профессором международного права, одновременно являющимся офицером военно-морских сил.

Palwankar, Umesh (ed.), Symposium on Humanitarian Action and Peace-Keeping Operations (Geneva, ICRC, 1994). Статьи, опубликованные в этом сборнике, являются полезным дополнением к статье Робертса 1995 г., посвященной проблемам имплементации.

Paskins, Barrie, and Dockrill, Michael, The Ethics of War (London, 1979). Необычная работа, выполненная совместными усилиями философа, специалиста по этике, и современного историка. Приводимые в книге примеры и обсуждаемые вопросы формулируются не в чисто правовых терминах, и тем не менее выводы применительно к МГП достаточно очевидны.

Piccigallo, Philip R., The Japanese on Trial. Allied War Crimes Operations in the East, 1945–1951 (Austin, Tex., 1979). Беспристрастный и живо написанный обзор послевоенных процессов по делам о военных преступлениях японцев, который в отличие от большинства книг на эту тему не ограничивается Токийским Международным военным трибуналом.

Roberts, Adam, and Guelff, Richard (eds.), Documents on the Laws of War (2nd edn., Oxford, 1989). Сборник документов, необходимый для работы с первичными источниками и содержащий обширную библиографию, но ценный также содержащимися в нем краткими толкованиями и критическими комментариями.

Roberts, Adam, ‘The Laws of War: Problems of Implementation in Contemporary Conflicts’. Чрезвычайно полезная статья, не в последнюю очередь тем, что именно она сообщает о процессах по делам о военных преступлениях и преступлениях против человечности, поскольку в этой сфере много чего произошло с того момента, когда настоящая книга увидела свет. Работа опубликована в двух изданиях: Law in Humanitarian Crises, vol. 1, pp. 13–82 (двухтомный сборник, опубликованный Европейской Комиссией в Люксембурге в 1995 г.); Duke Journal of Comparative and International Law (Durham, NC) Vol. 6, No. 1, Fall 1995, pp. 11–78.

Taylor, Telford, The Anatomy of the Nuremberg Trials (New York and London, 1993). Лучшая из «толстых» книг, посвященных Международному военному трибуналу и тому, что происходило на нем. Содержит весьма полезное введение в связанные с этим правовые вопросы. Из числа более популярных книг, вероятно, лучшей является следующая: Airey Neave, Nuremberg (London, 1978). Ее автор, как и автор предыдущей, лично принимал участие в этом великом событии.

Torrelli, Maurice, Le droit international humanitaire (Paris, 1985; no. 2211 в серии Presses Universitaires de France ‘Que sais-je?’). Небольшой и ясно написанный вводный обзор, предназначенный для широкого круга читателей, написанный простым французским языком. Автор – профессор права в Университете Ниццы.

Walzer, Michael, Just and Unjust Wars. A Moral Argument with Historical Illustrations (New York, 2nd edn., 1992). Эта книга, получившая заслуженную известность (первое издание вышло в 1978 г.) написана философом, специализирующимся в области этики. Автор исследует этические качества МГП, обращаясь к множеству тщательно проанализированных трудных ситуаций, относящихся к войнам со времен Древней Греции и до наших дней.

Примечания

1

Когда говорит оружие, закон молчит (лат.). – Прим. перев.

2

Хедли Булл, из текстов которого взяты цитаты (см: Headley Bull, The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics (London, 1977), 184, и его обзор книги: M. Walzer, Just and Unjust Wars в журнале World Politics, 31 (1979 г.), 588–589), в первой из упомянутых работ конкретизирует это важнейшее определение следующим образом: «Насилие не является войной, если не осуществляется от лица политического образования; то что отличает уничтожение людей на войне от простого убийства – это его замещающий и официальный характер, символическая ответственность того политического образования, чьим агентом является убивающее лицо. Равным образом насилие, осуществляемое от лица политического образования, не является войной, если оно не направлено против другого политического образования».

3

The Corfu Channel case: International Court of Justice, Judgement on the merits, 9 Apr. 1949, official report, p. 22 (Leiden, Sijthoff, n.d.).

4

Я использую осторожное выражение «по крайней мере часть норм», имея в виду предостережение, высказанное Теодором Мероном (Theodor Meron, “Geneva Conventions as Customary Law”. AmJIL 81 (1987), 348–370, p. 359), а также учитывая изложение этого вопроса Лаутерпахтом в его авторитетной статье (BYILб 1953, 373 n.): «Международный военный трибунал в Нюрнберге и другие трибуналы по военным преступлениям однозначно подтвердили в отношении обращения с военнопленными, что многочисленные положения Гаагской и Женевской конвенций были просто явными формулировками существующего международного права». Даже Калсховен, не менее авторитетный специалист, чем любой другой современный автор, судя по всему, склонен с осторожностью высказываться по этому вопросу в своей книге: «Нам остается упомянуть, что в соответствии с широко распространенной точкой зрения принципы и правила, содержащиеся [в Гаагских положениях] к моменту начала Второй мировой войны, были настолько широко приняты государствами, что стали частью международного обычного права. После войны эта точка зрения получила свое подтверждение во множестве слов, произнесенных на Международном военном трибунале в Нюрнберге» (Kalshoven F. Constraints on the Waging of War (Geneva, 1987), p. 18). Поддержка МВТ этой точки зрения проявляется в его многократно переизданном решении; раздел, озаглавленный «Право, имеющее отношение к военным преступлениям и преступлениям против человечности», пятый параграф. Соответствующий текст содержится на с. 65 официального издания этого решения Британским управлением по изданию официальных документов (London, 1946, Cmd 6964). C конвенционным и обычным правом тесно связан еще один, несколько меньший дополняющий источник – прецедентное право, определяемое всевозможными судами, которые могут осуществлять правосудие в рамках международного права (многие из которых являются национальными, как, например, суды по морскому призовому праву и военные трибуналы).

5

Есть одна область МГП, которой я, оставаясь в выбранных мною рамках, по-видимому, не уделил достаточно внимания. Речь идет о праве войны на море. Читатель найдет страницы, где говорится о подводных лодках, плавучих госпиталях, минах и блокадах, но он не найдет многих сведений по темам, на которые так много говорилось во время ирано-иракской войны 80-х годов: правила применения силы, смена флага, территориальные воды и зоны военных действий. В качестве оправдания недостаточного освещения этих вопросов я не могу предложить ничего лучше, чем тот факт, что право войны на море всегда было до определенной степени отдельным предметом (чего так всегда желали военно-морские ведомства!) и что теперешние усилия ICRC и других органов по его прояснению и модернизации пока еще ни к чему не привели. Хороший обзор ситуации, существующей на данный момент, дается в работе: Ross Lebow,‘The Iran-Iraq Conflict in the Gulf: The Law of War Zones’, in ICLQ 37 (1988), 629–644. См. также: Dieter Fleck‘Rules of Engagement for Maritime Forces and the Limitation of the Use of Force under the UN Charter’, German Yearbook of IL, 31 (1988), 166–186 и W. J. Fenrick, ‘Legal Aspect of Targeting in the Law of Naval Warfare’, Canadian Yearbook of IL, 29 (1991), 238–281.

6

Наравне и одновременно (лат.). – Ред.

7

Эта обширная тема, по непонятной причине долгое время не замечаемая авторами, пишущими о международных отношениях, наконец была поднята Хедли Буллом и Адамом Уотсоном в работе: Hedley Bull and Adam Watson (eds.), The Expansion of International Society (Oxford, 1984 г.). Мне хотелось бы думать, что моя книга добавляет к этой теме недостающую грань.

8

Мимоходом (фр.). – Ред.

9

Ужасная реальность войны в то время недавно была впечатляюще описана Кристофером Даффи в книге: Christopher Duffy, The Military Experience in the Age of Reason (London, 1987).

10

Montague Bernard, in Oxford Essays (Oxford, 1856), 88—136 at 120.

11

См. его знаменитую книгу: Carl von Clauzewitz, On war, ed by Michael Howard and Peter Paret (Princeton, NJ, 1976), Bk. 8, ch. 2, p. 580. [Русск. пер.: Клаузевиц К фон. О войне. В 2 т. М: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2002. Т. 2. С. 390]

12

David Howarth, A Near Run Thing (London, 1968), 26.

13

Я услышал этот рассказ от него примерно в 1972 г. В его книге (Pierre Boissier, Histoire do Comité Internationale de la Croix-Rouge: De Solférino à Tsoushima. Paris, 1963, 172–176) Людовик XV предстает в ореоле высокой гуманности. Похожая история, где героем выступает дож, приводится в книге: James Morris, Venice (2nd edn., London, 1983). Историю, описанную в следующем предложении, я привожу в своей книге War and Society in Revolutionary Europe (London, 1982), 143 and 312.

14

ДПI, ст. 35(2) – вторая из трех «основных норм» раздела «Методы и средства ведения войны».

15

Обзор (фр.). – Ред.

16

Труд, дело, творчество (фр.). – Прим. перев.

17

В связи с четырехсотлетним юбилеем Гроция (род. 1583 г.) в свет вышли несколько аналитических обзоров его заслуг. Очень хорошая работа, в наибольшей степени имеющая отношение к теме данной книги: Bull, Kingsbury, and Roberts (eds.), Hugo Grotius and International Relations (Oxford, 1990).

18

Жаркие схватки, драки, споры (фр.). – Прим. перев.

19

Часто приводимая цитата. Мне она впервые встретилась в книге: H. Butterfield and M. Wright, Diplomatic Investigations (London, 1966 г.), 91. [Русск. пер.: Гроций Г. О праве войны и мира. М.: Ладомир, 1994. С. 52.]

20

R. Tuck, Natural Rights Theories, their Origin and Development (Cambridge, 1979) 79.

21

Современные авторы, занимающиеся анализом международных отношений, регулярно обращаются к «системе Гроция» и «гроцианской теории», независимо от того, считают ли они его вклад выдающимся (как, например, Хедли Булл) или всего лишь существенным.

22

Поскольку я здесь вступаю в незнакомую мне область гуманитарных наук начала Нового времени, в которой я не более чем любитель, то хотел бы признать убедительным толкование этого фрагмента, данное Петером Хаггенмахером [Peter Haggenmacher] в статье, опубликованной в сборнике: Dufour, Haggenmacher, and Toman (eds.), Grotius et l’ordre Juridique International (Lausanne, 1985), 115–143, 129. и отметить, что вполне понимаю то, что он говорит о неправильной расстановке заголовков глав при переводе. [Русский перевод цитируемого фрагмента: Гроций Г. Указ соч. С. 577.]

23

За это существенное изменение я благодарен ценной статье J. L. Holzgrefe “The origins of Modern International Theory” в Review of International Studies, 15 (1989), 11–26 at p. 21–22.

24

По ходу дела (фр.). – Прим. перев.

25

Я мог бы здесь скептически заметить, что Ваттель также с некоторой двойственностью, свойственной жанру, с настойчивостью высказывался по поводу военной необходимости и интересов государства; его основная идея состоит в том, что каждая нация сама определяет, чего от нее требует совесть.

26

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998. С. 20.

27

Моими основными наставниками (между различными интерпретациями которых я стремился найти наиболее адекватный путь) были авторы следующих работ: F. H. Hinsley, Power and the pursuit of Peace (Cambridge, 1967); Grace Roosevelt, Reading Rousseau in the Nuclear Age (Philadelphia, Pa., 1990); Stanley Hoffman and David Fidler, Rousseau on International Relations (Oxford, 1991). Пользуясь случаем, я хотел бы выразить благодарность за те огромные усилия, которые приложил Дэвид Фидлер [David Fidler] несколько лет назад, чтобы помочь мне увидеть этот раздел моей книги глазами юриста.

28

Резюме идей Руссо, изложенное Эндрю Харреллом [Andrew Hurrell] в частной беседе.

29

Тем более (лат.). – Прим. перев.

30

Вопрос о степени и особенностях влияния Руссо на Французскую революцию остается спорным, но нет никакого сомнения в том, что так или иначе это влияние было весьма значительным. Дух, пронизывающий текст «Марсельезы», и риторика 1792–1793 гг., нацеленная на всеобщую социальную мобилизацию для ведения национальной войны, не слишком укладываются в пацифистские изречения «Общественного договора».

31

Что касается границ и расстояний, то между потенциальными блокирующими державами и их возможными жертвами, а также между самими потенциальными блокирующими державами всегда велись споры. На эту тему можно найти информацию в работе: W. E. Hall, International Law (8th edn., Oxford, 1924), 857, n. 1 and 923, где в указателе последовательно идут: «Английская и американская теория», «Французская теория», «Английская и американская практика», «Предпочитаемая английская практика».

32

Моральные правила, нравственные устои (лат.). – Ред.

33

В наиболее полном сборнике документов МГП Шиндлера и Томана (D. Schindler, J. Toman) этот документ идет как Numero Uno.

34

Благопристойно, прилично, надлежащим образом (фр.). – Ред.

35

Они также воспроизведены в сборнике Шиндлера и Томана под вторым и третьим номерами. По предложению Императорского Российского Кабинета в Санкт-Петербурге была собрана военная международная комиссия с целью обсудить возможность запрещения употребления во время войны между цивилизованными народами известного рода снарядов, и по определении этой комиссией на основании взаимного соглашения технических границ, в которых

36

Shindler and Toman, 214–215. Ей предшествовали резолюции Конференции 1863 г., которыми был учрежден Красный Крест.

37

Дословно (лат.). – Ред.

38

О том, как право войны обычно прочитывается экспертами по международному гуманитарному праву, многое говорит тот факт, что в комментариях, содержащихся в двух лучших сборниках документов, выпущенных на английском языке, – в швейцарском, на который мы ссылались выше, и в оксфордском (Roberts and Guelff) – вообще ничего не говорится об этой преамбуле.

39

Я использую терминологию, которая, если и не была изобретена Мартином Киделом, то во всяком случае эффективно им использовалась, разъяснялась и стала широко известна благодаря его книге: Martin Ceadel, Thinking about Peace and War (Oxford, 1987).

40

Я не смог подобрать более подходящего термина для обозначения общественно-политической тенденции, свойственной тому неразборчивому большинству европейцев, которые, по-видимому, любили войну или мирились с ней. См. мою книгу Humanity in Warfare, гл. 3, раздел 1.

41

Попутно, одновременно (лат.). – Ред.

42

Здесь: до умоисступления (лат.). – Ред.

43

Этот вопрос затрагивает Дрейпер в своей наводящей на размышления статье: Draper G.I.A.D., “Implementation of International Law in Armed Conflicts”, International Affairs, 48 (1972), 46–69, 55–56.

44

См.: Daniel O’Connell, The Influence of Law on Sea Rower (Manchester 1975), 82–84. Д-р. Воган Лоув (Dr. Vaughan Lowe) в личной беседе со мной отметил, что идея О’Коннела вряд ли применима к ситуации, когда упомянутый корабль-жертва – это единственный корабль в районе инцидента.

45

В английском языке эти два понятия обычно выражаются однокоренными словами: bombardment – артиллерийский обстрел на суше или на море; bombing – бомбардировка с воздуха. – Ред.

46

Женевский протокол о запрещении применения на войне удушливых, ядовитых или других подобных газов и бактериологических средств. – Ред.

47

Гаагские правила ведения воздушной войны 1923 г. приведены с комментариями в сборнике: Roberts and Guelff, 121–135. На с. 147–151 той же книги есть все, что должно быть сказано о «Протоколе 1936 г. касательно Правил подводной войны, изложенных в части IV лондонского Договора от 22 апреля 1930 г.» (The 1936 Procès-Verbal relating to the Rules of Submarine Warfare set forth in Part IV of the Treaty of London of 22 Apr. 1930).

48

«Пакт Рериха» приведен в сборнике Шиндлера и Томана (Schindler and Toman, 653–655); это один из нескольких «первых шагов» в гуманитарной области и в сфере защиты прав человека, предпринятых Организацией американских государств (ОАГ), точнее ее предыдущими инкарнациями.

49

См.: Edward M. Spiers, Chemical Warfare (London, 1986), 37; David Omissi, Air Power and Colonial Control: The Royal Air Force 1919–1030 (Manchester, 1990).

50

Задние мысли (фр.). – Прим. перев.

51

Идеологической ненавистью (лат.). – Прим. перев.

52

Добросовестный (лат.). – Прим. перев.

53

Недобросовестный, злонамеренный (лат.). – Прим. перев.

54

Проведенное Франсуазой Хэмпсон (Françoise Hampson) сравнительное исследование американского и британского понимания права применительно к санкционированной ООН акции против Ирака в начале 1991 г. привело ее к предположению, что «Королевские ВВС и британская армия, хотя и не были готовы идти на ненужный риск, были готовы пойти на больший риск ради уменьшения опасности для гражданского населения». См. ее статью в: Proceedings of the American Society of International Law, 45–54, at 53. Я должен отметить, что раздел «Правила для командиров» в целом достойных всяческих похвал «Правил ведения боя для солдат, принимающих участие в операции „Правое дело“» («Rules of Engagement issued to soldiers who fought in Operation Just Cause») – речь идет об интервенции США на Панаме в декабре 1989 г. – включает следующее положение: «Не подвергая опасности ваше подразделение и не рискуя успехом выполнения боевого задания, примите меры, чтобы минимизировать риск для гражданского населения». См.: Army Times, 13 Aug. 1990, 11–12.

55

Свою столь нелицеприятную характеристику я оправдываю тем, что история прав человека со времени их первого упоминания в Уставе ООН и канонизации во Всеобщей декларации прав человека складывалась отнюдь не благополучно. Достаточно сказать, что лишь меньшинство государств объявило, что они будут следовать документам, имеющим обязательную силу, таким как пакты и конвенции, и в соответствии с ними будут сами соблюдать права человека и выполнять соответствующие нормы. Большинство же, возглавляемое США, на обсуждениях как в ООН, так и в ОАГ предпочитало ограничиться декларативными призывами.

56

Некоторое представление о деликатности задачи правильного выбора слов и знаков препинания в обвинительных заключениях можно получить из следующих работ: Oppenheim. 575 n.5: Bradley F. Smith, Reaching Judgment at Nuremberg (London, 1977), 60.

57

Оба выражения традиционно переводятся на русский язык одинаково, хотя более точным, буквальным переводом словосочетания «human rights» было бы «человеческие права». Исторически более раннее выражение «rights of man» несет в себе некоторую двусмысленность, так как в английском языке слово «man» обозначает одновременно «человек» и «мужчина», и употребление фразы «rights of man» может ассоциироваться с тем периодом истории, когда «права человека» уже были провозглашены, но мужчины и женщины пользовались разными правами. – Ред.

58

В крайней ситуации (лат.). – Прим. перев.

59

Pictet’s Commentary, i. 20.

60

Ibid. 21.

61

Final Record III, 96.

62

Paul de la Pradelle, La conférence diplomatique et les nouvelles conventions de Genève (Paris, 1951), 186.

63

UK: FO, 369/4153 K. 5651, совещание делегации 3 июня 1949 г. Final Record, IIA, 69.

64

US: 514.2 Geneva/6-2749; телеграмма от 27 июня 1949 г.

65

Pictet’s Commentary, I. 22–23. Final Record IIB.522–523, III. 99.

66

Короткая жизнь преамбулы и ее печальный конец хорошо описана делегатом Святейшего Престола монсеньором Бертоли в: Final Record IIB. 522–523.

67

Willard B. Cowles, in PASIL, 43 (1949), 121.

68

Draper, Red Cross Conventions, 24.

69

Ibid. 48. См. также то, что он говорит на с. 45.

70

Более поздняя работа, о которой идет речь: The Geneva Conventions of 1949 in The Hague Academy series, Recueil des Cours,1965 (I), 61 ff.

71

R. Quentin-Baxter, “Human Rights and Humanitarian Law; Confluence or Conflict?” in Australian Yearbook of International Law, 1985, 94—111 at 102.

72

Резолюция XXIII Международной конференции по правам человека воспроизведена в: Schindler and Toman, 197–198. За ней следует на стр.199–200 резолюция ГА 2.444 от 19 декабря 1968 г. Два основных отчета Генерального секретаря ООН по вопросу об «уважении к правам человека в вооруженных конфликтах» – документы ООН А/7720 от 20 ноября 1969 г. и A/8052 от 18 сентября 1970 г. Части 9 и 10 последнего документа можно найти в: Leon Friedman (ed.). The Laws of War (2 vols., 1972). Эти документы очень хороши, и жаль, что получить доступ к ним довольно трудно.

73

С момента заключения конвенции именуется «декларацией Мартенса» в честь ее признанного автора Федора Мартенса, юридического эксперта русской делегации.

74

См.: Edward M. Spiers, Chemical Warfare (London, 1986), ch. 4.

75

На себя посмотри (лат.). – Прим. перев.

76

Заметное исключение составляет работа: Paul de La Pradelle, La conférence diplomatique et les nouvelles conventions de Genève du 12 aôut 1949 (Paris, 1951). Ее автор – представитель выдающейся династии юристов-международников (одному из более ранних членов которой, Альберу Жуффре де Лапраделю [sic], мы обязаны великолепной историей Гаагской конференции: Albert Geouffre de Lapradell, Сonférence de la paix, La Haye (Paris, 1990)), был профессором в университете Экс-ан-Прованса и делегатом от Монако на Дипломатической конференции. Он, несомненно, писал не только для своих коллег, но и для более широкой аудитории.

77

CAN 619–400 c. Letter signed S. Morley Scott to Ministry of External Affairs, 15 Sept. 1944.

78

Я обрисовал настроения британских чиновников в своей статье «Making the Geneva Conventions of 1949: The View from Whitehall» in: Jean Pictet, Festschrift (ed. C. Swinarsky, Geneva and The Hague, 1984), 5—15.

79

Эти события в Великобритании занесены в хронику и характерным образом отретушированы: FO369/3592, K. 17349, 17350, 17355—17356 and 17358.

80

Записи, сделанные Ламарлем (Lamarle) в ходе беседы с Жаком Шеневьером (Jacques Cheneviere) в: FR: Directions des Unions Internationales, Inv. 84—40

81

Словечко «монархо-фашисты» приводится по докладу принца Фредерика де Мерода (Prince Frédéric de Mérodе) на Стокгольмской конференции; см.: Mieux Vivre, Sept. 1948 (это издание – ежемесячный журнал бельгийского Общества Красного Креста).

82

Грубость, отмеченная в депешах, направленных из Стокгольма и Праги в Великобританию: FO 360/3969, K. 9831 and 9878.

83

Это изложение частично основано на детальном меморандуме Управления международных союзов (Direction des Unions Internationales), посвященном Стокгольмской конференции и датированном 3 сентября 1948 г.; см.: FR: 8.3.15, Croix-Rouge Internationale: Dossier General, relations avec l’ONU.

84

Доклад Джеймса Т. Николсона (James T. Nicholson) от 4 сентября 1946 г. на Предварительной конференции обществ Красного Креста в Женеве 26 июля – 3 августа 1946 г.; см.: AM RC: 041. IRC, Prelim. Conf. 1946, p.7.

85

UK: FO 369/3969, K. 8961 and 9000.

86

UK: FO 369/3968, K. 5419.

87

9-е совещание Межминистерской комиссии, 17 января 1947 г.; in FR: Serie Union, CI. (мой перевод на английский. – Дж. Б.).

88

UK: FO 369/4144, K.2447: копия переписки между французским посольством в Вашингтоне и Государственным департаментом, январь 1949 г., и протокол британского Министерства иностранных дел, составленный Джоном Александером (John Alexander). Председатель делегации США на Конференции правительственных экспертов в 1947 г. Альберт Е. Клаттенберг (Albert E. Clattenburg) в «секретной» части своего доклада (от 16 августа 1947 г.) заметил, что «за тем, что ими [европейскими техническими экспертами] говорилось открыто, чувствовалось тревожное ожидание того, что новая оккупация их стран может произойти в любое время. Этот едва прикрытый страх был так же силен у предположительно просоветских делегаций Польши и Чехословакии, как и у голландской, норвежской и бельгийской, а также у французской делегации, по крайней мере частично находившейся под влиянием коммунистов». US: Diplomatic Papers, 514.2 Geneva/8-2647.

89

Европейские лидеры кампании против МККК все эти годы, разумеется, действовали в сговоре с американским Красным Крестом. Их планы, совещания и конференции приносили им определенные результаты по некоторым финансовым и административным вопросам, вызывающим у них особое беспокойство. Но им не удалось сдвинуть МККК с того, что Комитет считал своей прерогативой относительно Женевских конвенций в военное время; и как бы американский Красный Крест ни желал поддерживать этих так называемых интернационализаторов с 1946 по 1948 г., никаких свидетельств того, что он это делал в 1949 г., по-видимому, нет.

90

AUST RC: копия доклада, сделанного К. Дж. Уайтом (C. G. White) из Новой Зеландии для своего национального общества Красного Креста. Он отмечает факт коалиции между Американским Красным Крестом и воинствующими европейскими сторонниками Лиги, а также, что представляет особый интерес, приводит обобщенные данные о допускавшемся во время войны несанкционированном (а в ряде случаев неуместном) использовании эмблемы Красного Креста и о том, как Германия в некоторых случаях давала разрешение на это.

91

UK: FO 369/3969 K. 10003. Гарднер, чиновник военного министерства, в 1949 г. стал одним из самых эффективных членов британской делегации на Дипломатической конференции. Большинство сочли его несносным. Самая мягкая оценка из всех, что мне удалось найти, была приведена в отчете шведской делегации от 10 мая 1949 г. Жалуясь на то, что работа идет медленно, главным образом из-за британцев, делегаты сообщают, что «мы все здесь окутаны духом достойного уважения, но напыщенного м-ра Гарднера», SW: HP/30/B, File XXII (этот фрагмент, как и большинство других шведских отчетов, которыми я пользовался, любезно переведен для меня Гиллом Рюдином (Gill Rydin)).

92

По ходу дела, в пути (фр.). – Прим. перев.

93

Наказ (фр.). – Ред.

94

Источники и другие детали см. ниже, там, где этот эпизод рассматривается более подробно.

95

О реакции британцев и американцев на Стокгольмский вариант см. доклад Гарднера в: UK: WO 32/14872 и его процитированное выше сопроводительное письмо, ссылка на которое дана в сноске 16. То, что он говорит о некоторых американцах, которые выразили удивление частным образом, подтверждается в отношении «большинства стран» австралийским представителем Дж. Д. Мак-Атиром (J. D. McAteer), см: AUST: A. 1838, 1481/1 part I (А) no. 95; а также представителем Австралийского Красного Креста в более позднем письме: A. 462, 846/11(1).

96

UK: FO 369/4146 K. 3023, 3145, 3258, and 4147 К. 3449.

97

UK: FO 369/4147 K. 3637.

98

SW: HP/30/B, Files XXI–XXIII passim. В официальном отчете главы шведской делегации особо отмечено, что впервые с момента окончания войны Финляндия появилась на международной конференции. Можно предположить, писал он, что она вела себя так из осторожности, но «насколько я могу судить, не было такого случая, чтобы советская делегация пыталась оказывать влияние на позицию финнов».

99

The 1947 Brazilian на стр. 8 доклада Клаттенберга, процитированного выше в примечании 13. О других латиноамериканцах см: US Dip: 514.2 Geneva, 7-649 and 7-1149.

100

UK: FO 369/4164 K. 10540. Предварительный вариант отчета Крейги по итогам конференции, датированный 4 ноября 1949 г., параграфы 25–32.

101

UK: FO 360/4148 K. 3792 and 4151 K. 5008. Крейги в процитированном параграфе 20 доклада добавляет, что Дилон «часто выражал свои взгляды в таких резких выражениях, что вызывал среди участников конференции общее недовольство».

102

Помимо документов, указанных в прим. 14, см. также 4150 К. 4903.

103

UK: FO 369/4157 K. 6841. Но СССР по некоторым практическим вопросам присоединился к Великобритании, как время от времени признавал Крейги в своих отчетах.

104

CAN: 619-B-40 vols 3 and 5 passim.

105

UK: FO 369/4151 K. 5011. Описано полковником Сэйерсом (Col. Sayers).

106

UK: FO 369/3969 K. 9347, letter of 11 Aug/ 1948.

107

UK: FO 369/3969 K. 9522.

108

Отчет Гарднера о Стокгольмской конференции; см. прим. 16 выше.

109

Final Record IIA, 18 and 91; IIB, 231–232.

110

Ссылку на циркулярное письмо см. выше в прим. 19. «Огромное число поправок» критикуется полковником Ходжсоном в пп. 1 и 6 его итогового отчета; AUST: A. 1838, IC 1481/1 pt. 3. Американцы также сочли их навязчивыми, см. радиограммы 514.2 Geneva/5-249 and 5-949. В последней говорится: «Надежда на изменение тактики британцев не осуществилась, несмотря на тесное взаимодействие. Это ситуация, достойная сожаления, поскольку мы продавливали позицию, противостоящую им практически по всем процедурным вопросам… Британцы, бесспорно, теряют голоса, таким образом снижая свои возможности помочь нам по некоторым важным пунктам, по которым мы на них рассчитывали».

111

Например, делегация США жаловалась в своей радиограмме в Вашингтон от 1 мая 1949 г.: «Многие делегаты Комитета III [по Конвенции о защите гражданского населения] были абсолютно некомпетентны в предмете, у них не было инструкций по военным аспектам и по аспектам, связанным с безопасностью, а то вообще не было никаких инструкций». US: 514.2 Geneva/5-1749, para.11.

112

Официальный список в Final record I представляет его как «Его Превосходительство Георг Кон (Georg Сohn), доктор права, чрезвычайный посол и полномочный представитель».

113

UK: FO 369/4164 K. 10667, 7 Nov. 1949, комментарии по проекту Крейги. Его коллега по Министерству внутренних дел Спик (Speake) уже выдвигал подобные жалобы в начале июня; 4154 К. 5949.

114

С учетом необходимых изменений (лат.). – Ред.

115

Копии отчетов об этих послевоенных форумах были любезно предоставлены из архивов Австралийского общества Красного Креста его генеральным секретарем госпожой Норин Миноуг, когда я посетил ее в штаб-квартире общества в начале 1984 г.

116

AM RC: 041.IRC, Prelim. Conf. 1946.

117

«Окончание военных действий и будущие задачи Красного Креста» («La fin des hostilités et les taches futures de la Croix-Rouge»), 370-е циркулярное письмо Красного Креста центральным комитетам национальных обществ Красного Креста. Переведенный мной фрагмент находится почти в самом конце документа.

118

Pictet;s Commentary, IV. 123. Довоенное движение в этом направлении разъяснялось в «Меморандуме МККК правительствам воюющих государств» (ICRC Memorandum to Belligerents’ Governments, 15 May 1944), раздел «Населенные пункты и санитарные зоны, населенные пункты и зоны безопасности» («Localités at zones sanitaires, localités et zones de sécurité»).

119

Так называемые (фр.). – Прим. перев.

120

См. документ, процитированный выше в прим. 13 (p. 1).

121

См. документ, процитированный выше в прим. 33 (para. 8).

122

UK: FO 369/4149 K. 4768, записи 6-го совещания британской делегации. Этот обмен репликами описывается в аналогичных выражениях в Final Record IIA, 622.

123

Предпринятое где-то перед началом работы Дипломатической конференции правительством Нидерландов тактичное наведение справок по поводу того, стоит ли инициировать пересмотр Гаагского корпуса права, c тем чтобы привести его в соответствие с тем, что разрабатывается в Женеве, ни к чему не привело. По-видимому, об этом эпизоде известно не многим больше, чем изложено в статье Кальсховена в сборнике: van Panhuys et al. (eds.) International Law in The Netherlands 3 (Alphen a.d. Rijn and New York, 1980), 289–335 at 293–294. Единственное упоминание об этом, которое я встречал, – это копия aide-mémoire (памятной записки. – Прим. перев.), направленной из Берна в Лондон, датируемой, видимо, 10 июля 1947 г. в: AUST: IC 46/81/7; ее цель – известить британское правительство, что у Нидерландов нет возражений против проекта Швейцарии/МККК.

124

Среди прочего (лат.). – Прим. перев.

125

Добросовестно (лат.). – Прим. перев.

126

Ревностным поборникам (исп.). – Прим. перев.

127

См. документ, процитированный выше в прим. 13 (pp. 6–8 passim).

128

UK: FO 369/3794 K. 8146; изложение этого эпизода самим Сатоу.

129

Final Record IIB, 504.

130

UK: FO 369/4147 K 3637 and 4148 К. 3947.

131

UK: FO 369/4148 K. 4555.

132

Кэ-д’Орсэ (Quai d’Orsay) – неофициальное наименование Министерства иностранных дел Франции по названию набережной р. Сены, где расположено здание министерства. – Ред.

133

US: 514.2, Geneva, 5-249, радиограмма от 2 мая 1949 г. Крейги в своем отчете о первой неделе работы конференции от 4 мая высказывает мнение, что «этот «медовый месяц» не продлится долго, потому, что русская делегация отчетливо стремится к принятию стокгольмского варианта текстов в своей крайней форме», что будет поддержано «не только славянами, но и так называемыми „гуманистами“». FO 369/4149 K. 4590.

134

CAN: 619-8-40, том 5.

135

Например, высказывания Морозова и других выступавших 6 и 10 мая на заседании Комитета 3; Final Record IIA, 645–651.

136

UK: FO 369/4153 K. 5618, письмо от 9 июня.

137

US: 514.2 Geneva, 5-1749, радиограмма от 17 мая.

138

UK: FO 369/4154 K. 5952, приложено к 8-му сообщению Крейги от 21 июня. Обмен репликами, о котором идет речь, опубликован в: Final Records IIA, 716–719.

139

AUST: А. 1838, IС 1481/1 pt. 3, para. 11.

140

UK: FO 369/7425, телеграмма в Министерство иностранных дел из британского посольства в Вашингтоне.

141

Ibid., инструкции, полученные Крейги из Министерства иностранных дел.

142

CAN: 7949-AK-40, vol. 1; подборка писем и др. документов за период с 7 июля по12 августа.

143

Так оценивала ее канадская делегация в своем сообщении в Оттаву 12 августа. Ibid.

144

Сообщение ТАСС из Женевы, опубликованное в «Правде» от 12 августа под заголовком «В защиту высочайших принципов гуманизма»; полный перевод в: CAN: 619-B-40, vol. 5.

145

Final Records IIB, 508.

146

Проникновение в детали (фр.). – Ред.

147

La Pradelle, La conference diplomatique, 40.

148

Final Records IIВ, 504. Де ла Прадель точно отметил политические следствия, вытекающие из этой речи. Крейги заметил в своей 12-й депеше от 12 августа, что короткая речь Болла «без сомнения произвела сильное впечатление на некоторых из колеблющихся».

149

Final Record IIB, 527–531.

150

Предложения появились как Статьи 12 и 12 (b) стокгольмского текста.

151

UK: FO 369/4151 K. 5299.

152

Приведенная выше телеграмма сопровождалась другой, «секретной и срочной», от одного сотрудника Министерства внутренних дел другому по поводу планов эвакуации гражданского населения в случае чрезвычайной ситуации и того, насколько слабо эти планы соотносятся с предложением о госпитальных зонах и зонах безопасности. Но как бы то ни было, говорилось в ней, «мы не хотим, чтобы наши планы обсуждались на публике, и должны полагаться на уже представленный аргумент о том, что в маленькой стране, такой как Великобритания, будет неэкономично организовывать зоны безопасности на предложенной основе. Даже если наши районы приема подпадают под определение зон безопасности, мы не хотим быть обязанными раскрывать их местоположение другим странам в мирное время».

153

US:514.1 Geneva/6-749, 7 June 1949, радиограмма Харрисона в Государственный департамент.

154

Просто (фр.). – Прим. перев.

155

CAN: п. 15 Меморандума от 10 сентября 1949 г. старшего из двух представителей Министерства национальной обороны на конференции, полковника Джона Кроуфорда (Col. John Crawford) из Управления медицинской службы (ротапринт). Господин Дэйкр Коул (Dacre Cole) из Исторического отдела Министерства иностранных дел очень помог мне во время моего визита в Оттаву в начале 1985 г., но не сумел найти в тот момент никаких официальных отчетов его страны о конференциях 1947–1949 гг. Позднее он обнаружил данный документ и любезно переслал его мне. Его источник не установлен.

156

См. документ, процитированный выше в прим. 13 гл. 4 (p. 4).

157

Этот вопрос обсуждается ниже.

158

См. ссылку выше в прим. 6.

159

FR: анонимный меморандум без даты, напечатанный на желтой бумаге, внесенный в опись просто под названием «Fédération Nationale des Déportés et Internés de la Résistance». Представляется весьма вероятным, что это был план выступления Дюамеля на совещании комитета Ламарля 10 января 1947 г. В оригинале написано не «предпосылка» («hypothèse»), а «гипноз» («hypnose»), но я думаю, что это опечатка.

160

SW: HP/30/B, File XXI, отпечатанный на машинке четырехстраничный меморандум профессора Торстена Гиля (Torsten Gihl), юридического советника Министерства иностранных дел Швеции, от 21 марта 1949 г., любезно переведенный для меня Уллой Монберг (Ulla Monberg). Автор демонстрирует исключительную осмотрительность д-ра Кона из Дании.

161

В массовом порядке (фр.). – Прим. перев.

162

Дрейпер отмечает в книге «Конвенции Красного Креста»: «Это вопрос объективного определения, и он не решается на основе мнения военного начальника в момент разрушения» (Draper, Red Cross Conventions, p. 21). Как такое мнение могло бы соотноситься с решением Рендулича (о нем идет речь ниже, в части III), я оставляю на суд профессиональных юристов.

163

Тем более (лат). – Ред.

164

US: 514.1 Geneva/4-2249, 2549, 2949 and 5-249. Эти документы демонстрируют, что глава делегации энергично возражал против давления армии, требовавшей отойти от позиций, принятых США в Стокгольме, и что армия, соответственно, несколько изменила свои требования.

165

Предметом недовольства США было то, что американскому Красному Кресту не было позволено во время Второй мировой войны направить корабли с гуманитарной помощью в зоны, занятые японцами, чтобы облегчить участь удерживаемых там гражданских лиц (категориям, находящимся в бедственном положении). Государственный департамент и американский Красный Крест были готовы финансировать снаряжение кораблей и заранее разработать маршруты с «гарантией безопасности следования». Опыт Великобритании в годы Второй мировой войны побуждал ее представителей видеть вещи в ином свете. Воспоминания о нехватке судов и отказе Министерства ВМС даже думать об увеличении их числа, ограничиваясь ad hoc (ситуативными. – Прим. перев.) мероприятиями, привели к возникновению разногласий между англичанами и американцами, которые прослеживаются в: US: 514.2 Geneva/2-2548 and 7-1648: UK: FO 369/3968 K. 5862, paras. 126–136.

166

Разрешением этой трудной ситуации стала ст. 23 Конвенции о защите гражданского населения. Тьерри Хенч полагал, что она не была эффективна во время гражданской войны в Нигерии 1967–1970 гг. (Thierry Hentsch, Face au Blocus (Geneva, 1973), 126–128).

167

US: 514.2 Geneva/4-2549.

168

US: 514.2 Geneva/5-249, телеграмма от 2 мая 1949 г.

169

Ibid.

170

Судебный процесс, проходивший в американском военном суде в г. Нюрнберге в 1947–1948 гг., на котором несколько немецких генералов и один адмирал, работавшие в Верховном главнокомандовании вооруженных сил Германии, обвинялись в совершении военных преступлений на оккупированных территориях. Большинство обвиняемых были осуждены на различные сроки тюремного заключения. – Ред.

171

Судебный процесс, проходивший в американском военном суде в г. Нюрнберге в 1947–1948 гг., на котором ряд германских генералов, командовавших войсками в Юго-Восточной Европе, были обвинены во взятии и расстрелах заложников из числа гражданского населения. Большинство обвиняемых были осуждены на различные сроки тюремного заключения. – Ред.

172

С лишением права общения и переписки. – Прим. перев.

173

Final Record IIB, 516. Опасения Карри по этому поводу разъясняются в Pictet’s Commentary в части, посвященной Конвенции о защите гражданского населения, вместе с поучительным разбором многочисленных труднопреодолимых различий между французскими и английскими текстами. Сделанный в результате безрадостный вывод, приведенный на с. 58, состоит в том, что эта статья – «важная и достойная сожаления уступка государственной выгоде. Больше всего следует опасаться того, что широкое применение статьи может, в конечном итоге, привести к появлению категории гражданских интернированных, которые будут лишены нормального обращения, т. е. такого, которое установлено конвенцией, и будут удерживаться в условиях, которые практически невозможно контролировать».

174

UK: FO 369/4155 K. 6165, 4156, K. 6272 and 6382. US: 514.2 Geneva/3-1449, 4-149 and 5-949.

175

US:514.2 Geneva/8-449, телеграмма от 4 августа. См. эту дискуссию в: Final Records IIB, 424–431. На той стадии это еще была ст. 59 стокгольмских текстов, но в конце концов превратилась в ст. 68 4-й Женевской конвенции, каковой и остается.

176

Сформулировать это таким образом, разумеется, означает принять классическую точку зрения, принятую в рамках права войны, на гражданское лицо как на человека, не являющегося военнослужащим, и на интересы гражданского населения как не четко отделенные от интересов военнослужащих. Но дело обстоит совершенно другим образом, если посмотреть на него глазами тех, кто воспринимает вооруженные конфликты, исходя из традиции народных и революционных войн.

177

Цитируется в ходе тщательного анализа данного вопроса, который был проведен Межминистерским комитетом по Женевским конвенциям под председательством У. Х. Гарднера; см. параграф 40 отчета комитета (май 1948 г.), в: UK: FO 369/3968 K. 5861. (два экземпляра этого очень длинного и содержательного документа можно найти в: AUST: A 4311/152/2).

178

Final Records IIB, 268. Крейги считал, что с Коном очень трудно иметь дело, и описывал его в своем последнем отчете как «узколобого и упрямого человека», «невосприимчивого ни к доводам разума, ни к аргументам», и т. п. UK: FO 369/4164 K. 10540, para. 38.

179

«Внутренние силы Франции» – официальное самоназвание бойцов французского Сопротивления на поздних этапах Второй мировой войны. – Ред.

180

Источники этих нововведений, восходящие к Второй мировой войне, достаточно широко описаны в Pictet’s Commentary, iii, 52–64.

181

См. отчет, процитированный в гл. 4, прим. 13 (p. 5).

182

UK: FO 369/4150 K. 4769; отчет о заседании Комитета II 17 апреля, в: Final Record II A, 141–143.

183

Главным образом (фр.). – Ред.

184

Вышедшие из строя (фр.). – Прим. перев.

185

Pictet’s Commentary, i. 190. Draper, Red Cross Conventions, 78–79. Дрейпер здесь обнаруживает некоторую причудливость мышления. Он анализирует статью в таких терминах, исходя из которых можно предположить, что в реальности имеют значение ситуации, подобные Сольферино, приводит примеры исключительно из англо-американского опыта Второй мировой войны и уклоняется от трудностей, связанных с «сопротивлением».

186

Pictet’s Commentary, i. 139; Draper, Red Cross Conventions, 76–77 and n.

187

David Howarth, Pursued by a Bear: An Autobiography (London, 1986), 108.

188

Это приложение, не приведенное в Roberts and Guelff, имеется в Schindler and Toman, 609–616. Специалисту следует также использовать для справок работу: Philippe Eberlin, ‘La modernisation de la signalisation protectrice et les communications des unités et moyens de transport sanitaire’, в Pictet Festschrift, 47–75; и статьи того же автора: ‘The protection of Rescue Craft’ IRRC no. 246 (1985); ‘Underwater Acoustic Identification of Hospital Ships’, IRRC no. 267 (1989).

189

Об этой оговорке можно прочитать в Roberts and Guelff, 332, под заголовком «Албания». Как видно из изложенного там же на с. 333 под заголовком «Болгария», с ней были согласны также это государство, СССР, Белоруссия, Украина, Чехословакия, Польша, Восточная Германия, Китай, Северная Корея и Северный Вьетнам.

190

Принятое для конкретного случая (лат.). – Прим перев.

191

Pictet’s Commentary, iii. 414.

192

Ibid., 415. Курсив мой. – Дж. Б.

193

Final Record IIB, 303–311, откуда взяты все процитированные ниже фразы. Год с небольшим спустя склонность Северной Кореи называть американских пленных «военными преступниками» показала, что беспокойство западных стран не было необоснованным.

194

CAN: 619-B-40, vol. 2; сообщение от 2 мая 1948 г.

195

См. отчет Ходжсона, процитированный в гл. 4, прим. 33 (p. 105). В Final Records IIB, 198 приводятся результаты голосования: 23: 19: 4. По словам Ходжсона, «многие делегаты не присутствовали на заседании».

196

Самолюбие (фр.). – Прим. перев.

197

UK: FO 369/4149 K. 4765 and 4152 K. 5509. Этот документ проливает свет на происходившие за кулисами события.

198

Ссылки на это периодически попадаются в дипломатических архивах Великобритании; показательными являются FO 369/3593 K. 17428-9 and 3795 К. 8957, а также вся папка 371/64259.

199

С. 14952 в папке, упомянутой в прим. 34.

200

Final Record IIA, 449–450.

201

Ibid. 462.

202

Из преамбулы к докладу третьей комиссии («Комиссии по условиям и защите гражданского населения в военное время») на Конференции правительственных экспертов в апреле 1947 г. (Geneva, ICRC), 270.

203

Дрейпер дает полезный обзор предыстории этого вопроса в книге Red Cross Conventions.

204

UK: FO 369/3970 K. 12091.

205

UK: FO 369/4144 K. 2680.

206

Draper, Red Cross Conventions, 51.

207

UK: FO 369/3966 K. 2487. Также см. в: WO 32/13094.

208

Мой перевод фрагмента, взятого из работы: Yves Sandoz, ‘Appel du CICR dans le cadre du conflit entre l’Irak et l’Iran’, in Annuaire française de droit international, 29 (1983), 161–173 at 170.

209

Наиболее доступный и тщательный (насколько позволяет небольшой объем) обзор этой сложной темы из известных мне представлен в работе: François Bugnion, ‘Le droit humanitaire applicable aux conflits armés internationaux: Le problème du contrôle’, in Annales d’Études Internationales, 8 (1977), 19–61. Пользуясь возможностью, хочу выразить глубокую благодарность господину Бюньону за его великодушие и терпение, проявленное им в тех трех случаях, когда он помогал мне понять некоторые вопросы, связанные с МККК, в которых он обладает богатым опытом.

210

Final Record IIB, 18–20, 57–58, and 110. Эти фрагменты демонстрируют, как термин «изучать» появляется в дискуссии в качестве ближайшего, какой только смогли найти авторитетные тяжеловесы, суррогата для термина, который не значил бы вообще ничего; к нему приближались «следить», «обследовать» и «наблюдать». Тем не менее, не желая полностью раскрывать свои карты, они последовательно отклоняли попытки СССР добавить оговорку, сохраняющую суверенитет.

211

UK: FO 369/4150 K. 4975; записи 10-го совещания делегации Великобритании, состоявшегося 3 мая.

212

Так это положение формулируется в ЖК3 и ЖК4. Последняя фраза была удалена из текста ЖК1 и ЖК2. Из фрагмента Final Record IIB, 344–346 можно увидеть, как срывались попытки СССР оставить ее в их тексте.

213

Final Record IIB, 59.

214

UK: FO 369/4153 K. 5652; записи заседания британской делегации 3 июня.

215

U.N. Economic and Social Council (Экономический и социальный совет ООН). – Ред.

216

FR: S.3.15 (то же, что и в прим. 8 гл. 4); документ датирован 2 августа 1948 г.

217

Доклад Клаттенберга (pp.11–12), см. ссылку в прим. 13 гл. 4.

218

Доклад Клаттенберга, 12. Автор продолжает: «Во введении к докладу 3-го комитета… можно обнаружить занятные словесные кружева, которые сплел посол Дези [Desy] (Канада), чтобы снабдить данное выражение удовлетворительным объяснением. Посол не мог выражаться более ясно, чтобы не задеть чувства хозяев». См. с. 270–271 Доклада 1947 г., процитированного выше в прим. 38.

219

UK: FO 369/3795 K. 8345.

220

Твердая земля (лат.). – Прим. перев.

221

Draft Revised or New Conventions for the Protection of War Victims, for the 17th International Red Cross Conference (Geneva, ICRC, May 1948), 57.

222

Сражения, схватки (фр.). – Прим. перев.

223

FR: Serie Union, C.I.

224

FR: S.3.15.

225

FR: Ячейка под названием: Affaires Étrangères, Croix-Rouge Conférences Internationales, Stockholm 1948, Toronto 1951. (Перевод фрагмента на английский язык выполнен мной. – Дж. Б.)

226

UK: FO 369/4157 K. 6836.

227

AUST: A. 1838/I. C. 1481/1, pt. 3, p. 112.

228

La Pradelle. La conférence diplomatique, 231–232.

229

Не верил и американец Клаттенберг, хотя он не признавал это столь открыто. Эти соображения содержатся в «секретной» части его доклада 1947 г. (см. выше, прим. 13 в гл. 4), и вряд ли они принадлежали ему одному. Как могут правительства, задает он вопрос, «найти достаточно большую группу «политических евнухов» (выражение сенатора МакКеллара), достаточно квалифицированных, чтобы беспристрастно и при полном доверии воюющих сторон выполнять» все те разнообразные функции, которые перечисляют делегаты? «Поскольку правительствам становится все труднее оставаться нейтральными, точно так же становится все труднее оставаться нейтральными отдельным личностям. Война – это больше не горячий спор между равными, это схватка между Св. Георгием и змием. Спор поднялся над личностями действующих персонажей. И несмотря на все их усилия не замечать этого факта или, если это не удастся, скрыть его, большинство граждан нейтральных стран, задействованных в области политического или гуманитарного посредничества, в прошедшей войне считали членов антигитлеровской коалиции Св. Георгием, а не змием».

230

Final Record, IIB, 487–489.

231

Общие статьи 9/9/9/10, именуемые «Деятельность МККК», гласят (с соответствующими изменениями в категориях жертв войны, о которых идет речь): «Положения настоящей Конвенции не служат препятствием для гуманитарных действий, которые Международный Комитет Красного Креста или любая другая беспристрастная гуманитарная организация предпримут для защиты раненых и больных, а также санитарного и духовного персонала и для оказания им помощи с согласия заинтересованных сторон, находящихся в конфликте». В ст. 81 ДПI говорится то же самое, но еще более решительно: «Стороны, находящиеся в конфликте, предоставляют Международному комитету Красного Креста все средства в пределах их возможностей, позволяющие ему выполнять гуманитарные функции, возложенные на него конвенциями и настоящим Протоколом» и т. д., а также «Международный Комитет Красного Креста также может осуществлять любую другую гуманитарную деятельность… с согласия заинтересованных сторон, находящихся в конфликте».

232

См. документ, цитируемый выше в прим. 42, pp. 65–67.

233

Final Record IIB, 367.

234

См. его книгу La conférence diplomatique et les nouvelles conventions de Genève du 12 aôut 1949, p. 284. Он воспринимал это дело как личное и с сожалением охарактеризовал усилия французской делегации по достижению единодушия в этом вопросе как «слабые».

235

UK: FO 369/4149 K. 4721.

236

Здесь я кратко излагаю содержание дела FO 369/3966 K. 2487, зарегистрированного 16 февраля 1948 г. В нем содержится множество протоколов Министерства иностранных дел и Министерства обороны, а также заметок по этому вопросу и копий относящихся к нему документов Конференции правительственных экспертов. Многостраничный меморандум «Военные преступления в связи с Конвенцией об обращении с военнопленными и родственными ей конвенциями», которым завершается дело, очевидно, стал основой дальнейшей политики Великобритании.

237

UK: FO 369/3970 K. 11153, письмо от 24 сентября 1948 г.

238

Ibid., К. 12137, 13141.

239

Среди прочего (лат.). – Ред.

240

Впервые документ попал в Уайтхолл в длинном (секретном) письме от личного секретаря министра обороны 25 марта своим коллегам в Министерстве иностранных дел, Министерстве внутренних дел, а также секретарям лорд-канцлера и генерального прокурора с инструкциями по поводу рабочей группы кабинета, которая была создана для наблюдения за работой конференции. Удивление американцев выражено в: US:514.2 Geneva/5-249.

241

В Оттаве не могли знать об этом до того, как получили сообщение из Лондона, датированное 12 апреля; CAN: 619-B-40, vol. 5.

242

Задержка с поступлением документа отмечается в: Pictet’s Commentary, i 360; небольшой спор по этому поводу отражен в: Final Record, IIB, р. 24–25. Типичные возражения Уайтхолла на дипломатическую некорректность документа содержатся в письме, процитированном выше, в прим. 76. UK: FO 369/4147 K. 3539.

243

Ходжсон упоминает о том, что творилось за кулисами, в своем отчете: Hodgson’s Report, pt. 3, 114–115 (см. гл. 4, прим. 33). Мутон мимоходом намекает на роль британцев в: Final Record IIB, 31.

244

Hodgson’s Report, pt. 3, 114 (см. гл. 4, прим. 33).

245

UK: FO 369/4148 K. 3905 (мнение генерального прокурора, 11 апреля 1949 г.) and 4150 К. 4975 (записи 10-го совещания британской делегации 3 мая, дополнение о совещании глав и юридических советников британской и американской делегаций, посвященном поиску общего подхода к вопросу о военных преступлениях). Документы, находящиеся в CAB. 130/46, Gen. 281(0)7, помимо того что они раскрывают серьезные межведомственные препирательства, о которых говорилось выше, содержат письмо от Крейги сэру Эрику Бекетту [Sir Eric Beckett] (старшему советнику по правовым вопросам Министерства иностранных дел), содержащее следующий интересный отрывок: «Со своей стороны, мы несколько опасались упоминать какое-либо конкретное нарушение, которого в некотором непредвиденном или исключительном случае было бы совершенно невозможно избежать. С другой стороны, большинство других делегаций, которые здесь присутствуют (в первую очередь американская), судя по всему, рассчитывают на теорию «невозможности» как оправдание в таких случаях и чувствуют себя более уверенными, чем мы, в том, что апелляция к этой доктрине будет иметь успех в Международном суде в случае такого разбирательства».

246

Final Record IIB, 116; краткое изложение аргументов, представленных делегатами США, Великобритании, Франции, Австралии и Нидерландов.

247

UK: FO 369/4147 K. 3539.

248

UK: FO 369/4163 K. 10039. Документ написан в последовавшие после конференции месяцы, когда сотрудники Уайтхолла задавались вопросом, как теперь иметь дело с новыми конвенциями, и содержит ценные заметки на эту тему. Каким образом, Бога ради, спрашивал юрисконсульт Министерства финансов 6 октября, слова «или имущества» могли проскочить мимо сторожевого пса Министерства обороны господина Гарднера? Но в конечном счете все это было достаточно безобидно, «не только потому, что попытка представить себе, каким образом «тяжелые страдания, серьезные увечья, ущерб здоровью» могут быть причинены имуществу, превосходит возможности моего воображения, но и потому, что, насколько я понимаю, не существует зданий, которые были бы защищены Конвенцией об обращении с военнопленными». Мисс Гаттеридж согласилась, что подобная чепуха могла попасть в окончательный вариант только из-за того, что «Вайенкур [Vaillancourt] (глава канадской делегации) хотел попасть на ланч и не дал комитету по выработке проекта достаточно времени», чтобы взглянуть на текст более внимательно.

249

Hodgson’s Report, 114–115: «поправка [см. Final Record III, 42] была тщательно составлена так, чтобы избежать любого упоминания о преступлениях, не допустить никаких конкретных ссылок на какой бы то ни было конкретный международный трибунал, а также чтобы не создать прецедента, который мог бы войти в противоречие с существующим международным правом».

250

См. выше прим. 82.

251

Draper, Red Cross Conventions, 106.

252

Michael Meyer, ‘Liability of POWs for Offences Committed Prior to Capture: The Astiz Affair’, in ICLQ 32 (1983), 948–980, at n. 95.

253

Final Record IIB, 37, 131, 364.

254

Окончательная версия статьи выглядит достаточно безобидно: «Ни одной Высокой Договаривающейся Стороне не будет разрешено освобождать себя или какую-либо другую Высокую Договаривающуюся Сторону от ответственности, которая возлагается на нее или на другую Договаривающуюся Сторону вследствие нарушений, предусмотренных в предыдущей статье».

255

Final Record IIB, 133.

256

Одним из них был финансовый аспект: создавалось впечатление, что статья требует, чтобы даже всемогущий победитель не мог исключить из условий мирного договора требования проигравшей стороны о компенсационных выплатах. Какой бы моральный идеал ни стоял за таким запретом, Ходжсон считал его абсурдным с практической точки зрения.

257

Hodgson’s Report, 116.

258

Этот малоизвестный эпизод хорошо описан в: André Durand, Historie du CICR, 2: De Sarajevo à Hiroshima (Geneva, 1978), 164–165. Запутанный ирландский эпизод, упоминаемый далее, довольно развернуто освещен в: ibid, 185–189.

259

Должен признаться, что при формулировании этого вывода по столь важному вопросу я опирался лишь на британские, американские и французские дипломатические источники.

260

Фразы из UK FO 369/3793 K. 1822 and 3794 K. 5778.

261

ID: External Affairs Department Archives, File 341/137/1; меморандум, датированный 23 марта 1949 г. Живой рассказ о том, что происходило в Стокгольме, содержащийся в отчете, направленном в департамент четырьмя месяцами ранее Кэшменом [Cashman] из Министерства обороны, см. в: File 341/137, “Preparatory Work 1939—49”.

262

См. Revised and New Draft Conventions for the Protection of War Victims: Texts Approved and Amended by the 17th International Red Cross Conference (Geneva, 1948), 10. Общая статья 2 содержит ключевую фразу «во всех случаях вооруженного конфликта, не носящего международного характера»; в примечании, напечатанном мелким шрифтом, говорится: «Слова „особенно в случаях гражданских войн, колониальных конфликтов и религиозных войн“ исключены».

263

CAN: the Defence Dept’s. Report on the Diplomatic Conference, dated 20 Sept. 1949, para. 26 on pp. 9—10. См. выше, прим. 5.

264

UK: FO 369/3970 K. 11941, para. 3.

265

UK: FO 369/3970 K. 12091. Это длинное письмо; та его часть, из которой взята цитата, датируется 3 ноября 1948 г.

266

Например: UK: FO 369/3970 K/12091 (в ответе господина Дэвидсона, датированном 17 ноября) и 4155 K. 6033 (записка в МИД, представленная Трэффордом Смитом [Trafford Smith] из Министерства по делам колоний, датированная 25 июня 1949 г.); см. также: CAB. 130/46 Gen. 281, встреча министров на Даунинг-стрит 28 марта 1949 г.

267

UK: FO 369/4150 K. 4885.

268

Предварительный вариант отчета Крейги, параграф 42 (см. гл. 4, прим. 23).

269

Final Record IIB, 338–339.

270

См., например: ibid. 79 and 83.

271

Ibid. 78, 102. Это подтверждает Ла Прадель: La Pradelle, “La conférence diplomatique”, 213 n.

272

Final Record IIB, 337, 329.

273

Ibid. 327–330.

274

Ibid. 337. Завершение его выступления говорит красноречивее всяких других слов о том, как проходила конференция: «Поскольку всегда получалось так, что я говорил на острые темы, я почти всегда проигрывал голосование из-за воздержавшихся. Боюсь, что я поставил некоторых моих друзей в неудобное положение, когда они вынуждены либо голосовать, либо не голосовать за меня». Поэтому он потребовал, чтобы заключительное голосование по этой статье было тайным; и действительно, после долгих пререканий и споров, это требование было удовлетворено.

275

Представляется излишним давать ссылки на все эти публичные обсуждения. Их можно легко найти, пользуясь отличным указателем, содержащимся в Final Record III, 203 ff. Имейте в виду, что то, что впоследствии стало общей статьей 3, на протяжении конференции именовалось последовательно как статьи 2/4 и 2A.

276

См. высказывание венесуэльского полковника Фалькона Брикеньо [Falcón Briceño] в Final Record IIB, 333.

277

См., например: Final Record IIB, 53, 79, 94.

278

Ibid. 94. (Курсив мой. – Дж. Б.)

279

Швейцарский делегат Плинио Болла [Plinio Bolla] в Final Record IIB, 335.

280

Резолюции воспроизводятся соответственно в: Schindler and To-man, 883 and 835–836. Roberts and Guelff, со свойственной им осмотрительностью опустили их.

281

Draper in Naval War College International War Studies 62, US (1982), 247–262 at 259–260. Дрейпер мог бы добавить закон о преступлениях против человечности, который также содержится в Принципе IV. Те из числа неспециалистов, кто буквально понял фразы о верховенстве международного права над национальным и соответственно всерьез воспринял возможность начать процессы против должностных лиц и членов правительств своих стран, насколько мне известно, регулярно испытывали разочарование.

282

Живое описание французского опыта приводится главным обвинителем по делу Клауса Барби (в русскоязычных источниках его фамилия часто передается неточно как «Барбье». – Ред.) см. в: Pierre Truche, ‘La notion de crime contre l’humanité…’ in Esprit, 181 (May 1992), 67–87. Государства должны были сами для себя решить, принимать ли во внимание Резолюцию ГА 2391 от 26 ноября 1968 г. «Конвенция о неприменимости срока давности к военным преступлениям и преступлениям против человечности».

283

Походя, мимоходом (фр.). – Прим. ред.

284

Schwarzenberger, 211.

285

Торрес Авалос на заседании Комитета I, 6 мая 1976 г. Эту и следующую цитату я смог найти благодаря посвященному «приказам вышестоящих» «Дополнению» (Howard S. Levie, Supplement (New York, 1985)) Ховарда С. Леви к его же четырехтомному труду: Howard S. Levie, Protection of War Victims: Protocol I to the 1949 Geneva Conventions (1979–1981).

286

Господин Лион в Комитете I, 5 мая 1976 г.

287

См. меморандум Лаутерпахта, опубликованный в BYIL 1944 г., частично воспроизведен в: History of the UN War Crimes Commission and the Development of the Laws of War (London, 1948), 275–277; на с. 281 того же издания содержатся сведения об изменениях, внесенных в британское и американское законодательство, о которых упоминается в следующем абзаце.

288

Цит. по: Yoram Dinstein, The Defence of ‘Obedience to Superior Orders’ in International Law (Leiden, 1965), 145.

289

British edn. of the judgment, 118. [Русский текст приговора: Без срока давности. М.: Мысль, 2006. С. 230.]

290

Полномочия Международного военного трибунала принимать во внимание такого рода ссылку на смягчающие обстоятельства оговаривались ст. 8 его устава. Я слегка изменил формулировку отрывка, процитированного в: History of the UN War Crimes Commission and the Development of the Laws of War (1948), 287.

291

Гигантское исключение, которое должно быть сделано в отношении советского коммунизма, не влияет на приведенный мной аргумент. То, что делали немецкие вооруженные силы на Восточном фронте, они делали по приказу и в соответствии с утвержденным планом.

292

Bert V. Röling, ‘Criminal Responsibility for Violations of the Laws of War’, in Revue belge de droit international, 12 (1976), 8—26, at 15. Полагая необходимым подтвердить принцип ответственности командования, он признавал, что установление вины за бездействие может оказаться более трудным делом, чем установление вины за действие, и выразил мнение, что если бы Ямаситу судили за совершенные им правонарушения не в Маниле, сразу после их совершения, а в Токио, по прошествии значительного времени после них, он вполне мог быть оправдан, как был оправдан, вероятно, более виновный адмирал Тойода. Хороший анализ дела Ямаситы представлен в сжатой форме в работе: Philip R. Piccigallo, The Japanese on Trial (Austin, Tex., and London, 1979), ch. 4.

293

Статья гласит: «Никакое общее взыскание, денежное или иное, не может быть налагаемо на все население за те деяния единичных лиц, в коих не может быть усмотрено солидарной ответственности населения». Заложенные в нее двусмысленности продемонстрированы в комментарии, данном в работе: Schwarzenberger, pp. 237–238.

294

Шахтерский поселок в Чехии, полностью стертый с лица земли войсками СС 10 июня 1942 г. Мужское население поселка было полностью истреблено, а женщины отправлены в концлагерь. Предлогом для расправы стало убийство протектора Богемии и Моравии Рейнхарда Гейдриха в Праге – жители поселка были обвинены в укрывательстве совершивших его партизан. – Ред.

295

Поселок во Франции, полностью уничтоженный войсками СС 10 июля 1944 г. Мужчины были расстреляны и сожжены заживо, женщины и дети были заперты в церкви и тоже сожжены. Спаслись лишь несколько человек. Поводом для расправы стало сообщение о том, что бойцы Сопротивления удерживают в поселке похищенного офицера СС. – Ред.

296

Небольшой городок в горной Греции. 13 декабря 1943 г. немецкие войска расстреляли почти все мужское население городка старше 12 лет и сожгли здания. Поводом послужили обвинения в адрес партизан, которые якобы казнили немецких солдат, захваченных в плен. – Ред.

297

Приговор Нюрнбергского трибунала; см. источник, указанный выше в прим. 9, p. 49. [Русский текст приговора: Без срока давности. М.: Мысль, 2006. С. 151–152.]

298

The Law of War on Land, being Part 3 of the Manual of Military Law (London, HMSO, 1958), sec. 552.

299

The Law of War of Land Warfare, Field Manual FM27-10 (Dept. of the Army, 1956), para. 491.

300

Ни одна из публикаций того времени не раскрывает проблем в этой области МГП лучше, чем статьи Бакстера: Richard R. Baxter. ‘The Duty of Obedience to the Belligerent Occupant’ in BYIL 28 (1950), 235–266; ‘So-called “Unprivileged Belligerency”: Spies, Guerillas and Saboteurs’ in BYIL 28 (1951), 324–345.

301

Краткое описание происходившего см. в: Frits Kalshoven, Belligerent Reprisals (Leiden, 1971), 328–330.

302

В чрезвычайной ситуации (лат.). – Ред.

303

Командиры, чтящие законность, часто были вынуждены напоминать подчиненным, что «необходимость» означает гораздо больше, чем простое удобство.

304

Приводится вместе с ценными комментариями в: Kalshoven, Belligerent Reprisals (Leiden, 1971), 226.

305

Телфорд Тейлор в своей замечательной книге, которая попалась мне в руки, когда этот материал уже должен был отправиться в печать, рассказывает, как русский обвинитель Руденко, незадолго до того как открылся судебный процесс, предложил британцам «добавить обвинение, основывающееся на факте немецких бомбардировок Англии… Элвин Джонс утверждал, что „было выдвинуто соображение в пользу того, чтобы включить обвинение в применении оружейных систем «Фау-1» и «Фау-2», но оно было сочтено неуместным“, поскольку такое обвинение порождало спор, который выходил бы за рамки судебного процесса». Тейлор комментирует: «Достаточно было просто взглянуть из окна на полностью разрушенный бомбами Берлин, чтобы догадаться, что это за „спор“». Telford Taylor, The Anatomy of the Nuremberg Trials (New York and London, 1993), 126.

306

Поскольку только немецкие подводные лодки фигурировали в суде по обвинению в жестокостях такого рода, необходимо указать, что подводные лодки других стран были вполне способны на то же самое и даже худшее. См., напр., с. 140 статьи Фенрика, процитированной в прим. 24 ниже. Между прочим, тон писем военнослужащих и их родственников, в которых отвергаются предположения о подобном поведении с британской стороны, объясняет, почему правительства так несклонны были расследовать возможные военные преступления, совершенные с их стороны; см. статью «The Torbay’s Bloody Night» in Daily Telegraph, 26 Jan. 1989, и переписку, приведенную в: Sunday Telegraph, 19 Feb. 1989.

307

Суды, разбирающие дела, связанные с захватом во время войны неприятельских, а иногда и нейтральных судов и грузов. – Ред.

308

В пути (фр.). – Ред.

309

Война до победного конца (фр.). – Ред.

310

Этот документ воспроизведен в: Roberts and Guelff, 147–151; там же дана его оценка, осторожный и предварительный характер которой сам по себе говорит о многом.

311

У. Дж. Фенрик, один из самых здравомыслящих юристов, пытался разрешить эту проблему, но и он вынужден был махнуть рукой на Лондонский протокол и применение его Международным военным трибуналом как на безнадежное дело; см: ‘Legal Aspects of Targeting in the Law of Naval Warfare’, in Canadian Yearbook of International Law 29 (1991), 138–181 at 248–253. Несколько иной набор доказательств приводит к тому же выводу в работе: Jane Gilliland, ‘Submarines and Targets’, in Georgetown Law Journal 73 (1985), 975—1005 passim.

312

Выступление премьер-министра в палате общин, 21 июня 1938 г., см.: Hansard 5-th series, Commons 1937–1938, vol. 337, col. 937.

313

Arthur Harris, Bomber Offensive (London, 1947), 177. Это часто цитируемое замечание Харриса о праве появляется в длинном, не лишенном определенной чувствительности отрывке, одном из нескольких в этой книге, который посвящен этичности того, что делалось по его распоряжению. Этико-правовые обвинения против Харриса состояли не в том, что у него вообще не было моральных чувств, а в том, что чувства, которые в наибольшей степени двигали его поступками, были чувствами соперничества между родами войск и стратегической иррациональности, результатом чего и стала темная «дрезденская» сторона его деятельности.

314

Лишние рты (фр.). – Ред.

315

Букв.: после смерти (лат.); здесь: при подведении итогов. – Ред.

316

На себя посмотри! (лат.). – Ред.

317

Антракт, перерыв (франц.). – Ред.

318

Это эссе предназначено главным образом для читателей, которые не очень хорошо ориентируются в истории войны и мира в период после 1945 г. Те же, кто разбирается в этой теме, могут сразу перейти к части III.

319

Г. Г. Николас в своей известной книге «ООН как политический институт» весьма дельно высказывается по этому вопросу в последнем абзаце главы, которая посвящена разработке Устава ООН (H. G. Nickolas, The United Nations as a Political Institution, 4th edn., Oxford, 1971, 40). Отмечая разнообразие (и нередко конфликты) интересов и подходов, которые стремились получить в ней свое отражение, он пишет: «В конечном счете Устав отражает даже больше, чем разнообразие человечества, он отражает те противоречия, которые присущи каждому из нас как представителю человеческого рода».

320

Цитата из стихотворения английского поэта XIX в. Артура Хью Клафа (Arthur Hugh Clough) «Say not the struggle naught availeth». – Ред.

321

Conor Cruise O’Brien, The United Nations: Sacred Drama (London, 1968), 19.

322

Слова из стихотворения английского поэта XIX в. Роберта Браунинга «Вождь-отступник» (Robert Browning, “The Lost Leader”). – Ред.

323

Например, проект контроля над ядерным оружием и идеи, касающиеся определения агрессии, а также прав и обязанностей государств.

324

Patrick Brogan, World Conflicts (London, 1989), vii.

325

По преимуществу, в основном (фр.). – Ред.

326

Наравне и одновременно (лат.). – Ред.

327

В обоих этих пактах, первый из которых был посвящен экономическим, социальным и культурным правам, а второй – гражданским и политическим, первый абзац первой статьи гласит: «Все народы имеют право на самоопределение. В силу этого права они свободно устанавливают свой политический статус и свободно обеспечивают свое экономическое, социальное и культурное развитие».

328

Государственные перевороты (фр.). – Ред.

329

The 1985 Proceedings of the American Society for International Law, 114–118 at 117.

330

В силу самого факта (лат.). – Ред.

331

Ближневосточное агентство ООН для помощи палестинским беженцам и организации работ (англ. UNWRA – United Nations Relief and Works Agency for Palestine Refugees in the Near East). – Ред.

332

Следует отметить, что термин «ООН» здесь, как и во всех других случаях, когда речь идет о действиях по осуществлению принуждения, означает в действительности действия, предпринятые от ее лица (некоторыми) ее наиболее могущественными членами.

333

«Врачи без границ» (фр.). – Ред.

334

Не приходится удивляться, что МККК, ввиду его уникального юридического статуса и особых отношений с правительствами, считает себя суперНПО, причем вполне заслуженно.

335

Журнал Amnesty, Aug.-Sept. 1990, 22.

336

Некоторая путаница произошла из-за перевода во французском тексте выражения «вооруженное нападение» в ст. 51 Устава ООН как aggression armée [что может быть понято как «армия вторжения». – Ред.].

337

AFP 110–111 pt 1–2 d (3). В руководстве 1956 г. для Армии США (FM 27–10 (1956)) подобный абзац отсутствует. Спрашивается, почему? Возможно, в силу того, что в вооруженных силах США эта доктрина никогда не рассматривалась как достаточно значимая до тех пор, пока правительства Северного Вьетнама и Китая демонстративно не отвергли ее в ходе полемики в 60-х годах XX в. и на Дипломатической конференции по гуманитарному праву 1974–1977 гг. (CDDH).

338

Движение предпочитает дополнять эти четыре принципа еще тремя: добровольность, единство и универсальность. Но последние скорее относятся к принципам внутренней организации, чем к взаимодействию с внешним миром.

339

Говоря, «в его фарватере», я не имел в виду умалить значимость или принизить ценность этих организаций, равно как и поставить под сомнение самостоятельность их возникновения. Однако представляется неоспоримым тот факт, что утверждения о предоставлении беспристрастной и политически нейтральной гуманитарной помощи и о том, что должно предоставляться разрешение на ее осуществление без внешнего политического вмешательства, вызывают доверие благодаря аналогии с морально-правовыми притязаниями, впервые выдвинутыми Красным Крестом.

340

Paris, Editions Lattes, 1986.

341

Приведенное краткое описание предмета и мои суждения о гражданской войне в Нигерии основаны главным образом на следующих работах: Thierry Hentsch, Face au blocus: La Croix-Rouge internationale dans le Nigéria en guerre (Geneva, 1973); John J.Stremlau, The International Politics of the Nigerian Civil War (Princeton, NJ, 1977); Rex Niven, The War of Nigerean Unity (London, 1970); John de St. Jorre, The Nigerian Civil War (London, 1972); Morris Davis (ed.), Civil Wars and the Politics of International Relief (New York, 1975).

342

Поскольку французские гуманитарные организации позволили себе стать столь же приверженными делу «Биафры» в силу своих причин, сколь Де Голль оказался приверженным в силу своих, «Биафра» приобрела в их глазах священный статус. Живым памятником этому стали «Врачи без границ» – организация, поныне существующая и процветающая.

343

Я обнаружил, что о такой возможности в том или ином контексте упоминали столь разные авторы, как Уильям Шоукросс, Раймон Арон, Кейт Сьютер, Сидней Бейли и Майкл Уолцер.

344

Почерпнуто из газет Guardian, 15 May 1985 и The Times, 22 Sept. 1986. Со времени написания первоначального варианта этой части книги классическая вашингтонская свара возникла вновь, теперь уже в связи с просьбой Израиля предоставить ему гарантий по кредитам на сумму 10 миллионов долларов, предназначенным на «гуманитарные» цели. В число этих целей входило, среди прочего, строительство укрепленных поселений для вооруженных жителей на оккупированных территориях.

345

Некоторое представление о каждом эпизоде этого чрезвычайно распространенного явления можно получить из великолепной книги Gil Loescher and Laila Monahan (eds.), Refugees and International Relations (Oxford, 1989).

346

См. Frederick H. Russel, The Just War in the Middle Ages (Cambridge, 1975), страницы о «епитимье» и «покаянной литературе».

347

Мой перевод с французского языка цитаты, приведенной в работе Макса Хубера ‘Die kriegsrechtlichen Verträge und die Kriegsraison’ in Zeitschrift fuer Völkerrecht, 7 (1913), 351–374, at 353. Я не посчитал необходимым проверять точность приводимой цитаты; она абсолютно соответствует всему тому, что мы знаем о Наполеоне, и, в любом случае, равный интерес представляет уже то, что сам Хубер (который впоследствии стал ведущей фигурой в МККК) взял ее из книги Якоба Буркхардта Weltgeschichtliche Betrachtungen (1905), 246.

348

Alfred Vagts, History of Militarism, Civilian and Military (New York, 1937). Поколением позже те же самые идеи были повторно обоснованы И.Л. Горовитцем: I.L. Horowitz, The War Game: Studies of the new Civilian Militarists (New York, 1963).

349

Из речи, произнесенной в палате лордов 9 февраля 1944 г. Это такое точное замечание, что я не прошу извинения за то, что уже раньше использовал его в качестве эпитета к моей книге Humanity in War.

350

John Keegan, The Mask of Command, Penguin Books, 1988, p. 7.

351

‘J. U.’ in Times Literary Supplement of 11 Oct. 1991, p. 32.

352

Такая точка зрения разделяется не всеми. Опытный канадский эксперт Л. К. Грин [L. C. Green] считает, что оно, «возможно, будет пользоваться даже меньшим уважением, чем Всеобщая декларация прав человека». См. Columbia Journal of Transnational Law 28 (1991), 852.

353

Roberts and Guelff, p. 469.

354

То же самое относится и к решению Международного суда 1986 г. по делу Nicaragua. Максимум того, что можно извлечь из этого решения, излагает Розмари Аби-Сааб [Rosemary Abi-Saab] в своей статье ‘The “Geneva Principles” of International Law according to the ICJ’, in IRRC 259 (1987), 367–375. Мерон [Meron] в AmJIL 81 (1987), 348–370, достаточно убедительно доказывает, что Международный суд в своем решении пошел дальше, чем позволяли собранные доказательства. Между прочим, прощальная речь Калсховена в Лейдене 3 февраля1989 г. свидетельствует, что и он разделяет это мнение.

355

Чтобы получить представление об этой аргументации в целом, см. работы Теодора Мерона за последние десять лет; особенно релевантной для данной темы является его статья ‘On a hierarchy of international human rights’, AmJIL 80 (1986) 1—23.

356

Эта цитата позаимствована мною у Ричарда Бакстера, ведущего американского ученого в области права войны. Она приводится Мероном в AmJIL 77 (1983) at 603.

357

Из выступления Джона Хьюма, члена антиюнионистской Социал-демократической и лейбористской партии на Радио ВВС 4 в программе «Today» 4 ноября 1991 г. Полный текст напечатан в газете Independent, 4 Nov. 1991, p. 3.

358

Использование здесь термина «цивилизованный» может вызвать вопросы и даже возмущение, но я не вижу возможности отказаться от него, равно как и избежать риска обидеть читателей, считающих «цивилизованными» общества, которые считают нормальным вести войны с целью тотального истребления противника.

359

Ст. 22 Гаагских правил 1907 г., которая в дальнейшем в редакции ст. 35 ДПI 1977 г. к ЖК выглядит следующим образом: «В случае любого вооруженного конфликта право сторон, находящихся в конфликте, выбрать методы или средства ведения войны не является неограниченным». По-видимому, впервые это положение появилось в виде самостоятельной статьи в Брюссельском проекте 1874 г. Международной декларации о законах и обычаях ведения войны: «Ст. 12. Законы войны не признают за воюющими сторонами неограниченных полномочий в выборе средств поражения неприятеля». Этот основополагающий документ опубликован в Schindler and Toman, 25–34.

360

Высокопоставленный чиновник департамента по зарубежной деятельности Американского Красного Креста, коллективные представления которого обычно были весьма близки по содержанию к представлениям Государственного департамента, поделился с коллегой своим мнением: «По-моему, это выглядит как призыв швейцарского правительства и Международного комитета к улучшению отношений между ними и Советским Союзом». AM RC archives, RG4, 101.11 G Cs 1949, no. 4; W.de St. Aubin to Gaile Galub, 9 May 1950.

361

Здесь я вкратце излагаю свое понимание сути печально знаменитых своей двусмысленностью и туманностью формулировок ст. 44. Те читатели, которые захотят меня проверить и составить собственное представление, предприняв в качестве очевидного первого шага изучение соответствующих страниц в двух авторитетных комментариях, могут ознакомиться с трактовкой Олдрича [Aldrich] в AmJIL 75 (1981), 764–783 at 773–774, и замечаниями Гринвуда [Greenwood] в Israel Yearbook on Human Rights, 19 (1989), 187–207 at 203.

362

Этот эпизод был отмечен Анри Мейровитцем, который по обыкновению остро прокомментировал его в своей статье Henri Meyrowitz, “Le bombardement stratégique d’après le Protocole additionel aux Conventions de Genève” в Zeitschrift für aussländisches öffentliches Recht und Völkerrecht, 41 (1981), 1—68 at 21–24. Он особо указывает на Спейта [Spaight]. То, что эта идея ни к чему не привела, объяснялось не столько тем, что она выглядела недостаточно привлекательной, сколько тем, что представлялась абсолютно бесполезной, поскольку проблему, вызвавшую ее к жизни, частично можно было разрешить путем применения принципа пропорциональности, а в случае бомбардировок – используя в качестве предлога «неизбежность сопутствующего ущерба».

363

«Немцы, возможно, истребляли более интенсивно, а англосаксы – более экстенсивно, чем другие народы», – к такому выводу приходит Мартин Уайт в разделе, посвященном этому неблаговидному предмету, в гл. 4 его книги Martin Wight, International Theory: The Three Traditions (1991), p. 62.

364

Отрывок из обзорной статьи в Times Literary Supplement, 13 Sept., 1991, p. 5.

365

«Это кодификация обычного права, которая расширяет его границы и учитывает самые различные мнения о сфере применения той или иной нормы обычного права» – так с изрядной долей осторожности МККК охарактеризовал этот нормативный акт в «Рабочем документе о взаимоотношениях ранее существовавшего обычного права и Протокола I», представленном на обсуждение «круглого стола» по МГП, проходившего в 1983 г. в Сан-Ремо.

366

Показательно, что глава о законах и обычаях войны в британском руководстве (Manual) 1914 г., в параграфе 125, без всякой тени сомнения провозглашает общепринятую доктрину: «Не существует правил, предписывающих командующему осаждающих войск позволить всем некомбатантам или даже женщинам, детям, старикам, больным и раненым или подданным нейтральных государств покинуть осажденную местность. Тот факт, что некомбатанты оказались в осаде наряду с комбатантами, и то, что они вынуждены разделять с последними все трудности и лишения, может оказать и часто оказывает давление на власти, побуждая их к капитуляции».

367

IX Гаагская конвенция 1907 г. («О бомбардировке морскими силами во время войны») и проект Гаагских правил ведения воздушной войны 1923 г. Оба документа опубликованы в Roberts and Guelff.

368

В страхе (лат.). – Прим. перев.

369

Из заявления на Генеральной Ассамблее ООН, процитированного в Bothe, Partsch and Solf, 191.

370

Ibid., 189; цитата из заявления, сделанного при единогласном принятии ДПI.

371

Действительно, соотношение между принципами и правилами является интересным вопросом применительно ко всему корпусу права войны. Один анонимный, но, несомненно, обладающий знаниями и опытом читатель моей рукописи сделал следующее замечание относительно различия между принципом и правилом в общем случае: возможно, существенные различия являются следствием того, мыслят ли военачальники в терминах принципов или правил, а также того, есть ли в их окружении советники-юристы, которые побуждали бы их мыслить преимущественно в терминах правил!

372

Подготовительные работы (фр.). – Прим. перев.

373

Это было особо подчеркнуто У. Хейс Парксом в его статье: W. Hays Parks, ‘Linebacker and the Law of War’ in Air University Review, 34 (1983), 2—30, – а также, с многочисленными упоминаниями последующих операций, в монументальной работе ‘Air War and the Law of War’, in Air Force Law Review, 32 (1990), 1—225, особенно на с. 143–156.

374

Еще одно нападение, ставшее основанием для сильнейшей критики, – удар по расположенному в Багдаде зданию, которое имело все признаки объекта военного назначения, но в котором также располагалось бомбоубежище, – по-видимому, было прискорбным несчастным случаем, ответственность за который в определенной степени разделяют обе стороны. Более подробно этот инцидент будет рассмотрен ниже, в разделе «Меры предосторожности и соразмерность».

375

На едкие комментарии Жака Фреймона [Jacques Freymond] по этому поводу, опубликованные в AmJIL 67 (1973), 685, можно ответить, что от вооруженных сил, таких как британские, которые привыкли воевать по-настоящему, естественно ожидать большей чувствительности к своему правовому положению, чем от тех, для кого реальные боевые действия существуют лишь в воображении.

376

Bothe, Partsch and Solf, 325.

377

W. Hays Parks, ‘Linebacker and the Law of War’, p. 142.

378

Воздушная бомбардировочная операция, осуществлявшаяся американскими ВВС с 18 по 29 декабря 1972 г. и задуманная как средство принуждения правительства Демократической Республики Вьетнам к переговорам. Удары наносились по важнейшим промышленным, транспортным и военным объектам, таким как аэродромы, железнодорожные узлы, электростанции, склады нефтепродуктов и боеприпасов и т. п., а также по позициям северо-вьетнамской ПВО. По данным правительства ДВР, от бомбовых ударов погибло около 1600 гражданских лиц. – Ред.

379

Например, я слышал из уст опытных британских и американских военных высказывания такого рода: «В конечном итоге МГП – это доктрина минимальной силы плюс немного чего-то там еще».

380

См. в отношении первой из указанных мер статьи 58, 51(7), а в отношении второй – 57(2) с. ДПI.

381

Bothe, Partcsh and Solf, 300–301 nn.

382

Участник террористических бомбардировок; букв. летчик-террорист (нем.). – Ред.

383

Восточный фронт (нем.). – Ред.

384

«Ночь и туман» (нем.) – директива Адольфа Гитлера от 7 декабря 1941 г., в соответствии с которой проводились похищения противников нацизма на оккупированных Германией территориях. – Ред.

385

Непереводимая игра слов: «ground» – «земля», «суша», «underground» – «подполье», букв. «подземелье» (англ.). – Ред.

386

В течение долгого времени это оставалось спорным вопросом не только по причинам юридического характера. Я являюсь одним из многих авторов, чьи исследования на эту тему привели их к выводу о том, что для (части) военно-воздушных сил Великобритании, Германии и США поражение гражданских целей было столь же важно, как и других, а зачастую было их главной задачей. Другим фактором, способствовавшим продолжению споров по этому вопросу, была философская идея «двойного эффекта». Она, возможно, повысила накал дискуссии, придав ей определенную религиозную серьезность, но я, со своей стороны, не могу сказать, что это хоть как-то приблизило ее к завершению.

387

Бомбардировки исторических городов Англии, предпринятые люфтваффе в 1942 г. Считается, что при выборе целей немцы использовали путеводитель по историческим местам Великобритании, выпускавшийся издательством Karl Baedeker Verlag, которое было знаменито своими путеводителями для туристов. – Ред.

388

Henry La Farge, Lost Treasures of Europe (London, 1946), Introd. Среди cognoscenti [знатоков (итал., устар.). – Ред.] широко распространено мнение, что Оксфорд и Гейдельберг много выиграли благодаря джентльменскому взаимопониманию между выпускниками Оксфорда, обучавшимися за счет стипендии Родса; однако никто из опрошенных мной людей, которые могли быть об этом осведомлены в силу занимаемой в то время позиции, не смог подтвердить это.

389

См. написанную им главу в Environmental Protection and the Law of War, Glen Plant (ed.), London, 1992, pp. 78–95.

390

Roberts and Guelff, 378.

391

Курсив и компиляция двух статей мои. – Дж. Б.

392

Что касается искаженной интерпретации, то здесь я следую результатам Паркса, изложенным в его объемистой статье 1990 г. (W Hays Parks in Air Force Law Review, 32 (1990), pp. 205, 209–218).

393

Parks, Air and the Law of War, pp. 207–218.

394

Plant (ed.) Environmental Protection, p. 89.

395

Читатели, проявляющие особый интерес к моральным головоломкам такого рода, могут обратиться к гл. 9 «Уловки и хитрости» части III «Законы сухопутной войны» действующего британского «Руководства по военному праву» (Manual of Military Law). Этот текст рассматривает проблему исключительно точно, содержит множество полезных примеров и при этом достаточно честно признает, что различие в некоторых аспектах проведено нечетко.

396

С этого момента я буду для краткости объединять религию, этику и мораль одним термином «этика» tout court [просто-напросто (фр.). – Ред.], и не в последнюю очередь потому, что никогда не находил большой разницы между ними.

397

См., например, британский Manual of Military Law (1958), Pt. III: ‘The Law of War on Land’, ch. 1, американский Field Manual (1956), The Law of Land Warfare, ch. I, sect. 1.3 (a), а также дискуссию на эту тему в моей работе Honour among Men and Nations (Toronto, 1982).

398

Боевой корабль, замаскированный под торговое или промысловое судно, имеющий задачу уничтожения подводных лодок. – Ред.

399

В этот параграф, как и в предыдущий, включены несколько предложений из моего небольшого комментария относительно проблемы вероломства, который я включил в послесловие к книге Honour among Men and Nations. Я надеялся оживить интерес к этой важной теме, но по прошествии примерно 12 лет я не уверен, что мне это удалось.

400

Lawrence Freedman and Virginia Gamba-Stonehouse, Signals of War (London, 1990), p. 374. Так был впоследствии описан данный эпизод наиболее хладнокровными исследователями. Но, как и следовало ожидать, возбужденные боем британцы были убеждены, что с самого начала затевалось грязное дело. Также вполне ожидаемо, но менее простительно, что и пресса подогревала подобные настроения. Как британец, говорю об этом с сожалением.

401

US Dept. Of Defence, Conduct of the Persian Gulf War. Final report to Congress, Apr. 1992, Apps. A-S, 0-21.

402

Некоторые виды бактерий, являющихся, подобно вирусам, внутриклеточными паразитами: их рост и размножение происходит только внутри клеток подходящего организма-хозяина. Обычно передаются человеку через укусы членистоногих. – Ред.

403

См.: Nickolas Sims, The Diplomacy of Biological Disarmament (London,1988), 11; автор заимствует эти сведения – как и каждый, кто занимается проблемами ХБО, рано или поздно неизбежно и с благодарностью заимствует, – у Дж. П. Робинсона [Julian Perry Robinson].

404

«Знаменитое» не только потому, что понятие имеет столь давнюю историю, но, применительно к cognoscenti, еще и потому, что в комментариях много места занимают попытки придания смысла различиям между вариантами этого выражения на английском и французском языке. Английские переводы оригинального французского текста ст. 23 (f) Гаагских правил 1899 и 1907 гг., ясно запрещавшего применение оружия propres à causer des maux superflus, гласили соответственно: of nature to cause superfluous injury (букв. по своей природе способные нанести чрезмерные повреждения. – Ред.) и calculated to cause unnecessary suffering’(букв. с расчетом причинить излишние страдания. – Ред.). Калсховен, который вынужден был вытерпеть до конца все это англофонное крючкотворство по поводу данного разночтения, замечает: «Найдено особенно удачное решение, в соответствии с которым оба термина были одновременно включены в английскую версию (на этот раз также аутентичную)». Arms, Armaments and International Law, in the Hague Academy, Recueil des Cours, 191 (1985-II), 183–341 at 244.

405

Я в долгу перед д-ром Дитером Флеком [Dieter Fleck], который на семинаре в Британском институте международного и сравнительного правоведения [British Institute of International and Comparative Law] дал мне возможность взглянуть на английский перевод этой замечательной книги.

406

Вышедший из строя, выведенный из игры (фр.). – Ред.

407

Personal Minute of 22 Aug. По его мнению, данное американской стороной объяснение, что гражданское население было заранее оповещено, так что у него было время на эвакуацию, «не многого стоит. Если люди вынуждены каждый день ходить на работу и жить в своих домах, у них почти нет выбора в отношении того, где им жить». PRO/FO 371/99602, FK 1091/90.

408

Доклад вице-маршала ВВС Буршьера [Bourchier] от 11 сентября 1952 г., ibid. О более ранних ссылках на объяснения американских военных см. письма Идена [Eden] и Наттинга [Nutting] в: 371/99598, FK 1091/5 and 6.

409

Чрезмерные повреждения, излишние страдания (фр.). – Ред.

410

Ее полное название «Конвенция о запрещении или ограничении применения конкретных видов обычного оружия, которые могут считаться наносящими чрезмерные повреждения или имеющими неизбирательное действие».

411

Калсховен считал, что это положение запрещает удары, которые в других обстоятельствах можно было бы назвать «избирательными», согласно ст. 51 (5) (а) ДПI; см. с. 258 его книги, процитированной выше в сноске 37. Более осторожную точку зрения можно найти у Паркса в IRRC 279 (1990), pp. 535–550 at 548. Под «сосредоточением гражданского населения» там понимается «любое сосредоточение гражданского населения, будь то постоянное или временное, например населенные районы городов, населенные поселки или деревни, лагеря или колонны беженцев или эвакуированных, группы кочевников».

412

То есть в качестве маскировки для войск; см.: У. Шекспир, «Макбет», акт 5, сцены 4 и 5.

413

Arms, Armaments and International Law, p. 252.

414

Independent, письмо Cambodia Trust в выпуске от 25 июня, и репортажи Терезы Пул [Teresa Poole] из Пномпеня в выпусках от 13 и 23 ноября 1991 г. В последнем репортаже Т. Пул отмечает: «Установка мин на протяжении более десятилетия является частью повседневного образа жизни в Камбодже».

415

Обзор Kэролайн Мурхед [Caroline Moorhead] о сложившейся ситуации на конец 1991 г. в газете Independent, 26 Aug. В обзоре МККК (Panorama, 1992, p. 19) сообщается, что «начиная с 1979 г., приблизительно 8500 человек были снабжены протезами конечностей, и еще десятки тысяч человек, переживших ампутацию, ждут своей очереди».

416

Americas Watch Report, Land Mines in El Salvador and Nicaragua: The Civilian Victims (New York and Washington, Dec.1986), p. 22. См. также превосходный обзор современной ситуации в этой чудовищной сфере, выполненный Дж. Кандереем: Gerald C. Canderay, “Anti-Personnel Mines” in IRRC 295 (1993), pp. 273–287.

417

От бесстрастного технического языка этих страниц мне стало немного не по себе. Интересно, а какое впечатление производит реклама производителей? Наверное, еще более ужасное.

418

Эти данные получены далеко не из первых рук, а из бюллетеня Exile (Oct., 1992, p. 3), издаваемого британским Советом по беженцам [Refugee Council]. Но я не склонен не доверять этим цифрам, особенно после того, как услышал об этой итальянской специализации от участников CDDH и ряда других конференций 1970-х годов.

419

Пример – действия «красных кхмеров» в провинции Кампонг Спо в Кампучии в 1990 г., согласно сообщению Кэтрин Гич [Catherine Geach] в Tablet, 17 Aug. 1991, pp. 990–991: мины на рисовых полях, где трудились крестьяне, в тех местах джунглей, куда они отправлялись на поиски пищи, когда кончались запасы риса, и даже на территории больниц, где проходили лечение выжившие жертвы мин.

420

Передача предупреждений жителям зон боевых действий, расположенных на неприятельской территории, всегда была делом, связанным с большой неопределенностью. Когда нет практической возможности сделать устное предупреждение, разбрасывание листовок с воздуха может оказаться менее действенным, чем другой способ, восходящий ко временам колониальных полицейских операций, – оповещение через громкоговорители с низколетящих самолетов или вертолетов. В таких случаях проявления великодушия, так же как и в случаях карательной тактики, когда, например, крестьянам сообщалось о том, что будет сделано с их деревней, лишь за полчаса до начала действий, невозможно быть уверенным в том, что предупреждение правильно понято и, если даже и понято, что у жителей остается время на то, чтобы что-то предпринять.

421

Например, F.H. Swayze, “Traditional Principles of Blockade in Modern Practice: United States Mining of Internal and Territorial Waters of North Vietnam” in JAC Journal, 29 (1977), 143–173; A.G.Y. Thorpe, “Mine Warfare at Sea: Some Legal Aspects for the Future” in Ocean Development and International Law 18 (1987), 255–278; Myron Nordquist and Margaret Wachenfeld, “Legal Aspects of Reflagging Kuwaiti Tankers and Laying of Mines in the Persian Gulf” in German Yearbook of International Law, 31 (1988), 138–163.

422

Конечно, в каждой армии наверняка найдутся садисты и головорезы, которым могут прийтись по вкусу ужасающие последствия, но можно предположить, что их число, как правило, будет меньше числа порядочных людей. Многочисленные популярные журналы, посвященные войне, оружию и «дракам», определенно склонны к кровожадности и бессовестности, но потребители, чьи фантазии призваны удовлетворять эти издания, явно принадлежат к числу штатских.

423

Я не вижу необходимости вдаваться в бесконечные споры о предполагаемой химической войне – «желтом дожде» и т. п. – в Лаосе, Камбодже и Таиланде. Они подробно и доступно разбираются в работе: Spiers, Chemical Warfare, pp. 104–119.

424

NB. Здесь речь идет лишь о межгосударственной войне между Ираном и Ираком, а не о применении Ираком боевых отравляющих веществ в его конфликте с курдами, не являющемся международным, которое было еще более шокирующим, но в другом контексте.

425

См., например: Spiers, Chemical Warfare, pp. 67–69.

426

Кроме того, он содержал расплывчатые формулировки, облегчавшие уклонение от налагаемых им обязательств. Об этих двусмысленностях и других недостатках протокола см. Roberts and Guelff, pp. 137–139.

427

Цитаты взяты из замечательной книги: Nicolas Sims, The Diplomacy of Biological Disarmament (London, 1988), 94 and 163 resp. Конвенция приветствовалась в качестве первой реальной меры по разоружению потому, что она не просто ограничивала количество или применение данного вида оружия, как соглашения об ограничении вооружений, и не просто провозглашала запрет на него, как Женевский протокол 1925 г. об отравляющих газах, а действительно гарантировала (в принципе), что это оружие не является и никогда не станет доступным для применения.

428

Кто инспектирует самих инспекторов? (лат.) – Прим. перев.

429

Цитаты, приведенные в этом абзаце, взяты из статей Ж. Эррера [Gerard Errera] и К.-М. Гюльтениуса [Carl-Magnus Hyltenius] в периодическом обзоре ООН Disarmament, 16 (1993) at p. 25, and p. 12 resp.

430

Конвенция вступила в силу 29 апреля 1997 г. По состоянию на 2008 г. к ней присоединились 188 государств. – Ред.

431

Статьи 20, 51 (6), 52 (1), 53 (с), 54 (4), 55 (2), 56 (4).

432

Это важно отметить, потому, что право войны обычно не скрывало своей частичной зависимости от принципа взаимности, подразумеваемого ст. 2 IV Гаагской конвенции 1907 г. Но женевское право, позиционирующееся как отличное от гаагского, подразумевало безусловное соблюдение его норм «при любых обстоятельствах». Это уточнение впервые появилось в Женевской конвенции 1929 г. (ст. 25 и 82), было повторено в общей статье 1 конвенций 1949 г. и в ст. 1 ДПI (но не ДПII!). Юристы толкуют эти слова как принятие на себя безусловного обязательства соблюдать нормы конвенций.

433

«„Реторсия“ – технический термин для обозначения мер, принимаемых в ответ на грубые или жесткие и несправедливые действия посредством осуществления таких же или аналогичных действий» (Oppenheim, pp. 134–135). В этом качестве они фигурируют и в Pictet’s Commentary, IV. 227–229.

434

Bothe, Partcsh and Solf, p. 315.

435

Цитирую по “Notes on the Case” of the UN War Crimes Commission, pp. 76–77, in Law Reports on Trials of War Criminals, viii (1949).

436

Ст. 34 и 33.

437

B. V. A. Röling, The Law of War and National Jurisdiction since 1945, in the Hague Academy series “Recuеil des Courts”, 100 (II), 1960, pp. 323–455.

438

Букв.: на месте (лат.). Здесь: реально контролирующих территорию, о которой идет речь. – Ред.

439

Roberts et al., Academic Freedom under Israeli Military Occupation (London and Geneva, 1984), p. 21

440

Артур Герцберг [Arthur Hertzberg] в Foreign Affairs, 61 (1983), pp. 1064–1077.

441

Здесь я цитирую и в общих чертах пересказываю то, о чем идет речь в работе: Adam Roberts, “Prolonged Military Occupation: the Israeli-Occupied Territories since 1967” in AmJIL 84 (1990), pp. 44—103 at 62–64. Об обстоятельствах допуска МККК на оккупированные территории см. Forsythe, in Fox and Meyer (eds.), Effecting Compliance (London, 1993), pp. 88—103.

442

Этот запрет повторяется также и в протоколе к Конвенции ООН 1980 г., посвященном минам и минам-ловушкам, ст. 3 (2). Однако в ДПII репрессалии вообще не упоминаются.

443

Одним из самых лучших и доступных обзоров этой последней стадии в истории важнейшего вопроса о репрессалиях является работа: Françoise Hampton, “Belligerent Reprisals and the 1977 Protocols…” in ICLQ 37 (1988), pp. 818–843.

444

Sylvie-Stoyanka Junod, Protection of the Victims of Armed Conflict. Falkland-Malvinas Islands, 1982 (ICRC Geneva, 1984), p. 26.

445

Примеры взяты из ICRC Bulletin, 175, Aug. 1990.

446

Фильм называется «The Delegates», главный представитель, о котором идет речь, – это Жан Хёфлигер [Jean Hoefliger] (впоследствии директор Institut Henry-Dunant), а переговоры касались обмена пленными, но они вполне могли быть посвящены созданию защищенной зоны.

447

ICRC Bulletin, 172, May 1990, p. 2.

448

Sydney Bailey, “Non-official Mediation in Disputes: Reflections on Quaker Experience”, in International Affaires, (1985), p. 221; V. Brittain in the Guardian, 30 March, 1989, p. 1.

449

Речь Генерального секретаря ООН на заседании Европейского парламента, 18 апреля 1991 г.

450

Цитаты и цифры взяты из статьи в Sunday Times, 4 Aug. 1991, написанной одним из высших руководителей операции со стороны британского командования генерал-майором Робином Россом [Robin Ross], который, по всей видимости, рассматривал ее как часть продолжающегося процесса по призванию к ответу диктатора, сумевшего, к несчастью, выжить.

451

Этот сложный вопрос явился предметом тщательного рассмотрения Филипом Олстоном: Philip Alston “The Securuty Council and Human Rights: Lessons to be Learned from the Iraq-Kuwait Crisis and its Aftermath” in Australian Yearbook of International Law, 13 (1993), pp. 107–176.

452

Адам Робертс позволил себе достаточно сильно, хотя и сдержанно, высказаться на этот счет в написанном им разделе книги под редакцией М. Мейера: Michael A. Meyer (ed.) Armed Conflict and the New Law (BIICL, London, 1989), 175–207. В том же ключе, но менее сдержанно, высказался Майкл Ховард: Michael Howard, The Causes of War (London, 1983), 113–114.

453

Bothe, Partsch, and Solf, p. 401.

454

Я вспоминаю состоявшийся в начале 1980-х годов разговор с офицером-юристом высокого ранга, недавно вышедшим в отставку, который сказал мне, что услышал это слово только около десяти лет назад, хотя, может быть, он несколько преувеличивал ради пущего эффекта, как это любят делать профессионалы, обсуждая свою работу с непосвященными. Помимо того что «пропорциональность» была относительно новым термином, она, конечно, была еще и неудобным словом. Очень жаль, что такие нужные и достойные слова, как «пропорциональность» и «гуманитарный», сами по себе оказываются такими труднопроизносимыми, невзрачными и невыразительными. Но, несомненно, давно прошло то время, когда им можно было подобрать какую-нибудь альтернативу.

455

См., например: Parks, “Air War and the Law of War”, 79 n. and 105 n.

456

Букв.: до тошноты (лат.). – Прим. перев.

457

Bothe, Partsch, and Solf, p. 366. Их толкование далеко от полной ясности. Толкование, данное в Official Commentary МККК (с. 603), лучше, там, inter alia, присутствует замечание, что «нападение» в данном контексте означает не что иное, как «боевые действия». На взгляд непосвященного, слово «действие» говорит само за себя и оставляет гораздо меньше места для непонимания. Вопрос дефиниции не в последнюю очередь важен из-за наступательной коннотации, которую для многих несет в себе слово «нападение». Не подлежит никакому сомнению, что чрезвычайно важно предотвратить такое понимание, что будто бы только агрессоры (если предположить, что возможно достичь согласия в отношении их идентификации, что является отдельным вопросом) обязаны серьезно относиться к мерам предосторожности.

458

Такая интерпретация определения «обстоятельства, существующие на данный момент» авторизована Bothe, Partsch, and Solf, p. 326.

459

Roberts and Guelff, pp. 467, 465.

460

Конкретные формулировки незначительно варьируются от страны к стране. См.: ibid., 467.

461

Знаменитое дело (фр.). – Прим. перев.

462

У меня нет никаких причин не верить Приложению О к Итоговому докладу Министерства обороны США Конгрессу о войне в Персидском заливе: US Defense Department’s Final Report to Congress on Conduct of the Persian Gulf War (Apr. 1992), Appendix O, pp. 14–16, “The Role of the Law of War”. Следует подчеркнуть, что хотя этот доклад часто ссылается на ДПI, США последний не ратифицировали; ссылки на его содержание делаются потому, что США не имеют никаких возражений против тех разделов ДПI, которые считаются воплощающими нормы обычного международного права.

463

Читатель из Великобритании не должен уподоблять норвежские округа округам (графствам) Соединенного Королевства. Из статьи Д. Х. Лунда, директора Департамента по реконструкции округа Финнмарк, опубликованной в Geographical Journal, 109 (1947), 185–197, можно узнать, что эта административная единица занимает площадь, превосходящую по своим размерам всю Данию. [В русском языке основная единица административно-территориального деления Норвегии – «фюльке» – обычно передается словом «губерния», реже – «округ». – Ред.]

464

На с. 125 исследования Джеймса Ф. Гебхардта – James F. Gebhardt, The Petsamo-Kirkenes Operation: Soviet Breakthrough and Pursuit in the Arctic, October 1944 (fort Leavenworth, Kans., 1990), говорится о том, насколько сложным было передвижение войск в этом районе, даже и без дополнительных трудностей, создаваемых для них тактикой «выжженой земли» и тому подобными мерами.

465

Верховное главнокомандование вооруженных сил (нем.). – Ред.

466

Eugene Davidson в своей книге The Trial of the Germans (New York, 1966), p. 355, следующим образом суммирует ответ Йодля суду: с ним «не советовались, он лишь набросал проект приказа и распространил его, но сделал все возможное, чтобы свести разрушения к минимуму». Как и в случаях со многими другими военными действиями стран Оси, когда настал черед задавать неудобные вопросы об их последствиях, оказалось, что в то время никто ничего подобного не хотел и не предполагал и тем не менее это все-таки было сделано.

467

Этим небольшим примером из истории малоизвестного театра военных действий я обязан докладу Малкольма Макинтоша, котором сообщил мне д-р Мэтс Бердэл [Dr. Mats Berdal]: Malcolm Macintosh, “The Western Allies, the Soviet Union and Finnmark 1944–1945”, pp. 14–15.

468

Я благодарен профессору Олафу Ристе [Olaf Riste] за копии стенограмм соответствующих дебатов в норвежском парламенте от 4 марта и 22 ноября 1948 г. и д-ру Бердэлу за перевод наиболее важных отрывков из этих документов.

469

Подробно об этих процессах и их последствиях см. Frank M. Buscher, The US War Crimes Trial Program in Germany, 1946–1955 (New York, 1989).

470

Пять фрагментов из предшествующих документов, цитируемые в Bothe, Partsch, and Solf, p. 370, особого значения не имеют. Три из них включены в ЖК4 и касаются исключительно той категории лиц, которые находятся под ее защитой. В двух других, относящихся к 1907 г., речь идет о культурных ценностях, и они предвосхищают Гаагскую конвенцию 1954 г.

471

“Conventional Aerial Bombing and the Law of War” in Proceedings of the US Naval Institute, 108 (1982), pp. 98—117 at 107.

472

Но что делать с маскировкой авиационного завода-гиганта в Калифорнии под «гражданский населенный квартал»? Автор подписи к иллюстрации на с. 111 статьи Паркса называет это «законной хитростью», но это представляется сомнительным.

473

Parks, “Linebacker and the Law of War”, pp. 2—30, at 25.

474

US Dept. of Defence Report (pp. 0—12 and 13). См. сноску 35 выше.

475

Вольный стрелок партизан (фр.). – Ред.

476

«Старомодные и академичные понятия военной измены и военного мятежа» рассматривается Ричардом Р. Бакстером в работе: Richard R. Baxter “The Duty of Obedience to the Belligerent Occupant” in the BYIL 27 (1950), pp. 235–266.

477

В равной мере (лат.). – Прим. перев.

478

Цитаты из ст. 43 (1) и первого предложения ст. 44 (3). По формальным признакам такой боец занимает совершенно иное положение, нежели солдаты «регулярных» вооруженных сил, против которых он вполне может вести вооруженную борьбу. Именно к ним относится замечание, как бы сделанное напоследок в п. 7 ст. 44: «Данная статья не имеет целью изменить общепринятую практику государств в отношении ношения форменной одежды комбатантами, включенными в состав одетых в форму вооруженных подразделений регулярных войск стороны, находящейся в конфликте». Тем не менее сведение ДПI всех комбатантов в единую категорию, критиковавшееся ранее как неудачное решение, неизбежно ведет к заключению, что «регулярные» войска не могут совершать противоправных действий, если ведут военные действия таким же образом, как и повстанцы в законной вооруженной борьбе.

479

Самолюбие (фр.). – Ред.

480

Bothe, Partsch, and Solf, p. 252.

481

В крайних обстоятельствах (лат.). – Прим. перев.

482

Подробный анализ содержится в двух основных комментариях: Bothe, Partsch, and Solf, op. cit., pp. 241–258, и Official Commentary, pp. 519–542. Ингрид Деттер де Лупис предлагает толковый обзор в книге: Ingrid Detter de Lupis, The Law of War (Cambridge, 1987). Почти каждый специалист в области МГП так или иначе пытался подойти к этой проблеме в своих работах. Самые сбалансированные комментарии, о которых мне известно, – это (прохладный) комментарий К. Гринвуда (Christopher Greenwood, “Terrorism and Humanitarian Law: The Debate over API”, in Israel Yearbook on Human Rights, 19 (1989), 187–207 at 201–205) и (сочувственный) комментарий Дж. Олдрича (George H. Aldrich, “New Life for the Laws of War” in AmJIL 75 (1981), pp. 764–783 at 770–775). Остро критически настроен Рибейро (F.R. Ribeiro, “International Humanitarian Law: Advancing Progressively Backwards”, in South African Law Journal, 97 (1980), 42–64), пренебрежительную оценку дает Г. Б. Робертс (Guy B. Roberts “The New Rules for Waging War”, in Virginia Journal of International Law, 26 (1985), 109–170). Ответ Олдрича опубликован там же, но уже в выпуске за 1986 г., 692–720.

483

De Lupis, Law of War, p. 117.

484

Тем, кто любит точность, сообщаю, что в процитированной фразе заключены четыре года истории и несколько фраз, содержащихся в правовых документах. Эти магические слова взяты из ст. 1 (4) ДПI, где слово «международный» на самом деле отсутствует, но есть отсылка, via ст. 1 (3), к общей статье 2 ЖК, которая сама по себе также не включает слово «международный», но ее интерпретация однозначно его подразумевает.

485

При анализе этого краткосрочного вмешательства ООН в данную сферу, которой авторы, сотрудничающие с Красным Крестом, обычно не уделяют достаточного внимания, непременно следует обратиться к отличной монографии: Keith Suter, An International Law of Guerilla Warfare: The Global Politics of Law Making (London, 1984).

486

Прекрасное краткое изложение вкратце сути этих разных проектов и их вариантов см. в: Bothe, Partsch, and Solf, 605.

487

Характерный для стран «третьего мира» (фр.). – Ред.

488

Государство Сальвадор отличилось тем, что ратифицировало оба Протокола еще в ноябре 1978 г. ФНО заявил о своей готовности соблюдать положения ДПII примерно три года спустя. Хороший обзор правовых аспектов и их практической реализации, которая была хотя и не вполне удовлетворительной, но все же самой лучшей из того, что можно было реалистично ожидать, см. в работе Robert K Goldman, “International Humanitarian Law and the Armed Conflicts in El Salvador and Nicaragua” in American University Journal of International Law and Policy, 2 (1987), 539–578.

489

В строгом смысле (лат.). – Ред.

490

Действующие лица (лат.). – Ред.

491

Цитата из сообщения МККК приводится Леонардом Дойлом [Leonard Doyle] в статье о параллельных инициативах ООН в газете Independent, 23 Jan. 1991. Возможно, объяснением подобных расправ были не только жестокость и казарменная бравада, но также и религиозный фанатизм. Independent, 29 Mar. 1989, приводит сообщение своего корреспондента из Исламабада о «партизанских группировках ваххабитов, поддерживаемых Саудовской Аравией, которые… прежде не допускались к участию в войне, но теперь были допущены пакистанскими властями в район боевых действий для усиления позиций наиболее крайних исламистских группировок в Афганистане. Они поклялись пленных не брать».

492

В принципе, эта возможная в ХХ в. ситуация имеет аналог в прежние века: защитники крепости отказываются сдаваться, даже когда в ее стенах пробиты бреши, что вынуждает осаждающих идти в кровопролитную атаку. На протяжении долгого времени обычное право дозволяло атакующим, проникшим внутрь крепости, расправиться с ее гарнизоном, не говоря уже о том, чтó они в соответствии с обычаем, как правило, делали с мирным населением.

493

Max Hastings, Overlord. D-Day and the Battle for Normandy (London, Book Club Association edn., 1984), pp. 11–12.

494

Ibid. 212. См. также с. 105, 209–213 passim и (об уважении к эмблеме Красного Креста) с. 223. Другой проницательный эксперт в том, что касается поведения солдат на поле боя, Джон Киган, касается этого болезненного предмета в своей работе: John Keegan, The Face of Battle (London, 1976), 49–52.

495

Ст. 47 ДПI содержит определение, состоящее из 6 пунктов, которое представляло собой настолько точное приближение к образу (белого) наемника, насколько это позволяли политические расклады на Конференции, – образу, который не без веских оснований с начала 1960-х годов стал главным объектом неприязни антиколониальной и постколониальной Африки. К наемникам не относятся ни иностранные советники (до тех пор, пока они не принимают участия в военных действиях), ни иностранные добровольцы, участвующие в военных конфликтах по идеологическим или религиозным соображениям.

496

Callum MacDonald, Korea: The War before Vietnam (London, 1986), 258–259.

497

О конкретных доказательствах убийства военнопленных см.: Julian G. Verplaetse “The Jus in Bello and Military Operation in Korea 1950–1953” in Zeitschrift für ausländisches öffenliches Recht und Völkerrecht, 23 (1963), 679–738 at 725.

498

В любом случае, конвенция не могла вступить в силу, пока ее не ратифицировали два первых подписавших государства, что произошло 21 октября 1950 г. Подробнее об этом см. Pictet’s Commentary, 3 (1960), 643–644.

499

Сравнительные характеристики лагерей для военнопленных к северу и югу от 38-й параллели подытожены в книге Форсайта [Forsythe] 1977 г. на с. 134–135.

500

Есть несколько источников этих данных, в каждом приводятся разные цифры. Приведенные мной взяты из: Tae-Hoo Yoo, The Korean War and the UN (Louvain, 1965), 89.

501

Макдональд добавляет, что США заплатили за затягивание войны потерей 2500 жизней американских солдат каждый месяц: Callum MacDonald, Korea: the War before Vietnam, 253.

502

Данные см в: ibid, 252. Проблема Комиссии по репатриации заключалась в том, что на раннем этапе «холодной войны» нейтральным странам было трудно быть нейтральными в отношении одной либо другой стороны. О бурной истории Комиссии см.: Shiv Dayal, India’s Role in the Korean Question. A Study in the Settlement of International Dispute under the UN (Delhi, 1959).

503

Ст. 109–117 ЖК4 обеспечивают детально разработанную правовую основу не только в отношении репатриации серьезно ослабленных и выведенных из строя, но и в отношении интернирования в нейтральных странах особых категорий пленных, находящихся в нормальном физическом состоянии, например тех, кто содержался в лагерях для военнопленных в течение чрезвычайно долгого времени. Конечно, МККК вправе заключать всевозможные более простые соглашения, в необходимости которых ему удается убедить воюющие стороны, что он и так обязательно делает в тех случаях, когда ЖК явно не могут быть применены.

504

S.-S. Junod, Protection of Victims of Armed Conflict: Falkland-Malvinas Islands, 1982 (Geneva, IRCC, 1984), p. 31. Эта прекрасно изданная брошюра госпожи Жюно излагает материал предельно четко и понятно, а поскольку она не претендует на то, чтобы осветить все аспекты данного конфликта (см. примечание автора на с. 7), ее нельзя за это подвергать критике. Однако на более беспристрастного читателя она неизбежно производит впечатление рассказа о войне, в котором опущена бóльшая часть ее самых жестоких реалий.

505

Эти важные детали я узнал из работы, сделанной аспиранткой Американского университета Джейн Берджес [Jane Burgess] в 1982–1983 гг., которую она любезно предоставила мне для ознакомления во время своего приезда в Сассекс в апреле 1983 г. Приведенные ею данные, тщательно документированные, были взяты в основном из статей военных корреспондентов, опубликованных в газетах New York Times и Washington Post. Заявление британской стороны, цитируемое мною ниже, было опубликовано в последней 13 июля 1982 г.

506

Кроме вышеупомянутых работ Жюно и Берджес, я в значительной степени (хотя и не то чтобы некритически) опирался книгу Фридмана и Гамба-Стоунхауса – Freedman and Gamba Stonehouse, Signals of War (London, 1990), а также на обзор британского Министерства иностранных дел и по делам Содружества наций “The Falkland Islands Conflict: Some Humanitarian Aspects”, Background Brief, Sept. 1982.

507

См. издания МККК: Bulletin, Sept. 1988, и Annual Report, 1988, 77–79.

508

Из циркуляра ТВ 5516, переданного по телетайпу в этот день и полученного Британским Обществом Красного Креста. Никаких препятствий не возникло и год спустя, когда «приблизительно 13 000 иракских военнопленных» отказались вернуться домой, предпочтя остаться в Саудовской Аравии в качестве беженцев после того, как коалиция Вооруженных сил ООН изгнала иракские войска из Кувейта (сообщение Красного Креста из Бахрейна, опубликованное в Independent, 13 Sept. 1991).

509

В источниках, которыми я располагаю, не содержится никаких указаний на то, оказывал ли МККК какое-либо моральное давление на Пакистан в то время, как он делал это в отношении Индии. Даже Форсайт, единственный авторитетный автор, проявляющий интерес к подобным темам, упоминает только факты, касающиеся индийской стороны (Forsythe, Humanitarian Politics, 2–3). Мой анализ основывается в основном на работах: Paust and Blaustein, “War Crimes Jurisdiction and Due Process: The Bangladesh Experience” in Vanderbilt Journal of Transnational Law, 11 (1978), 1—38; T.W. Oliver, The UN in Bangladesh (Princeton, NJ, 1978); K.P. Misra, The Role of the UN in the Indo-Pakistan Conflict (Delhi, 1973); Official Records of the Security Council, 1972; International Legal Materials, Sept. 1973 and May 1974; Yearbooks of the International Commission of Jurists, 1972–1973 and 1973–1974; ICRC’s Annual Report for 1972.

510

Непосвященному практически невозможно выяснить, что именно делает МККК в отношении тех или иных конкретных переговоров. Дипломатия – дело конфиденциальное, существует множество ее форм, и стремление МККК поддерживать свою нейтральность и беспристрастность заслуживает уважения. И все же лица, непосредственно не связанные с его деятельностью, могут обоснованно прийти к выводу, что его вклад в подобные переговоры порой может быть весьма значительным и даже решающим. Часто он поневоле попадает в ситуацию, когда вынужден делать такие заявления, как, например, в Сальвадоре, в связи с двумя каверзными случаями: «Необходимо иметь в виду, что МККК не принимал участия в самих переговорах»; «Это было сделано… по просьбе конфликтующих сторон и в качестве сугубо нейтрального посредника» (resp. ICRC’s Annual Report for 1985, p. 37, and 1988, p. 45).

511

См. W.V. O’Brien, “The PLO in International Law” in Boston University International Law Journal, 2 (1984), 349–413 at 405. Следует отметить, что О’Брайен в значительной степени разделяет точку зрения Израиля на ситуацию в целом.

512

О’Брайен в своей работе на с. 407 так стремится подчеркнуть дипломатическую безукоризненность Израиля, что искажает картину этой сложной операции, когда описывает ее как «результат Соглашения между Израилем и ООП, заключенного непосредственно обеими сторонами, причем без какого-либо официального признания Израилем ООП». Он продолжает далее (не вполне принимая логику израильской позиции): «Израильтяне считают, что соглашения такого рода вполне сравнимы с соглашениями, которые правительства заключают с преступниками, удерживающими заложников». Этим, возможно, объясняется проявленная в том эпизоде нечестность, узнать о которой можно лишь из Доклада МККК: в конечном итоге Израиль отказался освободить более 200 пленных из числа обещанных, а впоследствии не дал разрешение на их посещение представителями МККК. См. ICRC’s AnnualReport for 1983, pp. 62–63.

513

В газете Independent, 7 Oct. 1991, Роберт Фиск [Robert Fisk] сообщает о том, что лидер «Хезболлы» шейх Аббас Муссави хладнокровно характеризует нынешнюю практику захвата заложников в Ливане как «своего рода рутину». Фиск относит начало текущей фазы этого явления ко времени развязывания гражданской войны в 1975 г.

514

См. Forsythe, Humanitarian Politics, 88–97; последующие страницы посвящены похищениям людей как таковым и предоставляют наилучшую существующую «томограмму» этих «опухолей» на теле МГП.

515

В ICRC’s Commentary, p. 874, отмечается, что «за последние годы термин „заложники“ приобрел иной смысл», но по понятным причинам не упоминается в приведенном выше значении, связанном с ядерной войной.

516

Информация для этого краткого обзора почерпнута из широкого спектра различных источников: документов Красного Креста (пресс-релизы МККК, его ежемесячные бюллетени и годовые доклады), докладов ООН, статей, опубликованных в газетах и периодических изданиях, а также из периодических посещений, встреч и конференций по МГП на протяжении 10 лет.

517

Цифра взята из написанного Форсайтом образцового обзора, посвященного этому трудному периоду истории Красного Креста; Humanitarian Politics, 152–167.

518

МККК с самого начала с недоверием относился к упомянутой ст. 5 Конвенции о защите гражданского населения во время войны, о чем речь шла выше в части II. Pictet’s Commentary (1958, p. 52–58) определяет ее как «важную и прискорбную уступку государственной целесообразности». Он делает следующий вывод, свидетельствующий о его способности к предвидению: «Чего следует опасаться больше всего, так это того, что широкое применение данной статьи может со временем привести к появлению категории интернированных гражданских лиц, которые не пользуются нормальным обращением, которого требует Конвенция, но которые содержатся в условиях, которые почти невозможно контролировать». См. выше, с. 201.

519

Ясное изложение этой доктрины можно найти на с. 169–173 работы Анри Мейровица: Henry Meyrowitz, “Le droit de la guerre dans le conflit Vietnamien” in Annuaire français du droit international (1967), 153–201.

520

См. краткий обзор этих странностей в: Forsythe, Humanitarian Politics, 155–157. Вопрос заключался не в том, как понимать текст ст. 85, а как понимать смысл тех оговорок, которыми страны советского блока и их сторонники ее сопроводили. Введение к этому вопросу можно найти в: Pictet’s Commentary (1960), iii, 413–416, 423–425.

521

Сокр. от infra dignitatem – ниже достоинства (лат.). – Ред.

522

Заключительное предложение звучит следующим образом: «Применение предшествующих положений не будет затрагивать юридического статуса находящихся в конфликте сторон».

523

Подобная формулировка повторялась по крайней мере до 1988 г.

524

См.: Goldman, “International Humanitarian Law”, 544–545 and 549–550.

525

Однако Михаель Боте [Michael Bothe] проницательно отмечает и недостаток: поскольку ДПII распространяется только на «отношения между правительством и диссидентами», то в случае с Сальвадором он не может применяться к отношениям между последними и «неправительственными вооруженными группировками правого толка». См. его работу “Article 3 and Protocol II: Case Studies of Nigeria and El Salvador” in American University Law Review, 31 (1982), 899–909 at 906.

526

Спорным является также вопрос о том, когда и как были зафиксированы гуманитарные обязательства сальвадорских повстанцев. Голдман, заявляя, что «ФНОФМ обязался соблюдать МГП» (“International Humanitarian Law”, 550 n. 37), ссылается на ICRC’s Annual Report for 1983, 29, но МККК не заявляет там ничего подобного. Исследование организации Americas Watch [ныне Human Rights Watch/Americas. – Ред.] “Violation of Fair Trial Guarantees by the FMLN’s Ad Hoc Courts” (May 1990) 9, n. 12, ссылается на Голдмана, но приведенное в начале текста утверждение, что «сальвадорские повстанцы имеют непосредственные обязательства» в соответствии со ст. 3 и ДПII, основывается не только на предположительно сделанном ими заявлении, но и, следуя юридической ортодоксии, на «явно выраженном признании» МККК и предполагаемом признании правительством Сальвадора «или, по крайней мере, важными подразделениями» этого правительства. Самое раннее явное признание со стороны ФНОФМ, приведенное в этом докладе на с. 9, датируется октябрем 1988 г.

527

И это только начало бесконечной череды вопросов о применении норм МГП и права в сфере защиты прав человека, на которых оттачивают свое искусство эксперты-правоведы. Аспект прав человека тщательно рассматривается в недавних статьях одного из самых авторитетных специалистов по данному вопросу: Theodor Meron, “On a Hierarchy of International Human Rights” in AmJIL 80 (1986), 1—23; “The Geneva Conventions as Customary Law” in ibid. (1987), 348–370.

528

Конечно, во время Второй мировой войны существовала определенная трудность, ставшая достаточно острой к концу войны, с нахождением нейтральных государств, которые были бы и готовы, и способны к тому, чтобы стать ДП. На с. 95 Pictet’s Commentary в прим. 2 говорится: «В течение какого-то времени одна только Швейцария выступала в качестве ДП для не менее чем 35 воюющих стран». Также представляет интерес упоминание на с. 95–96 о том, что ДП все чаще «обнаруживали, что они несут обязательства по представлению интересов двух противоборствующих сторон одновременно. Это придавало им дополнительный авторитет и со временем привело к изменению их роли; ДП, оказавшаяся в такой ситуации, становилась «не столько специальным представителем каждой из воюющих сторон, сколько общим агентом обеих или своего рода арбитром. Это давало ей возможность непосредственно задействовать мощнейший инструмент – принцип взаимности».

529

NB. Строго говоря, это общие статьи 9/9/9/10 и 10/10/10/11. «Гуманитарные функции» упоминаются потому, что ни одна из ВДС, как правило, не захочет, чтобы заменяющий ДП субъект взял на себя потенциальные дипломатические и политические функции ДП, которые в любом случае являются той сферой деятельности, в которую МККК не хотел бы вмешиваться.

530

Encyclopedia of Public International Law, IV, (1982), 318. Сложная ст. 5 ДПI, смысл существования которой хорошо разъяснен в цитируемой статье энциклопедии, имеет целью сделать назначение ДП или ее субститута более неизбежным, но и она не идет дальше ЖК из-за неизбежного препятствия в виде необходимости получения согласия соответствующих государств.

531

Ст. 3 относится лишь к «вооруженным конфликтам немеждународного характера». Другая же, на которую я сослался, – это ст. 9/9/9/10.

532

Это предложение вышло довольно неуклюжим, поскольку я пытался как можно ближе придерживаться оригинального текста, излагающего основополагающие принципы движения (которые равно применимы во время выполнения им своей роли в условиях и мирного, и военного времени и призваны удовлетворить все группы разнообразных его сторонников) именно применительно к МГП. Последний раз официальная формулировка принципов, мало отличающаяся от предыдущей версии 1965 г., была заявлена в преамбуле к Уставу Международного движения Красного Креста и Красного Полумесяца, принятому на его XV Международной конференции в Женеве в 1986 г.

533

Иран, в силу необъяснимых причин получивший в 1924 г. право использовать эмблему Красного Льва и Солнца, вернулся к предпочитаемому мусульманскими странами Красному Полумесяцу во время Исламской революции 1980 г. Красный Щит Давида, используемый Израилем, был после споров 1948–1949 гг. признан де-факто. Здесь нет нужды останавливаться на заимствованных эмблемах самопровозглашенных обществ помощи, что само может стать предметом отдельного изучения.

534

Неудивительно, что для медицинского персонала существуют разрешения в опасных ситуациях носить «легкое личное оружие» для самозащиты и защиты пациентов.

535

Я попытался здесь вместить в два предложения (очевидно, слишком длинных) более сорока страниц текста Pictet’s Commentary (некоторые из них очень насыщенны и сложны) в части, посвященной ЖК1, где данный вопрос исчерпывающе рассматривается. Читателям, для которых важно в точности разобраться в нем, следует самим прочесть эти страницы, а кроме того, еще и работу: François Bugnion, The Emblem of the Red Cross: A Brief History (Geneva, 1977).

536

Столь же показательным свидетельством аналогичного интереса к ограничению публичного насилия была имевшая место в те же годы эволюция конституционного и представительного правления в Европе и Северной Америке, преподавшая одновременные уроки ограничения государственной власти и политического компромисса.

537

Процитированные фразы взяты непосредственно из Инструкций Либера, ст. 15 и 29. Либер показателен в этом отношении, так как он стремился как можно лучше выразить мудрость своего века и при этом осознавал отсутствие серьезных различий между ней и мудростью предыдущего столетия. Именно ему многим обязаны первопроходцы, занимавшиеся кодификацией права войны в последующие пятьдесят лет, и это свидетельствует о том, насколько хорошо он выполнил свою работу. Эти кодификации приводятся в сборнике документов Schindler and Toman под номерами 2 и 3.

538

Приведенные выше слова, без сомнения, тщательно подобранные, принадлежат президенту МККК и взяты из брошюры, Respect for International Humanitarian Law, 15, которая представляет собой печальный обзор событий 1987–1991 гг.

539

Он самый эрудированный и опытный среди всех, кто пишет о МККК, занимая «внешнюю» позицию. Под этим я всего лишь имею в виду то, что американский политолог способен оценить деятельность МККК с той долей непредвзятости, которая, на мой взгляд, недоступна тому, кто является его штатным сотрудником или гражданином Швейцарии. См., например, заключение к его книге Humanitarian Politics, статью «Human Rights and ICRC» in Human Rights Quarterly, 12 (1990), 265–289, и написанную им главу в книге: Hazel Fox and Michael A. Meyer (eds.), Effecting Compliance (London, 1993), 83—103.

540

Исчерпывающий обзор всей этой сферы содержится в статьях: Olivier Corten and Pierre Klein, “Droit d’ingérence ou obligation de réaction non-armée?”, in Revue belge de droit international, 23 (1990), 368–440; Olivier Corten and Pierre Klein, “Devoir d’ingérence ou droit de réaction armée?”, in Revue belge de droit international, 24 (1991), 46—131.

541

Эти и другие примеры приводятся в главе, написанной Майклом Эйкхерстом [Michael Akehurst] в книге Hedley Bull (ed.), Interventions in World Politics (Oxford, 1984), 95—118.

542

Например, практика британских и американских стратегических бомбардировок могла бы быть не такой интенсивной к концу Второй мировой войны, если бы британская и американская общественность (которая, в отличие от немецкой, могла как-то влиять на военную политику) была более точно проинформирована о происходящем. Ноубл Франкланд [Noble Frankland] бесстрашно поднимает этот вопрос и рассматривает такую возможность в своих лекциях 1963 г. в честь Лиза Ноулза [Lees Knowles Lwectures], опубликованных в 1965 г. под заголовком The Bombing Offensive against Germany: Outlines and Perspectives, 100. На деле каждое общество, воевавшее в прошлом, может прийти к иному взгляду на свое поведение в будущей войне, если у него будет возможность прийти к честному взгляду на свое поведение в прошлой войне.

543

Эта заинтересованность МГП нашла отражение в ст. 4 (А, 4) Конвенции об обращении с военнопленными и в ст. 79 ДПI.

544

Human Rights Watch, 3 (Summer 1990).

545

Доклад этого комитета «Humanitarian Law Issues and the Persian Gulf Conflict», который в установленном порядке появился за подписью заместителя директора Кеннета Рота, хотя и замечательно беспристрастный, по своему тону, поставленной цели и методу ее достижения страдает определенным кабинетным легализмом и недостаточной осведомленностью о неотъемлемых характеристиках крупномасштабных современных войн. Он входил в число тех докладов, которые обсуждались в 1991 г. на (ежегодном) заседании круглого стола по текущим проблемам МГП в Сан-Ремо. Я благодарен одному из его участников за то, что он поделился со мной информацией об этой встрече.

546

Статья Александра Кокберна (Alexander Cockburn, London Review of Books, 9 May 1991), хотя и носит полемический характер, демонстрирует, насколько небеспристрастными (в том смысле, который необходим для имплементации МГП) могут быть Amnesty International и подобные ей организации. Особо примечательным своей односторонностью был ее доклад о Колумбии, опубликованный сентября 1989 г., в других отношениях вполне содержательный.

547

Jacque Freymond in B.G. Ramcharan (ed.) Human Rights: Thirty Years after the Universal Declaration (The Hague, 1979), 67–81 at 72–73.

548

Дискуссия об ответственности правозащитного сообщества хорошо освещена в редакционном разделе журнала Human Rights International Reporter, 11/4 (1986), 3–6.

549

См.: IRRC 221 (Mar. – Apr. 1981), 81–83.

550

Эти заявления, или самые важные из них, перечислены Дж. Эшли Роучем в прим. 11 к его статье: J. Ashley Roach, “The International Find-finding Commission”, IRRC (Mar. – Apr. 1991), 167–189.

551

«Согласие», конечно, означает не только согласие ad hoc, данное сторонами в конкретном случае, но включает и одобрение тех ВДС, подписавших ДПI, которые поддерживают существование этой комиссии.

552

Качество работы докладчиков не всегда ровное, поскольку зависит от условий доступа, на которые согласны посещаемые государства, и от взаимоотношений представителей с принимающей их стороной. Британский юрист, который представлял доклад о Гватемале (документ ООН А/38/43 от 4 ноября 1983 г.), был подвергнут особой критике. См. Tom Farer in Roberts and Kingsbury (eds.), United Nations, Divided World (1st edition, Oxford, 1989) 137 and n. 95.

553

Предоставлять такие доклады должны только государства, подписавшие пакт. К концу 1991 г. их было уже 100. В ст. 4 говорится о том, как далеко они могут пойти – и за какие пределы выходить не могут: «Во время чрезвычайного положения в государстве, при котором жизнь нации находится под угрозой и о наличии которого официально объявляется», – что, несомненно, включает многие ситуации, к которым применимо МГП.

554

Доклады Генерального секретаря ООН в период с 1984 по 1988 г. перечислены в прим. 9 статьи Роуча, упомянутой выше (прим. 24). Создание данной Комиссии по военным преступлением имеет такое большое значение потому, что Совет Безопасности обладает уникальными полномочиями для того, чтобы принимать меры в данной сфере.

555

Помимо своих очень подробных докладов о «положении с правами человека» в конкретных государствах, Комиссия подготавливает краткие изложения результатов своей работы для включения в ежегодные доклады, публикуемые Генеральным секретариатом организации, расположенным в Вашингтоне, США.

556

Доклад ЕС, подготовленный в обстановке некоторой секретности с целью удостовериться, правдивы ли сообщения о систематических изнасилованиях боснийских женщин-мусульманок «бойцами армии» боснийских сербов, был вкратце изложен в газете Independent, 6 Jan. 1993. Секретность была снята, когда 18 февраля 1993 г. в европейском парламенте в Брюсселе начались открытые слушания. Миссия ОБСЕ по «инспекции мест содержания под стражей» была осуществлена в период с 29 августа по 4 сентября 1992 г. Согласно публикации британского МИД “Background Brief”, Oct. 1992, ее представители «получили лишь ограниченный доступ к местам содержания под стражей».

557

Поборники (исп.). – Прим. перев.

558

Это было местной адаптацией практики Nacht und Nebel, применявшейся нацистской Германией с целью терроризировать население оккупированных стран во время Второй мировой войны.

559

Александра де Брито является аспиранткой колледжа Св. Антония в Оксфорде. Я благодарен ей за разрешение процитировать здесь отрывок из ее статьи Alexandra de Brito, “Recording the Past: The Never Again Reports on Human Rights Violations” in Oxford International Review (Summer 1992), 16–18.

560

См. особенно его работу Bert Röling, International Law in an Expanded World (Amsterdam, 1960).

561

Непереводимая игра слов: в английском языке слово «intentions» («намерения») созвучно слову «conventions» («конвенции»). – Ред.

562

См.: “Criminal Responsibility for the Violations of the Laws of War” in Revue belge de droit international, 12 (1976), 8—26 at 25 and 26.

563

“Criminal Responsibility for Violations of t he Laws of War”, 8.

564

Аргументы Калсховена основаны на большом числе подтверждающих их доказательств и приводятся в работе Frits Kalshoven, Belligerent Reprisals (Leyden, 1971); новая версия аргументации с интересными модификациями приведена в статье Frits Kalshoven, “Belligerent Reprisals Revisited”, Netherlands Yearbook of International Law, 21 (1990), 43–80. В качестве иной точки зрения см. сомнения, высказываемые даже некоторыми последовательными сторонниками ДП: Stanislaw E. Nahlik, “From Reprisals to Individual Penal Responsibility” in A. Delissen and G. Nanja (eds), Kalshoven Festschricht (Dordrecht etc., 1991), 165–176, and Françoise J. Hampson, “Belligerent Reprisals and 1977 Protocols” in ICLQ, 37 (1988), 818–843.

565

Schwarzenberger, p. 143.

566

Первая часть приведенного перечня серьезных нарушений приводится в п. 3 ст. 85 и предваряется условием, что они совершены преднамеренно и действительно повлекли за собой смерть или причинение серьезных увечий; вторая содержится в п. 4 ст. 85. Ст. 11 ДПI сосредотачивает свое внимание на (цитируя Bothe, Partsch, and Solf, 111) «детальном регулировании забора тканей (включая кровь) и органов» у покровительствуемых лиц в ходе медицинского обслуживания, на которое они имеют право.

567

«Под защитой настоящей конвенции состоят лица, которые в какой-либо момент и каким-либо образом находятся в случае конфликта или оккупации во власти стороны, находящейся в конфликте, или оккупирующей державы, гражданами которой они не являются». Я не рассматриваю здесь те небольшие различия, которые могут быть отмечены в отношении государств, подписавших дополнительные протоколы.

568

Без сокращений (лат.). – Ред.

569

К этим несколько расплывчатым, но в целом более-менее понятным объяснениям следует добавить еще и возможность того, что не все государства одинаково и совершенно «всерьез» принимают на себя гуманитарные обязательства.

570

Я оставляю здесь в стороне становящиеся все более редкими спорные случаи преследования престарелых преступников времен Второй мировой войны, выявленных по прошествии большого времени.

571

Françoise Hampson, “Violations of Fundamental Rights in the former Yugoslavia”, Occasional Paper No.3 of the David Davies Memorial Institute (London, Feb.1993), esp. p. 9.

572

Известные дела (фр.). – Прим перев.

573

Льюи в своей книге Lewy, America in Vietnam (New Yourk, 1978) говорит о 400 убитых; Мартин Вуллакотт после посещения этого места согласился с вьетнамской оценкой в 500 убитых (Guardian, 27 May 1980).

574

Льюи (в уже упоминавшейся книге America in Vietnam) тщательно описывает его применение в отношении нарушений МГП. Но относительно его действенности нет единого мнения. Умеренно скептическая оценка представлена, например, в работе Gary D. Solis, Marines and Military Law in Vietnam: Trial by Fire (Washington, DC, 1989), 241–244.

575

Peter D. Trooboff (ed.), Law and Responsibility in Warfare: The Vietnam Experience (Chapel Hill, NC, 1975), p. 229.

576

История и перипетии этой идеи кратко изложены в книге: Sydney Bailey, War and Conscience in the Nuclear Age (London, 1987), pp. 59–62.

577

Она последовала за Резолюцией СБ ООН № 780 от 6 октября 1992 г., в соответствии с которой была создана Комиссия экспертов под председательством Фрица Калсховена для рассмотрения и изучения информации о военных преступлениях в Югославии.

578

Устав Международного трибунала по бывшей Югославии был утвержден Резолюцией Совета Безопасности ООН № 827 от 25 мая 1993 г. Римский статут Международного уголовного суда принят на дипломатической конференции в Риме 17 июля 1998 г. Вступил в силу 1 июля 2002 г. – Прим. перев.

579

Рукопашный бой, схватка, спор (фр.). – Ред.

580

Лига плюща (англ.) – ассоциация восьми самых старых и престижных высших учебных заведений северо-востока США. – Ред.

581

Только дважды за эти двадцать лет я столкнулся с грубым ответом. Генерал, ветеран ВВС США, в частной беседе отрицательно отозвался о моем обзоре источников по площадным бомбардировокам 1944–1945 гг. (в которых он сыграл ключевую роль), а галантный английский старик-генерал буквально взорвался, когда я заметил, что в его текстах ощущается излишняя и профессионально ограниченная самоуспокоенность.

582

Здесь я опять следую тому, что У. Хейс Паркс [W. Hays Parks] (кстати, бывший боевым офицером до того, как он стал экспертом по МГП) пишет в своей огромной статье в Air Force Law Review, 32 (1990), 1—225, на которую я уже несколько раз ссылался.

583

До бесконечности (лат.). – Прим. перев.

584

Число «сто девять» взято из Schindler and Toman, 538. Она фигурирует почти в самом начале пятистраничной таблицы с перечнем государств и организаций, участвовавших в работе конференции, с указанием тех сессий, на которых они присутствовали.

585

Непосредственный опыт участия в войне необязательно коррелирует с тем, как общественность воспринимает взаимоотношения права и войны. Оставляя в стороне инсценированные проявления общественной озабоченности, характерные для однопартийных государств, создается впечатление, что, например, в таких миролюбивых государствах, как Норвегия и Нидерланды, в 1970-х годах было больше граждан, озабоченных гуманитарными проблемами, чем в Великобритании, вооруженные силы которой после 1945 г. предпринимали те или иные действия в различных уголках мира практически каждый год, в то время как Швеция, вооруженные силы которой за последние более чем сто лет если и подвергались опасности, то лишь в качестве пограничной стражи или миротворцев ООН, имеет по гуманитарным вопросам, похоже, самое активное общественное мнение в мире. Ни о чем не говорит и быстрый срок ратификации: первыми десятью странами, ратифицировавшими ДПI, были (в хронологическом порядке) Гана, Ливия, Сальвадор, Эквадор, Иордания, Ботсвана, Кипр, Нигер, Югославия и Тунис.

586

Непреодолимая сила (фр.). – Ред.

587

«Рыцарство», или «благородство» [ «chivalry»], до сих пор заметно присутствует в национальных военных руководствах и уставах, например в английском Law of War on Land (1958), ch. 1, par. 2, и в наставлении ВВС США International Law: The Conduct of Armed Conflict and Air Operations (1976), ch.1, sec. 3. В руководстве ВМС и Корпуса морской пехоты США Commander’s Handbook on the Law of Naval Operations (1989), ch. 5, par. 2 говорится: «Бесчестные (предательские) [dishonorable (treacherous)] средства, бесчестные приемы и бесчестное поведение во время вооруженного конфликта запрещаются».

588

Конечно, однопартийные государства и режимы личной диктатуры лидируют среди тех, кто использует сокрытие информации и «дезинформацию», как теперь называют сфабрикованные материалы для распространения средствами массовой информации. Но «свободные» государства, которые вроде бы обязаны воздерживаться от таких методов, тоже не гнушаются ими.

589

Дух времени (нем). – Прим. перев.

590

Из авторитетного источника я знаю о том, что некоторые ответственные чиновники швейцарского правительства и МККК были крайне озадачены, когда обнаружили, что ход работы CDDH был совсем не таким, как они могли ожидать, исходя из опыта конференции 1949 г. и своего восприятия МГП как предмета, не носящего идеологического характера.

591

Nemine contra dicente – Нет никого «против» (лат.). Процедурное правило, когда решение считается принятым при отсутствии голосов «против», но, возможно, при наличии воздержавшихся. – Ред.

592

Букв.: мнение закона (лат.) – убеждение субъектов международного права в юридической полноценности (действительности) нормы права; обычно этим термином выражается субъективный аспект норм международного обычного права. – Ред.

593

Мой перевод страницы хх «Послесловия» ко второму изданию (1983) его знаменитой книги Michel Veuthey, Guérilla et Droit Humanitaire (Geneva, 1976).

594

Report of the United States Delegation [to the CDDH] (“the Aldrich Report”), 4th session, p. 29; “Panel on the Additional Protocols”, 18 Apr. 1980, in PASIL 74 (1980), 191–212 at 207.

595

“Legal Management of Internal War: The 1977 Protocol on Non-International Armed Conflicts” in AmJIL 72 (1978), 171–195 at 182.

596

См. в A. Cassese (ed.), The New Humanitarian Law of Armed Conflicts (Naples, 1979–1980), 390.

597

См. ее статью в W. M. Reisman and B. H. Weston (eds.), Towards World Order and Human Dignity (New York, 1976), 79–94 at 87.

598

Джордж Олдридж, самый энергичный защитник достижений своей делегации на CDDH и самый убедительный из американских сторонников ратификации протоколов, придерживается мнения, что это было неизбежно, но на практике не будет иметь большого значения. См., в частности, его статью “Prospects for US Ratification of AP1” in AmJIL 85 (1991), 1—19 at 17–18.

599

Разумеется, существуют такие сферы, в которых право не может избежать дополнительной детализации, – например, вызванное развитием науки и техники усложнение средств убийства людей должно уравновешиваться усовершенствованиями в средствах спасения людских жизней; см. например, то, что было сказано в части II о попытках идентификации и защиты морских и воздушных судов Красного Креста в условиях новых опасностей, связанных с радиоэлектронной борьбой.

600

См. редакционное примечание на с. 621.

601

Fenrick in Kalshoven Festschrift at p. 434. Было бы интересно узнать мнение полковника Фенрика об этих «прочих факторах». На мой взгляд, самые важные из них – PR и пропаганда, о чем я так часто говорил выше.

Content

Джеффри Бест
Война и право после 1945 г

Сокращения

От издателя

Предисловие

Часть I Происхождение законов войны

Глава 1 Введение

Война, право и законы войны

Международное публичное право и право войны как его составная часть

Цели, методы и рамки этой книги

Терминология и принятые сокращения

Глава 2 Законы войны от раннего Нового времени до второй Мировой войны

Очерк оснований

Jus ad bellum и jus in bello начиная с XVII в

Гроций, Руссо и некомбатанты

Вторжение и оккупация, блокада и бомбардировка

Расширение и кодификация права

Некомбатанты и гражданские лица: зарождение современной дилеммы

Война 1914–1918 гг. и ее последствия

Война 1939–1945 гг

Часть II Реконструкция законов войны, 1945–1950 гг

Глава 3 ООН и новый мировой правовой порядок

Глава 4 Женевские конвенции 1949 Г

На подступе к Дипломатической конференции

Дипломатическая конференция: что произошло и чего не произошло

Глава 5 Выработка женевских конвенций

Защита гражданского населения

Безопасность воюющих

Раненые, больные и потерпевшие кораблекрушение

Военнопленные

Применение и исполнение

Пресечение нарушений

Немеждународные вооруженные конфликты

Глава 6 Значение нюрнбергского, токийского и других судебных процессов

Война на суше

Военная необходимость

Ответственность за выполнение приказа вышестоящего начальника и ответственность командования

Заложники, коллективное наказание и репрессалии

Война на море

Война в воздухе

Entr’acte Как развитие международного сообщества разошлось с ожиданиями законодателей

Часть III Право и вооруженные конфликты после 1950 г

Глава 7 Гуманитарная практика и законы войны

Предполагаемое равенство воюющих сторон и беспристрастность гуманитарной помощи

Моральное обоснование военной необходимости в jus ad bellum

Дух гуманитарности и буква закона

Глава 8 Методы и средства

Комбатанты, некомбатанты и гражданские лица

Разрешения и запреты

Разрешенные действия: военные цели

Запреты

Военнопленные, задержанные и МККК

Глава 9 Применение, имплементация и обеспечение соблюдения

Эпилог

Многосторонний политический процесс

Гуманитарное общественное мнение

CDDH 1974–1977 гг

Аннотированный список литературы для дальнейшего чтения

Примечания