Сергей Малинин

Морской спецназ. Звезда героя

Глава 1

Ровный теплый ветер с зюйд-веста гнал в сторону берега мелкую злую волну. По небу метались рваные клочья принесенных с турецкого берега туч, то заслонявшие, то вновь открывавшие бледное размытое пятно луны. Ветер свистел в леерах и растяжках антенн, глухо подвывал в выступах палубной надстройки, блуждал среди зачехленных орудийных башен, ракетных установок и торпедных аппаратов. Ракетный катер «Кострома» входил в Новороссийскую бухту, возвращаясь из учебного похода на Босфор. Поход близился к концу, и прямо по курсу сквозь мглу ненастной ночи уже стали видны вспышки маяка на дальнем мысу.

Вспенивая острым форштевнем черную воду и оставляя в кильватере длинные пенные усы, судно миновало створ маяка и вошло в бухту. В темноте за бортом мелькали белые гребешки пены, на маслянистой и черной, как сырая нефть, поверхности воды то и дело вспыхивали лунные блики и отблески бортовых огней. Над кормой, почти невидимый в темноте, полоскался и хлопал на ветру Андреевский флаг. Было начало третьего ночи; измотанный долгим походом экипаж спал в кубриках и каютах, бодрствовали лишь вахтенные да еще, быть может, те, кому не спалось в силу каких-то специфических, сугубо личных причин.

Впрочем, таких людей на борту почти не было, поскольку команда выходила в море далеко не впервые и все, от командира до кока, ценили минуты отдыха на вес золота. Для офицеров морские походы давно стали обыденной работой, да и матросы недалеко от них ушли: по крайней мере, для того, чтобы лишить любого из них заслуженного, положенного по распорядку сна, требовались причины куда более серьезные и веские, чем качка, плеск волн или так называемая морская романтика. Катер был в море больше месяца, вместе с другими кораблями Черноморского флота выполняя учебные задачи, а заодно напоминая основательно зарвавшимся американцам, что не одни они умеют строить корабли и устанавливать на них мощное современное вооружение (что, по сути, и являлось главной задачей похода, причем отнюдь не учебной, а самой что ни на есть боевой). Ветра, воды, солнца, тяжелой работы и новых, порой довольно острых ощущений и впечатлений хватило всем. К тому же время лечит, и даже если кто-то из матросов получил перед походом дурные вести из дома (чаще всего такие вести приходили в пахнущих дешевыми духами конвертиках и сводились к тому, что некая девица устала хранить верность лихому морскому волку и пришла к выводу, что данное некогда упомянутому «волку» обещание было, мягко говоря, опрометчивым), – так вот, если кто-то из экипажа и получил перед выходом в море такой конвертик, то горечь пустяковой утраты, лишь в юности кажущейся невосполнимой, выветривалась и забывалась за корабельными буднями.

Поэтому все, кто был свободен от вахты, спали крепким сном людей, разбудить которых посреди ночи могут только колокола громкого боя. Единственным исключением являлся человек, который, облокотившись о фальшборт на корме, курил, поплевывая во вспененную ходовыми винтами воду. Освещенная мертвым светом прожектора стальная палуба была чиста и пустынна, как обратная сторона Луны. Она мелко, привычно вибрировала, передавая подошвам полный сдержанной мощи пульс судовой машины; шум винтов под кормой заглушал все звуки; над водой, исчезая во мраке, сизой пеленой стелился дымок выхлопа. Человек стоял в угольно-черной тени ракетной установки, бессмысленно и грозно уставившейся в зенит, и его присутствие выдавал только огонек сигареты, что мерно разгорался и гас во мраке, как позиционный огонь летящего сквозь ночь самолета.

Справа по борту, на фоне затянутого рваными, подсвеченными клонящейся к западу луной тучами неба смутно виднелся силуэт скалистого мыса, на оконечности которого возвышался маяк. Человек выбросил за борт окурок и посмотрел на часы. Часы были «командирские», водонепроницаемые и противоударные, изготовленные в те полузабытые времена, когда название «Командирские» и красная звездочка на циферблате еще служили гарантией качества. Он очень дорожил этими часами, тем более что это был подарок, о чем свидетельствовала выгравированная на задней крышке надпись.

Слабо фосфоресцирующие стрелки показывали половину третьего. Дальний берег едва виднелся на чуть более светлом фоне ночного неба. Теперь там поблескивала редкая россыпь электрических светлячков, обозначавшая базу боевых пловцов-водолазов, подразделение которых было расквартировано неподалеку от Новороссийска. Человек на корме подумал вдруг, что ракетная установка, в тени которой он притаился, могла бы стереть базу с лица земли одним залпом, если не одним-единственным выстрелом. Нет, правда, странно устроена жизнь. Спецназ, элита, люди без тени, морские дьяволы, способные в одиночку оказывать решающее влияние на ход малых региональных конфликтов и больших войн, неуловимые и страшные убийцы, люди-легенды, способные творить совершенно немыслимые, фантастические вещи… А между тем один случайный запуск с ракетного катера, который при иных обстоятельствах любой из них мог бы отправить на дно, и готово – от всех от них не останется ничего, кроме груды головешек…

Мысли были странные, непривычные, как будто чужие. Человек, что стоял на корме ракетного катера «Кострома», не имел ничего против боевых пловцов. Он был российский военный моряк, как и они, и, как у многих членов экипажа, у него хватало знакомых на базе, огоньки которой сейчас медленно проплывали мимо по правому борту.

Он вынул было из пачки новую сигарету, но, передумав, скомкал ее в кулаке и отправил за борт: пора было браться за дело.

Присев на корточки, он выволок из-под брезента, которым была окутана станина ракетной установки, продолговатую, увесистую на вид спортивную сумку. Расстегнув «молнию», проверил содержимое, которое, разумеется, никуда не делось, задействовал лежавший внутри миниатюрный радиомаяк в водонепроницаемом пластиковом чехле, положил его на место и застегнул сумку. Радиус действия маяка был невелик, что-то около километра; хитро сконструированный и остроумно усовершенствованный приборчик начинал работать не сразу же, а только через час после того, как была нажата кнопка. Таким образом, чувствительная пеленгующая аппаратура «Костромы» не могла засечь и запеленговать его сигнал даже случайно, что гарантировало относительную безопасность.

Держа сумку на весу, он огляделся по сторонам. Палуба по-прежнему напоминала обратную сторону Луны – она была так же пустынна и четко поделена на два цвета: ярко, до рези в глазах, освещенный мощным прожектором серый металл резко контрастировал с четкими угольночерными тенями.

Сумка весила чуть больше тридцати килограммов, и держать ее на весу было не то чтобы очень тяжело, но и не сказать, чтобы совсем легко. К тому же время шло, «Кострома» тоже не стояла на месте, и момент, когда предпринимать что бы то ни было окажется непоправимо поздно, был уже недалек.

Человек перевалил свою поклажу через стальной фальшборт, помедлил секунду, а потом разжал пальцы. Тяжелая сумка камнем канула в темноту, гул корабельной машины и шум вспениваемой винтами воды заглушили короткий всплеск. Тогда человек все-таки закурил и стал думать о скором возвращении домой. Ему представлялась освещенная ярким полуденным солнцем панорама Новороссийской бухты, обожженные серо-желтые камни под ногами, пучки сухой травы над обрывом, сверкающее яростными солнечными бликами зеркало воды – ближе к берегу зеленоватой, а на глубине синей, как аквамарин, – белая башенка маяка на дальнем мысу, крики чаек и черное стальное веретено дизельной подлодки, неторопливо возвращающейся к родному пирсу из дальнего похода. Это была родная, знакомая с раннего детства картина, от которой, как всегда, сладко защемило сердце.

Потом он вспомнил о том, что лежало сейчас на дне бухты, и эта картинка померкла, дрогнула и растаяла, как мираж, оставив его один на один с темной ненастной ночью и не слишком веселыми мыслями.

– Снявши голову, по волосам не плачут, – негромко произнес он вслух, выбросил окурок за борт и, сунув руки в карманы, неторопливо зашагал к своей каюте.

* * *

Алексей Кокорин, по прозвищу Кокоша, стоял в наряде и, как обычно в подобных случаях, грезил наяву.

Погруженная в полумрак казарма спала. Из заставленного двухъярусными железными койками спального помещения доносились всхрапывания, сопение и сонное бормотание намаявшихся за день матросов. Свет, как и положено в ночное время, был погашен везде, кроме туалета и оружейной комнаты, подле которой стоял на вахте Кокоша. Запертая на замок и опечатанная раздвижная решетка оружейки позволяла во всех деталях разглядеть чисто вымытый, местами протертый до дыр линолеум на полу, длинные, выкрашенные в унылый серый цвет деревянные столы для чистки оружия и такие же уныло-серые, запертые и опечатанные оружейные шкафы вдоль стен. Поскольку вся передняя стена оружейной комнаты представляла собой решетку, изнутри для надежности затянутую металлической сеткой, горевшего там света вполне хватало, чтобы тускло освещать узкий коридор, ведший из спального помещения к туалету и дальше, на лестницу, которую матросу первого года службы Кокорину до наступления утра предстояло надраить до блеска.

Кокоше хотелось курить, но до смены оставалось еще больше часа. Да и будет ли она, смена? Второй вахтенный, татарин Рашидов, был «карась» – то есть, прослужил уже больше года и на этом основании пользовался определенными привилегиями. А поскольку дежурным по роте нынче заступил старшина второй статьи Лопатин, можно было с большой долей уверенности предположить, что сменщик Кокоши преспокойно проспит до самого подъема и никто ему в этом не помешает.

В принципе, ничто не мешало ему на время оставить пост возле оружейной комнаты и быстренько перекурить в гальюне, до двери которого от места, где он стоял, было метров пять. Ночью, когда все спят, в том числе и начальство, даже дежурные офицеры смотрят на такое нарушение устава сквозь пальцы. Тем более что, если не закрывать дверь туалета, можно заранее услышать шаги на лестнице и вернуться на пост раньше, чем дежурный по части или проверяющий войдет в казарму. Но, как уже было сказано, дежурным по роте в этот наряд заступил старшина второй статьи Лопатин, а это, братцы, такая сволочь, что выкуренная тайком сигарета может вылезти боком.

Кокорин сдержанно вздохнул. Жизнь в наряде была устроена точно так же, как и в казарме, или в кубрике, как ее здесь называли. Молодежь, «салаги» и «бакланы», выполняла за себя и за того парня всю грязную работу; «караси» наподобие Рашидова играли роль сторожевых псов, принуждая молодых матросов к покорности и повиновению, а старослужащие почивали на лаврах, пробуждаясь к активности лишь тогда, когда нужно было блеснуть перед начальством во время учений. Так было всегда и везде – точнее, почти везде, и даже Кокоша, парень простой, деревенский и не слишком продвинутый по части абстрактного мышления и всяких умозаключений, давно понял: так оно и будет дальше, сколько бы высшее командование ни кричало о борьбе с неуставными взаимоотношениями. Потому что офицерам, которые непосредственно работают с личным составом, дедовщина выгодна и удобна: порядок в подразделении поддерживается будто бы сам собой, обучение молодых бойцов проходит нормально (еще бы оно не проходило; жить захочешь – чему угодно научишься в два счета!), и беспокоиться, стало быть, надо только о том, чтобы процесс не вышел из-под контроля, чтобы в ходе этого так называемого обучения кого-нибудь из салаг не покалечили или, боже упаси, вовсе не вогнали в гроб тем или иным способом, – словом, о том, чтобы шило не слишком выпирало из мешка.

Кокоша опять вздохнул. У этой медали, как и у любой другой, было две стороны. Ясно, дедовщина – это плохо, особенно когда ты только начинаешь служить и вкалываешь, как негр на хлопковой плантации. А с другой стороны, как еще можно за считаные месяцы сделать из вчерашнего маменькиного сынка настоящего бойца? Кому это надо – зубрить уставы, отрабатывать строевые приемы, подчиняться каким-то клоунам в звездах и лычках, потеть на тренажерах и заучивать наизусть тактико-технические данные оружия и всяких там приборов? Да что там оружие и тренажеры! Палубу в кубрике драить кому охота? Ясно, что надо, иначе грязью зарастешь, но ведь неохота же, елки зеленые! Вот пускай, кому надо, тот и драит, а я в уборщицы не нанимался… И что ты ему сделаешь? В наряд поставишь? На губу пошлешь? Это хорошо, если он один такой разгильдяй. А если все скопом? Всех на губу? А Родину тогда кто станет защищать?

А вот если его, раздолбая, пару раз сводить после отбоя в каптерку, а еще лучше гальюн и там, в гальюне, провести с ним воспитательную работу, он мигом сделается шелковым и умственные способности к усвоению сложного учебного материала у него появятся, будто по волшебству, – даже у самого тупого. Это Кокоша хорошо знал по себе, поскольку, обладая прекрасным здоровьем и развитой мускулатурой, никогда не питал склонности к учебе – настолько не питал, что, как ни бились с ним семья и школа, аттестат о среднем образовании он получил еле-еле, и, кроме троек, была в том аттестате одна-единственная пятерка – сами понимаете, по физкультуре. Так вот, если бы школьные учителя на уроках применяли те же методы обучения, что старшина второй статьи Лопатин, из российских школ выпускались бы одни сплошные медалисты – золотые или, на самый худой конец, серебряные.

Берешь, к примеру, обычный полевой телефон. Присоединяешь провод к чему-нибудь металлическому – хотя бы и к спинке кровати. Заставляешь «баклана» взяться за эту спинку обеими руками и задаешь ему вопрос – по уставу, по правилам минирования плавсредств или там по устройству ПП – подводного, сами понимаете, пистолета. И если ответ неверный, поворачиваешь ручку этого самого телефона. Ток, который выдает спрятанная в коричневом эбонитовом корпусе динамо-машина, слабенький – убить не убьет, но по пальцам шарахнет, как железный лом. Отлично прочищает мозги, между прочим, да и память обостряет лучше любых тренировок.

Или еще проще – противогаз. Тут подойдет любая модель, лишь бы маска плотно прилегала к лицу и был исправен выпускной клапан – то есть чтобы работал, как полагается, только на выдох, не пропуская вовнутрь «забортный» воздух. Надеваешь его, опять же, на «баклана» и приступаешь к проверке знаний – задаешь вопрос и пережимаешь шланг. Подача кислорода в этом случае возобновляется только тогда, когда испытуемый дает внятный, удовлетворительный ответ или, не зная такового, начинает терять сознание…

Но это все еще полбеды, все это можно пережить. Помнится, в самом начале, когда Кокоша только пришел в часть и едва начал вникать в здешние порядки, проходивший мимо лейтенант Порошин, заметив, по всей видимости, что молодому матросу не по себе (а ему действительно было очень не по себе после первой разъяснительной беседы в гальюне со старшиной второй статьи Лопатиным и его приятелями), с участием, в котором сквозила легкая насмешка, процитировал ему какого-то древнего философа, сказавшего, что все, что не убивает, делает нас сильнее. Поразмыслив, Кокорин пришел к выводу, что философ, а вместе с ним и лейтенант в чем-то правы. Вот только в своей способности пережить то, что по замыслу должно было сделать его сильнее, он в последнее время начал сомневаться.

Главная беда была в его характере, и даже не столько в характере, сколько в выражении румяной губастой физиономии. Из-за этого выражения в родной деревне его прозвали Телком (звать его Кокошей там, дома, никому не пришло в голову, потому что Кокориных там было полдеревни, а может, и больше). Высокий, плечистый и сильный, Кокоша был безобиден, наивен и робок, как самый настоящий теленок. Таким всегда больше всех достается от сверстников и в детском саду, и в школе, и в пионерском лагере. Что уж говорить об армии!

Говоря коротко, Леха Кокорин с первого дня своей срочной службы стал козлом отпущения, и конца этому не предвиделось.

Он стоял у решетчатой стены оружейной комнаты рядом с привинченным к стене телефоном в архаичном корпусе общевойскового образца, трубкой которого при желании можно было запросто проломить кому-нибудь череп, и вместо выкрашенной масляной краской стены казарменного коридора видел перед собой тихую равнинную речушку за околицей и заливные луга с темной щетинистой полоской дальнего соснового бора на горизонте.

Потом в тишине спящей казармы послышались неторопливые шаги нескольких человек. Двое тяжело и уверенно, нисколько не боясь потревожить сон окружающих, стучали каблуками, и еще как минимум двое шаркали казенными тапочками.

Бросив быстрый косой взгляд в сторону темного кубрика, Кокоша поспешно подтянулся, приняв строевую стойку. Оттуда, из кубрика, уже выходили четверо – дежурный по роте старшина второй статьи Лопатин, второй вахтенный, татарин Рашидов, и еще двое старослужащих. Лопатин и Рашидов были одеты по всей форме, поскольку стояли в наряде, а их спутники щеголяли в тельняшках, трусах и тапочках.

Внутри у Кокорина все так и заныло от нехорошего предчувствия. Конечно, теоретически эти четверо могли направляться не к нему, а в гальюн, чтобы перекурить и, может быть, даже глотнуть одеколону. Но это только теоретически. Ну на кой ляд, спрашивается, им было вставать посреди ночи только затем, чтобы выкурить по сигарете?

Когда они проходили мимо, Кокоша на всякий случай вытянулся в струнку и отдал честь. Что с того, что на дворе ночь и что вахтенный вовсе не обязан козырять каждому, кто, одной рукой придерживая сползающие трусы, а другой протирая заспанные глаза, на заплетающихся ногах бредет мимо него по нужде в гальюн? Было бы желание, а придраться можно и к столбу: почему, дескать, криво стоит?

– Вольно, матрос, – насмешливо бросил, проходя мимо, старшина второй статьи Лопатин.

Козырнуть в ответ он, естественно, и не подумал. Даже адмирал на его месте козырнул бы, но Лопатин – не какойнибудь адмирал, а старослужащий, ему устав не писан.

– Не матрос, а матрас, – поправил его татарин Рашидов, на ходу доставая из кармана робы сигареты.

– Служи, сынок, как дед служил, а дед на службу положил, – зевая и почесывая сквозь сатиновые трусы свое хозяйство, продекламировал Тихон.

Тихон был с Кубани; с кубанцами Кокоша впервые познакомился только здесь, на флоте, и пришел к твердому убеждению, что все они внутри гнилые, как перезимовавшие в земле картофельные клубни.

Четвертый член компании, питерский гопник по кличке Плекс, молча сделал из пальцев козу и ткнул этой козой в сторону вахтенного, как будто намереваясь выколоть ему глаза. Не успев совладать с собой, Кокоша вздрогнул так сильно, что коснулся стриженым затылком решетки оружейной комнаты – еще бы чуть-чуть, и треснулся бы понастоящему.

– Не дергайся, чмо, – сказал ему Плекс, волоча ноги в норовящих свалиться тапочках, – сигнализация сработает.

Возглавлявший процессию Лопатин хрюкнул, отдавая должное плоской шутке, и, ни разу не обернувшись, скрылся за дверью гальюна. За ним последовал Тихон, потом Плекс. «Неужели пронесло?» – злясь на себя за только что пережитый испуг и поневоле испытывая огромное облегчение, подумал Кокорин. У себя в деревне он не боялся никого и ничего и теперь просто не мог понять, каким образом за каких-нибудь полгода превратился в слизняка, который, как трусливый малолетка, пугается козы из пальцев.

В этот момент замешкавшийся Рашидов, будто что-то припомнив, вдруг выглянул из-за двери туалета и поманил его рукой.

– Э, Кокоша, – позвал он подозрительно миролюбивым, чуть ли не ласковым тоном, – айда, перекурим.

– Так я ж на тумбочке, Рашидыч, – попытался возразить Кокорин.

– Тумбочка – не Алитет, в горы не уйдет, – успокоил его татарин. – Иди сюда, сколько раз тебе повторять? Базар есть. Ну?!

В последнем междометии явственно прозвучала угроза. Кокорин сделал неуверенное движение, но остался на месте. Он уже успел набраться горького опыта и привык подозревать в каждом слове старослужащих хитро расставленную ловушку. А тут ловушка была простенькая, примитивная и почти ничем не замаскированная. Не пойдешь – схлопочешь от Рашидова за то, что не послушался; пойдешь – огребешь от старшины за то, что самовольно, без разрешения, оставил пост…

– Товарищ старшина второй статьи… – пробормотал он.

– Что «товарищ старшина второй статьи»? – попрежнему стоя одной ногой в коридоре, а другой в гальюне, переспросил Рашидов. – Товарищ старшина второй статьи бакланов не жрет, он макароны по-флотски уважает… Э, Лопата! – негромко крикнул он в гальюн. – Ты чего зверствуешь, как три адмирала в одном флаконе? Совсем загонял человека, от тумбочки отойти боится!

Лопатин не совсем разборчиво откликнулся в том смысле, что за «Лопату» некоторые «караси» могут и ответить и что гонять «бакланов» – не его, старшины второй статьи Лопатина, забота, он их в свое время погонял так, как нынешним салагам и не снилось.

Это, к слову, была чистая правда: теперешние «караси», к числу которых относился и Рашидов, рассказывали о нем жуткие легенды и советовали молодежи благодарить бога за то, что не попали Лопатину в руки, пока тот сам ходил в «карасях».

– Пускай подгребает, – заключил свою краткую и энергичную речь Лопатин.

– Слыхал? – сказал Рашидов.

– Слыхал, – вздохнул Кокорин и, покосившись на молчащий телефон (хоть бы тревогу объявили, что ли!), нехотя побрел к туалету.

Рашидов по-прежнему стоял в дверях, даже не думая посторониться. Протискиваясь мимо, Кокоша непременно задел бы его. Впрочем, он знал, как надлежит вести себя в подобных ситуациях. Снова приняв строевую стойку, он отчетливо, по-уставному, козырнул и отбарабанил:

– Товарищ старший матрос, разрешите обратиться! Разрешите пройти в гальюн!

– Валяй, – хмыкнул татарин и отступил от двери.

Кокорин вошел в гальюн – не в туалет как таковой, а в примыкавшую к нему умывальную комнату, – и Рашидов аккуратно закрыл за ним дверь.

Лопатин, Тихон и Плекс уже дымили сигаретами. Плекс и Тихон с удобством расположились на подоконниках, а старшина второй статьи стоял, привалившись задом к жестяной раковине умывальника, используя соседнюю раковину в качестве пепельницы. Все трое окинули вошедшего вахтенного одинаково равнодушными взглядами, как неодушевленный предмет, и вернулись к прерванному его появлением разговору. Лопатин, как обычно, повествовал приятелям о своих победах на любовном фронте. Если верить его словам (некоторые верили), он за время службы успел переспать с женами практически всех офицеров и мичманов части, не говоря уже о тех женщинах, что в ней работали. В данный момент (опять же по его словам) у него был в самом разгаре бурный роман с женой командира отряда, капитана второго ранга Машкова. За глаза кавторанга называли Машкой – естественно, имея в виду вовсе не распространенное женское имя, а простой и остроумный агрегат для натирки вощеных полов, представляющий собой увесистое бревно с ручкой и набитыми на него снизу сапожными щетками, также именуемый «машкой».

Откровенно говоря, Кокоша сильно сомневался в правдивости рассказа товарища старшины второй статьи. Несмотря на свое прозвище, кавторанг Машков был настоящий мужик и, не колеблясь, одним ударом пудового кулака снес бы башку любому, кто рискнул бы бросить на его супругу нескромный взгляд. Разумеется, даже услышав собственными ушами грязную болтовню Лопатина, мараться о матроса срочной службы кавторанг Машка не стал бы, но жизнь этому умнику устроил бы такую, что тот потом навсегда утратил бы интерес к женщинам, особенно к чужим женам. Так что, разглагольствуя на данную скользкую тему, Лопатин сильно рисковал, и это заставило Кокошу в очередной раз заподозрить, что товарищ старшина второй статьи не так умен, как хочет казаться, а пожалуй, что и вовсе глуп как пробка.

Вероятно, Лопатин и сам сообразил, что в присутствии молодого матроса продолжать повесть о своих сексуальных подвигах не совсем разумно, и довольно неуклюже закрыл тему, пробормотав что-то по поводу салаг, которым такие разговоры слушать вредно – а то, дескать, на них никакого брому не хватит и в бане потом придется мыться с оглядкой. Мол, им, отморозкам, все равно, к кому пристраиваться – хоть к бабе, хоть к соседу по кубрику, хоть к старослужащему, хоть к дырке в заборе…

– Да, борзая пошла молодежь, – сокрушенно вздохнул Тихон, стряхивая пепел на недавно вымытый Кокориным пол. – Все им по барабану. Говоришь ему: это, мол, для твоей же пользы, чучело ты земноводное, – а ему хоть кол на голове теши. Ну, ни хрена не доходит! Как дети малые, ей-богу, так и норовят то мамке пожаловаться, то командиру настучать…

Кокорин насторожился, как сапер, неожиданно очутившийся посреди минного поля без металлоискателя в руках.

– Ну, не скажи, – лениво возразил Тихону Плекс. —Есть, конечно, чмошники, но не все такие! Вон, возьми, к примеру, Кокошу.

Все трое снова повернулись к Кокорину, и он лопатками почувствовал тяжелый взгляд стоявшего у дверей Рашидова. О том, чтобы устроить перекур, который предлагал ему татарин, естественно, не могло быть и речи. Больше всего разговор старослужащих смахивал на прелюдию к очередной воспитательной беседе, а стало быть, ухо следовало держать востро. Кокорин ломал голову, пытаясь понять, чем провинился, но на ум ничего не приходило. Правда, большого значения это не имело: для того, чтобы покуражиться над Алексеем Кокориным, каких-то особенных причин, как правило, не требовалось, достаточно было желания.

– Возьми хоть Кокошу, – повторил Плекс. – Это ж боевой парень, морская душа! Альбатрос, мать его за ногу! Разве такой парень стучать побежит? Ну, скажи, Кокоша: не побежишь ведь?

– Не побегу, – сказал Кокорин.

Это была правда. Жалобщиков не любил никто, в том числе и он сам. Кроме того, жаловаться было бесполезно и даже опасно: при том, что жалобы выслушивались офицерами с глазу на глаз и что при подобных разговорах гарантировалась полная конфиденциальность, содержание их становилось известно всей части едва ли не раньше, чем борец за справедливость успевал добраться до кубрика. О том, какая судьба ждала глупца, вздумавшего искать защиты от притеснений у отцов-командиров, лучше было не думать. В тех редких случаях, когда такое действительно случалось, дело, как правило, заканчивалось переводом жалобщика от греха подальше в другую часть.

– Вот видишь, – сказал Плекс Тихону, – не побежит. – Чего ему куда-то бегать? Если что, такой герой и сам может за себя постоять.

– Ну а то, – выдув в потолок толстую струю дыма, вступил в разговор Лопатин. – У него брат Чечню прошел, а это тебе не фунт морской капусты. Брат его научил, как действовать, если что не нравится.

– А как? – живо заинтересовался Тихон.

– А тебе зачем? – делано изумился старшина. – Тебя вроде и так давно уже никто не достает…

– Ну а вдруг? – не отступал кубанец.

– Боишься, что салаги прессовать начнут?

– Вот урод, – пожаловался Тихон, обращаясь к Кокоше. – Лычки нацепил, а мозгов, как у дохлой трески. Вот из-за таких, как он, на флоте служить трудно… Ну его в болото! На, земеля, курни.

Взяв с подоконника, он протянул Кокорину открытую пачку «Лаки страйк».

– У меня свои, – попробовал отказаться Кокоша. Разговор о Чечне и брате нравился ему все меньше.

– «Приму» свою побереги, – дружелюбно посоветовал Тихон. – Закуришь ее, когда на очке сидеть будешь. А при мне ее даже не доставай. У меня организм слабый, подорванный долгой службой Отечеству, я от этой вони в обморок могу упасть. Бери, бери, морячок, от меня не убудет.

Кокорин нерешительно взял сигарету и прикурил от зажигалки, которой услужливо щелкнул Тихон. Вообще, дембелям было дозволено многое, в том числе и панибратство с молодняком, которому они зачастую покровительствовали. Но поведение Тихона все равно выглядело очень подозрительно, поскольку до сих пор ни одному старослужащему даже в голову не приходило проявить подобную демократичность в отношении Алексея Кокорина.

Бросив зажигалку на подоконник, Тихон опять с шумом почесал промежность и уселся на прежнее место.

– Так расскажи, почему в Чечне дедовщины нет, попросил он, болтая голыми волосатыми ногами в дерматиновых шлепанцах.

У Кокорина екнуло сердце. Дорогая сигарета сразу стала безвкусной, в коленях появилась предательская слабость. Он понял, в чем дело, и теперь его мучил только один вопрос: кто же это успел настучать? Во время того разговора в наряде по камбузу, когда он коснулся этой скользкой темы, никого из старших рядом не было. Стало быть, настучал кто-то из его же призыва, такой же, как он, «баклан»…

– Не знаю, – предпринял он неуклюжую попытку выкрутиться.

– Как так – не знаешь? – изумился Тихон. – Рашидов, освежи ему память!

Стоявший сзади татарин нанес Кокоше несильный, но точный удар по почкам. Молодой матрос охнул и покачнулся, потому что удар по почкам остается ударом по почкам, даже если ты способен играючи выжать полторы сотни килограммов и хоть сто раз подтянуться на перекладине.

Сидевший на соседнем подоконнике Плекс откровенно наслаждался происходящим, жалея, по всей видимости, лишь о том, что статус дембеля не позволяет ему присоединиться к Рашидову. Лопатин, щуря от дыма левый глаз, разглядывал Кокошу с ленивым любопытством, как какое-то насекомое. В умывальной комнате было сыро, промозгло, пахло лизолом и хлоркой. Белый кафель стен сиял чистотой, которую совсем недавно навел Кокоша. У него – у Кокоши, разумеется, а не у кафеля – было предчувствие, что чистоту вскоре придется наводить вторично, отмывая со стен и пола собственные кровавые сопли.

– Ты что, дурак? – спросил у Рашидова Тихон. – Таблетку надо было дать человеку, а ты – по почкам… Не знаешь, что ли, что в Чечне с такими, как ты, бывает?

– Не знаю, – подыгрывая ему, развел мосластыми ручищами татарин.

– Вот видишь, и он не знает, – обратился Тихон к Кокоше. – Просвети народ, чего ты жмешься? Жалко тебе, что ли? Вдруг вот он, – Тихон ткнул пальцем в сторону Рашидова, – послушает-послушает да и призадумается?

– Давай говори. – Рашидов сильно толкнул его между лопаток. – Или ты только над бачком с картошкой такой смелый? Брат у него в Чечне, хлеборезом в офицерской столовой… Видали мы таких героев! Просидят полтора года в штабе, а потом перед девками хвост распускают: я, мол, воевал!

На какое-то мгновение желание развернуться на сто восемьдесят градусов и размазать татарина по стенке стало почти непреодолимым. Брат Лехи Кокорина Иван вернулся с первой чеченской войны без правой руки, и потерял он ее вовсе не в хлеборезке, о чем свидетельствовали три боевые медали. Старший матрос Рашидов так никогда и не узнал, насколько близок он был в данный момент к тому, чтобы тоже сделаться калекой на всю оставшуюся жизнь. Спас татарина вовсе не страх, который Кокоша испытывал перед ним и дембелями, а мужицкая рассудительность молодого матроса. В драку могли вмешаться старослужащие; с учетом того, в какой части все они служили и какими приемами рукопашного боя владели, предсказать исход побоища в гальюне не взялся бы, наверное, и Нострадамус. Кокошу могли покалечить, а то и убить; сам он тоже мог, а главное, хотел кого-нибудь убить или покалечить и сделал бы это непременно, если бы не вспомнил о матери. Отец умер три года назад, а однорукому брату вести крестьянское хозяйство было, мягко говоря, затруднительно, так что Леха Кокорин просто-напросто не имел права умирать, становиться инвалидом или садиться за решетку. Он должен был вернуться домой точно в положенный срок и притом живым и здоровым.

Но и смолчать было нельзя, иначе Кокоша потерял бы даже те крупицы самоуважения, которые у него еще остались к этому моменту. Брат никогда не давал его в обиду, и теперь он был просто обязан за него вступиться.

– Мой брат служил в разведроте, – сообщил он Рашидову, – и таких, как ты, замочил больше, чем ты знаешь букв.

– Че-го?!

– Букв, – охотно повторил Кокоша, чувствовавший себя так, словно несся без руля и ветрил на гребне девятого вала. – Это, знаешь, такие маленькие, черненькие, корявенькие, на тебя чуток похожи, их в любой книжке навалом.

За спиной у него кто-то – кажется, Плекс – коротко хохотнул.

– Во, дает салага, – сказал Тихон таким тоном, словно Кокорин у него на глазах выделывал акробатические трюки на перилах верхней смотровой площадки Эйфелевой башни.

– А дедовщины в Чечне нет потому, – обернувшись к нему, продолжал Кокоша, – что умным людям неохота в бою пулю в затылок схлопотать.

– Ну, я же говорил, – сказал Лопатин. – А вы верить не хотели. Хреново, Татарин, вы молодежь воспитываете. С таким воспитанием после нашего дембеля они вам на шею сядут и ножки свесят.

Вместо ответа Рашидов ударил Кокошу в солнечное сплетение. Кокорин попытался блокировать удар, но татарин прослужил на полгода дольше его и явно не терял времени даром на занятиях по рукопашному бою – его кулак вонзился вахтенному под грудную кость, заставив его сложиться пополам. Нанося удар локтем по шее, Рашидов одновременно подставил колено, так что Кокоша ахнулся об него лицом. Перед глазами у него стало черным-черно, в темноте замельтешили мелкие белые искорки, а когда зрение прояснилось, он обнаружил себя лежащим на сыром, забрызганном кровью цементном полу. Он попытался встать, и сейчас же тяжелый ботинок ударил его в ребра, опрокинув на бок.

…Через час, наведя порядок в умывальной комнате, смыв кровь с распухшего лица и кое-как отстирав кровавые пятна с робы, матрос Кокорин снова стоял на посту около оружейной комнаты. Внутри у него все дрожало от ярости и унижения; чаша его терпения была полна, и не хватало всего одной, последней капли, чтобы ненависть выплеснулась через край. Поэтому, даже если бы Кокоша мог сквозь глухую стену разглядеть входящий в Новороссийскую бухту ракетный катер «Кострома», он, скорее всего, не обратил бы на корабль никакого внимания.

Глава 2

…В двухместном купе спального вагона было тесновато. Почти все пространство узкого помещения занимал обильно потеющий толстяк в приличном городском костюме, четверть часа назад переселившийся сюда из плацкартного вагона и на протяжении всего упомянутого срока укладывавший и перекладывавший свои чемоданы, сумки и шуршащие пакеты. Его сосед, широкоплечий шатен в морской тельняшке, безучастно смотрел в окно, стараясь не замечать толстяка, который, как и все люди, не уделяющие должного внимания поддержанию себя в приличной физической форме, вызывал у него легкую брезгливость.

Впрочем, не обращать внимания на толстяка оказалось не так-то просто. Перестав наконец шуршать, пыхтеть и топтаться, он уселся напротив человека в тельняшке, глубоко, с удовлетворением вздохнул, вытер мятым носовым платком потную лысину и неожиданным фальцетом возмущенно объявил:

– Безобразие!

Обладатель тельняшки покосился на него с легким недоумением и снова отвернулся к окну.

– Форменное безобразие! – нимало не смущенный явным нежеланием соседа поддерживать беседу, еще громче воскликнул толстяк. – На станции говорят, что билетов в спальный вагон нет – нет и нет, хоть ты их режь, хоть расстреливай. Извольте чуть ли не целую неделю трястись в провонявшей перегаром и чужими грязными носками плацкарте. Знаете, что мне заявила эта нахалка кассир? «Поедете, как все нормальные люди»! По-вашему, ездить, как в тысяча девятьсот восемнадцатом году, это нормально?!

Его возмущение было таким искренним и вместе с тем комичным, что человек в тельняшке не выдержал. На его губах появилась улыбка, сразу преобразившая обветренное, будто вырубленное из твердого дерева лицо.

– Ну, положим, в восемнадцатом-то было похуже, возразил он.

– Вы находите? – живо переспросил толстяк. – Не знаю, не пробовал. И, положа руку на сердце, не имею такого желания. Нет, скажите, разве я так много прошу? Я всего-навсего хочу попасть из точки «А» в точку «Б» с максимальным комфортом, который способна предоставить Российская железная дорога, и, заметьте, готов за это платить! А мне говорят: нет билетов. Билетов, изволите ли видеть, нет, а места есть! Полвагона свободных мест! Двадцать первый век! В каждой кассе по компьютеру, а порядок навести не могут. Что это такое, я вас спрашиваю?!

– Не знаю, – сказал человек в тельняшке. – Я не железнодорожник.

– Да, – мгновенно остыв, кивнул толстяк, – я вижу. Он красноречиво покосился на висевший в углу черный морской китель. С того места, где он сидел, был хорошо виден погон с двумя просветами и одинокой звездой. – Вы не железнодорожник, вы моряк. Майор, да?

– Капитан третьего ранга, – поправил моряк. – Одинцов, Иван Андреевич.

– Простите, – толстяк прижал к сердцу ладонь с пухлыми растопыренными пальцами. – Я человек сугубо штатский да еще вдобавок сухопутный, так что – простите… Петр Григорьевич Возницын, к вашим услугам. Из Владивостока?

Капитан третьего ранга кивнул, подтверждая его догадку. Как будто в этом поезде можно найти военного моряка, который едет, скажем, из Петербурга!

– В отпуск? – с плохо скрытой завистью поинтересовался Возницын.

Одинцов отрицательно покачал головой.

– А, в командировку! – обрадовался Петр Григорьевич, который сам выглядел не просто как командировочный, а как эталонный образец командировочного.

– Никак нет, – поняв, что отмолчаться ему не дадут, ответил Одинцов. – Следую к новому месту службы.

– Понятно, – сочувственно вздохнул толстяк. – Вот она, государева служба. Только обживется человек, освоится на новом месте, обзаведется друзьями и знакомыми, как – бах! – перевод. И все с начала, с нуля… Представляю, каково приходится вашей жене.

– А я не женат, – сдержанно улыбнулся Одинцов.

– Вот как? Почему же?

– Да вот как раз потому, что, как вы очень верно подметили, – бах, и опять перевод… Не каждая это выдержит.

Разумеется, это была очень краткая и неполная версия ответа на поставленный вопрос, но развернутый ответ вовсе не входил в планы капитана третьего ранга Одинцова. Более того, полного ответа на этот вопрос он и сам не знал, поскольку никогда всерьез не думал о женитьбе. Ему случалось видеть как благополучные семьи морских офицеров, так и несчастные. При этом ни второй, ни даже первый вариант не казался ему сколько-нибудь заманчивым. Вряд ли хоть кто-то на всем белом свете всерьез мечтает о том, чтобы стать несчастным; что до семейного счастья, то оно представлялось Ивану Одинцову трудно совместимым со службой – если служить по-настоящему, разумеется. Тут уж приходится выбирать, кому себя посвятить – любимой женщине и детям, которых она тебе родит, или Отечеству; какой долг выполнять – супружеский или воинский. Это как одному капитан-лейтенанту предложили перевод, а он искренне расстроился и удивился: у меня же здесь квартира, дача, огород, куда же я поеду?

Впрочем, попутчик Одинцова и не нуждался в развернутом ответе. На безымянном пальце правой руки у него поблескивало обручальное кольцо. Судя по его толщине, а также по тому, как потускнел и исцарапался благородный металл, стаж супружеской жизни у Петра Григорьевича был изрядный, и он, даже если и не завидовал холостому моряку, то, по крайней мере, мог по достоинству оценить преимущества, которые давала тому свобода от брачных уз.

– Да уж, – хмыкнул он, подтверждая догадку капитана третьего ранга, – воображаю, что сказала бы моя законная половина, предложи я ей в двадцать четыре часа собрать вещи и выехать из Москвы в какой-нибудь Забубенск… Да мне бы небо с овчинку показалось! Знаете, я вам даже завидую немножко. Есть в этом что-то такое, притягательное… Как это, наверное, здорово – иметь ровно столько вещей, сколько необходимо, не быть стесненным пыльным барахлом, быть свободным…

– Н-да, – неопределенно промычал капитан третьего ранга Одинцов, которому до сих пор как-то ни разу не приходило в голову, что быть офицером – неважно, морским или сухопутным – означает быть свободным.

Поезд с грохотом и лязгом перемахнул быструю бурную речку по ажурному железному мосту, который выглядел таким солидным, основательным и вместе с тем красивым, что сразу становилось ясно: строили его если не в девятнадцатом веке, то наверняка в самом начале двадцатого. Недалекий склон крутого каменного бугра щетинился темными пирамидами елей и лиственниц, в верхушках которых путались рваные серые облака – все, что осталось от ночного ненастья.

– Ну-с, и куда же вы направляетесь? – уловив, по всей видимости, в последнем междометии попутчика иронический оттенок и желая как-то загладить неловкость, поинтересовался Возницын.

– А вы на какую разведку работаете – ЦРУ, Моссад, Ми -6? – вопросом на вопрос ответил Одинцов. Нельзя сказать, чтобы место его нового назначения было таким уж секретным, но толстяка следовало слегка одернуть.

– Что, простите? – растерялся тот. – Разведка? В каком смысле? А! Ах, ну да, конечно! Простите великодушно! Что это я, в самом деле…

Он так смутился, что даже покраснел. Одинцову стало его жалко. В конце концов, толстяк просто пытался завести разговор, наладить отношения с соседом по купе, чтобы было веселей коротать время в долгой дороге. Разумеется, капитану третьего ранга Одинцову, кадровому офицеру морского спецназа было что скрывать от первого встречного штатского человека. Но, с другой стороны, где тут военная тайна? Если бы его персона и впрямь заинтересовала иностранного разведчика, тот, уж верно, нашел бы способ выяснить, куда направляется глубоко засекреченный Ваня Одинцов, не прибегая к такому примитивному способу, как прямые расспросы.

– Я направляюсь в Новороссийск, – сообщил он.

– Так вам повезло! – вновь преисполняясь жизнерадостности и энтузиазма, воскликнул Возницын. – С Тихого океана на Черное море – это же не перевод, а подарок! Климат, фрукты… Конечно, экзотики меньше, да и масштабы не те… К тому же там сейчас неспокойно…

«Может, хоть там, на Черном море, сгожусь для настоящего дела…» – подумал Одинцов.

– А девушки! – с воодушевлением продолжал Петр Григорьевич. – Вы представляете, сколько там сейчас на пляжах девушек? И каких!

– Раздетых, наверное, – предположил Одинцов.

– То-то и оно, – вздохнул Возницын. – За них надо выпить.

– Воображаю, что сказала бы ваша законная половина, если бы могла вас сейчас слышать, – умело пародируя манеру речи собеседника, подковырнул его Одинцов.

Петр Григорьевич хмыкнул, копаясь в объемистом, сильно потертом кожаном портфеле – верном спутнике командировочного по необъятным и не всегда гостеприимным российским просторам.

– А вам палец в рот не клади, – сказал он, выставляя на стол бутылку коньяку. – Да, моя дражайшая супруга не упустила бы случая… Но ведь она нас не слышит, правда? А о том, чего не знает, она и беспокоиться не станет.

Поезд медленно полз вдоль отвесного, испятнанного заплатами седого и рыжего мха каменного бока горы, в трещинах которого кое-где угнездились скрюченные ветрами деревца. Демонстрируя похвальную предусмотрительность и немалый опыт, Возницын вслед за бутылкой извлек из портфеля пару складных пластмассовых стаканчиков и пакет с закуской.

– Вы тоже не беспокоитесь о том, чего не знаете? плохо представляя, зачем это делает, но будучи не в силах сдержаться, спросил Одинцов.

Петр Григорьевич вздрогнул, как от пощечины.

– Позвольте, вы на что это намекаете? – снова переходя на фальцет, грозно осведомился он.

– Всего лишь на то, что каждому человеку свойственно фантазировать, – миролюбиво произнес Одинцов, мысленно кляня неугомонного беса, который опять не к месту и не ко времени дернул его за язык. – А вы, хоть и штатский человек, наверняка знаете: нет более страшного врага, чем враг воображаемый.

– Да, – подумав, согласился Возницын, – пожалуй. Пожалуй, это правда. Воображение у моей жены богатое – я бы сказал, не по уму. И она действительно сплошь и рядом больше доверяет собственным фантазиям, чем мне.

– А вы?

– Что – я?

– Вы кому больше доверяете – жене или своим фантазиям? Или вы на эту тему не фантазируете?

На круглом румяном лице Петра Григорьевича Возницына медленно проступило выражение обиды, рука с бутылкой нерешительно замерла над складным стаканчиком. Он явно не знал, что сказать и как себя вести. В этой ситуации он мог либо сделать вид, что не понял грязного намека, либо с трусливым подобострастием поддержать разговор, бросающий тень на его супругу, либо, как подобает настоящему мужчине, вступиться за честь жены и потерпеть крайне унизительное и весьма болезненное поражение. Вряд ли он рассчитывал на подобный поворот событий, когда правдами и неправдами добивался переселения из вонючей плацкарты в спальный вагон.

Одинцов посмотрел на соседа по купе, который попрежнему держал бутылку на весу, словно не зная, как с ней теперь поступить: не то все-таки разлить коньяк по стаканчикам, не то поставить на стол, не то залепить этой бутылкой попутчику по физиономии. Лицо у него было уже не обиженное, а по-настоящему сердитое. Он явно собирался потребовать сатисфакции, и это обстоятельство убедило Одинцова в том, что внутри бесформенной, заплывшей жиром оболочки скрывается не слизняк, а настоящий мужчина. Это многое меняло, да и раздражение его уже прошло, уступив место неловкости. Чего, в самом деле, он привязался к человеку?

– Виноват, – сказал он вслух. – Позвольте принести официальные извинения. У меня сейчас не самый легкий период в жизни. Это, конечно, не оправдание, но… Словом, если хотите дать мне в глаз – прошу, не стесняйтесь.

– Извинения приняты, – после недолгих раздумий сказал толстяк. – Я, наверное, каким-то образом вас задел…

– И не можете понять, каким именно, – подсказал Одинцов. – Знаете, у меня есть деловое предложение: давайте предадим этот инцидент забвению. Я виноват и принес извинения, и не стоит копаться в том, к чему вы, Петр Григорьевич, действительно не имеете ни малейшего отношения. Скажем так: меня муха укусила.

– Полагаю, муха была в юбке, – заметил Возницын, с видимым облегчением принимаясь разливать коньяк по стаканчикам.

– А вот и не угадали, – сказал Одинцов. – Хотя некая особа женского пола в деле фигурировала, дело вовсе не в ней.

– Вы меня интригуете, – улыбнулся Возницын.

– Правда? Жаль, – сказал Одинцов. – В моей истории нет ничего интригующего. Ей-богу, вспоминать не хочется.

– Но и забыть, как я вижу, не получается, – подхватил толстяк. – Еще свежи воспоминанья и так далее…

– В общем, да, – признался Одинцов. – Что-то в этом роде.

– А вы расскажите, – предложил Возницын, подвигая к нему полный стаканчик. – И вам полегчает, и я буду знать, как себя вести, чтобы не наступать вам на больную мозоль.

Одинцов понюхал коньяк, который оказался весьма недурен, и задумчиво посмотрел в окошко, за которым, как и прежде, уплывали назад дикие красоты забайкальского пейзажа. Разговор у них с Пером Григорьевичем получался какой-то странный, излишне откровенный. А с другой стороны, толстяк, наверное, в чем-то был прав. Вагонные знакомства скоротечны и ни к чему не обязывают. Случайному попутчику можно выложить всю подноготную, ничем не рискуя; подумав об этом, капитан третьего ранга вдруг осознал, что ему уже давно хочется выговориться.

– Да что там говорить, – сказал он, салютуя Возницыну стаканчиком. – История глупая и довольно пошлая. Знаете, как в анекдоте: ушел моряк в плаванье…

– Это вы – моряк? – уточнил Петр Григорьевич.

– Нет, не я. То есть я тоже моряк, но, к счастью, холостой. А в плаванье ушел другой моряк, женатый. А еще один моряк решил, как бы это сказать… Ну, словом, скрасить красивой морячке одиночество. Он большой любитель скрашивать одиночество чужим женам. Даже если они этого не хотят.

– Это как же? – изумился Возницын. – Насильно, что ли?

– Ну, зачем же насильно? Существуют другие, куда более безопасные, а главное, действенные методы. Если, к примеру, поставить продвижение муженька по службе в прямую зависимость от сговорчивости жены…

– Ага, – сказал Возницын. На лице у него проступило выражение брезгливости. – Так этот скрашиватель дамского одиночества в больших чинах?

– Контр-адмирал, – кивнул Одинцов и, заметив легкое недоумение собеседника, перевел: – На суше это соответствует чину генерал-майора.

– Ага, – кивнул Возницын. – Большой человек. И видимо, красавец мужчина. Вроде меня.

– Ничего общего, – возразил Одинцов. – Косая сажень в плечах, греческий профиль… Одним словом, Аполлон, только одетый и при кортике.

Поскольку стаканчики уже опустели, он откусил от сморщенного общепитовского пирожка. Пирожок оказался с капустой, и это было утешительно: говядину или свинину можно подменить чем угодно, от кошатины до человечины, но чем подменишь капусту, да так, чтобы это было незаметно?

– Завидный кавалер, – сказал Возницын, снова наполняя стаканчики.

– Так думали многие, но не все. И тем, кто так не думал, приходилось выбирать, чем поступиться: карьерой мужа или собственными представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо.

– И?..

– И однажды заплаканная жена некоего капитан-лейтенанта столкнулась в подъезде с соседом. Сосед спросил, кто ее обидел. Она не хотела говорить, но он был настойчив…

– На свою голову, – жуя пирожок, подсказал Возницын.

– Так точно, на свою голову. Потому что, когда девушка наконец объяснила, в чем дело, этому соседу пришлось выбирать между тем, что он считал единственно правильным, и так называемой субординацией.

– И что же выбрал сосед?

Одинцов сосредоточенно осмотрел свой правый кулак, на костяшках которого виднелись заживающие ссадины.

– Произошел несчастный случай, – сказал он наконец. – Товарищ контр-адмирал упал с лестницы – как был, с цветами, шампанским и коробкой шоколадных конфет. И так неловко упал, что пересчитал все ступеньки с четвертого до первого этажа. Было много шума, ходили разговоры о военном трибунале, но, когда обстоятельства дела прояснились, виновника падения просто перевели подальше от места событий, с Тихого океана на Черное море.

– Ага, – помолчав, сказал Петр Григорьевич. – И вы, стало быть, послушав меня, решили, что я такой же козел, как этот ваш контр-адмирал?

– Я же извинился, – сказал Одинцов.

– И просили забыть инцидент, – добавил Возницын. —Что ж, забудем. Но, пока не забыли, позвольте выразить вам свое искреннее восхищение. Хотел бы я иметь такого соседа!

– Да бросьте, – поморщился Одинцов. – Что вы, в самом деле? А вдруг я все наврал?

– Сомневаюсь, что вы это умеете, – заявил Петр Григорьевич, снова наполняя стаканчики. – Давайте выпьем за честь – офицерскую, мужскую, ну и женскую, разумеется.

– Ну, давайте, – вздохнул Одинцов, испытывая неловкость и вместе с тем странное облегчение, какое, наверное, должен испытывать искренне верующий человек после исповеди.

За окном спального вагона по-прежнему неторопливо уплывала назад забайкальская тайга. Поезд шел на запад, на Большую землю, но капитана третьего ранга Одинцова это обстоятельство нисколечко не радовало.

* * *

Волоча за собой длинные пенные усы, оснащенные мощными моторами резиновые лодки отошли от берега примерно на километр и, заглушив моторы, легли в дрейф, покачиваясь на ими же поднятых волнах, как сытые, усталые чайки. В трех лодках, помимо рулевого, сидело по пять человек – молодых, загорелых и мускулистых парней в одинаковых темных плавках, с металлическими коробками дыхательных аппаратов за плечами, в сдвинутых на лоб масках для подводного плаванья. На бедре у каждого висел в открытой кобуре тяжелый и уродливый четырехствольный пистолет – остроумное, до сих пор никем не повторенное детище советских конструкторов, удачно решивших проблему отвода пороховых газов при стрельбе под водой. С другой стороны размещалась непромокаемая сумка с эластичной горловиной; пистолеты не были заряжены, а лежащие в сумках магнитные мины представляли собой всего-навсего муляжи, поскольку сегодняшнее погружение было учебным. Целью его, как еще раз напомнил сидевший на носу одной из лодок лейтенант – единственный из присутствующих, кто был одет, – было приобретение практических навыков ориентирования под водой и минирования подводных объектов.

Когда инструктаж завершился, лейтенант отдал короткую команду. Лодочные моторы взревели, расстелив над спокойной водой быстро рассеивающееся покрывало голубоватого дыма, и легкие надувные суденышки стали стремительно расходиться веером. Надвинув на лица маски, бойцы начали один за другим переваливаться через борта и с короткими всплесками исчезать под водой. Последним, убедившись, что высадились все, через округлый надувной валик борта кувыркнулся старшина второй статьи Лопатин. После этого лодки снова сошлись, описав по глади бухты три дуги, вместе напоминавшие что-то вроде трилистника, и легли в дрейф. Разрешив рулевым курить, лейтенант сполз с жесткой деревянной банки на мягко пружинящее дно лодки, привалился лопатками к упругой резине борта и закурил сам.

Старшина второй статьи Лопатин был под водой далеко не впервые, и то, чем сегодня предстояло заниматься возглавляемой им группе, воспринимал как детскую забаву. Впрочем, к своим обязанностям командира и наставника он относился с полной ответственностью, тем более что для новичков самостоятельный подводный поиск заданного объекта детской забавой вовсе не являлся. Сам Лопатин во время первого такого поиска ухитрился запутаться в затонувшей рыболовной сети и едва не погиб. Кое-как выпутавшись из смертельной ловушки при помощи ножа и в полном соответствии с уставом и инструкцией доложив о происшествии командиру, Лопатин вместо благодарности за проявленную находчивость или хотя бы простого человеческого сочувствия получил три наряда вне очереди за ротозейство и удостоился воспитательной беседы в гальюне со своим тогдашним наставником, старшиной первой статьи Белобородько, которому, в свою очередь, сильно нагорело за то, что не уследил за молодым бойцом.

Провести тренировку без сучка и задоринки означало остаться на хорошем счету у командования, а это, в свою очередь, могло приблизить долгожданный дембель – пусть ненадолго, на месяц или даже на неделю, но все-таки приблизить, а не отодвинуть. Лопатин служил так, как служат умные люди, то есть осторожно безобразничал в течение первого года службы, зарабатывая авторитет у товарищей, а когда срок перевалил за середину, сделался прямо-таки образцовым служакой – по крайней мере, на глазах у отцов-командиров. Сейчас был как раз такой случай, и старшина второй статьи Лопатин твердо намеревался провести тренировку на «отлично».

Привычно работая ластами, он опустился на дно, до которого в этом месте было не больше десяти метров, и сориентировался по компасу. Места для подобных тренировок всякий раз выбирались новые, чтобы бойцы действительно приобретали и совершенствовали навыки ориентирования, а не двигались к цели знакомым маршрутом. Лопатину этот участок дна тоже был незнаком, но старшина не сомневался, что богатый опыт погружений поможет ему отыскать нужный объект. Собственно, в этом и состояла его задача: найти объект, занять позицию и наблюдать за действиями членов группы, проверяя, уложился ли каждый из них в нормативное время и насколько грамотно произведено «минирование».

Спугнув небольшой косяк мелкой рыбешки, Лопатин двинулся по азимуту, стараясь держаться у самого дна. Необходимости в таком скрытном способе передвижения у него не было; напротив, этот способ существенно сужал поле зрения, не позволяя издалека засечь цель. Но плыть над самым дном было интереснее, чем болтаться в толще зеленоватой воды; кроме того, здесь, на дне, иногда попадались занятные вещицы: от старых якорей, мусора и ржавого оружия времен Второй мировой до золотых часов.

Мастером спорта по плаванию Лопатин стал в бассейне. Вырос он вдали от моря и до призыва на срочную службу был человеком сугубо сухопутным. Разумеется, ему случалось летом отдыхать у моря – как с родителями, так и без них, – но разве можно сравнивать! Теперь, под конец службы, он чувствовал себя в море так, словно родился здесь и вырос, и скорая демобилизация вместе с вполне понятной радостью, вызывала у него что-то вроде легкой грусти и недоумения: ну, дембельнется он, и что дальше? На завод, к станку? В бизнес? Так ведь тоска! А море как же? Можно, конечно, податься в эти, как их… в океанологи, вот. Но это ж учиться надо, а с его аттестатом ни одна приемная комиссия у него даже документы не примет. И потом, ну что это за профессия такая – океанолог? Будешь всю жизнь изучать всякие там морские течения и пути миграции какой-нибудь вонючей селедки… А ведь он не очкарик, не маменькин сынок, а хорошо обученный, опытный боевой пловец-водолаз – диверсант, разведчик, подводный ниндзя, человек без тени. И, что характерно, ему все это очень нравится. Так, может, подписать контракт?..

Краем глаза он приметил обосновавшуюся на камнях чуть левее избранного им курса колонию мидий. Мидии Лопатину нравились как в маринованном, так и в жареном виде, но задерживаться старшина не стал: мидии мидиями, а цель он должен обнаружить первым, потому что эта тренировка – проверка не только для салаг, но и для него тоже. У них своя задача, у него своя, более сложная и ответственная. И если он не справится со своей задачей, работа всей группы пойдет насмарку, и ему это, несомненно, зачтется. «Батя», кавторанг Машков, – мужик справедливый, но строгий, спуску не дает никому. Правильный человек Батя, что и говорить. И зря, наверное, Лопатин наврал приятелям, будто напропалую спит с его женой. Узнает – порвет как Тузик грелку. А не узнает – все равно плохо, неловко как-то, даже стыдно… И черт его дернул за язык! Вот так оно и бывает: брякнешь не подумав, а потом деваться некуда – или продолжай гнуть свою линию, или признавайся, что наврал с три короба…

Перекатывая внутри головы привычные мысли, Лопатин не забывал следить за направлением, и вскоре, как и ожидалось, впереди возникла бурая бесформенная масса, мало-помалу обретавшая знакомые очертания. Это был старый буксир, затонувший в бухте еще во время Великой Отечественной войны. Он лежал на боку, и его ржавый, наполовину утонувший в донном иле корпус густо оброс слабо шевелящейся шкурой водорослей. Среди бурых и зеленоватых стеблей сновали мелкие рыбешки, ниже ватерлинии виднелась огромная, с рваными, зазубренными краями пробоина – видимо, суденышко пошло ко дну, напоровшись на мину. Колышущиеся космы морской травы свисали с искореженных перил мостика и с бессильно свернутого набок ствола установленной на носу скорострельной зенитной пушки, на дне тут и там виднелись бесформенные куски сорванной обшивки. Судя по характеру повреждений, буксир затонул почти мгновенно. Будучи хорошо обученным подрывником, специальностью которого являлось уничтожение плавсредств противника, Лопатин недурно разбирался в данном вопросе, и в голову ему пришло, что там, внутри, в затопленном трюме, в машинном отделении и в кубрике до сих пор лежат объеденные рыбами, выбеленные морем кости. Прадед старшины второй статьи Лопатина погиб во время знаменитого десанта под Новороссийском, и как знать, не этот ли ржавый буксир стал его могилой?

Мысль о лежащих в ржавом подводном гробу скелетах вызвала знакомый нервный озноб. Лопатин привычно подавил вспышку иррационального страха, толкавшего его прочь от этого места. Покойник под водой – зрелище в высшей степени неприятное; конечно, мертвые не кусаются, но, несмотря на полученную психологическую подготовку и немалый опыт погружений, старшина продолжал побаиваться утопленников.

Сверившись с запаянной в пластик картой района учений и бросив беглый взгляд на часы в массивном водонепроницаемом корпусе, Лопатин удовлетворенно кивнул: как и собирался, он вышел на цель раньше остальных членов группы. Теперь следовало занять господствующую позицию, с которой легко держать под наблюдением окрестности.

Лопатин осмотрелся и вдруг заметил справа от себя, рядом с кормой буксира, неподвижно зависшее в прозрачной воде облачко мути. Невесомые частички потревоженного ила медленно, почти незаметно для глаза опускались обратно на дно, длинные плети водорослей лениво колыхались, и опытный взгляд старшины моментально отметил то обстоятельство, что в этом месте они колышутся не в такт равномерному, волнообразному движению травяного ковра.

«Рыба, – подумал Лопатин, но тут же сам себе возразил: – Это каких же размеров должна быть рыбина, чтобы так взбаламутить ил?»

Он снова быстро огляделся, ожидая увидеть дельфина, но никакого дельфина поблизости не наблюдалось. Зато за палубной надстройкой буксира ему вдруг почудилось какое-то тайное, вороватое движение; на фоне косматого от водорослей фальшборта мелькнуло нечто подозрительно похожее на ласты, взлетело новое облачко ила, испуганно шарахнулись в стороны мальки, похожие на тонкие серебристые лучики света.

Лопатин усмехнулся, ничуть не заботясь о том, что торчащий во рту загубник дыхательного аппарата придает его улыбке странный, зловещий вид. Все было ясно. Кто-то из салаг оказался более шустрым, а может быть, просто более везучим, чем его товарищи, и вышел на цель лишь несколькими секундами позже старшины. Дальнейшие действия этого удачливого торопыги были строго определены полученным приказом: обнаружив объект, он должен был произвести учебное минирование. После этого ему следовало отыскать старшину, чтобы тот засек время и оценил качество выполнения задания. Вместо всего этого данный умник, пока что безымянный, решил поиграть в прятки. Затаился сейчас где-нибудь в укромном уголке, а когда явится следующий, выскочит как чертик из табакерки и схватит за ногу. Потеха! От такой потехи, между прочим, объект шутки запросто может отдать концы – выпустит с перепугу загубник, глотнет воды, и пиши пропало…

Вообще-то, в свое время Лопатин и сам любил пошутить подобным образом, делая это при каждом удобном случае. Иногда эти шутки сходили ему с рук, иногда нет; случалось ему после очередной выходки стоять в наряде или выслушивать нравоучения от старших товарищей, сводившиеся, как правило, к классической формуле, гласящей, что удар по почкам заменяет бокал пива. Так уж устроена жизнь, что каждый поступок имеет свою цену. И если ты не готов платить, лучше сиди тихонечко, никуда не высовывайся и ничего не предпринимай.

Старшина еще раз огляделся по сторонам. Вокруг попрежнему никого не было: как он и предполагал, салагам требовалось время, чтобы разобраться с компасом, картой и собственными, пока еще сравнительно неуклюжими конечностями. Ему стало любопытно: что же это за самородок объявился у него в группе, что сумел опередить остальных на добрых три минуты?

Выяснить это можно было только одним способом, и старшина Лопатин не колеблясь прибегнул к нему. Осторожно работая ластами, он поплыл к буксиру, огибая его со стороны округлого носа. Проплывая над изрешеченным осколками снарядов фальшбортом, он коснулся рукой косматого от водорослей леера, подняв еще одно облачко зеленовато-коричневой мути. На покрытой ровным слоем пушистого ила палубе виднелись беспорядочно разбросанные продолговатые вздутия снарядных гильз. Судя по их количеству, экипаж буксира дрался до последнего, отбивая воздушные атаки. Открытый трюм зиял черной квадратной пастью люка. На глазах у Лопатина оттуда неторопливо выплыл довольно крупный бычок; заметив старшину, рыбина испуганно вильнула хвостом и снова скрылась в темноте. Из этого следовало, что у шутника по крайней мере хватило ума не лезть в трюм, где еще могли сохраниться подпорченные морской водой боеприпасы.

Впрочем, насчет боеприпасов старшина подумал просто так, на всякий случай. Глубина тут была небольшая, места исследованные, оживленные, и командование, надо полагать, было уверено, что во время учений никто из бойцов не подорвется на старом, изъеденном соленой водой снаряде. Но в трюмах таких вот затонувших посудин обычно хватает сюрпризов и без взрывоопасных предметов. Запутается салажонок наподобие того же Кокоши в каком-нибудь тросе, запаникует, и готов свеженький покойник, можно садиться писать письмецо родным: так, мол, и так, погиб при выполнении учебной боевой задачи… Хорош подарочек старикам!

Он поймал себя на том, что слишком много думает сегодня о покойниках, и мысленно пожал плечами: ну, а как же иначе? Вода, как ни кинь, чуждая человеку стихия, ничуть не похожая на привычную среду обитания. Человек здесь незваный гость; можно сколько угодно тренироваться и чувствовать себя в воде почти как рыба, но это «почти» всегда будет где-то рядышком, как засунутая в карман граната с разболтавшейся чекой. Если море захочет взять твою жизнь, оно ее возьмет, и никакие навыки, никакие тренировки тебя не спасут. Поэтому, идя на погружение, помнить о смерти не только естественно, но и необходимо, чтобы чересчур не расслабляться в обманчиво ласковой, прозрачной и теплой черноморской водичке…

Он обогнул покореженную палубную надстройку, на которой еще можно было разобрать заросшие пушистым илом рельефные буквы названия: «Резвый». Если бы не торчащий во рту загубник воздушного шланга, Лопатин непременно вздохнул бы: гордое имя не спасло старую калошу, которой явно не хватило именно резвости и маневренности, когда с берега и с воздуха по ней принялись лупить из всех видов оружия…

Стальная дверь со скругленными углами и круглым иллюминатором была распахнута настежь и вся заросла ржавчиной и илом, из чего следовало, что распахнули ее не сейчас, а шестьдесят с лишним лет назад, в тот самый момент, когда получившее смертельную пробоину суденышко накренилось и стало стремительно уходить под воду. Лопатин заметил косую полосу оголившегося ржавого металла в том месте, где кто-то неосторожно задел палубу ластом, потревожив ил; косматый комочек бурых водорослей, сорванный с дверного косяка, медленно, наискосок опускался вниз. Старшина пожалел о том, что под водой нельзя просто прикрикнуть на любителя играть в прятки: услышав знакомый голос, шутник мигом покинул бы укрытие, избавив Лопатина от утомительных поисков. Что ж, чем сильнее утомится старшина, разыскивая этого клоуна, тем больше времени упомянутый клоун проведет в гальюне, полируя унитазы зубной щеткой.

Схватившись рукой за край проема, чтобы погасить инерцию, старшина вплыл в дверь. Из прорезанного в стене слева от него иллюминатора падал толстый косой столб солнечного света, в котором лениво плавал потревоженный ил. В заваленном какими-то неопределенными обломками тесном помещении царил мягкий зеленоватый полумрак. Дав глазам привыкнуть к изменившемуся освещению, Лопатин огляделся. Здесь тоже было полным-полно стреляных, густо заросших илом снарядных гильз, – скатившись по наклонной плоскости палубы, они грудой лежали в дальнем углу. Там же поверх гильз старшина разглядел перевернутую солдатскую каску, в которой, как в цветочном горшке, пышно расцвела какая-то водоросль. Длинные лентообразные листья извивались как змеи, потревоженные созданным Лопатиным движением воды; в этом шевелении было что-то до крайности неприятное, и, пытаясь разобраться в своих ощущениях, старшина далеко не сразу разглядел притаившегося в самом темном углу человека.

Человек был одет – вернее, раздет – и экипирован так же, как сам Лопатин, из чего следовало, что это действительно один из его бойцов. Покрутив указательным пальцем у виска и погрозив любителю пряток кулаком, старшина махнул рукой: дескать, на выход с вещами.

Однако пловец даже не подумал подчиниться. Поняв, что обнаружен, он плавно вскинул правую руку, и Лопатин с огромным удивлением уставился в четыре пустых, обведенных ободками сизого металла черных зрачка подводного пистолета.

Глава 3

Ровный теплый ветер трепал пучки сухой травы, что гнездилась в расщелинах серо-желтого каменного лба. На фоне густой синевы раскинувшейся под обрывом бухты ярко освещенная солнцем трава проступала особенно контрастно, руки так и чесались ее сфотографировать. Правда, вместе с травой в кадр почти наверняка попала бы дизельная подлодка, что, вспарывая округлым носом гладь бухты, неторопливо возвращалась из учебного похода. Черное стальное веретено отсюда, с высоты, казалось совсем маленьким, чуть больше сапожной иголки, и совершенно безобидным. На корме вяло трепыхалось сине-белое полотнище военно-морского флага; расходящаяся клином из-под форштевня волна отсюда, с высоты, была видна во всей своей геометрической четкости, хоть ты бери транспортир и замеряй угол. На дальнем мысу четким белым мазком виднелась башня маяка, каменистый берег был обведен кружевной каймой пены, которая издалека казалась белоснежной, как сахарная пудра.

На просторной террасе второго этажа, как обычно в хорошую погоду, стоял колченогий журнальный столик, с которым соседствовали два складных пляжных кресла с пестрыми, успевшими изрядно полинять от дождей и солнца матерчатыми сиденьями. Кресла были развернуты так, чтобы сидевшим в них была видна бухта во всем своем великолепии. Солнце едва-едва перевалило через конек островерхой крыши, коснувшись своими раскаленными лучами недавно выкрашенных масляной краской деревянных перил. Еще не успевшая потускнеть краска сверкала так, что было больно глазам, но на террасе все еще сохранялась тень, которая вместе с дувшим со стороны моря ветром делала посиделки на свежем воздухе если не вполне комфортными, то, по крайней мере, сносными.

Шаткий, накрытый старенькой, но девственно чистой скатертью стол был сервирован для неторопливого, обстоятельного чаепития. Электрический самовар, надраенный, как корабельная рында, сверкал, отражая своими гранеными боками вазочки с конфетами и печеньем, блюдца, чашки и все прочее, чему полагается быть на столе в таких случаях. Единственной диссонансной нотой в этом мирном натюрморте служила основательно начатая бутылка коньяка, что стояла рядом с самоваром, щеголяя, подобно покойному генсеку, целыми пятью звездами.

Ветер играл бахромой скатерти, колыхал легкие тюлевые занавески в проеме открытой двери и, как пряжу с клубка, торопливо разматывал тонкие струйки дыма с тлеющих кончиков сигарет. Ветер пах морской солью, водорослями и ракушками, а порой, когда он внезапно менял направление, на террасе начинал ощущаться дразнящий аромат шашлыков, что жарились на соседнем участке.

За столом сидели двое. Оба были одеты в тельняшки, являвшиеся излюбленной домашней одеждой едва ли не каждого обитателя данного дачного поселка, не исключая женщин и детей, только у того, что постарше, тельняшка была с рукавами, а у молодого – без. Оба курили – судя по тому, что стоявшая между ними пепельница была полна доверху, далеко не по первой сигарете. Забытые чашки с недопитым чаем медленно остывали на блюдцах.

– Хреново, – проведя широкой ладонью по выбритой до блеска загорелой макушке, сказал старший.

– А кто знал, что они туда сунутся? – агрессивно огрызнулся молодой. – Ей-богу, как снег на голову!

– Надо было знать, – спокойно, поскольку отнес эту агрессию на счет свойственной молодости горячности натуры, сказал бритоголовый. – Кому же знать, как не тебе?

– Ну, конечно, – недовольно проворчал младший. —Как это я не сообразил заглянуть в план тренировок на текущий месяц? Что с того, что это секретная документация? Она ж у нас валяется буквально повсюду, на самых видных местах!

– Ну-ну, – с улыбкой, больше напоминавшей оскал голодной барракуды, примирительно произнес старший. – Не надо объяснять мне, какой я идиот, я этого, признаться, не люблю. К тому же, как ни крути, облажался не я, так что не стоит валить с больной головы на… гм… лысую.

– Ладно, проехали.

Младший потянулся за бутылкой, но бритоголовый, несильно ударив его по руке, забрал бутылку, плеснул коньяку себе в чай и отставил емкость на дальний от собеседника край стола.

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, – сказал он. – Если бы слово «проехали» могло разом закрыть вопрос, я бы с огромным удовольствием с тобой согласился. Но – увы, увы… Ты хотя бы понимаешь, насколько все теперь стало сложнее? Раньше твои действия подпадали под одну статью Уголовного кодекса, теперь – под другую…

– Наши действия, – угрюмо поправил молодой.

– Да нет, дружок, не наши, а вот именно твои! Я, где был, там и остался, а вот ты отныне числишься в мокрушниках.

– У меня не было другого выхода. Он вылез прямо на меня. Искал, нашел и попер, как танк… Что мне оставалось делать? И откуда мне знать, кто это такой?

– Нервы, – вздохнул бритоголовый. – Эх, молодозелено! Все-то вы горячитесь, все торопитесь… Маяк ты хотя бы выключил?

– Конечно, – обиженным тоном произнес младший. —Что я, совсем без мозгов?

– Вскрытие покажет, – утешил бритоголовый. – Хотя иногда мне начинает казаться… гм, да. Ну, и что ты намерен предпринять?

– Временно залечь на дно, – с готовностью отбарабанил младший, который явно успел хорошенько продумать ответ на этот трудный вопрос. – Пока муть не осядет.

Некоторое время бритоголовый молчал, прихлебывая чай с коньяком (или, вернее сказать, коньяк, слегка разбавленный чаем) и с отсутствующим видом созерцая подернутые морской дымкой голубоватые силуэты стоящих на рейде военных кораблей.

– «Пока муть не осядет», – проговорил он наконец таким тоном, словно пробовал каждое слово на вкус. – В свете твоего геройского поступка этот процесс может занять довольно много времени. А мне уже звонили из Москвы. Заметь, звонили не далее как сегодня утром. Они, как всегда, торопятся. Что за город! Там торопятся все и всегда, даже когда спят.

– Тише едешь – дальше будешь, – буркнул молодой.

– Да, я им так и сказал. А они ответили, что на дворе двадцать первый век, и старые поговорки больше не работают. Знаешь, что они мне сказали? Тише едешь – глубже закопают!

– Вот пускай приезжают и сами лезут под воду, – заявил младший, который ввиду недостатка жизненного опыта еще не понял, что наглость и упрямство не всегда дают желаемый результат. – Нарвутся на засаду – их проблемы. А я на нарах ничего не забыл.

Старший вздохнул и укоризненно покачал головой.

– Ты телевизор смотришь? Сериалы про бандитов? Так вот, учти: то, что там показывают, это сильно смягченное, приукрашенное и даже, я бы сказал, идеализированное отображение нынешней российской действительности. Пусть едут сюда… Если эти умельцы действительно сюда явятся – тьфу-тьфу-тьфу, боже сохрани! – то полезут они не в воду, а прямиком тебе в задний проход – гланды доставать. И достанут, можешь не сомневаться.

– Если туда сейчас сунуться, повинтят вместе с товаром, – сказал молодой. – Кому от этого станет легче?

– Они это понимают не хуже тебя. Но на них тоже давят. Бизнес есть бизнес – заказчики, предоплата, обязательства там всякие… И у нас с тобой есть перед ними обязательства. Любишь кататься – люби и саночки возить. Иными словами, любишь денежки – люби их зарабатывать. А форсмажор, даже если он возник не по нашей вине, – наша личная проблема. Ты мне как сын, однако, как сказал древний мудрец, Платон мне друг, но истина дороже…

– Нужно выждать хотя бы пару недель, – упрямо гнул свое младший, которому некуда было отступать. Он знал, что прав, знал, что собеседник тоже это знает, но это, увы, мало что меняло: решали здесь и впрямь не они. – Ты же знаешь, с кем приходится иметь дело. Это же твои люди, ты сам их выдрессировал, как бойцовых псов.

– Да, – вздохнул старший, – это верно. Этим пальца в рот не клади – откусят по самое плечо… Эк тебя, брат, угораздило! Море большое, да и бухта немаленькая, а ты ухитрился выбрать единственное местечко… Э, да что говорить! Что сделано, то сделано и не может быть переделано. Словом, двух недель у нас, конечно, нет. Придется управиться за одну, максимум за полторы – уж на столько-то, надеюсь, я столичных упырей приторможу… Но и ты, как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. Узнай, что у этих земноводных на уме, и действуй по обстановке – какую щель найдешь, в ту и лезь. Ну, да не мне тебя учить, ты тоже в этой похлебке не первый год варишься.

– Да уж, – буркнул молодой, – ученого учить – только портить.

Он поискал глазами и, не найдя на столе подходящей посуды, выплеснул чай из своей чашки за перила террасы. После чего, не спрашивая разрешения, дотянулся до бутылки, налил себе почти полную чашку и выпил коньяк залпом, как воду.

– И будет, – сказал бритоголовый, неодобрительно наблюдавший за его манипуляциями с бутылкой. – Пока дело не закончим, капли в рот не бери. Вино – плохой советчик, тем более когда и на трезвую-то голову не знаешь, как выкрутиться. И имей в виду: вздумаешь дурить, как это у тебя заведено, – привяжу к столбу и буду лупцевать, покуда все дерьмо не выбью.

Молодой человек, загорелые бицепсы которого вздувались внушительными буграми, а грудная клетка своей выпуклостью напоминала приличных размеров наковальню, в ответ лишь нерадостно усмехнулся, поскольку знал: собеседник не шутит и сил у него достаточно, чтобы скрутить в бараний рог хоть пятерых противников его комплекции.

– Кстати, – спохватился бритоголовый, – а шпалер где?

Вместо ответа молодой задрал на животе тельняшку, продемонстрировав черную рукоятку засунутого за джинсы пистолета.

– Очумел? – ужаснулся бритоголовый. – А ну, давай сюда! Как говорится, от греха подальше…

Криво пожав одним плечом, молодой не без труда вынул из-за пояса и небрежно бросил на скатерть тяжелый четырехствольный ПП. Чашки и блюдца жалобно звякнули. Укоризненно качая головой, бритоголовый жестом фокусника набросил на пистолет расшитое красными петухами вафельное полотенце и вместе с ним убрал оружие куда-то под стол.

Когда молодой наконец ушел, слишком сильно хлопнув застекленной дверью террасы, бритоголовый вполголоса отпустил короткое непечатное словцо, а после, немного подумав, по примеру молодого выплеснул чай за перила, налил в чашку коньяку, закурил новую сигарету и стал размышлять, рассеянным взглядом следя за полосатым парусом небольшой прогулочной яхты, что бороздила лазурную гладь Новороссийской бухты.

* * *

Тяжко скрипя рассохшимся паркетом, капитан второго ранга Машков в последний раз пересек по диагонали тесный кабинет и наконец уселся за стол. Капитан-лейтенант медицинской службы Кукушкин, еще со времен учебы в военно-медицинской академии не расстававшийся с прозвищем капитан Кук, демонстративно потер шею, затекшую от попыток удержать командира части в поле зрения, не вставая со стула. Волосы у капитана Кука были густые, рыжеватые, а в чертах смешливого круглого лица угадывалось что-то лисье. Несмотря на профессию, которая не требовала от него изнурительных физических тренировок, доктор Кукушкин пребывал в недурной спортивной форме. Впрочем, по сравнению с Машковым он смотрелся жидковато, хотя кавторанг Машка был сложен не как борец или тяжелоатлет, а скорее как волейболист. С некоторых пор Машков начал катастрофически лысеть; судя по всему, это его как-то задевало, и, чтобы не расстраиваться по пустякам, он регулярно выбривал голову до блеска. Сухое костистое лицо с крючковатым, как клюв хищной птицы, носом выглядело хмурым и озабоченным. Капитан Кук тоже не видел в происходящем поводов для веселья, но его улыбчивая физиономия была устроена таким образом, что всякому, кто видел на ней угрюмое выражение, первым делом приходила в голову мысль о притворстве.

– А ты не мог ошибиться? – спросил Машков.

– В чем именно? – надменно осведомился капитан Кук. – В констатации смерти или в установлении ее причин? По-твоему, моей квалификации хирурга недостаточно, чтобы отличить труп от живого человека? Или ты думаешь, что парень, в головном мозгу которого засел дротик от ПП, мог скончаться от сердечной недостаточности?

– Извини. – Машков налил себе воды из графина, отхлебнул и сморщился – вода оказалась теплая и отдавала хлоркой. – Просто у меня эта история до сих пор не укладывается в голове. Сам он застрелиться не мог?

– Я не эксперт, – сочувственно кивая головой, сказал Кукушкин, – но его пистолет был в кобуре, а я сильно сомневаюсь, чтобы после такого удачного выстрела у него хватило сил на то, чтобы спрятать оружие.

– Может, кто-то из матросов его туда сунул, чтобы не забыть? – с надеждой предположил Машков.

– Хорошая версия, – оживился военврач. – Надо быстренько подготовить пару-тройку свидетелей из старослужащих. Дескать, получил письмо от любимой девушки, неделю ходил сам не свой… И что с того, что пистолеты были не заряжены? Ему ничего не стоило заранее припрятать где-нибудь один-два заряда – ты же знаешь, матросы просто не могут устоять, когда представляется возможность стянуть то, что плохо лежит, просто из спортивного интереса. А теперь, стало быть, этот заряд ему пригодился. Загнал он его, значит, в пистолетик, отыскал укромное местечко и вышиб себе мозги… Отличная версия! Я бы написал тебе справочку, что он был с психическими отклонениями, но это уже получилась бы медвежья услуга: как, скажут, ты психу оружие доверил, зачем больного под воду пустил?

– Хватит молоть чушь, – устало попросил Машков. —Нашел повод для зубоскальства!

– А я не зубоскалю, – мрачнея, сообщил капитан Кук. – Я предлагаю тебе выход из положения. И, заметь, не самый плохой. Он удобен для всех…

– В том числе и для убийцы, – перебил кавторанг. – В моей части – убийца. В голове не укладывается!

– Про голову ты уже говорил, – напомнил жестокий, как все хирурги, Кукушкин. – И потом, чему ты удивляешься? К тебе приходят вчерашние школьники, и ты трудишься не покладая рук, превращая их в профессиональных, квалифицированных убийц. Так что удивительного в том, что один из них решил наконец применить полученные знания на практике?

– Избавь меня, пожалуйста, от риторики, – проворчал Машков. – Где тело?

– В гарнизонном госпитале. Своего морга, как ты знаешь, в нашей медсанчасти нет, вот и пришлось отправить…

В дверь постучали, и в кабинет, не дожидаясь ответа, вошел молодой лейтенант – тот самый, что командовал учебным погружением, во время которого кто-то очень ловко застрелил старшину второй статьи Лопатина из табельного оружия боевых пловцов – подводного пистолета. Лейтенант был бледен и хмур, поскольку не без оснований побаивался, что в грядущем расследовании ему отведена незавидная роль козла отпущения.

– Осмотр оружия закончен, товарищ капитан второго ранга, – доложил он.

– Ну и?.. – спросил Машков.

Лейтенант покосился на капитана Кука. Строго говоря, капитан-лейтенант был здесь посторонним, при котором обсуждать служебные вопросы не полагалось. Но, во-первых, он приходился командиру другом, а во-вторых, знал об этом деле не меньше, а может быть, и больше других, поскольку первым осмотрел труп старшины, как только его доставили на берег. Кроме того, подписка о неразглашении служебной тайны распространялась на Кукушкина в такой же мере, как и на любого другого офицера в отряде.

– На затворе пистолета матроса Кокорина обнаружены следы порохового нагара, – с неохотой сообщил лейтенант.

– Кокорин? – нахмурился кавторанг, которому эта фамилия мало что говорила.

– Матрос последнего призыва, – пояснил лейтенант.

– А, это такой здоровый, кровь с молоком, губастый! вспомнил Машков. – На теленка похож. Да ну, чепуха! С чего бы ему стрелять в Лопатина? У него же на лбу написано, что он мухи не обидит.

Доктор Кукушкин с сомнением побарабанил пальцами по столу.

– Хочу тебе напомнить, какой частью ты командуешь, – мягко произнес он. – Если в твоем отряде имеется боец, который мухи не обидит, тебя надо гнать отсюда взашей. Вместе со штатным психологом. Кстати, ты помнишь его рапорт?

– Чей? – не понял занятый своими мыслями кавторанг.

– Психолога. Насколько я помню, речь там шла именно о Кокорине. Нашему мозгоправу показалось, что по психологическим характеристикам этот матрос плохо приспособлен к выполнению наших задач и что у него имеются определенные трудности с вхождением в коллектив. Ну а что касается твоего вопроса – с чего бы ему стрелять в старшину, – так я тебе вот что скажу, дорогой ты мой товарищ капитан второго ранга: кончай прикидываться дурачком. Хороша постановка вопроса: зачем салаге стрелять в старослужащего!

– Месть за дедовщину? – с сомнением спросил Машков. – Какого дьявола, лейтенант?! Что это вы развели у себя в подразделении?

– Виноват, – сказал лейтенант, который мог бы и вовсе ничего не говорить, поскольку вопрос был сугубо риторический.

– Допрыгались, сволочи, – с отвращением процедил Машков. – Доскакались! Это ж не драка, а убийство! Умышленное. С применением, чтоб его, табельного оружия.

– А может, несчастный случай, товарищ капитан второго ранга? – робко предположил лейтенант.

– Да вы что сегодня, сговорились, что ли?! – взорвался Машков. – Думай, что ты несешь, голова еловая! Какой несчастный случай, когда по инструкции пистолеты должны были быть пустыми?!

– Они и были пустыми, – сообщил лейтенант. – Боеприпасы бойцам не выдавались, я лично присутствовал при вскрытии оружейной комнаты…

– Так как, скажи, можно случайно застрелить человека или застрелиться самому из незаряженного пистолета?! Получается, этот Кокорин из молодых, да ранний. И зарядом ухитрился разжиться, и на борт его протащил, и на цель вышел раньше старшины. И, главное, в нужный момент рука не дрогнула… А по нему нипочем не скажешь. Видно, крепко достали парня…

– А я всегда говорил: если существует проблема, ее надо решать, а не ждать, когда она сама рассосется. Потому что она не рассосется, и, если ты ее не решаешь, за тебя это сделает кто-то другой, – подлил масла в огонь неугомонный Кукушкин.

Некоторое время Машков сверлил приятеля тяжелым взглядом, который, казалось, был способен продырявить насквозь бетонную стену. Увы, капитан Кук был сделан из материала, прочностью многократно превосходившего бетон, так что заряд начальственного негодования, выпущенный в него товарищем кавторангом, был истрачен впустую.

Пока командир части упражнялся в гипнозе, в тесном, пропахшем табачным дымом, затхлыми бумажками, сапожным кремом и офицерским одеколоном кабинетике с портретом президента на стене и тяжелым облезлым сейфом в углу царило тяжелое молчание. Все присутствующие понимали: дедовщина – это такая зараза, избавиться от которой труднее, чем от экземы. Трудно сказать, откуда она берется, но, заимев ее, можно не сомневаться: это надолго.

– Товарищ капитан второго ранга, – рискнул первым нарушить затянувшееся молчание лейтенант, – разрешите доложить. По-моему, мы напрасно торопимся. Вы сами говорите, не мог Кокорин этого сделать…

– А не ты ли минуту назад докладывал о результатах осмотра оружия? – сердито буркнул Машков, в сознании которого губастая наивная физиономия матроса Кокорина никак не желала увязываться с образом хладнокровного, расчетливого убийцы. Да и стянуть во время учебных стрельб заряд для ПП, пожалуй, мог бы кто угодно, только не этот белобрысый теленок из глухой курской деревни.

– Понимаете, товарищ кавторанг, – горячо заговорил лейтенант, – следы порохового нагара на затворе действительно имеются. Но это именно следы, и притом совсем слабые. Сделав выстрел, вычистить оружие он не мог – не было времени. Поэтому можно предположить, что нагар остался от предыдущей чистки. Наверное, просто схалтурил…

– Пистолет где? – отрывисто спросил Машков.

– Вот…

Лейтенант неожиданно вынул из кармана и, шагнув вперед, с негромким стуком положил на стол тяжелый четырехствольный пистолет.

– Совсем ополоумели, – с тихим отчаяньем произнес кавторанг, глядя на пистолет. – Это ж не просто табельный ствол, а улика в уголовном деле! А ты с ним по всему расположению расхаживаешь, будто так и надо… Ну-ка, что тут у вас?..

Несколькими умелыми, отточенными до автоматизма движениями разобрав пистолет, Машков придирчиво осмотрел затвор, заглянул в стволы, понюхал и снова вернулся к затвору.

– Действительно, нагар, – пробормотал он недовольно. – И действительно старый. Схалтурил… Поневоле схалтуришь, если чистишь оружие за себя, за того парня и еще за половину группы… Бардак в подразделении, лейтенант! А что он говорит, этот Кокорин?

Лейтенант пожал плечами.

– А что он может говорить? Ничего не видел, ничего не знаю, ни в кого не стрелял. На цель вышел одним из последних, когда тело уже обнаружили…

– Ты ему веришь?

Лейтенант пожал плечами. Он был совсем молодой, белобрысый, как Кокорин, с заметно оттопыренными ушами и по-мальчишечьи вздернутым носом, но на черном сукне форменной куртки была хорошо видна одинокая орденская планка, цвета которой многое могли рассказать человеку, разбирающемуся в боевых наградах.

– Верят в церкви, – сказал он задумчиво и тут же спохватился: – Виноват, товарищ…

– Все правильно, – оборвал Машков. – Продолжай.

– Обстоятельства ни о чем конкретном не говорят, – продолжил лейтенант. – Кокорин действительно прибыл на место последним, но это ничего не значит – он мог отсиживаться где-нибудь в сторонке, дожидаясь, когда подтянутся остальные. Но вот вопрос: как он ухитрился попасть туда раньше Лопатина? Я специально высадил старшину как можно ближе к объекту учебного минирования, чтобы он мог контролировать процесс. То есть Кокорин был почти в два раза дальше от цели, чем он. К тому же Лопатин мастер спорта по плаванию, да и опыт у него, согласитесь… А Кокорин – новичок, родом из деревни, где единственный водоем – речушка воробью по колено. Он, когда к нам пришел, даже плавать толком не умел, и компас в руки он впервые взял тоже здесь, в учебном классе.

– Звучит логично, – кивнул Машков, – если только этот губошлеп с самого начала не водил тебя за нос.

– А зачем? – с жаром воскликнул лейтенант. – Не хотите же вы сказать, что этот мальчишка спланировал все заранее и добился назначения к нам в отряд только затем, чтобы шлепнуть Лопатина?

– А почему бы и нет? – подстрекаемый духом противоречия и вполне понятным при сложившихся обстоятельствах человеческим раздражением, сказал Машков.

– Да, – неожиданно поддержал его капитан Кук. – В литературе описана масса таких случаев.

– В медицинской? – удивился кавторанг.

– В детективной.

– Тьфу! – Машков безнадежно махнул рукой: доктор был неисправим. – Излагай дальше, – обратился он к лейтенанту, – ты ведь наверняка еще не иссяк.

– Так точно, – сказал тот. – То есть никак нет, не иссяк.

– Ну?..

– Есть еще одно обстоятельство, свидетельствующее в пользу Кокорина, – продолжал лейтенант. – Месть за дедовщину, говорите? Но Лопатину оставалось прослужить буквально пару месяцев до демобилизации. Он был уже почти гражданский, а такие молодежь не прессуют – наоборот, снисходительно ей покровительствуют. А «воспитанием» салаг занимаются «караси» и «бакланы». Если бы убили кого-то, кто прослужил год-полтора, я бы с вами согласился. А если Лопатину отомстили за какието старые, годичной давности дела, то сделал это в любом случае не Кокорин, которого в ту пору здесь и в помине не было, а кто-то призывом постарше. Что мы имеем против него – пару неотчищенных пятнышек нагара на затворе?

Слушая его, капитан второго ранга Машков как-то незаметно извлек из кармана черных форменных брюк белоснежный носовой платок. Когда капитан Кук обратил на него внимание, оказалось, что кавторанг Машка уже держит пресловутый затвор в руках и рассеянно трет его платком. Брови капитан-лейтенанта медицинской службы Кукушкина изумленно приподнялись, и он поспешил придать лицу индифферентное выражение. Все было ясно: командир взвесил улики и обстоятельства, сделал выводы и принял решение, взяв, как обычно, всю ответственность за последствия на себя. Это, разумеется, не было попыткой скрыть происшествие: свежий труп с огнестрельным ранением в голову – это такое шило, что вылезет из любого мешка. Машков пытался оградить своего бойца от несправедливого, по его мнению, обвинения. С точки зрения уголовного законодательства его поведение, несомненно, выглядело крайне предосудительным, но чисто по-человечески Кук его отлично понимал и полностью поддерживал. В конце концов, не имея в руках так называемой улики, позволяющей сделать из молодого матроса козла отпущения, следствие, быть может, станет работать всерьез и найдет настоящего убийцу…

Врач посмотрел на лейтенанта. Взгляд лейтенанта был устремлен поверх головы Машкова, в окно, за которым мерно грохотали по асфальтированному плацу тяжелые матросские башмаки и сотня здоровых молодых глоток не столько пела, сколько выкрикивала: «С нами Бог и Андреевский флаг!» Судя по выражению лица, лейтенант либо увидел на плацу что-то очень интересное, либо был большим любителем строевой подготовки.

– На обед пошли? – продолжая возить платком по маслянисто поблескивающему затвору, нейтральным тоном спросил у него кавторанг. Благоухающий одеколоном платок буквально на глазах превращался из белоснежного в грязносерый с желтоватыми разводами и черными пятнами.

– Так точно, – тем же нейтральным, хотя и не столь меланхоличным тоном ответил лейтенант.

– А Кокорин где?

– В кубрике. Под охраной дневального.

– Охрану снять, – распорядился Машков, – бойца отправить в столовую.

– Без конвоя?

– Без.

– Разрешите выполнять?

Теперь в голосе лейтенанта звучало удовлетворение, почти радость. Машков едва заметно усмехнулся.

– Погоди. – Он отложил в сторону безнадежно испорченный платок и придирчиво осмотрел затвор. – Дьявол, пригорело все, зубами не отдерешь…

Он снова взялся за платок, и в этот момент дверь кабинета вдруг распахнулась без стука. Машков поднял голову, и сердитое выражение на его лице мигом сменилось кислой миной.

– Уже настучали, – сказал он, с откровенной досадой разглядывая стоящего на пороге человека.

Человек был одет в армейские брюки защитного цвета и зеленую офицерскую рубашку с коротким рукавом. Погоны его были украшены четырьмя звездочками и эмблемой со стилизованным изображением щита и двух скрещенных мечей.

– Капитан Жигалов, военная прокуратура, – представился он, отчетливо козырнув. – Прибыл для расследования происшествия… Виноват, – хищно подобравшись, перебил он себя, – а что это у вас, товарищ капитан второго ранга?

– Черт возьми, – процедил Машков и с отвращением швырнул на стол затвор, который так и не успел отчистить.

Глава 4

Миновав КПП, потрепанный «уазик» покатился по сухому пыльному асфальту – мимо двухэтажного здания офицерского общежития, мимо приземистой длинной столовой, вдоль обсаженного старыми платанами, расчерченного полустертыми белыми линиями плаца с дощатой трибуной и флагштоком, на котором бессильно обвисло линялое полотнище военно-морского флага, – миновал сложенную из желтоватого ракушечника казарму и остановился перед беленым домиком штаба. На некотором удалении, горланя строевую песню, промаршировала в сторону учебного корпуса короткая колонна одетых в выгоревшие на беспощадном южном солнце робы матросов под командованием двигающегося расслабленной походкой старшины.

Как только «уазик» остановился, температура в кабине сразу же начала угрожающе расти, как будто машина была огромной кастрюлей, под днищем которой кто-то включил мощную газовую горелку. Иван Одинцов поспешно распахнул заедающую дверцу и выбрался наружу. Увы, ожидаемого облегчения это действие ему не принесло: солнце ударило по голове, как гигантский раскаленный молот, а размягченный асфальт швырнул отраженный жар прямо в лицо. Забрав с заднего сиденья легкий обшарпанный чемодан, Одинцов с лязгом захлопнул дверь и махнул рукой водителю – веселому разговорчивому матросу из комендантской роты.

– Удачи вам на новом месте, товарищ капитан третьего ранга! – крикнул тот на прощанье, скаля в улыбке крупные белые зубы.

«Уазик» душераздирающе скрежетнул шестернями коробки передач, чихнул глушителем и укатил, оставив после себя медленно тающее в густом горячем воздухе облачко бензинового перегара.

Держа в левой руке чемодан, Одинцов огляделся. Новое место службы ему не нравилось: все здесь было какоето пыльное, приземистое, неказистое, будто игрушечное. К тому же солнце палило так, что служить не хотелось, хотелось купаться, загорать и флиртовать на пляже с девчонками. Спина у него вспотела, под мышками было горячо и липко, и ручка чемодана сделалась скользкой от пота. «Чертово пекло», – с неудовольствием подумал он и, поудобнее перехватив норовящий выскользнуть из пальцев чемодан, двинулся к штабу.

Укрепленная слева от двери стеклянная табличка с потрескавшимися серебряными буквами на густо-синем фоне свидетельствовала о том, что веселый матросик из комендатуры доставил его точно по адресу: номер войсковой части был именно тот, что значился в выданном Одинцову предписании. Сильная пружина затрещала и заныла, когда капитан третьего ранга потянул дверь на себя; по достоинству оценив ее сопротивление, Одинцов, войдя, предусмотрительно придержал дверь рукой, чтобы избежать унизительного толчка в кормовую часть своего организма.

Поднявшись по истертым ногами ступенькам, он открыл еще одну дверь, на этот раз, слава богу, без пружины, и очутился лицом к лицу с вестовым. Вестовой, рослый матрос с красной повязкой на рукаве, скучал в коридоре штаба, привалившись плечом к стене рядом с дверью, за которой, судя по некоторым признакам, располагался гальюн. Увидев офицера, он принял строевую стойку, козырнул и шагнул вперед, преграждая дорогу.

– Доложите командиру части, что капитан третьего ранга Одинцов прибыл для дальнейшего прохождения службы, – сухо распорядился Одинцов.

Вестовой забухал ботинками по истертому линолеуму, под которым, как живые, шевелились рассохшиеся половицы. Стены коридора были почти на высоту человеческого роста выкрашены зеленой масляной краской того депрессивного, свинцового оттенка, который свойственен большинству лакокрасочных изделий отечественного производства. Под потолком в матовых пластиковых плафонах горели лампы дневного света. Одинцов отметил про себя, что внутри плафонов не видно ни одной дохлой мухи, а истертый линолеум под ногами надраен до блеска, как палуба флагманского линкора. Это его не утешило, поскольку ничего иного он и не ожидал: как-никак, часть была флотская, а палуба на флоте – это святое.

Вестовой выбил лихую барабанную дробь на филенке расположенной в дальнем конце коридора двери. По пустому коридору прокатилось гулкое эхо. Подождав немного и дождавшись, по всей видимости, ответа, матрос залихватским жестом рванул дверь на себя и четким строевым шагом шагнул через порог. Что ж, командира здесь, по крайней мере, уважали, и даже старослужащие (а вестовой, судя по некоторому беспорядку в одежде, относился именно к этой категории) в его присутствии держались в рамках устава.

Одинцов не спеша двинулся по коридору. Первое впечатление оказалось верным – половицы действительно шевелились под истертым линолеумом, отчетливо поскрипывая при каждом шаге. Одно из двух: либо министерство обороны много лет подряд не выделяло данной войсковой части денег на ремонт, либо здесь беззастенчиво крали, возводя за казенный счет роскошные загородные особняки. Одинцова вдруг охватило уныние, и выбор, сделанный когда-то между гражданским вузом и военно-морским училищем, едва ли не впервые показался главной ошибкой всей его жизни. Какого черта, в самом-то деле? Он мечтал защищать Родину, быть на переднем крае, на самом острие удара; более того, именно к этому его готовили на протяжении многих лет упорных тренировок. Он умел проделывать фантастические трюки, какие и не снились самому опытному каскадеру, и выживать в условиях, которые любой медик назвал бы стопроцентно смертельными для человеческого организма. Он мог в одиночку пустить ко дну вражеский авианосец, а если хорошенько постараться, то и целую флотилию. А вместо всего этого ему уже который год подряд приходится ходить в наряды, бороться с так называемыми неуставными взаимоотношениями и вникать в тоскливые хозяйственные мелочи наподобие побелки потолков и покраски полов в матросских кубриках…

– Проходите, товарищ капитан третьего ранга, – сказал, снова появляясь в коридоре, вестовой, – товарищ капитан второго ранга вас ждет.

Одинцов переступил порог и закрыл за собой дверь. Кабинет был тесный, в нем едва помещались два составленных буквой «Т» стола, несколько обшарпанных полумягких стульев и большой облупленный сейф в углу у окна. На краю стола выстроились в ряд три телефона: обычный городской, полевой в коричневой, под орех, эбонитовой коробке и предназначенный для внутренней связи аппарат без диска. Посередине стола расположился письменный прибор, выглядевший так, словно к нему прикасались только для того, чтобы вытереть пыль. На сейфе стоял стеклянный поднос с графином и тремя перевернутыми стаканами. Массивная стальная дверца сейфа была распахнута, позволяя посетителю заглянуть в полупустое железное нутро, где виднелись какие-то обтрепанные папки и лежала морская офицерская фуражка с лакированным козырьком и «крабом» на околыше. Перед сейфом спиной к вошедшему сидел на корточках широкоплечий человек с выбритой до глянца головой. Он что-то сосредоточенно искал в пахнущих затхлой канцелярщиной железных недрах, и на его треугольной спине с проглядывающими сквозь светлую ткань рубашки темными полосками тельняшки шевелились тугие канаты крепких мышц.

Он даже не подумал обернуться, чтобы, как полагается, поприветствовать нового подчиненного, из чего Одинцов сделал вывод, что либо имеет дело с природным хамом, волей обстоятельств получившим власть над людьми и упивающимся ею, либо сильно отстал от своей славы, которая в два счета перепорхнула с тихоокеанского на черноморское побережье, создав ему незавидную репутацию на новом месте службы раньше, чем он успел туда добраться.

– Разрешите доложить, – уставным голосом произнес он.

– Валяй, – сказал командир части, обернулся и встал, держа в правой руке бутылку с пятью звездочками, а в левой – два граненых стакана.

– Вот черт соленый, – опешив, пробормотал Одинцов, мигом оценив практически тождественное сходство между этой сценой и соответствующим фрагментом культового кинофильма «Офицеры», который он до сих пор смотрел с огромным удовольствием и знал практически наизусть.

Капитан второго ранга Машков, его однокашник по училищу и закадычный приятель, тоже знал этот фильм наизусть. За то время, что они не виделись, Машка заметно раздался в плечах, подсох лицом, заматерел и облысел, но склонности к розыгрышам и театральным эффектам явно не утратил. Когда-то они даже вели счет взаимным розыгрышам, но с тех пор утекло уже очень много воды – так много, что счет впору было начинать с нуля.

– Ага, съел? Один – ноль! – расхохотался Машков, которому явно пришла в голову та же самая мысль. – Что ж ты, подводный диверсант, суешься в незнакомую акваторию без предварительной разведки? Даже фамилию командира не потрудился узнать!

Они обнялись. Одинцов, который был приятно изумлен и до смерти рад увидеть знакомое лицо, от души, с треском похлопал своего нового командира по спине. Командир ответил ему тем же; поскольку в руке у него была зажата бутылка коньяку, похлопывание получилось не таким трескучим, зато куда более чувствительным.

– Вестовой! – все еще держа приятеля за плечи, на весь штаб заорал Машков. – Мухой на хоздвор, – распорядился он, когда в приоткрывшейся двери возникла физиономия матроса. – Огурчиков, помидорчиков… ну, словом, сам сообразишь, не маленький.

– Есть! – расплывшись в невольной улыбке, выпалил матрос и испарился. По коридору дробно простучали его каблуки, внизу знакомо заныла норовистая пружина, после чего дверь гулко, как корабельное орудие главного калибра, ахнула о косяк, заставив мелко задрожать оконное стекло.

– Садись, Ованес, садись, дорогой, – с сильно утрированным кавказским акцентом пригласил Машков и тоже сел – не на свое место, а за стол для совещаний напротив Одинцова. Пробка с негромким хлопком покинула горлышко, и ароматная жидкость благородного золотисто-коричневого цвета с бульканьем пролилась в стаканы. – Сто лет тебя не видел. Хоть бы письмецо черкнул, что ли… Знаешь, ты кто? Морская свинка. Точнее, свин. Давай рассказывай, каким ветром тебя занесло в наши теплые края. Ты же вроде в последнее время на ТОФе кантовался?

Одинцов с сомнением заглянул в стакан. С тех пор как они вместе ходили в самоволку, охмуряли девушек на Невском и знали друг о друге все, прошло уже очень много лет – около двадцати, если быть точным. Времена давно изменились; людям тоже свойственно меняться, и кто знает, как воспримет его рассказ этот лысый, крючконосый кавторанг, внутри которого, как косточка в сливе, запрятан веселый курсант по прозвищу Машка.

А с другой стороны, лучше сразу расставить все точки над «i». Причина перевода все равно рано или поздно станет известна, поскольку шила в мешке не утаишь, а слухом земля полнится. Одинцов не совершил ничего, чего мог бы стыдиться, и скрывать ему нечего. Зато по реакции Машкова будет очень легко определить, насколько сильно он изменился за эти годы…

– Набил морду адмиралу, – сообщил он и залпом выпил коньяк.

– За что? – быстро спросил Машков.

Одинцов подавил вздох. Двадцать лет назад подобное сообщение привело бы Машку в буйный восторг и если бы он даже пожелал узнать подробности, так исключительно из любопытства, чтобы полнее насладиться рассказом и не потерять ни малейшей крупицы удовольствия. Теперь же перед Иваном Одинцовым сидел командир части, желавший знать причины, толкнувшие нового подчиненного на тяжкий дисциплинарный проступок, и явно намеренный на основании услышанного сделать соответствующие организационные выводы. Что ж, делать выводы умел не только он.

Быстренько все обдумав, Одинцов кратко, без красочных подробностей, изложил свою невеселую историю. Выслушав его, Машков хмыкнул.

– Ты не меняешься, – констатировал он. – Пьешь дорогой коньяк залпом, как ломовой извозчик, и воюешь с ветряными мельницами. Бедные мельницы!

В кабинет, постучав, вошел вестовой. В руках у него была оловянная тарелка из матросской столовой, на которой грудой лежали крепенькие пупырчатые огурцы, налитые красным соком помидоры, пучок зеленого лука, с перьев которого обильно капала на пол вода, и несколько ломтей хлеба.

– Тебя только за смертью посылать, – сказал вестовому Машков. – Свободен! Да, и позвони в медсанчасть. Передай, что я прошу срочно зайти ко мне… Погоди-ка…

Он с треском вырвал листок из перекидного календаря, быстро нацарапал на нем что-то шариковой ручкой, сложил листок вдвое и протянул вестовому.

– Скажи, пусть поторопится, дело неотложное.

Вестовой козырнул, глядя в бумажку, кивнул, давая понять, что разобрал почерк, и исчез.

– Значит, я пью, как извозчик, – сказал Одинцов, когда за матросом закрылась дверь. – А заедать дорогой коньяк огурцами и луком – это, как я понимаю, признак хорошего тона?

– Чем богаты, тем и рады, – ответил Машков, вновь разливая коньяк. – Смотрите, он еще и носом вертит, гроза адмиралов… Что ж, предлагаю выпить за людей, которые не меняются. За тебя, Одинец!

– Надеюсь, врач понадобился не для меня? – поинтересовался Одинцов, когда они выпили.

– Психиатра у нас в штате нет, – с хрустом жуя, сказал Машков. Изо рта у него, покачиваясь в такт движениям челюсти и укорачиваясь на глазах, свисало перышко зеленого лука. – А психолог, который промывает мозги матросам, об тебя, пожалуй, все зубы обломает.

– Тогда на кой ляд тебе понадобилась санчасть, да еще срочно? Может, я не вовремя?

– Сиди! – прикрикнул на него Машков. – Вовремя или не вовремя, решает старший по званию, а не ты, разгильдяй.

Пожав широкими плечами, Одинцов сосредоточился на закуске. Только теперь он обнаружил, что успел основательно проголодаться. Правда, хлеб, как это водится в южных регионах, был пшеничный, белый, и казался ему безвкусным, но выбирать, увы, не приходилось. Старательно жуя, он обдумал странное поведение Машкова и пришел к выводу, что Машка переменился меньше, чем можно было ожидать. Он всегда пользовался повышенным вниманием слабого пола и как мог старался переключить хотя бы часть этого внимания на друзей – в частности, на Одинцова, которого еще в курсантские времена именовал не иначе как бирюком. Возможно, он и теперь решил начать знакомство старинного приятеля с частью, в которой тому отныне предстояло служить, с молоденькой незамужней медсестры, фельдшерицы, а может, даже и докторши. «Да, дела, – подумал он. – В штабе полы ходуном ходят, ремонта сто лет не было, а командир в рабочее время распивает коньячок и медичек в кабинет таскает. Да не просто таскает, а через вестового…»

Он немедленно устыдился этих мыслей, но до конца разобраться в своих ощущениях не успел, потому что Машков заговорил о деле.

– Примешь вторую группу, – сказал он деловито. —Тридцать человек, и все, как на подбор, орлы. М-да…

– Что такое? – спросил Одинцов, чутко уловивший в последнем междометии нотки тягостного сомнения. —Орлы подкачали?

– Орлы-то как орлы, – покачал головой Машков, нормальные орлы. К нам, сам понимаешь, кого попало не берут. Но вот командира толкового у них уже три месяца нет. Было, понимаешь, дело… У рыбаков в трале мина запуталась, и, как говорится, ни туда ни сюда. Вызвали нас. На месте подорвать нельзя, слишком близко. Пришлось выпутывать. А она ржавая вся, того и гляди рванет. В общем, полез он сам, в одиночку. Отцепить отцепил, в сторонку отбуксировал, а тут она и… В общем, осиротели орлы. Ну и, как водится, подразболтались без должного присмотра. Про дедовщину вспомнили, хвосты распустили… А в результате – убийство. Убили старослужащего, старшину – застрелили во время тренировки по подводному ориентированию…

– Ого, – неопределенно хмыкнул Одинцов. – А какой идиот дал им заряженное оружие?

– Оружие не было заряжено, – явно не в первый и, похоже, не в последний раз отмахнулся Машков. – И вообще история эта довольно темная. Хлыщ из военной прокуратуры, который дело ведет, конечно, арестовал молодого матросика – нашлись, понимаешь ли, следы порохового нагара на затворе пистолета, а ему больше ничего и не надо. Подозреваемый есть, мотив есть – месть за дедовщину, и даже улика имеется. А что в деле концы с концами не сходятся, ему наплевать с высокого дерева. Вот ведь крыса сухопутная! Будто целью задался парня за решетку упечь!

– Подытожим, – рассеянно кроша хлеб, предложил Одинцов. – Дисциплина в подразделении ниже плинтуса, налицо неуставные взаимоотношения. Плюс недавнее убийство и следователь из военной прокуратуры, который днюет и ночует в расположении и постоянно таскает бойцов на допросы, срывая их с занятий… Я правильно тебя понял?

– В общем да.

– Вот она, настоящая мужская дружба! Как в песне поется: здесь, у самой кромки бортов, другу поможет друг… Спасибо, Машка, век тебе этого не забуду!

– Понимаю, – вздохнул кавторанг. – Только и ты меня пойми. Тебя мне сам бог послал. Если не ты, то кто же? Я эту часть полгода назад принял, проблем выше крыши, а тут еще эта катавасия с убийством…

– Да я понимаю, – вяло отмахнулся Одинцов. – Везде одно и то же: вместо того, чтобы служить, приходится возиться со всякой ерундой… О! – оживился он. – Идея! Давай махнем не глядя! Я тебе – флотский порядок в подразделении, а ты мне – боевое задание. Что-то в последнее время в Черном море стало многовато американских лоханок. Пущу пару-тройку этих корыт на дно – глядишь, и на душе полегчает…

– Идиот, – проворчал Машков. – Мало было военной прокуратуры, теперь ему еще и Гаагский трибунал подавай.

– А кто узнает? – запальчиво возразил Одинцов. Он уже вовсю валял дурака, откровенно наслаждаясь процессом. – Ну, кто? Мы тихо, мирно, чинно-благородно… А? Могу тебя с собой прихватить, а то засиделся ты что-то на берегу. Мы нырнем и вынырнем, а они нырнут и не вынырнут…

– Заманчиво, черт, – сказал Машков и мечтательно закатил глаза.

В это время дверь кабинета резко распахнулась, и смутно знакомый Одинцову голос с напускным неудовольствием и плохо замаскированным, зато искренним беспокойством спросил:

– Ну что у тебя здесь опять стряслось?

Они одновременно повернулись к двери. Машков самодовольно ухмыльнулся, одними губами проговорив: «Два ноль». Одинцов изумленно, будто на привидение, вытаращился на вошедшего, а вошедший, капитан-лейтенант медицинской службы Кукушкин, демонстрируя завидное самообладание, произнес:

– Так-так-та-а-ак. Три мушкетера двадцать лет спустя – так, кажется, это называется? Причем Атос и Портос, как водится, вылакали почти весь коньяк, не дожидаясь благородного Арамиса… Да тише ты, медведь! – придушенно завопил он, очутившись в стальных объятиях Одинцова. – Заломаешь, дьявол тихоокеанский…

* * *

На следующий день друзья решили отправиться на природу, чтобы пообщаться, поговорить, поесть шашлычков. Не сговариваясь, почетную миссию приготовления мяса поручили доктору.

– А почему, собственно, я? – с вызовом спросил доктор Кукушкин.

– Ты у нас хирург? – с подозрительной ласковостью в голосе ответил кавторанг Машка.

– Вот именно, – вызывающе подтвердил Кукушкин.

– А кто лучше хирурга может управиться с мясом? К тому же «готовить» по-английски – «кук». Как, кстати, и повар. Отсюда наше слово «кок». Короче, как ни кинь, а все на тебе сходится.

– Тебе бы не отрядом командовать, – проворчал военврач, – а вести телевизионные дебаты… Демагог!

– Делом займись, – поставил точку в дискуссии Машков.

Недовольно ворча, Кукушкин принялся насаживать на шампуры сочные куски мяса, перемежая их ломтиками помидора и колечками репчатого лука. Он был одет в просторные выгоревшие шорты до колена и наброшенную на плечи легкую светлую рубашку. Рыжеватую макушку прикрывала бейсбольная кепка, из-под козырька которой поблескивали ультрамодные солнцезащитные очки. На загорелой шее скромно посверкивала золотая цепочка; картину полного благополучия гармонично довершал новехонький «лендровер», что, блистая черным лаком, стоял на подъездной дорожке.

Глядя на все это великолепие, нельзя было не вспомнить, что родители капитана Кука всю свою сознательную жизнь работали преподавателями в Питерской военно-медицинской академии. С выбором профессии и учебного заведения у него, таким образом, проблем не возникло. Вообще, у Алексея Кукушкина никогда не было проблем – по крайней мере, материальных и проблем со здоровьем; наверное, какие-то житейские неурядицы случались и у него, но Иван Одинцов о них ничего не знал и не без оснований подозревал, что кавторангу Машке о них тоже неизвестно. Нрав у Кука был веселый и ровный – возможно, как раз из-за отсутствия настоящих трудностей, на преодоление которых у подавляющего большинства простых смертных уходят лучшие годы жизни. Даже с женой ему повезло: женившись по большой взаимной любви, Кук через некоторое время обнаружил, что у его супруги наличествует несомненный талант к ведению бизнеса. Начав в голодные и беззаконные девяностые с мелкой розничной торговли всякой дребеденью, к началу двадцать первого века она стала владелицей сети продуктовых магазинов и двух салонов красоты. При этом, как ни странно, семья у них сохранилась и любовь не остыла, хотя на протяжении многих лет военврач Кукушкин не мог похвастаться большими доходами – как известно, врачуя матросов, особо не разживешься. И при этом (если верить ему) жена ни разу его не попрекнула – ни словом, ни взглядом, ни выражением лица. По словам Кука, его Ирка свято верила в две вещи: в закон сообщающихся сосудов (то есть, пока одному из супругов, грубо говоря, прет, второй вполне закономерно сидит на нуле, и наоборот), а еще в слова покойной пророчицы Ванги, которая не уставала повторять, что денег у человека должно быть в достатке, но не в избытке. Дело свое она любила, мужа не только любила, но еще и уважала, поскольку он был действительно классным хирургом, и пошлых ссор из-за денег у них в семье не случалось никогда – так, по крайней мере, утверждал сам Кук, и у Одинцова не было оснований ему не верить.

Улучив момент, кавторанг Машка рассказал ему, что Кук до сих пор ходит в капитан-лейтенантах и вправляет пловцам вывихи в занюханной санчасти не по прихоти злого начальства и не по иронии судьбы, а, как ни странно, по собственному желанию: он, видите ли, уверен, что охотников врачевать адмиралов в военно-морской медицине достанет и без него и что матросы – тоже люди, нуждающиеся в квалифицированной медицинской помощи. Посему он, кандидат медицинских наук, имеющий публикации в серьезных изданиях и пользующийся авторитетом в медицинских кругах, действительно не считает ниже своего достоинства вправлять вывихнутые матросские пальцы, зашивать порезы и даже, черт возьми, возиться с вросшими ногтями.

У Одинцова этот рассказ вызвал двоякое чувство. С одной стороны, подобное самоотречение во имя христианского милосердия, клятвы Гиппократа и прочих высоких материй выглядело (и, несомненно, являлось) достойным всяческого уважения. А с другой стороны, легко презирать презренный металл, когда за тебя его добывают другие! Жена – бизнес-леди, весьма обеспеченные родители, а еще – московский дядюшка, о котором в семье Кукушкиных раньше старались не вспоминать. Этот дядюшка, по рассказам Кука, был тот еще фрукт. В полузабытые доперестроечные времена он числился в цеховиках, потом естественным путем перешел в разряд кооператоров, а ныне владел в Москве сетью престижных ювелирных магазинов. И Кук никогда не скрывал, что, будучи в своей семье чем-то вроде паршивой овцы, московский дядюшка всегда благоволил к единственному племяннику и, когда представлялась возможность, всячески его баловал. Так что необходимости расшибаться в лепешку, зарабатывая деньги, у Алексея Кукушкина не было никогда.

Поймав себя на неприятном чувстве, которое вызвали «лендровер» доктора Кукушкина и его же золотая цепочка, Одинцов это чувство проанализировал, пришел к выводу, что по-русски оно именуется завистью, и с корнем выкорчевал его из своего организма. Он был хозяин своей натуре; такое определение еще в курсантские времена дал ему все тот же Кукушкин. Тогда же капитан Кук признался, что страшно завидует силе его характера, так что, пожалуй, они были квиты, с какой стороны ни погляди. Одинцов жил той жизнью, которая его целиком и полностью устраивала, и то же можно было с чистой совестью сказать о Куке. Делить им было нечего, и ничто не мешало возобновлению старой дружбы.

Одинцов был этому очень рад. На Черное море он ехал с тяжелым сердцем, и встреча сразу с двумя старыми приятелями стала для него подарком судьбы.

Со стороны наблюдая за тем, как доктор Кукушкин справляется с обязанностями судового кока, Одинцов коечто вспомнил. Попросив Машкова подождать, он сбегал к машине, откопал в багажнике свою сумку, порылся в ней и, найдя искомое, вернулся к мангалу.

– Удачно получилось, – сказал он. – Знать не знал, что встречу тебя, а подарок купил. Увидел – просто не смог удержаться. Возьму, думаю. Грех, думаю, не взять на память о старом друге.

– Подарок? – Кукушкин перевернул над углями последний шампур и выпрямился. – Подарки я, признаться, люблю. Только боюсь, подарочек, как обычно, с подвохом.

– Ну-ну, – сказал Одинцов, – кто старое помянет…

– Действительно, – поддакнул Машков, – взрослые же люди!

На его крючконосой физиономии застыло нарочито постное выражение, наиболее, по его мнению, подобающее серьезному человеку, но в глазах, как встарь, плясали веселые чертики.

– Это судьба, – сказал Одинцов, протягивая доктору пакетик, который до сих пор прятал за спиной.

Кукушкин с опаской принял подношение и посмотрел на этикетку.

– Соус «Тысяча островов», – прочел он вслух, – Минский маргариновый завод… Ты что, был в Белоруссии?

– В Москве, – уточнил Одинцов. – Купил в киоске возле метро. Хотел сразу употребить, а потом присмотрелся – нет, думаю, нельзя, вещь памятная, именная… Ну, будто знал, что тебя встречу!

– Подвох есть, нюхом чую, – задумчиво проговорил Кукушкин, разглядывая вполне обыкновенный пластиковый пакетик с соусом, – а вот в чем он, не пойму. Не мог же ты опуститься до того, чтобы подсыпать туда слабительного! Тем более что я сначала заставлю тебя попробовать и только потом отважусь взять это в рот…

– Бойтесь данайцев, дары приносящих, – подлил масла в огонь Машков.

– На обороте посмотри, – посоветовал Одинцов.

Кукушкин перевернул пакет и стал читать то, что было крупным шрифтом напечатано на обороте.

– Котлета… – начал он и замолчал, изумленно задрав брови. – Чего?!

– Что, что такое? – заволновался Машков. Он отобрал у Кукушкина пакет, глянул и начал, обхватив руками живот, медленно садиться на землю.

– Убил, – плачущим голосом сообщил он Одинцову. – Без ножа зарезал!

– Котлета «Капитан Кук», – нашел в себе силы дочитать надпись до конца ошеломленный Кукушкин. – ›-мое, две точки сверху! Признавайся, Одинец, где тебе это сфабриковали?

Одинцову стоило немалых трудов доказать, что он действительно купил соус с людоедским рецептом в киоске, не имея в виду ничего предосудительного. Причем у него сложилось вполне определенное мнение, что поверили ему не потому, что он был так уж убедителен, а единственно потому, что ни Кук, ни Машка не считали его способным на такой технически сложный розыгрыш. К тому же он и впрямь не мог заранее знать, что на новом месте службы столкнется с капитаном Куком, а посему после продолжительных, то и дело прерываемых хохотом дебатов на его счет все-таки было записано честно заработанное очко.

Засим, оставив вооруженного продукцией белорусских кулинаров Кукушкина наедине с начавшими испускать умопомрачительный аромат шашлыками, они прогулялись к обрыву, под которым плескались волны Новороссийской бухты. Над обрывом с пронзительными криками кружили чайки, ветер трепал и ерошил кустики сухой травы, укоренившейся в трещинах каменной скалы. Внизу, волоча за собой пенные усы, шел в порт со стороны внешнего рейда быстроходный моторный катер. На корме трепетал, вытянувшись в доску, военно-морской флаг, и даже сверху было видно, как сверкают на фоне черных кителей шитые золотом погоны. Позади них высилась недостроенная, но притом давно обжитая дача кавторанга Машкова; между ними и дачей расположилось похожее на скворечник дощатое строение с односкатной крышей. Данное сооружение было обращено дверью к бухте: Машка по максимуму использовал преимущества своего бесплодного, да к тому же находящегося под угрозой обрушения участка, поставив даже сортир таким образом, чтобы, сидя в нем, при желании можно было вдоволь насладиться морским пейзажем.

Пейзаж и впрямь был хоть куда. Практически из любой точки на дачном участке кавторанга были видны и море, и скалы, о подножия которых разбивался пенистый прибой, и дальний каменный мыс с белой башенкой маяка. Крутая каменистая тропка, которую так и подмывало назвать козьей, петляя, сбегала по отвесному обрыву к крошечному галечному пляжу.

Порывшись в кармане потрепанных, вылинявших добела джинсов, Машков выудил оттуда пачку сигарет и протянул ее Одинцову. Тот отрицательно покачал головой:

курил он нечасто, перерывы между двумя сигаретами у него составляли от получаса до нескольких месяцев – еще одно качество, которому завидовали все, кто был знаком с капитаном третьего ранга Одинцовым. Тогда Машков закурил сам.

– Вон там примерно, – сказал он, указывая дымящимся кончиком сигареты на раскинувшуюся внизу бухту. – Видишь, где вода посветлее? Там отмель, глубина – метров десять—двенадцать. На краю отмели лежит буксир – старый, еще с войны. Мы его в прошлом году нашли, отметили на карте. Хорошее место молодняк натаскивать – и не глубоко, и не мелко, и видимость неплохая, и вообще, как говорится, все угодья. Вот там старшину и пришили.

– Я вижу, тебе эта история не дает покоя, – заметил Одинцов.

– Поставь себя на мое место, – пожал загорелыми плечами кавторанг. – Я уж не говорю о шишках, которые посыплются на мою голову, если этому прокурорскому капитану удастся упечь парня за решетку. Взыскания, пятно на знамени части – это все, брат, можно пережить. Но парню-то каково?! А это, понимаешь, не хрен с бугра, а мой боец. А с сегодняшнего дня, между прочим, еще и твой. Ты, конечно, ответственности за него не несешь…

– Не дави на психику, – оборвал его прочувствованную речь Одинцов. – А почему, кстати, ты так уверен в его невиновности?

– Потому что он физически не мог этого сделать, быстро ответил Машков. – Ну, ты-то ведь не сухопутная крыса и должен понимать разницу между опытным бойцом нашего отряда и новобранцем! Не мог салага опередить старшину, и заряд спереть не мог. Теоретически все возможно, но на практике осуществить это труднее, чем взлететь, просто размахивая руками.

– Я вижу, у тебя имеется собственная версия, сказал Одинцов. Этот разговор его тяготил, поскольку обещал в перспективе массу неприятных и утомительных хлопот.

– Версия не версия, а так… – Машков одновременно пожал плечами и развел руками. – В общем, сдается мне, что там был кто-то третий, посторонний, кому находиться там вовсе не полагалось.

– Киллер, – с легкой насмешкой предположил Одинцов.

– Я об этом думал, – совершенно серьезно отозвался кавторанг. – И пришел к выводу, что старшина второй статьи Лопатин – не такая важная птица, чтобы ради его устранения нанимать киллера, который чувствует себя под водой как дома, умеет обращаться с ПП, а главное, имеет упомянутый ПП в своем распоряжении. Его ведь на рынке не купишь!

– На рынке можно купить все, – возразил Одинцов, – но ход твоих мыслей мне нравится. Продолжай.

– В районе погружения не было ни одного постороннего судна, – продолжал Машков. – Скорлупки ореховой не было! Следовательно, убийца приплыл с берега. Приплыл под водой. Это, согласись, не каждому по плечу. И согласись, опять же, что убрать Лопатина можно было сотней куда менее трудоемких способов. Например, дождаться, когда он пойдет в увольнение, и пырнуть ножом. Или просто застрелить из обычного пистолета – какой-нибудь китайской «тэтэшки», которую действительно можно купить где угодно, если знаешь нужных людей.

– А вывод?

– А вывод простой. Лопатин погиб случайно. Убийца занимался там какими-то своими делами и очень не хотел, чтобы об этих делах узнал кто-то посторонний. Дротик из ПП попал старшине в лицо. Значит, он видел убийцу, но не предполагал, что тот станет стрелять. Потому что, если бы предполагал, у убийцы ничего не получилось бы. Все-таки Лопатин был боевой пловец, профессионал… Да и убийца, скорее всего, выстрелил не по злому умыслу, а импульсивно, от испуга…

Одинцов, щурясь от солнечной ряби на поверхности бухты, вгляделся в то место, где вода из ультрамариновой становилась зеленоватой, свидетельствуя о наличии отмели.

– К чему ты клонишь? – спросил он. – Звучит, спору нет, логично, но это ведь недоказуемо! Какой-то гипотетический убийца, который то ли был, то ли не был… А следов под водой, как ты знаешь, не остается.

– Не остается, – кивнул Машков. – Но есть шанс, что там осталось то, за чем убийца приходил. Я полагаю, Лопатин его спугнул, и он мог рвануть когти, оставив какие-то улики…

– Умойся холодной водой, – посоветовал Одинцов. —Что такого ценного можно найти внутри старого ржавого буксира, из-за чего стоило бы убивать человека? Здесь не Карибское море, и этот твой буксир – не испанский галион, доверху набитый золотом инков и майя…

– Парня жалко, – невпопад ответил Машков. – Что я матери его скажу? Он же ни в чем не виноват!

– Опять давишь на психику, – констатировал Одинцов. – Вообще, Юрка, я тебя не совсем понимаю. Если это тебя так задевает, почему ты сам давным-давно не пошарил вокруг этого буксира?

Машков одной длинной затяжкой добил чинарик и стрельнул им в сторону бухты. Окурок перелетел через край обрыва и беззвучно скрылся из вида.

– Почему-почему… – проворчал он. – По кочану! Причем сразу по двум кочанам. Первый кочан – военная прокуратура. Они с меня глаз не спускают, пасут днем и ночью, как будто я – главный подозреваемый. А кочан номер два… – Он оглянулся через плечо туда, где капитан Кук переворачивал шампуры с мясом. – Вон, у него спроси. Он тебе все научно объяснит. А я, признаться, свой диагноз выговаривать так и не научился.

– Э, – с искренним огорчением произнес Одинцов. —Бароны стареют?

– А, – досадливо отмахнулся Машков. – Это все Кук. Ей-богу, бывают моменты, когда хочется, чтобы нашей санчастью заведовал какой-нибудь коновал со средним специальным образованием. И лучше всего ветеринарным. А этот светило военно-морской медицины из меня уже душу вынул. Нырять мне, видите ли, нельзя! А на кой хрен я тогда кому нужен? Командир отряда боевых пловцов-водолазов, которому противопоказаны погружения!

Последняя фраза была произнесена так прочувствованно и громко, что доктор Кукушкин отвлекся от сложного процесса приготовления шашлыков и, подняв голову, сказал:

– Поговори у меня. На инвалидность захотелось?

– Видал? – с тоской спросил Машков.

– Зверь, – согласился Одинцов. Он произнес это громко, так, чтобы слышал капитан Кук, и, зачем-то понизив голос, добавил: – Ты хочешь, чтобы туда сходил я?

Машков странно замялся.

– Честно говоря, я и сам толком не знаю, чего хочу, вздохнул он. – А если совсем начистоту, то бывают моменты, когда мне больше всего на свете хочется просто проснуться. Проснуться и обнаружить, что ничего этого на самом деле не было…

Засунув руки в карманы джинсов, Одинцов подошел к самому краю обрыва и посмотрел на галечный пляж внизу. Пляж имел форму полумесяца, и на нем могли с полным комфортом расположиться три или четыре человека, никак не больше. Потом он перевел взгляд на отмель.

– А знаешь, – сказал он, – похоже на то, что твоя дача – самая ближняя от места происшествия точка на всем берегу.

– Об этом я и толкую, – кивнул кавторанг. – И условия здесь куда более комфортные, чем в общежитии. Мои еще две недели у тещи в Новосибирске, так что дом в твоем полном распоряжении.

– Далековато на службу бегать, – с сомнением произнес Одинцов. – Разве что отобрать у дока его тачку. Тогда, конечно, получится настоящий курорт.

– А ты не бегай, – сказал Машков. – Тебе отпуск положен? Положен! Вот и отдохни недельку. Тем более что служба сейчас все равно на семьдесят процентов состоит из разговоров со следователем. Ты, конечно, вне подозрений, но на кой ляд тебе общение с этим хорьком?

– Не думаю, что на проверку твоих подозрений понадобится целая неделя, – заметил Одинцов. – Прав ты или нет, станет ясно после одного, максимум двух погружений.

– И слава богу, – сказал Машков. – А оставшееся время используешь по прямому назначению – отдохнешь, акклиматизируешься… Дыхательный аппарат и прочее снаряжение у меня прямо здесь, в кладовке, так что из части таскать ничего не придется. Даже… гм…

– Ну, это уже лишнее, – сказал Одинцов. – На кой черт мне сдался пистолет? Не думаешь же ты, что убийца до сих пор сидит возле буксира!

– Конечно, не думаю, – согласился кавторанг. – Даже если у него есть жабры, сидеть там бессмысленно.

– И то верно, – вздохнув, подтвердил Одинцов.

– Кушать подано! Идите жрать, пожалуйста! – голосом Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи» позвал Кукушкин.

– Пойдем посмотрим, что там намудрил этот кулинар, – предложил Машков, и приятели, повернувшись спиной к бухте, двинулись к мангалу, который было легко отыскать даже в кромешной тьме по исходившему умопомрачительному аромату готовых шашлыков.

Глава 5

Он спустился с обрыва по крутой каменистой тропке, неся на плече довольно увесистую спортивную сумку. Было всего восемь утра, но солнце уже успело нагреть камни, которые к полудню обещали стать раскаленными – хоть ты яичницу на них жарь.

На крошечном галечном пляже не было ни души – обитатели дачного поселка предпочитали купаться в других, более приспособленных местах. Кроме того, день был будний, и в поселке оставались лишь пенсионеры, с усердием, достойным лучшего применения, обихаживавшие вскопанные в каменистой почве, обильно политые трудовым потом грядки.

Сбросив на гальку подальше от воды одолженные Машковым шорты и пляжные шлепанцы, Одинцов расстегнул сумку и с привычной сноровкой экипировался для погружения. Вода была теплая, и гидрокостюм ему не понадобился. Он подогнал по размеру и застегнул ремни дыхательного аппарата – военного, с замкнутым циклом, который, в отличие от обычного акваланга, позволял передвигаться под водой скрытно, не оставляя за собой предательского следа в виде воздушных пузырей. Пластиковая кобура с ПП привычной тяжестью легла на бедро; ножны со спецназовским ножом Одинцов пристегнул к левому предплечью. При этом на губах его играла кривоватая улыбка: он чувствовал себя довольно глупо, собираясь лезть в воду в полном вооружении, будто на боевую операцию. Спасибо, что хоть подводного автомата у Машки на даче не оказалось!

Вообще, эта вылазка представлялась ему пустой затеей. С момента убийства прошло уже три дня – срок, вполне достаточный для того, чтобы замести любые следы. А с другой стороны, почему не пойти навстречу старому приятелю? От него, капитана третьего ранга Одинцова, не убудет, если он совершит это погружение, – познакомится с новой для него акваторией, изучит обстановку, в которой отныне придется служить, и вообще разомнет косточки. Да и Машков, конечно же, прав: в такой ситуации надо хвататься за любую соломинку, лишь бы спасти ни в чем не повинного парня от тюрьмы. Судить-то его станут не за драку, а за умышленное убийство! А он, помимо всего прочего, еще и боец вверенного Одинцову подразделения…

Он опустил на лицо маску, закусил загубник дыхательной трубки и, пятясь, вошел в воду. Набежавшая волна мягко, будто приветствуя, толкнула его в спину. Она была теплая, как парное молоко, и Одинцову помимо воли вспомнился попутчик Петр Григорьевич Возницын, убеждавший его, что перевод с океана на Черное море следует рассматривать как большое, неоспоримое благо. Что ж, климат здесь действительно курортный, а в море нет ни акул (катраны, разумеется, не в счет), ни ядовитых медуз – вообще ничего, что представляло бы угрозу для человека, кроме самого моря да еще кавторанга Машкова с его подчиненными.

Он погрузился в прозрачную воду и поплыл, работая ластами, у самой поверхности, что позволяло дышать через трубку. До отмели было километра два по прямой, и Одинцов решил поберечь дыхательную смесь, чтобы, прибыв на место, не быть стесненным во времени. Каменистое дно круто уходило вниз и вскоре окончательно пропало из вида; теперь под ним была освещенная солнцем толща зеленоватой морской воды, в которой время от времени серебристыми искорками мелькали пугливые мальки. Он двигался по азимуту, поскольку отмель, отчетливо выделявшаяся светлым пятном на фоне синей воды, была хорошо видна только сверху, а противоположный берег, если смотреть на него не с обрыва, а с поверхности воды, виделся узкой, лишенной заметных ориентиров темной полоской.

Его слуха коснулся отдаленный шум корабельных винтов, и, высунув голову из воды, он разглядел примерно в полукилометре от себя силуэт идущего в сторону открытого моря ракетного катера. Ему опять подумалось, что предположение Машкова о том, что убийцей был какой-то третий, посторонний человек, при всей его заманчивости выглядит довольно шатким. Если на момент происшествия в районе погружения действительно отсутствовали иные плавсредства, кроме лодок, на которых прибыли бойцы, гипотетическому убийце пришлось проделать изрядный путь под водой, на что даже в приморском городе способен далеко не каждый. Плюс к тому – специальное снаряжение, которым убийце почти наверняка пришлось бы разжиться. Потому что, пользуясь обычным аквалангом, он неминуемо выдал бы свое присутствие – с лодок наверняка заметили бы пузыри и сделали соответствующие выводы.

А идти на хлопоты, связанные с поиском и покупкой аппарата замкнутого цикла, стоило только в одном случае: если целью погружения являлось именно убийство. То есть предполагаемый убийца должен был заранее знать, что столкнется под водой со старшиной второй статьи Лопатиным, иначе вся эта дорогостоящая маскировка была бы просто ни к чему.

Получался какой-то порочный круг. Действительно, матрос срочной службы – слишком мелкая фигура, чтобы ради его устранения идти на такие хлопоты, расходы и риск. А раз так, то никакого третьего там, возле затопленного буксира, скорее всего, не было. А если и был, то пришел он не откуда-то со стороны по каким-то своим таинственным делам, а приплыл в надувной моторке вместе со своей жертвой, сделал дело и теперь потирает руки, наблюдая за тем, как следователь военной прокуратуры целенаправленно шьет дело первому, кто подвернулся под руку.

А может быть, все еще проще. Уровень подготовки – это, конечно, немаловажный фактор. Но, с другой стороны, имея перед собой четкую цель, тот же Кокорин всетаки мог опередить старшину и первым оказаться возле буксира. Даже Машков не отрицает, что теоретически это возможно. А отсутствие мотива – чепуха. Кокорин мог мстить вовсе не за дедовщину, а за какую-то личную обиду; кроме того, его могли материально заинтересовать, а то и просто заставить выполнить грязную работу за кого-то из старослужащих. А то, что он до сих пор не назвал имени заказчика и вообще, по слухам, предпочитает молчать и смотреть в стену, тоже вполне объяснимо: парня могли запугать. А если он все-таки действовал по собственной инициативе, так со следователем ему и вовсе не о чем разговаривать…

«Ну, хватит, – мысленно одернул он себя. – Пускай в этом дерьме копается следователь – в конце концов, ему за это деньги платят, это его работа, в которой я разбираюсь не лучше, чем он в устройстве магнитной мины. А меня просто попросили осмотреть место происшествия. Эта задача мне вполне по зубам, а найду я там что-то или нет – какая мне, в сущности, разница?»

Он посмотрел на часы. Судя по времени, он был уже недалеко от цели. Снова высунув из воды голову, он вставил в рот загубник трубки дыхательного аппарата, открыл вентиль и нырнул. Продолжая двигаться по азимуту, Одинцов пошел на погружение и через некоторое время увидел под собой покрытое шевелящимся ковром дно. Вскоре впереди показались очертания буксира поначалу смутные и расплывчатые, почти бесформенные, они обретали четкость с каждым движением обутых в широкие ласты ног. Приблизившись, Одинцов разглядел изрешеченную пулями и осколками палубную надстройку, капитанский мостик с выбитыми стеклами, бессильно свернутый набок ствол установленной на носу скорострельной зенитной пушки и страшную рваную пробоину ниже ватерлинии. Буксир назывался «Резвый».

Одинцов дважды проплыл вокруг затонувшего суденышка, не обнаружив, как и следовало ожидать, ничего интересного. В сумеречном полусвете обросший косматыми водорослями ржавый корпус выглядел таинственно и зловеще, но для капитана третьего ранга Одинцова это зрелище было привычным и обыденным, а многометровая толща воды над головой давно перестала служить источником душевного дискомфорта. Он не понимал людей, которые боялись воды; ему все время казалось, что они либо притворяются, либо потакают своим слабостям.

Осмотр мостика, рулевой рубки и палубной надстройки также ничего не дал. Одинцов отыскал несколько следов человеческого присутствия в виде потревоженного слоя ила да пятачка голого ржавого металла на месте сорванных с дверного косяка водорослей. В тесном помещении, некогда служившем матросским кубриком, он наткнулся на горку отбеленных морем костей. Наполовину утонувший в пушистом иле череп скалил в застывшей улыбке редкие желтоватые зубы. Одинцов покинул кубрик: этот свидетель, даже если и видел что-нибудь, уже ничего не мог ему рассказать.

Теперь остались неосмотренными только трюм и машинное отделение. Вынув из петли на поясе фонарь, Одинцов осторожно приблизился к косматой от водорослей черной квадратной пасти открытого люка. Створки люка приржавели намертво, и это было хорошо: капитану вовсе не улыбалось оказаться в мышеловке, расположенной на двенадцатиметровой глубине, без всякой надежды на то, что кто-то вытащит его отсюда.

Дверь машинного отделения оказалась закрытой. Она тоже приржавела так, что сдвинуть ее хотя бы на миллиметр не было никакой возможности. Одинцов не стал особенно усердствовать: если те, кто побывал на буксире до него, ее не открывали, то и ему за этой дверью нечего делать.

Оставался только трюм. Одинцов ничего не ждал от его осмотра, но решил все-таки туда заглянуть – просто чтобы не оставлять белых пятен. Кроме того, шутливо подумал он, предметы, хоть как-то подпадающие под определение затонувших сокровищ, обыкновенно помещаются именно в трюмах – разумеется, если речь не идет о таких раскрученных и знаменитых «утопленниках», как «Титаник», который после обнаружения, по слухам, уже успел сильно пострадать от садящихся на палубу подводных аппаратов с богатыми туристами. Воистину, жена капитана Кука права на все сто: избыток денег – страшная вещь. Одни идут на смертельный риск, чтобы этот избыток заиметь, а другие – чтобы хоть на что-то потратить…

На краю открытого люка тоже виднелся смазанный след, как будто в этом месте ил задели ластом или рукой. В принципе, это ни о чем особенном не говорило: ил могла потревожить рыбина средних размеров или любой из бойцов, которые явились сюда, чтобы облепить ржавый корпус муляжами магнитных мин, а вместо этого были вынуждены буксировать на поверхность труп своего командира, оставляющий в воде красную кровавую муть.

Включив фонарь, Одинцов вплыл в трюм. Узкий бледный луч скользнул по сваленным беспорядочной грудой, затянутым илом гнилым деревянным ящикам, осветил похожий на щупальце какого-то подводного чудища обрывок стального троса, ощупал зазубренные края пробоины и спугнул небольшого краба, который, угрожающе выставив над головой разновеликие клешни, торопливо попятился в тень. Одинцов машинально проводил его лучом фонарика и вздрогнул: попятившись еще дальше, краб спрятался за спортивной сумкой, втиснутой в угол между двумя ящиками.

Сумка была вместительная, матерчатая, очень похожая на ту, в которой Одинцов принес на берег снаряжение. Она была украшена броским логотипом фирмы «Адидас»; в складках прочной черной материи уже начал скапливаться ил, но известный всему миру полосатый трилистник ярко белел в луче света – краска, которой он был нанесен, нисколько не пострадала от соленой воды, а это означало, что сумка попала сюда недавно – уж, по крайней мере, не в годы Второй мировой войны.

Одинцов рассеянно прикинул вероятность попадания случайно свалившейся с борта какого-нибудь судна сумки в открытый люк затонувшего буксира. По всему выходило, что такая вероятность мала, а уж самостоятельно, без посторонней помощи, отползти на добрых пять метров от места предполагаемого падения и забиться в этот угол сумка не могла и подавно.

Он мысленно отдал должное интуиции Машкова. Несомненно, сумка являлась именно тем предметом, на поиски которого кавторанг отправил Одинцова. И вполне возможно, именно она, как и предполагал Машка, послужила причиной произошедшего здесь убийства.

Существовал только один способ выяснить все до конца, и Одинцов без колебаний к нему прибег: подсвечивая себе фонарем, осторожно раздернул «молнию» и заглянул в сумку. Он отпрянул, на какое-то мгновение преисполнившись уверенности, что сейчас произойдет взрыв, который разнесет на куски и его, и ржавый буксир. В следующий миг у него отлегло от сердца: то, что показалось ему взрывным устройством, на деле представляло собой стандартный подводный радиобуй, стоящий на вооружении некоторых флотских подразделений. Судя по положению переключателя, прибор был выключен. Это выглядело вполне логично: если владелец сумки не хотел, чтобы ее нашли, было бы глупо оставлять радиомаяк включенным вблизи базы Черноморского флота, где на каждом судне имеется хотя бы один радиопеленгатор.

Помимо выключенного маячка, в сумке лежало множество тугих, увесистых, перетянутых скотчем свертков из черного непрозрачного полиэтилена. Одинцов решил было, что напал на тайник с наркотиками, но, взяв один из свертков в руки, отказался от этой мысли: даже под водой чувствовалось, что содержимое свертка весит намного больше, чем равное ему по объему количество порошка или таблеток.

Одинцов вынул из ножен на предплечье нож. Узкое обоюдоострое лезвие легко, без сопротивления вспороло черную пленку. Одинцов направил на разрез луч фонаря и не поверил своим глазам: в электрическом свете ярко заблестело золото – серьги, кольца, кулоны, цепочки…

«Вот тебе и галион, – подумал он, вспомнив вчерашний спор с Машковым. – Вот тебе и Карибское море, и пиратские сокровища, и все, что душе угодно. Сколько же здесь этого добра? Килограммов двадцать, наверное, а то и все тридцать…»

Теперь картина происшествия стала ему предельно ясна. Сумка с золотом, естественно, представляла собой вовсе не чьи-то сбережения, а контрабандный груз, доставленный, вероятнее всего, из Турции на одном из прибывших в порт на прошлой неделе кораблей. Не имея связей на таможне, контрабандист поместил в сумку радиобуй и выбросил ее за борт. По несчастливому стечению обстоятельств сумка легла на дно в районе запланированных начальником штаба учений, о чем контрабандист, разумеется, не подозревал. Еще одно неудачное совпадение произошло, когда хозяин сумки, отыскав ее по сигналу маяка, почти нос к носу столкнулся со старшиной Лопатиным. Убив матроса, он понял, кто это был, – человек, умеющий обращаться с ПП, несомненно, не спутает экипировку боевого пловца со снаряжением обычного аквалангиста-дайвера. Спасаясь бегством, он спрятал тяжелую сумку в трюме, чтобы вернуться за ней, когда шум вокруг этого дела уляжется.

Это существенно меняло дело. Разумеется, сумку сюда принес не матрос Кокорин, а значит, если не хлопать ушами и смотреть в оба, можно не только добиться его освобождения, но и взять настоящего убийцу. Нужно только все хорошенько обдумать, чтобы сгоряча не наломать дров…

* * *

Когда он вынырнул на поверхность, оказалось, что галечный пляж уже перестал быть пустынным. В сторонке, под обрывом, примостившись на камне, удил рыбу какой-то немолодой, дочерна загорелый, сухопарый и жилистый человек в старых драных шортах, линялой тельняшке с засученными рукавами и в бейсбольной шапочке с низко надвинутым засаленным козырьком. Глядя на него, Одинцов порадовался, что сообразил не тащить свою находку на берег средь бела дня. Верно все-таки говорят: поспешишь – людей насмешишь. И без того его появление из воды почти в полной экипировке боевого пловца будет выглядеть весьма неоднозначно…

Он подумал, не нырнуть ли ему снова, чтобы выбраться на берег где-нибудь в сторонке, подальше от глаз так некстати оказавшегося на берегу рыбака. Но, насколько ему было известно, других удобных спусков к воде поблизости не было, а это сулило в перспективе рискованный подъем по отвесной скале, а после – пешую прогулку под палящим солнцем через дачный поселок. Как есть, все в той же экипировке, без штанов, с подводным пистолетом на боку, с ножом на предплечье, с ластами под мышкой и громоздким металлическим ранцем дыхательного аппарата в обнимку… То-то будет потеха для ротозеев!

Пока Одинцов размышлял, принимать решение стало поздно: рыбак его заметил. Приставив ладонь козырьком к глазам, он вгляделся в появившийся на поверхности воды предмет и, признав в нем человеческую голову, приветственно помахал рукой. Одинцову ничего не оставалось, как помахать в ответ. Похоже, рыбак ничуть не удивился его появлению, да оно и неудивительно: оставленные им сумка, шорты и шлепанцы по-прежнему лежали на берегу, придавленные камнем, чтобы не унесло ветром. Обнаружив на пустом пляже этот джентльменский набор, кто угодно пришел бы к выводу, что владелец данного обмундирования либо ушел куда-то в одних плавках, либо утонул, либо ныряет где-то поблизости с аквалангом. А зная, на чей дачный участок выводит вьющаяся по склону тропинка, было совсем нетрудно выбрать из трех вариантов ответа правильный. Возможно, рыбак принял его за Машкова и именно поэтому махал ему рукой; судя по тому, как тот спокойно прошел по чужому участку, чтобы попасть на пляж, это был хороший знакомый кавторанга, возможно, сосед.

Обдумав все это, Одинцов нащупал ногами каменистое дно и пошел к берегу, тем более что ничего иного ему просто не оставалось. Рыбак поплевал на наживку, забросил удочку и, с похвальной осторожностью прокладывая путь по крупным камням, зашагал ему навстречу. Когда Одинцов сдвинул на лоб маску, его седоватые брови удивленно приподнялись; вид пристегнутого к поясу пистолета заставил их подняться еще выше, но комментариев не последовало.

– Виноват, – сказал рыбак, когда Одинцов, сняв ласты, выбрался из воды. – Я думал, это Юрка, сосед мой.

– Юрка ваш на службу укатил, – сообщил Одинцов.

– А…

– А я у него временно на постое, – предвосхитил Одинцов очередной вопрос. – Иван, – представился он.

– Павел Андреевич, – назвался рыбак и протянул руку. Рукопожатие у него оказалось крепким, и как-то сразу чувствовалось, что это далеко не все, на что он способен. Пожимая руку Одинцову, он демонстративно смотрел на торчащую из кобуры рукоятку пистолета. – Капитан второго ранга Зимин. В отставке, разумеется. До пенсии командовал отрядом, который после меня принял ваш приятель.

– Ага, – с некоторым облегчением сказал Одинцов. —Очень приятно. Я кап-три Одинцов. Прибыл для дальнейшего прохождения.

– Это другое дело, – не скрывая облегчения, улыбнулся Павел Андреевич. – А я, понимаешь, голову ломаю: что это, думаю, за чудо морское? Да еще и с ПП на боку… Издалека к нам?

– С ТОФа.

– А, тогда конечно. Осмотреться на новом месте сам бог велел, у нас тут море совсем не то, что на Дальнем Востоке.

– Это точно.

Сняв со спины увесистый ранец дыхательного аппарата, Одинцов попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из ушей.

– Ты, часом, не к старому буксиру плавал? – демонстрируя недюжинную проницательность, спросил Зимин.

– А вы, значит, в курсе?

Отставник невесело усмехнулся.

– А как же иначе? Это ж моя часть, родная, можно сказать – детище. А тут такой пердюмонокль… Ну и как, нашел что-нибудь?

Одинцов уклончиво пожал плечами.

– А с чего вы взяли, что я должен что-то искать?

Зимин опять усмехнулся.

– Правильно, – сказал он. – Болтун – находка для шпиона. Но я-то не шпион. Знаю, что Юрка пытается своего бойца защитить. И правильно делает, я его целиком и полностью одобряю. На его месте я бы сам первым делом вокруг буксира пошарил. Нырять ему Кукушкин месяц назад запретил, а постороннему человеку, как я понимаю, он бы не доверился. Из чего следует, что вы с ним старые кореша…

– Вместе учились, – подтвердил Одинцов. – В Питере.

Он расстегнул и спрятал в сумку пояс с пистолетом, бросил туда же нож и ласты.

– Подсобить? – спросил Зимин, кивая на дыхательный аппарат.

– Сам справлюсь, – отказался Одинцов. – Тем более у вас, по-моему, клюет.

Павел Андреевич оглянулся, помянул черта и смешно запрыгал по камням к своим оставленным без присмотра удочкам.

– Удачи, кап-три! – крикнул он на бегу. – Еще свидимся!

– Естественно, – сказал Одинцов и, забросив за плечо тяжелый металлический ранец, стал карабкаться в гору.

Глава 6

Ночь выдалась ясная, но безлунная, и, когда Иван выбрался на берег, Машков включил сильный фонарь. Мокрая галька блестела в его свете, как полированный антрацит, невидимые в темноте волны с негромким шорохом набегали на берег, плескались о камни, хлюпали и урчали в расселинах.

– Ну? – спросил Машков, когда Одинцов содрал с лица маску.

– Порядок, – ответил тот, ставя на землю сумку. Галька отчетливо хрустнула под ее тяжестью. – Увесистая, зараза.

Машков наклонился и взялся за мокрые матерчатые ручки.

– Килограммов тридцать будет, – согласился он. —Ну, и каково чувствовать себя олигархом?

– Калифом на час, – поправил Одинцов. – Холодно и мокро.

– Ничего, – утешил его кавторанг, – это мы мигом поправим. Сейчас выпьем водочки, а под это дело обмозгуем, как быть дальше.

Через четверть часа они уже сидели за столом, врытым в землю под старым, раскидистым абрикосовым деревом, с нижней ветки которого свисала на длинном шнуре голая переносная лампочка. На столе стояла бутылка водки, с которой соседствовали три стакана и глубокая тарелка с нехитрой закуской. Третий участник импровизированного военного совета, приглашенный по настоянию Машкова кавторанг в отставке Зимин, внес свою лепту в застолье, выставив сковородку с наловленной днем рыбой. Золотистые поджаристые ломтики пахли так, что Одинцов неожиданно для себя ощутил зверский голод.

– Налегай, морячок, – заметив взгляд, которым он смотрел на сковороду, пригласил Зимин. – После погружения хорошенько порубать – первое дело.

– Я второй день только и делаю, что рубаю, – вооружаясь вилкой, проворчал Одинцов. – Скоро так раздуюсь, что погружаться без балласта перестану. Так и буду болтаться поверху, как рыбий пузырь.

– Ну, это еще когда будет, – утешил Машков, подвигая к нему только что наполненный стакан.

– Мне не наливай, – предупредил Зимин.

– Что так, Пал Андреич?

– Дело у нас, как я понимаю, серьезное, – сказал отставник. – А серьезные вопросы лучше решать на трезвую голову. Да и вообще… Вот ты, Юрок, в курсе, почему я до каперанга так и не дослужился?

– Откуда? – развел руками Машков.

– Странно, – хмыкнул Зимин, – неужели до сих пор не растрезвонили? Лет пять назад было дело… Я тогда как раз новые дырочки в погонах вертел – каперанг у меня, считайте, в кармане был. Ну, послали меня в Москву, в академию Генерального штаба, чуток подучиться. И в первый же вечер, как на грех, встречаю я старинного дружка – ну, вот вроде как вы встретились. Выпили мы тогда крепко. И то ли водка паленая попалась, то ли просто приняли сверх положенной меры, а только проснулись мы оба в милицейском «обезьяннике».

– Много наломали? – заинтересовался Машков.

– Да не так чтобы очень. До уголовного дела, слава богу, не дошло, но бумага по месту службы, сам понимаешь, отправилась. Ну, и накрылись мои полковничьи звезды медным тазом. Так это еще полбеды! Главная-то беда, что супруга моя покойная, Валентина Степановна, спала и видела себя женой каперанга, а в перспективе, сам понимаешь, адмирала. А тут один праздник проходит, другой, а приказа о присвоении очередного звания нет как нет…

– Да, – сочувственно протянул Машков, который, хоть и не был знаком с покойной супругой своего предшественника на посту командира части, с легкостью представил себе атмосферу, которая царила в доме Павла Андреевича в описываемый период, – вам не позавидуешь…

– Что ты! – замахал руками Зимин. – Это надо еще покойницу мою знать. Женщина была феноменальной пробивной силы, прямо как кумулятивный снаряд. Что она делает? Одевается, как на банкет, штукатурится, красится и держит курс прямиком на приемную начштаба флота.

– И принял? – недоверчиво спросил Машков.

– Милый ты мой! Да пусть бы попробовал не принять! Не просто принял, а, не поверишь, взял в секретной части мое личное дело и дал ей туда заглянуть – ну, естественно, не на вынос, а прямо у себя в кабинете…

– Не может быть! – ахнул Машков. – Фантастика!

– Фантастика началась, когда моя благоверная домой вернулась, – возразил Зимин. – Это, братцы, была настоящая Цусима, такого злейшему врагу не пожелаешь. Месяц в отряде жил, у себя в кабинете на столе ночевал, как бомж… Зато пить, считайте, бросил. Так только, иногда, за компанию…

Одинцов, который за время его рассказа успел не только выпить водки, но и в одиночку умять почти всю рыбу, сыто отдуваясь, откинулся на спинку скамьи, заставив ее жалобно скрипнуть.

– Как действовать будем, господа офицеры? – спросил он, несильно пнув стоящую под столом сумку, от которой даже на открытом воздухе ощутимо попахивало морской водой, водорослями и тиной. – Что делать с этими сокровищами Посейдона?

– Глянуть-то можно, или как? – спросил Зимин.

– Да на здоровье, – сказал Машков, а Одинцов просто молча кивнул.

Отставной кавторанг наклонился над сумкой, порылся внутри, шурша мокрым полиэтиленом и звякая металлом, и выпрямился, держа на раскрытой ладони горсть ювелирных изделий.

– Я в золоте разбираюсь слабо, – сообщил он, – но, по-моему, все побрякушки новые. Не иначе как из Турции.

– Больше просто неоткуда, – согласился Одинцов. – А может, дождемся Кука с дежурства и у него спросим? У него дядька золотом торгует, да и у самого доктора рыжуха на шее болтается…

К его немалому удивлению, Машков встретил это предложение молчанием и косым хмурым взглядом, как будто Иван только что сказал бестактность или глупость.

– Хуже нет, чем ждать и догонять, – помолчав, сказал он угрюмо. – Я думаю, надо прямо с утра отвезти это дерьмо в прокуратуру. Пусть оприходуют, как положено, и отпустят парня с миром. Ясно же, что он тут ни при чем.

– Это тебе ясно, – возразил Зимин. – А у них взгляд на вещи совсем другой! Во-первых, если малец, по их мнению, мог убить, то и золото в трюме спрятать тоже мог. И потом, кто знает, откуда оно, это золото? Вы, морячки, знаете, а чем докажете? Словом, и парню не поможете, и сами замараетесь. Нет, раз уж влезли в это дело, начали действовать на свой страх и риск, идите до конца.

– Это как же? – спросил Машков.

– Ловите на живца, – посоветовал отставник. – Тайник вам известен. Устройте засаду, а когда эта сволочь явится за золотом, возьмете его тепленьким. Прижмете покрепче, ахнете пару раз мордой об стол – ну, не мне вас учить, – он вам все и выложит как на духу. И признание собственноручно напишет, если только вы ему по ходу дела руки не обломаете…

– А золото? – с неудовольствием спросил Машков, которому все это явно очень не нравилось.

– А золото спрячьте, – посоветовал Павел Андреевич.

– Куда я его спрячу? – буркнул Машков.

– А вот это уже не моя забота, – твердо сказал Зимин. – Этого, Юрик, я не знаю и знать не хочу. Куда хотите, туда и прячьте, но чтоб ни одна живая душа о тайнике не знала. Только вы двое. А еще лучше – один.

– Вот это правильно, – неожиданно поддержал полузнакомого отставника Одинцов. – Доверие доверием, а в таких делах дополнительная страховка не помешает.

– А если со мной или с тобой – словом, с тем, кто будет знать, где лежит золото, – что-нибудь случится?

– Да что с тобой, быком таласским, может случиться? – возразил Одинцов. – Ты посмотри на себя, об тебя же ломы гнуть можно! Ну а если что… Знаешь, в этом случае золото будет последним, о чем я стану переживать. Найдет его кто-нибудь случайно – может, уже на следующий день, а может, через двести лет… Тебе-то что за беда?

– Вот это молодца! – горячо похвалил Зимин. – Правильный у тебя кореш, Юрок, одобряю! А тебе с твоим умением разбираться в людях не отрядом – флотом командовать! Потому что мы только родителей себе не выбираем, а друг – это выбор! Недаром говорят: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты…

– Сейчас говорят иначе: скажи мне, кто твой враг… проворчал Машков.

– А хотя бы и так! – Разгорячившись, Зимин пристукнул по столу большим мосластым кулаком с синими разводами какой-то старой, наполовину сведенной татуировки. – А враги твои кто? Американские империалисты и международный терроризм! Чувствуешь масштаб? Это тебе не какой-нибудь сосед сверху, который над головой топает и воду в ванной забывает закрывать, и не выскочка, который начальству на тебя клепает, это – сила! И ты со своими ребятами эту силу в узде держишь. И с этим делом ты справишься лучше любой прокуратуры. Так что мы с Иваном сейчас ко мне пойдем – скажем, на часок, – а ты сумочку эту припрячь. Хочешь – в доме схорони, хочешь – увези куда-нибудь или в море утопи; словом, тебе виднее, на то ты и командир боевого отряда.

– Да почему я-то? – возмутился Машков, явно оставшийся равнодушным к комплиментам, которыми его осыпали с головы до ног.

– А кто? – быстро возразил Зимин. – Я, что ли? Так староват я уже для таких забав. Советом помочь – это всегда пожалуйста, а в горячем деле от меня нынче вреда больше, чем пользы. Кто тогда – он? – узловатый палец отставного кавторанга указал на Одинцова. – Так он в городе второй день. Куда он это золото понесет: на вокзал, в камеру хранения? Или в общаге под койкой запрячет?

– Обложили со всех сторон, как волка, – с тоской проговорил Машков. – И когда вы только успели спеться?

– На то, чтоб с хорошим человеком спеться, много времени не требуется, – наставительно сообщил Павел Андреевич.

– Ох, не нравится мне эта катавасия! – вздохнул Машков. – Ох, не нравится! Мало мне было трупа, так теперь еще и контрабанда!

– При твоей профессии к спокойной жизни привыкать нельзя, – без тени жалости объявил Зимин. – Чревато. Считай, что перед тобой поставлена боевая задача…

– Хороша боевая задача – контрабандное золото по углам прятать!

– Или так, или придется во всем положиться на военную прокуратуру, – сказал отставник. – Кто дело ведет – Жигалов? Помню его, из молодых, да ранний. Еще не майор? Нет? Ничего, скоро станет, за ним не заржавеет. Вот упечет твоего матросика, куда Макар телят не гонял, и сразу погоны с двумя просветами нацепит, помяни мое слово. А золото приобщит к делу, а потом оно, как водится, кудато пропадет вместе с протоколом изъятия… Будто ты не знаешь, как это бывает!

– А ну вас, ей-богу! – с сердцем произнес Машков, налил себе водки и выпил залпом. – Ну, идите тогда, чего зря время тянуть…

– Вот это правильно, – суетливо вставая из-за стола, закивал Зимин, – это верно, Юрок, дружочек. Пойдем, Ваня. Посидим, чайку сообразим, покалякаем часок. А Юрок тем временем с делом управится. Завтра решите, как засаду организовать, а нынче о таких вещах думать не надо – все равно ничего умного не придумается, только зря извилины намозолите. Пойдем, милок. У меня чаек знатный, настоящий цейлонский… Или тебе чего-нибудь покрепче?

– А вот возьму и не откажусь, – залихватским тоном объявил Одинцов.

– Ну и правильно, – поддержал его отставник. – Ваше дело молодое, а я свою цистерну давно выпил. Теперь она, порожняя, небось в каком-нибудь тупике среди бурьяна да гнилых шпал ржавеет…

Их голоса, удаляясь, слышались в саду еще долго после того, как фигуры растворились в темноте южной ночи за гранью отбрасываемого переноской светового круга. Потом в доме Зимина стукнула дверь, и во мраке загорелся четкий желтый прямоугольник освещенного, затянутого полупрозрачными тюлевыми занавесками окна. На фоне занавесок задвигались громоздкие, неузнаваемые тени; Машков разглядел тень человека, которая сжимала в призрачной руке тень бутылки, плюнул и, подхватив с земли тяжелую мокрую сумку, зашагал через темный двор к своей даче.

* * *

Домик у отставного кавторанга Зимина оказался небольшой, но уютный и очень ухоженный. Уют, несомненно, был заслугой его покойной жены, а вот то, что этот уют сохранился в берлоге немолодого вдовца, несомненно, следовало отнести на счет укоренившейся привычки к флотскому порядку. Дощатая палуба так и сверкала свежей, промытой до блеска – не иначе, с нашатырным спиртом – краской, на скатертях и покрывалах не было ни морщинки, каждая вещь находилась на своем, раз и навсегда определенном для нее месте, и даже вездесущие пауки, похоже, не рисковали соваться во владения бывшего «морского дьявола». На самом видном месте висела перечеркнутая траурной ленточкой фотография немолодой, когда-то, видимо, очень красивой женщины. Других фотографий в комнате не было, из чего следовало, что данная когда-то бессрочная подписка о неразглашении не являлась для кавторанга Зимина пустой формальностью.

Павел Андреевич усадил гостя за стол. Он так густо сыпал прибаутками, что Одинцов далеко не сразу заметил, что сидит спиной к выходящему на участок Машкова окну, а когда заметил, не обиделся: он сам поддержал предложенные Зиминым правила игры, а правила, по его твердому убеждению, следовало соблюдать – по крайней мере, в тех случаях, когда вокруг тебя друзья. Кроме того, в затеянном ими деле любые предосторожности не выглядели излишними.

В какой-то момент он вдруг словно проснулся и очень удивился: «Да неужто мы и впрямь затеяли такую авантюру?» По дерзости и нахальству их нынешняя затея смахивала на самые отчаянные проказы золотой курсантской юности, вот только масштаб был другой, и в случае неудачи грозили им вовсе не внеочередные наряды, а такие вещи, о которых не хотелось даже думать.

Он чуть было не загрустил, но тут хозяин выставил на стол бутылку хорошей украинской водки и тарелку с хрусткими бочковыми огурцами. Вопреки своим правилам (а может быть, наоборот, в полном соответствии с ними, поскольку рюмка-другая в хорошей компании была им оговорена отдельно), Павел Андреевич налил и себе. Они чокнулись, выпили, и хозяин, как и обещал, принялся развлекать гостя разговорами.

– Сам я «Резвого» уже не застал, – говорил он, – но с его капитаном имел честь беседовать. Он еще долго после войны работал в порту и все донимал начальство просьбами поднять буксир. Так допек, не поверишь, что туда специально спустили водолаза – поглядеть, что да как. Ну, а ты же видел, как там и что, – дырка в рамочке, а не судно…

– Вот не думал, что на этой посудине хоть кто-то сумел уцелеть, – признался Иван, деликатно выплевывая в ладонь огуречный хвостик.

– А его взрывом сбросило с мостика в море, – объяснил Зимин, наливая по второй. – Там его и выловили – контуженного, без сознания, на обломке какой-то двери… Словом, повезло. Ну, давай, за него, Петра Савельевича, и за «Резвый». Геройская была посудина!

– Что же в ней геройского? – пожал плечами Одинцов. – Гвозданули ниже ватерлинии из главного калибра, на том ее геройство и кончилось…

– Я смотрю на эти вещи просто, – миролюбиво произнес Зимин. – Кто в бою противнику корму не показал и за Родину погиб, тот и герой. Я бы таких сразу звездой Героя награждал.

Спорить было трудно, но взгляд отставного кавторанга на природу героизма действительно показался слегка захмелевшему Одинцову чересчур простым.

– Мне всегда казалось, что понятие героизма должно быть связано с выполнением воинского долга, – осторожно сказал он. – А точнее, боевой задачи.

Зимин усмехнулся, выложил на стол пачку сигарет и с видимым удовольствием закурил.

– Боевая задача – это да, – согласился он. – И ясно, что никто не ставил перед «Резвым» задачу получить смертельную пробоину и пойти ко дну. Но ты посмотри на дело с другой стороны. А если бы тот снаряд попал не в старую калошу, а во что-нибудь другое? Ну, к примеру, в катер, на котором наш будущий горячо любимый генсек плыл захватывать плацдарм. Или, боже сохрани, в артиллерийский погреб какого-нибудь крейсера или хотя бы эсминца… Возьми, к примеру, Александра Матросова. Выполнил он боевую задачу? Выполнил! Точнее, обеспечил ее выполнение подразделением. И между прочим, получил звание Героя Советского Союза. Это, по-твоему, не героизм?

– Сдаюсь, – сказал Одинцов, который терпеть не мог оспаривать вещи, под которыми сам готов был подписаться обеими руками.

– То-то, – усмехнулся Павел Андреевич, плавно наливая по третьей. – Никогда не спорь со стариками, им с высоты прожитых лет некоторые вещи очень даже отчетливо видны… Но я о другом – не о буксире, а об его капитане. Мастер был Петр Савельевич по части выпивки! Както раз захожу к нему в каюту – тоже на буксире, но уже на другом, он года до восьмидесятого в бухту выходил… Так вот, захожу я к нему в каюту. На улице жарища несусветная, внутри все пересохло, чуть ли не потрескалось. А у него на столе – графин. И в графине водица – чистая, прозрачная. Ну, я, не говоря худого слова, наливаю стакан до краев и – залпом. А это спирт! Медицинский, чистенький. Как я жив остался, не представляю. А он мне уж потом признался, что этот графин у него на столе с самой войны стоит. Он стакан спирта хлопнет, а потом рот «Тройным» прополощет, чтоб перегаром не разило, и служит себе дальше как ни в чем не бывало… Вот был человек! Не человек – скала!

– Помнится, я это уже где-то читал, – сказал Одинцов.

Хозяин был ему симпатичен, но ему не нравилось, когда люди пересказывали расхожие байки от первого лица, представляясь если не героями всевозможных удивительных происшествий, то, как минимум, их очевидцами.

– Я даже знаю, где именно, – неожиданно для него сказал Зимин. Не вставая, он дотянулся до книжной полки, снял с нее и нежно погладил ладонью затрепанный томик в сером матерчатом переплете с синей надписью на обложке. У Одинцова сладко защемило сердце. Он давно забыл о существовании этой, в детстве зачитанной буквально до дыр книги, а теперь, увидев ее, вспомнил едва ли не каждое слово каждого помещенного в ней рассказа. – Леонид Соболев, – продолжал хозяин, – «Морская душа». Полагаю, через эту книжицу не одному адмиралу дорога в море открылась. Ты небось тоже по малолетству зачитывался…

– Не без того, – признался Одинцов.

– Ну так, Ваня, поверь мне, старику: в жизни такое бывает, чего ни в одной книжке не найдешь. Уж не знаю, то ли Петр мой Савельевич свой фокус с графином из этой книги вычитал, то ли сам изобрел, то ли где-то подсмотрел… Он ведь начинал еще в тридцатые, юнгой – как раз в те времена, которые у Соболева описываются. На «новиках» ходил, служил со старыми военморами, которые еще царя-батюшку, как живого, помнили. И загнуть в семь этажей с перебором, между прочим, мог не хуже царского боцмана. Одно слово, школа! Нынче так не умеют, и учить бесполезно – оскудели умишком, никакой фантазии, одни деньги на уме. Но это я не про тебя. Ты мужик правильный, хотя, сдается, в адмиралы тебе не выбиться. Ну, давай по последней – за тех, кто в море!

Едва они успели выпить, как снаружи, во дворе у Машкова, закудахтала стартером его пожилая «Волга». Свет фар мазнул по занавескам, на мгновение вырвал из темноты распахнутые настежь ворота и темные лохматые кусты за забором; мелькнули красные габаритные огни, машина вывернула на узкую ухабистую улочку и вскоре скрылась из вида.

– Вот и все, – сказал Одинцов, испытывая странное чувство: вместо охотничьего азарта на душе царили какие-то мутные сумерки, и казалось, что сегодня они все вместе ухитрились непоправимо сломать что-то очень ценное и хрупкое – может быть, дружбу, а может, судьбу.

– Что «все»? – хрустя соленым огурцом, переспросил Павел Андреевич.

– Я говорю, Юрка уехал, – сказал Иван. – Пора, наверное, и мне на боковую. Притомился я что-то сегодня, вы уж не взыщите.

– Что ты, что ты, какие могут быть обиды? – как-то очень по-домашнему всполошился отставной кавторанг. – О чем ты толкуешь, голубь? От такой работы железо устает, а не то что люди. Ступай, конечно. Да и мне давно в койку пора. Я ведь всю жизнь по распорядку живу, привык. А сегодня засиделся с вами, молодыми – того и гляди, завтра полдня просплю. А может, тебе здесь постелить?

– Да нет, спасибо, я, пожалуй, пойду. Надо еще подумать перед сном…

– Это ты зря, – авторитетно объявил Зимин. – Ты лучше сразу спать ложись. Глядишь, во сне что-нибудь толковое и привидится – ну, так примерно, как Менделееву его периодическая система. Накапать тебе на посошок?

– Ага, – усмехнулся Одинцов, – давайте, товарищ кавторанг, спаивайте цвет спецназа. Сперва посошок, потом стременную, после оглоблевую…

– Ну-ну, – улыбнулся Зимин, – а ты уже и испугался. Да пошутил я!

Хозяин проводил его через темный двор к малоприметной калитке в заборе, разделявшем два участка. Над врытым в землю под абрикосовым деревом дощатым столом все еще бессонно сияла забытая лампочка. На столе в беспорядке стояли тарелки и стаканы, и ночные мотыльки, устав биться о ламповое стекло, ползали по кучкам рыбьих костей, как старинные рыцарские плащи, волоча за собой сложенные серые крылья. Спать хотелось ужасно, но Одинцов заставил себя прибрать со стола и даже, совершив над собой героическое усилие, кое-как помыл посуду.

Потом он еще немного постоял над обрывом, слушая, как внизу размеренно шумит море. Первая и последняя в этот день сигарета догорела слишком быстро, но Одинцов не стал зажигать новую, потому что знал: выкури он хоть три пачки, на душе все равно не полегчает и новые мысли, увы, не появятся.

Глава 7

Проснулся он оттого, что внизу, на первом этаже, топали ногами и громко переговаривались. Перекрытие между этажами, хоть и деревянное, было построено на совесть, а обе двери, верхнюю и нижнюю, что вели на лестницу, Одинцов ночью плотно закрыл – надо полагать, из приверженности к знаменитому флотскому порядку. Поэтому слова доносились до него в виде нечленораздельного басовитого бормотания. Спросонья, не до конца разобравшись в обстановке, Одинцов решил, что накануне, ложась спать, он старательно задраил мансарду, но при этом забыл о входной двери, в результате чего в дом проникли воры.

В следующее мгновение на ум ему пришло слово «золото» – всего одно слово, ничего больше. Он вскочил, будто подброшенный мощной пружиной, и, только очутившись на ногах – босой, встрепанный, в линялых хлопчатобумажных трусах, – вспомнил, что сумку с золотом Машков давеча увез в город, а стало быть, ворам ничего не достанется.

Потом он окончательно проснулся. В окно било щедрое южное солнце, через подоконник вместо прохладного сквозняка тяжко сочился густой, как кисель, зной; снаружи щебетала какая-то ополоумевшая от жары пичуга, со стороны обрыва доносились пронзительные, обманчиво жалобные крики чаек. Внизу по-прежнему стучали каблуками и переговаривались; Одинцову показалось, что он различает голос Машкова, но второй собеседник был ему решительно незнаком. Голос у него был молодой, нарочито бодрый, прямо-таки бравый, и время от времени он принимался громко, на весь дом, хохотать.

Отыскав на тумбочке часы, Одинцов установил, что время не такое уж и позднее – всего-то начало девятого. Протяжно зевнув, он нашел и натянул старенькие шорты кавторанга Машки, надел тельняшку без рукавов, окончательно продрал глаза, потянул на себя заедающую дверь и стал спускаться по крутой лесенке на первый этаж.

Здесь, на лестнице, голоса были слышнее.

– Золото! – заставив Одинцова вздрогнуть и удивленно задрать брови, восклицал Машков. – Это не мужик, а настоящее золото девяносто шестой пробы! Со стола прибрал, посуду сложил… в стиральную машину!

«О ком это он?» – подумал Одинцов. Он знал, о ком, или, по крайней мере, мог предположить. Честно говоря, он понятия не имел, что на даче у Машкова есть какая-то стиральная машина. Видимо, накануне он каким-то образом ее обнаружил, и с ним, как это часто бывает с не вполне трезвыми людьми, случилось озарение: он решил, что агрегат, способный отстирать сколько-то там килограммов тряпок, с таким же успехом может сполоснуть стопку грязных тарелок. А чего, в самом деле, убудет от нее, что ли?

«Мама дорогая, – подумал он со стыдом. – Лучше б я и вправду у Зимина остался!»

Свет на лестнице не горел, но тут, к счастью, внизу открыли дверь, и ступеньки более или менее осветились.

– Свистать всех наверх! – просунув голову в дверной проем, закричал Машков. – Экипаж, подъем!

– Чего ты орешь? – неласково, ибо чувствовал себя не в своей тарелке, осведомился стоявший тремя ступеньками выше его Одинцов.

Машка слегка вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки.

– Солнце красное взошло, утро ясное пришло, – сообщил он. – Спят лентяи на боку… Кукареку!

– Ты личный состав в казарме по утрам так же будишь? – хмуро поинтересовался Одинцов.

– Нет, – с видимым сожалением вздохнул кавторанг, – в кубриках кукарекают вахтенные. Давай, давай просыпайся. Я тебя со сменщиком познакомлю.

– С каким еще сменщиком? – удивился Иван.

Машков едва заметно помрачнел.

– Ты что, совсем ничего не помнишь? Придумали засаду, а кто, по-твоему, станет в ней сидеть?

– Кто? – тупо переспросил Одинцов.

Вообще-то, ответ был очевиден, и переспрашивать, наверное, не стоило. Он был единственным, кто годился для этой работы, а главное, располагал достаточным количеством свободного времени. Просто все вчерашние разговоры, вся эта тоскливая чепуха с контрабандным золотом, из-за которого одного человека убили, а другого без вины заперли в бетонной клетке с массивной, как в бомбоубежище, стальной дверью, сегодня представлялись чем-то вроде дурного сна, который развеется, стоит только на минутку открыть глаза и перевернуться на другой бок.

– Дурака не валяй, – хмуро предложил Машков. —Или ты еще не до конца проснулся?

– Уже, – взяв себя в руки, заверил его Одинцов, – уже проснулся. Дурака валять не буду. Засада, стало быть? Готов!

– Погоди, не торопись. Сначала завтрак. И потом, надо установить график. Ты, конечно, лось здоровенный, но бессменно сидеть под водой двадцать четыре часа в сутки даже тебе не по зубам.

– Наверное, – развинченной походкой спускаясь с последних ступенек, сказал Одинцов. – Не знаю, не пробовал.

Стиральная машина, вошедшая в легенды и анекдоты «Вятка-автомат», обнаружилась в углу кухни, между плитой и газовым баллоном. Полосатый половичок, которым она раньше была накрыта, теперь свисал с вентиля баллона. Загрузочный лючок машины был распахнут, и какой-то молодой черноволосый крепыш в модных джинсах и такой же, как на Одинцове, тельняшке без рукавов, посмеиваясь, извлекал из барабана грязные тарелки, вилки и все прочее. Наблюдая за этой процедурой, Одинцов смутно припомнил, что накануне честно пытался довести дело до конца, но норовистый агрегат почему-то не пожелал включиться. И, пожалуй, хорошо, что не пожелал…

– Хорошо, что она уже десять лет как сломана, – вторя его мыслям, сказал молодой человек. – А то имели бы сейчас пару килограммов фаянсовой крошки… Ты не в курсе, фаянсовая крошка где-нибудь применяется?

Вопрос был адресован Машкову, но ответил на него Одинцов.

– Разве что в керамическом производстве, – сказал он. – Бракованную посуду измельчают в порошок и добавляют в формовочную массу вместо песка.

Парень обернулся, выпрямившись. Он был коренастый, с отлично развитой мускулатурой и открытым, располагающим лицом, которое наверняка нравилось женщинам. На верхней губе у него сидела маленькая коричневая родинка, а на левом плече красовалась сложная цветная татуировка. Что там было изображено, Одинцов не разобрал, но тематика была явно военно-морская.

– О, – весело сказал парень, – с добрым утром! Это, как я понимаю, и есть герой дня. Вернее, ночи.

– Уймись, балабол, – одернул его Машков. – В конце концов, перед тобой старший по званию. Знакомьтесь. Одинцов Иван Андреевич, кап-три, мой новый подчиненный и старинный друг. А этот болтун – Витька.

– Не Витька, а Виктуар, – тоном утомленного светского льва поправил молодой человек и весело улыбнулся Одинцову. – Мичман Машков, – представился он.

– Ага, – сказал Иван, – вот, значит, это кто. Что ж, рад знакомству.

Рукопожатие у мичмана Машкова оказалось крепким, истинно мужским. Ничего иного Одинцов, впрочем, не ожидал. Сам он детьми не обзавелся, опыта общения с ними не имел никакого, а потому наивно полагал, что парень, которого воспитал военно-морской офицер Юрий Машков, должен вырасти настоящим мужиком автоматически, по определению, как из желудя автоматически вырастает именно дуб, а не какая-нибудь елка или, скажем, секвойя.

Витька был в семье Машковых приемышем. Родители его погибли в автомобильной катастрофе, когда ему было неполных три года. Машковы сначала приютили сына своих друзей, а потом и усыновили, дав ему свою фамилию. Эту историю Одинцову поведал капитан Кук. Сам Машков по ходу повествования вставлял ворчливые замечания, сводившиеся в основном к фразе: «Ну хватит уже болтать». Впрочем, серьезных возражений против того, чтобы Кук посвятил Одинцова в подробности его личной жизни, Машка так и не высказал, предпочитая, по всей видимости, чтобы старый приятель узнал обо всем сразу же и, по возможности, от друзей, а не от досужих сплетников. Да и что тут было скрывать?

К рассказу Кукушкина кавторанг добавил только, что его приемный сын в силу неугомонности характера так и не смог окончить военно-морское училище – вылетел в конце третьего курса за неуспеваемость и систематические нарушения дисциплины, выражавшиеся в основном в самовольном оставлении расположения части и пререканиях со старшими по званию. Получив от приемного папаши честно заработанную головомойку, юный разгильдяй отправился отдавать долг Отчизне в почетном звании мичмана и с тех пор, вот уже третий год подряд, не уставал на разные лады повторять старую поговорку, гласящую, что лучше иметь дочьпроститутку, чем сына-прапорщика.

Выслушав это нелицеприятное дополнение к выданной капитаном Куком информации, Одинцов пожал плечами. Люди взрослеют по-разному – кто-то быстрее, кто-то медленнее. Иные не взрослеют совсем и даже на четвертом десятке лет способны дать в морду контр-адмиралу за то, что тот пристает к жене соседа. И высшее образование дается не всем, и далеко не все испытывают в нем потребность. И какая, в сущности, разница, сколько звезд и просветов на погонах, – был бы человек хороший!

Машков тем временем занялся приготовлением завтрака. Еще в курсантские времена он любил повторять, что каждый уважающий себя мужчина должен уметь готовить – не затем, естественно, чтобы полностью заменить женщину на кухне, освободив ей время для полировки ногтей, а просто для общего развития и для независимости от превратностей судьбы. Насколько твердо он придерживался этого принципа в повседневной жизни, судить было трудно: продемонстрированное им умение мариновать мясо для шашлыков мало что говорило о его кулинарных способностях, как и умение готовить яичницу, чем он и занимался в данный момент. Одновременно с яичницей на плиту была поставлена медная турка с кофе; из холодильника был извлечен пакет апельсинового сока, и Одинцов, озирая это великолепие, подумал, что для того, чтобы завтрак стал канонически американским, остается только присовокупить к яичнице пару ломтиков бекона.

Бекона в холодильнике у Машкова не оказалось, зато там нашлись помидоры, зеленый лук и укроп, которым кавторанг щедро посыпал яичницу. За стол уселись втроем, и Машков, как старший по званию, объявил, что по случаю выходного дня разрешает и даже рекомендует личному составу прямо с утра принять «наркомовские» сто граммов для поднятия боевого духа.

– Но не больше, – строго закончил он. – Вам сегодня нырять, а вода пьяных не любит.

– Не учи ученого – съешь яблочка моченого, – проворчал Одинцов. – Что ж ты, изверг, сына на такое дело посылаешь?

– А это потому, что я ему не родной, – поддевая на вилку кусок яичницы, с притворной обидой заявил Виктор. – Как говорится, не свое не жалко. – Получив короткую затрещину, он уронил яичницу обратно в тарелку и сказал: – Видали? А что я говорю? Отчим – он и в Африке отчим.

– А кого я с тобой пошлю? – проигнорировав этот выпад, сказал Машков. – Личный состав я в это дело впутывать не хочу, а Витька с пяти лет ныряет, как дельфин. Его бы к нам в отряд, там ему самое место.

– За чем же дело стало? – удивился Одинцов.

– А он не хочет, – слегка нахмурившись, сообщил Машков. Чувствовалось, что он уязвлен нежеланием приемного сына пойти по его стопам и безуспешно пытается это скрыть.

– Конечно, не хочу, – подтвердил Виктор, уплетая яичницу. – Чего я не видал у вас в отряде? Засекретят, как оружие массового поражения, и за бугор потом до самой смерти не выедешь. И вообще, я, может, на гражданку уйти желаю. Займусь бизнесом, куплю тебе приличную машину, дачу дострою…

– Это что-то новенькое, – еще сильнее нахмурился Машков. – И давно у тебя в голове такие мысли?

– Давно, – признался Виктор, – еще с училища. Не военный я человек, что тут попишешь? Вот закончится контракт, и сразу на берег.

Машков положил вилку и с силой потер ладонями щеки.

– Вот так порадовал, – сказал он, помолчав.

– Отстань от парня, – вмешался Одинцов. – Ну, чего привязался? Династию ему подавай! Сам до училища небось море только на картинках видел, а туда же – морская душа! Ты на море с суши пришел, ну а он – наоборот. Каждому свое, и какой от него будет прок на нелюбимой работе?

– А ты вообще помалкивай, заступничек, – огрызнулся Машков.

– Спасибо, Иван Андреевич, – сказал Виктор. – Если б не вы, он бы меня просто порвал.

– Еще не вечер, – напомнил Машков.

– И он еще удивляется, что я ему до сих пор ничего про это не сказал, – заметил Машков-младший. – Тиран! К такому под начало поступить – слуга покорный. Я вам, Иван Андреевич, не завидую.

– Может, ты, раз уж решил сухопутным заделаться, и к буксиру не пойдешь? – осведомился Машков.

– Пойду, конечно, – просто сказал Виктор. – Это же целое приключение, разве можно такое пропустить? Пистолет-то дашь?

– Не хотелось бы, – вздохнул Машков, – да, видно, придется. Только ты не злоупотребляй. И главное, смотри в оба. Этому типу, в отличие от тебя, терять нечего. Он уже убил человека и наверняка не остановится перед вторым убийством.

– Ловко у тебя получается, – заметил Виктор. – С одной стороны, гляди в оба и не дай себя убить, а с другой – не злоупотребляй… Под водой-то его даже криком не напугаешь!

– Я думаю, ты, Иван, пойдешь первым, – отмахнувшись от него, обратился Машков к Одинцову. – Установишь в трюме сеть-ловушку, оборудуешь место для засады. Он нам нужен живым, потому что от мертвеца никакого проку.

– Сеть – это ты хорошо придумал, – одобрил Одинцов. – Если ее с умом поставить, возьмем гада тепленьким.

– Просто страшно вас слушать, – без обычного балагурства произнес Виктор. – Что вы хоть там нашли, в этом буксире? А, отцы-командиры?

– Не твоего ума дело, – отрезал Машков.

– Меньше знаешь – крепче спишь, – поддержал его Одинцов. – А в твоем возрасте, мичман, просто необходимо хорошо высыпаться.

– Ладно-ладно, – надув губы, проворчал Виктор, – не больно-то и хотелось! Что вы за люди? Не жизнь у вас, а сплошные государственные секреты и военные тайны. Самим не надоело? Скоро в сортир по паролю ходить начнете, и, кто пароль забудет, у того проблемы со стиркой…

– Приятного аппетита, – сказал Машков и, прикончив яичницу, принялся разливать кофе.

* * *

Выбравшись из воды на прогретый солнцем галечный пляж, Одинцов бросил на землю ранец запасного дыхательного аппарата, расстегнул наплечные ремни и присел на камень. За то время, что он провел в воде, солнце основательно переместилось по небосклону. Теперь оно скрылось за гребнем обрыва, и крошечный пляж накрыла тень, но камень еще хранил тепло и приятно пригревал зад сквозь мокрую ткань плавок. Дотянувшись до лежавших поодаль шортов, Одинцов вынул из кармана сигареты и закурил, рассеянно следя за тем, как тает в солоноватом морском воздухе голубой дымок. Организм неторопливо перестраивался на нормальный, «сухопутный» режим работы. Одинцов физически ощущал этот процесс; казалось, внутри у него одно за другим щелкают реле и переключатели, размыкая аварийные и подключая к работе основные цепи кровообращения и передачи нервных сигналов. Эффективная и быстродействующая машина для ведения боевых действий под водой возвращалась в состояние обычного человека – ну, или почти обычного, отличия которого от всех прочих представителей рода людского было невозможно заметить со стороны. К тому моменту, как сигарета истлела до самого фильтра, Иван Одинцов уже перестал быть двуногой акулой и начал мыслить не как хищник, самой природой идеально приспособленный для того, чтобы убивать, самому оставаясь живым, а как человек, которому не чужды идеи гуманизма.

Вместе с гуманизмом вернулись все остальные слабости, свойственные человеку, в том числе и способность сомневаться в собственной правоте. Одинцов сидел на камне, следил за тем, как набегающая на берег волна колеблет длинные пряди выброшенных на пляж водорослей, и пытался понять, имеют ли их с Виктором Машковым подводные вахты хоть какой-нибудь смысл.

Сменяя друг друга, они торчали в трюме затонувшего буксира уже третьи сутки подряд. Два дня и две ночи, проведенные в небезопасном сидении под водой – срок, вполне достаточный для того, чтобы усомниться в чем угодно. За это время Одинцов изучил буксир и его окрестности как свои пять пальцев, а трюм превратил в самую настоящую западню, неосторожно угодив в которую дичь уже не смогла бы выбраться без посторонней помощи. Спортивная сумка фирмы «Адидас», набитая камнями, была возвращена на прежнее место. Хорошо замаскированный, тонкий и прочный фал соединял ее с тончайшей металлической сеткой, что, утяжеленная грузами, раскинулась под потолком трюма. Попытка сдвинуть сумку с места запускала нехитрый механизм ловушки: сеть падала, накрывая и опутывая злоумышленника, и дело, таким образом, оказывалось в шляпе.

Такова была теория. На практике же никто не торопился угодить в расставленную капитаном третьего ранга Одинцовым сеть, как будто убийца, столкнувшись у буксира с посторонними, так перепугался, что решил махнуть рукой на тридцать килограммов контрабандного золота – пускай себе и дальше лежат на дне, как выброшенный за борт мусор.

С Виктором Одинцов теперь встречался только под водой, где особенно не побеседуешь, но с его отчимом и своим командиром, кавторангом Машковым, обсуждал эту тему не раз и не два. По словам Машкова, Витька тоже перестал видеть в подводных вахтах смысл буквально после второго или третьего погружения. Впрочем, даже он превосходно понимал, что иного выхода у них нет: поймать преступника с поличным они могли только так.

За спиной хрустнула под чьей-то ногой потревоженная галька. Одинцов обернулся и без удивления увидел позади себя только что спустившегося по тропинке отставного кавторанга Зимина. Павел Андреевич, по обыкновению, был одет в старенькие шорты, пляжные шлепанцы и застиранную тельняшку, а на голове у него, опять же как всегда, красовалась бейсбольная шапочка с захватанным пальцами козырьком. Козырек был украшен вышитыми золотом листьями, а на лбу шапочки виднелась сделанная такими же шитыми золотистыми буквами надпись: «US NAVY». В сочетании с тельняшкой эта американская военно-морская шапочка вьетнамского производства придавала соседу Машкова сходство с ушедшим на покой капитаном американской атомной подлодки, не хватало разве что сигары, солнцезащитных очков и стаканчика с виски. Вместо всего этого Зимин держал в левой руке линялый матерчатый чехол с удочками, а в правой – старую, выгоревшую почти добела противогазную сумку, в которой, надо думать, лежало все, что уважающий себя рыбак берет с собой на рыбалку: наживка, прикормка, запасные крючки, грузила, блесны и так далее.

Одинцов, не вставая, пожал ему руку и сейчас же закурил новую сигарету. Курил он нечасто, но после долгого пребывания под водой делал это с особенным удовольствием, потому что там, на глубине, не покуришь.

– Расслабляешься? – расчехляя снасти, с пониманием усмехнулся Зимин. – Это правильно. После хорошей работы отдых вдвое слаще.

– Так то после хорошей, – возразил Одинцов. – А я никак не могу отделаться от ощущения, что просто валяю дурака.

– Крокодил не ловится, не растет кокос? Да, это бывает…

Зимин сильно размахнулся, гибкое телескопическое удилище со свистом рассекло воздух, и наживка с негромким всплеском упала в воду метрах в пяти от берега.

– Может, ты и прав, – сказал Павел Андреевич, присаживаясь на камень рядом с Одинцовым и тоже закуривая. – К интуиции надо прислушиваться… если она имеется в наличии, конечно.

– Насчет интуиции не знаю, – вздохнул Одинцов, – но простой здравый смысл подсказывает, что так можно просидеть под водой до второго пришествия и ничегошеньки не дождаться.

– Да, странное дело, – согласился Зимин. – Ведь не фунт изюма – целая сумка золота! Что ж это он за ней так долго не идет? Должна быть какая-то причина. Ты не думал, какая?

Одинцов криво улыбнулся, с силой ввинчивая в гальку окурок.

– Только о том и думаю, – признался он.

– И много надумал?

– Похвастаться нечем, – вздохнул Иван. – Ну, вопервых, убив того матроса, он мог испугаться и, фигурально выражаясь, лечь на дно – затаиться на время, пока все не успокоится. Правда, я бы на его месте подумал о том, что, пока он отлеживается в норе, золото могут обнаружить – случайно или намеренно, неважно.

– И?..

– Да если б знать! Я бы, наверное, взял хороший бинокль и постарался последить за берегом.

– И что бы ты увидел?

Одинцов опять вздохнул, преодолев желание закурить еще одну сигарету. Он видел, к чему клонит собеседник, но возразить было нечего: они с самого начала повели дело далеко не лучшим образом. Наверное, Машка был прав, предлагая сразу сдать это чертово золото в военную прокуратуру, в милицию – словом, куда угодно, лишь бы сбыть его с рук. Теперь делать это поздно; не совершив, по сути, ничего криминального, они каким-то непостижимым образом ухитрились так запутаться в этой истории, что уже не чаяли выбраться из нее без существенных потерь.

– Понимаю, – сказал он. – Мы на этом пляже как на ладони. И если противник засек двух водолазов, которые, сменяя друг друга, надолго уходят под воду в интересующем его районе, он, естественно, понял, что его поджидает засада.

– Но есть, наверное, и другие варианты? – попыхивая сигаретой и не сводя глаз с поплавка, предположил Зимин.

– Я вижу, по крайней мере, еще один, – кивнул Одинцов. – Контрабандист мог побывать на буксире сразу после меня и обнаружить, что сумка с золотом исчезла. Времени у него на это было предостаточно – почти полдня, целая ночь и даже часть утра.

– Логично, – сказал Павел Андреевич. – А дальше? Как бы ты поступил на его месте?

– Наверное, попытался бы выяснить, кто наложил лапу на мое имущество. Опять взял бы бинокль и пошел на берег. Если бы золото нашли, так сказать, в рамках официального следствия, в районе отмели было бы не протолкнуться от милицейских и пограничных катеров. А в бухте тишина и покой, и только два подозрительных типа с дыхательными аппаратами все время крутятся около буксира…

– Вот именно, – решительно подтвердил Зимин. —Видишь, две абсолютно разные версии, а сходятся в одной точке – тут, на этом вот пляже. Согласно обоим изложенным вариантам ваш противник уже понял, что золото у него умыкнули и что на буксире его ждет засада. Так? А теперь поставь себя опять на его место. Что бы ты предпринял?

– Я? Лично?

– Да, ты. Персонально.

– Но я-то не контрабандист!

– Да какая разница! – отмахнулся Зимин. – Представь, что речь идет не о контрабандной торговле, а, скажем, об ответственном боевом задании, в ходе выполнения которого ты столкнулся с аналогичной ситуацией. Есть нечто, что ты должен забрать и доставить в штаб, и некто, тебе в этом мешающий… Твои действия?

Одинцов пожал широкими плечами.

– Тут и думать нечего, – сообщил он. – Первым делом засекаю время пересменки. Потом в это самое время скрытно приближаюсь к «Резвому» и убеждаюсь, что ныряльщики действительно поджидают меня в трюме, а не заняты, скажем, подводной охотой или сбором мидий. Установив, что имею дело с реальным противником, устраиваю засаду на пляже, беру одного из них за кадык и вытрясаю необходимую информацию. После чего отправляюсь по указанному адресу, беру зо… э-э-э… то, что должен взять, и ухожу – по возможности тихо.

– Вот! – с огромным и совершенно непонятным удовлетворением произнес Зимин.

– Что «вот»? – спросил Одинцов. Вопрос прозвучал не слишком умно, но он действительно перестал понимать, к чему клонит бывший кавторанг.

– Ты не задумывался над тем, почему ничего подобного с вами до сих пор не случилось? – вопросом на вопрос ответил Зимин. – Почему за столько времени никто даже не попытался на кого-нибудь из вас напасть, захватить или както иначе получить необходимую информацию?

– Пускай бы попробовал, – пренебрежительно хмыкнул Одинцов. – Я б ему выдал информацию! Понимает, с кем имеет дело, потому и не суется.

– Он-то понимает, – вздохнул Зимин, – а вот ты, похоже, нет. То, что ваш предполагаемый убийца имеет в своем распоряжении экипировку боевого пловца, можно считать доказанным. А поскольку такое снаряжение на базаре не купишь, можно не сомневаться, что этот тип так или иначе имеет открытый доступ к материальной базе отряда. В том числе, заметь, и к складу вооружения и боеприпасов. Ну, и кто он после этого? Не трудись, я сам отвечу. Он тоже боевой пловец. Скорее всего, офицер. И притом либо очень шустрый и сообразительный, либо пользующийся в пределах расположения части очень большой свободой куда хочу, туда иду, что хочу, то и делаю…

– Зачем вы мне это говорите? – нахмурился Одинцов.

– Наивность, Ваня, украшает офицера, – сказал Зимин. – В наше время только наивный романтик может честно тянуть служебную лямку, когда вокруг все только тем и заняты, что набивают себе карманы ворованными деньгами. Но все хорошо в меру. В твоем нынешнем положении оставаться наивным романтиком опасно. И беседую я с тобой на эту тему только потому, что в день, когда произошло убийство, тебя здесь и в помине не было. Ты – единственный человек во всем отряде, кто находится вне подозрений. Все остальные, любой из них, могут оказаться причастными к этому делу. А поскольку, как я уже говорил, ни на тебя, ни на Виктора до сих пор даже не попытались напасть, можно предположить, что преступник в этом просто не нуждается. Потому что и без допроса третьей степени знает все, что ему нужно.

– То есть как это?

Зимин терпеливо вздохнул.

– Ну, вот смотри. Предположим, преступник – офицер вашего… то есть, виноват, нашего отряда. Тогда в столкновении с тобой и тем более с Виктором у него имеются достаточно большие шансы на победу. Да и вообще, никакая специальная подготовка не поможет человеку, которого подстрелили в спину из засады. Итак, один удачный выстрел, пусть два, и проблема подводной вахты на «Резвом» снята. Но он этого не делает, потому что знает: на буксире золота нет. Пойдем дальше. Тот, кто сумел достать подводное снаряжение и ПП, может, по идее, найти способ разговорить любого из вас. Таких способов, как ты сам прекрасно знаешь, предостаточно. На худой конец, можно прибегнуть к услугам фармацевтической химии. Один укол – и даже такой кремень, как ты, соловьем запоет. Но преступник не делает и этого, потому что либо знает, где находится золото, либо твердо рассчитывает вскоре узнать. Узнать, не прибегая к насилию, мирным, так сказать, путем.

– Вы бы все-таки полегче, – набычился Одинцов.

– Неприятно? Понимаю, – Зимин сочувственно вздохнул. – Правда часто бывает неприглядной. А еще есть мнение, что она неприглядна всегда. Вот тебе голая истина: люди меняются, Ваня. Сколько вам было, когда вы подружились, – семнадцать, восемнадцать лет? А не виделись вы сколько? То-то, что почти столько же. Половина жизни прошла, как тут не измениться? А современная жизнь, Ванюша, не располагает к переменам в лучшую сторону. Человеку день за днем, год за годом буквально со всех сторон тычут в нос чужим материальным благополучием и кричат в самые уши, что это вот и есть то единственное, ради чего стоит прилагать усилия. Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Это тебе, холостому, вольно жить в общаге, питаться с матросского камбуза и спать под шинелью вместо одеяла. Тебе б жену, ты бы тогда по-другому запел, потому что любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. И не хмурься, дружок. Думаешь, мне приятно тебе все это говорить? Не надо! – воскликнул он, заметив, что Одинцов открыл рот. – Молчи. Не надо ни спорить со мной, ни соглашаться. Просто поразмысли на досуге над моими словами и поймешь, что я прав. К слову, моя правота не означает, что твои друзья в чем-то виноваты. Просто такая вероятность существует, и, раз уж ты занялся этим делом, сбрасывать ее со счетов нельзя. Опасно это, Иван.

Он одной длинной затяжкой добил сигарету и, зажав ее между подушечкой большого пальца и ногтем указательного, сильным щелчком послал в сторону бухты. Окурок коротко зашипел, коснувшись воды в паре метров от поплавка, и закачался на мелкой волне.

– Что-то здесь не клюет ни черта, – пожаловался Павел Андреевич. – Распугали вы мне всю рыбу, ихтиандры доморощенные. Пойду, пожалуй, на свое местечко. Там у меня прикормлено – авось наловлю на жареху. А то ушицы сварганю… Проголодаешься – милости прошу.

– Спасибо, – сказал Иван и, подхватив с земли снаряжение, стал карабкаться в гору по крутой тропке, которая за последние дни уже успела опостылеть ему хуже горькой редьки.

В голове у него царил полный сумбур, и больше всего на свете ему хотелось просто проснуться. Он вспомнил, что совсем недавно именно на такое состояние жаловался Машков, и, поразмыслив, пришел к выводу, что оно, это состояние, должно быть, заразно.

Взобравшись наверх, он обернулся. Отсюда, с высоты, вода казалась такой ярко-ультрамариновой, словно в бухте затонул танкер, перевозивший груз синьки. Лишь на отмелях она приобретала зеленоватый оттенок, похожий на цвет бутылочного стекла, а ближе к берегу в нем появлялась желтизна. На мелких местах кое-где можно было разглядеть темные пятна покрывающих дно водорослей. Ветер, по обыкновению, трепал метелки сухой травы над обрывом; дизельная подлодка в надводном положении резала округлым черным носом синюю воду. Она держала курс в открытое море, по длинной дуге огибая отмель, где на двенадцатиметровой глубине нес свою трудную и, похоже, бесполезную вахту в трюме затонувшего буксира «Резвый» мичман Черноморского флота Виктор Машков.

Глава 8

Машка вернулся со службы мрачнее тучи и первым делом, даже не сняв фуражки, хлопнул полстакана ледяной, прямо из холодильника, водки. Одинцов, который в свободное от вахт время добровольно брал на себя роль домохозяйки, поставил на стол глубокую тарелку, в которой курились горячим мясным паром сваленные горкой сероватые магазинные пельмени. В отличие от Машкова, Иван Одинцов никогда не претендовал на почетное звание кулинара, и приготовляемые им блюда не отличались разнообразием. Он мог, вот как сейчас, сварить пельмени, мог недурно поджарить картошку или нарезать салат. Когда под рукой случались яйца (а это бывало нечасто, поскольку холодильник в списке личного имущества кап-три Одинцова до сих пор не значился), он мог сварить их или зажарить; отварить макароны и вывернуть в них банку тушенки также было ему по плечу, но этим его кулинарные таланты и исчерпывались – разумеется, если не считать профессиональных познаний, приобретенных на многочисленных спецкурсах и тренировках по выживанию. Иван Одинцов мог недурно прокормить себя хоть на пустынном морском берегу, хоть в тайге, хоть в заполярной тундре, однако предпочитал все-таки без острой необходимости не употреблять в пищу муравьев, червей, траву и прочий подножный корм.

Правда, сваренные им пельмени также выглядели не слишком аппетитно, а надпись на пачке, сообщавшая, что приготовлены они из отборной свинины и говядины, не вызывала особого доверия, но привычка – великая вещь. Сколько ни тверди среднестатистическому человеку, что только что пойманный на газоне кузнечик экологически чище, питательнее и безопаснее в смысле пищевых отравлений, чем купленный на пляже пирожок с мясом, он в самом лучшем случае просто от тебя отмахнется, а в худшем – заблюет тебе ботинки. Поэтому, пребывая в лоне современной цивилизации, Одинцов старался не оригинальничать и тратился на еду, как все нормальные люди, хотя вполне мог бы протянуть месяц-другой за счет соседских собак, кошек, хомячков и прочего подножного корма, не говоря уже о тех кулинарных богатствах, что таили в себе раскинувшееся под обрывом море и кладовые соседних дач.

Громко стуча каблуками, что еще с курсантских времен служило у него признаком сильнейшего раздражения, Машков сходил в спальню. Вернулся он одетым по-домашнему – в потертые джинсы и тельняшку с закатанными выше локтей рукавами. Одинцов поставил перед ним банку сметаны, снял фартук и сел напротив, невольно подумав, что напоминает сейчас неработающую жену, дождавшуюся мужа-офицера со службы.

– Ну, что стряслось, командир? – спросил он.

– Эти сучата раскололись и дают показания, – вгрызаясь в ломоть хлеба, свирепо и невнятно прорычал Машков.

– Какие еще сучата? – спросил Одинцов, хотя догадывался, о каких таких сучатах идет речь.

– Бойцы вверенного тебе подразделения, – обильно заливая пельмени сметаной, ответил кавторанг. – Черт, ну чем я думал, когда организовал тебе этот отпуск? Был бы ты в расположении части, черта с два бы этот хмырь Жигалов смог проворачивать там свои фокусы! Дьявол, во что превратился отряд! Чтобы мои матросы друг на друга стучали – когда такое было?!

– Ну, положим, в каждой воинской части во все времена водились товарищи, которые полагают, что стучать лучше, чем перестукиваться, – философски заметил Одинцов.

– Я понимаю, когда первогодок стучит на старослужащего, – яростно замотал головой Машков, – но чтобы наоборот!.. Я же с ними неделю назад разговаривал, они же кулаками себя в грудь колотили, тельняшки рвали: дескать, не мог Кокорин этого сделать! А сейчас дудят в один голос: угрожал, мол, ссылался, мол, на брата, который в Чечне служил, а там-де за дедовщину можно и пулю в затылок поймать… И главное, в письменном виде. Ума не приложу, как он их охмурил! Будто опоил чем-то, ей-богу…

– Да погоди, не психуй, – сказал Одинцов. – Ну, хочешь, я на службу выйду? Все равно от моих дежурств на «Резвом» никакого проку…

– А на службе от тебя теперь много проку будет? возразил Машков. – Что написано пером, не вырубишь топором…

– И не надо ничего вырубать, – пожал плечами Одинцов. – Это же всего-навсего косвенные свидетельства.

– Да какая им разница, косвенные или прямые! – грохнул кулаком по столу Машков. – Посадить кого-нибудь все равно надо. А раз надо, посадят в лучшем виде.

Взяв со стола чистую вилку, Одинцов поддел с краю тарелки пельмень, сунул в рот и начал задумчиво жевать, не ощущая вкуса, как будто во рту у него был кусок пластилина. Он украдкой наблюдал за Машковым, пытаясь понять, о чем тот думает. Гнев и огорчение кавторанга казались непритворными, но, с другой стороны, имитировать раздражение куда проще, чем радость. Знай себе кричи погромче и жестикулируй, не стесняясь при этом в выражениях, и успех у зрителей гарантирован: все моментально поймут, что ты пребываешь в дурном расположении духа, и сделают соответствующие выводы. В конце концов, когда все идет именно так, как тебе нужно, не грех и покричать немного для отвода глаз…

«Дичь какая, – подумал он. – Ну полный же бред! Даже если предположить, что Машка как-то причастен к этому делу… Нет, это, конечно, уму непостижимо, но если все-таки предположить…»

Ну, хорошо, сказал он себе мысленно. Ну, давай предположим. В конце концов, Зимин прав: если берешься вести следствие, будь готов подозревать всех и каждого. А если ты к этому не готов, лучше не берись за расследование, оставь это более компетентным людям, у которых в голове мозги, а не кисель пополам с розовой водичкой.

Так вот, если Машков действительно причастен к контрабанде золота, арест Кокорина его вполне устраивает. Убийство совершено из мести, а о золоте пока что никто не знает и, если повести дело умно, никогда не узнает.

Нырять ему запрещено? Чушь! Запрет, скорее всего, временный, иначе его давным-давно просто комиссовали бы, как решительно непригодного к исполнению служебных обязанностей. Если он вообще существует, этот запрет…

Другое дело, что Машка был прекрасно осведомлен о месте и времени проведения учебного погружения своих бойцов и, надо понимать, не полез бы за золотом как раз тогда, когда пловцы собрались ставить на «Резвый» учебные мины. Но если он действовал не в одиночку и послал за золотом какое-то третье лицо, могла выйти накладка. Оно, это лицо, могло и не знать об учениях. Предположим, Машков был просто организатором и не вдавался в детали. Допустим, он не видел точки на карте, откуда поступал сигнал радиомаяка, и не сумел вовремя предупредить сообщника о готовящихся в этом районе учениях. Конечно, это выглядит несколько притянутым за уши. Но, с другой стороны, обстоятельства, при которых был убит старшина Лопатин, в любом случае обычными не назовешь! Как ни крути, а понадобилась цепь редчайших совпадений, чтобы на огромной акватории бухты сошлись нос к носу два человека, явившихся в одно и то же время в одну точку пространства по абсолютно разным, не имеющим между собой ничего общего делам! Такое просто в голову никому не могло прийти. Вот и не пришло.

Тем более это могла быть самая первая, пробная попытка протащить контрабанду в Новороссийск, минуя таможню. Как говорится, первый блин комом. А что до причин, толкнувших кавторанга на столь неблаговидный поступок, то здесь Зимин опять прав на все сто процентов: причина всего одна, и зовется она деньгами. Машка стареет, звание и должность у него незавидные, богатств честная служба ему не принесла – вон, дача скромненькая, машина дышит на ладан, а тут еще Витька подначивает – дескать, спишусь на берег, займусь бизнесом и куплю наконец тебе приличное авто, а заодно и дачу дострою, а то у тебя самого, товарищ кавторанг, кишка тонковата… Обидно! У жены бриллиантов отродясь не было, дочь подрастает, а ее еще замуж выдать надо – словом, куда ни кинь, всюду клин. Деньги нужны позарез, а где их взять?

Это были отвратительные мысли, и Одинцов уже не в первый раз подумал, что взялся не за свое дело, впутавшись в это расследование. Ха, впутавшись! Лучше было бы сказать, что его впутали в расследование помимо его воли. Машков попросил помощи у старого друга, воззвал к чести мундира и боевому товариществу. А доктор Кук сидел рядышком и поддакивал, подавая умные советы. А у него, Кука, между прочим, дядюшка – владелец целой сети ювелирных магазинов, да не где-нибудь, а в самой Москве. Ну, чем не канал сбыта? В конце концов, с тридцатью килограммами золотых украшений на рынок не пойдешь, да и мотаться из одного ювелирного магазина в другой с ними тоже не станешь, особенно когда у тебя нет никаких документов, подтверждающих их происхождение.

«Вот тебе и преступная группа, – подумал он холодно. – Машка отвечает за практическую сторону дела оружие, снаряжение, доставку и извлечение упавших за борт сокровищ со дна морского. А Кук через дядюшку связывается с партнерами в Турции и сбывает доставленное контрабандой золото. Кроме того, у него, опытного и талантливого хирурга, навалом хороших знакомых на базе флота, да и по всему городу тоже, и среди этих знакомых, конечно же, полным-полно полезных людей – пограничников, офицеров с боевых и гражданских кораблей, милиционеров, рыбаков, чиновников… Словом, при желании доктор Кукушкин может легко и быстро решить вопрос любой сложности – от починки унитаза до освобождения из-под стражи нужного человека. И вполне возможно, Машкова втянул во все это именно он, Кук, уж очень бросается в глаза разница в их материальном положении. Или Машка просто осторожничает, тем более что у него, в отличие от Кука, нет жены бизнес-леди, доходы которой послужили бы оправданием бьющему в глаза благополучию?»

Наблюдая, как Машков истребляет магазинные пельмени, он прокрутил ситуацию немного дальше. Итак, доставка очередной партии контрабанды едва не сорвалась из-за нелепой случайности: ныряльщик, посланный, чтобы забрать груз, столкнулся со старшиной, совершил убийство и бежал с места преступления, едва успев спрятать сумку с товаром. Видимо, он потерял много времени, играя в прятки с Лопатиным, и понял, что с тяжелой сумкой далеко не уплывет: подоспевшие бойцы начнут осматривать отмель и почти наверняка на него наткнутся. Поэтому он ушел налегке, решив вернуться за золотом позже.

Налицо самый настоящий форс-мажор: по расположению части слоняется следователь, сует повсюду свой любопытный нос, допрашивает личный состав и вообще отравляет жизнь всеми мыслимыми способами. И тут, как дар небес, с Дальнего Востока прибывает кап-три Одинцов – старый друг, честный служака, отличный парень, который, как все истинные служаки, не блещет остротой ума. Его немедленно накачивают коньяком, ставят в известность об имеющихся неприятностях и просят оказать посильное содействие в улаживании оных. Поскольку при этом предполагается спасти от тюрьмы невинного человека, кап-три, естественно, соглашается, после чего покидает расположение части на шикарном «лендровере» капитан-лейтенанта Кукушкина. Покидает, заметьте, не успев не только приступить к несению службы, поселиться в общежитии или хотя бы просто стать на довольствие, но даже и попасться на глаза хоть кому-нибудь, кроме водителя из военной комендатуры и вестового в штабе отряда. То есть официально он как бы не существует, и в случае чего его исчезновение заметят не сразу.

Машков утверждает, что Одинцов занесен в списки личного состава прямо в день прибытия в часть и что краткосрочный отпуск ему оформлен по всем правилам. Одинцов даже получил отпускные, но что с того? Когда на кону такой куш, смешно считать жалкие копейки офицерского жалованья…

Что дальше? Дальше Одинцов, этот набитый дальневосточный дурень, добровольно лезет под воду, находит сумку с золотом и честно доставляет ее на берег. Его похлопывают по плечу, хвалят и благодарят, а потом посылают обратно под воду – сторожить никому не нужную груду ржавого железа. А сами тем временем… что? Утрясают возникшие в связи с форс-мажором проблемы? Заметают следы? Разрабатывают подробный план идеального убийства, после которого излишне наивный и простодушный кап-три исчезнет без следа, не вызвав неудобных вопросов? А может, они надеются включить его в свою группировку – человек-то полезный, хотя бы как исполнитель, – но еще не придумали, как это сделать, чем его соблазнить?..

– Ну, – прервал его размышления угрюмый голос Машкова, – чего уставился, как солдат на вошь?

Одинцов вздрогнул, только теперь обнаружив, что сидит, навалившись на край стола, и, вытаращив глаза, неотрывно смотрит Машкову в лицо.

– А? – чтобы выиграть время и привести в порядок разбежавшиеся мысли, тупо переспросил он, принимая нормальную позу. Вилка с налипшими на зубья комочками теста все еще была у него в руке, и он зачем-то положил ее на стол – аккуратно, даже бережно, словно она могла сломаться от неосторожного движения.

– Только под дурачка косить не надо. Вычислил, говорю, главного злодея? – с мрачной насмешкой поинтересовался кавторанг. – Да, Ваня, надо честно признать: Шерлок Холмс из тебя, как из дерьма пуля, а из бутылки молоток.

– Что-то я тебя не пойму, – солгал Одинцов. Ему до смерти хотелось отвести взгляд, а еще лучше – провалиться сквозь землю, но он продолжал твердо смотреть Машкову в глаза.

– Зато я все прекрасно понял, – отодвинув пустую тарелку со следами сметаны и пельменной юшки, сообщил Машков. – У тебя, брат, все твои мысли на физиономии написаны. Вот такущими, – кавторанг широко развел руки в стороны, – буквами. Стало быть, пока ты под водой зубами от холода лязгаешь, я золотишко умыкнул и дорогу в олигархи себе прокладываю? Оно и понятно – ни чинов, ни богатств, у жены собольих шуб сроду не водилось, дочка, считай, на выданье, сын – мичман да к тому же разгильдяй… А присягой и сам сыт не будешь, и семью не накормишь. Верно я говорю? У меня, стало быть, на месте совести хрен вырос? Так, что ли?

Одинцов в ответ только сердито дернул щекой и всетаки отвел глаза. «Говори, говори, – подумал он, стараясь не давать стыду и облегчению заглушить холодный голос рассудка. – Говорить нынче все умеют, да как! Ты говори, а я послушаю и приму к сведению. А поверю я тебе или нет, еще видно будет».

– Правильно мыслишь, – неожиданно для него признал Машков. – Я только не предполагал, что ты на меня первого подумаешь. Ну, да оно и понятно: для себя самого каждый из нас вне подозрений. А вот для других… м-да.

Он встал из-за стола, отодвинул ногой домотканый половичок и потянул за вделанное в половую доску железное кольцо. В полу открылся квадратный люк, из которого потянуло прохладой и запахом земли.

– Прошу, – сказал он, указывая на люк.

– Зачем? – поинтересовался Одинцов.

– Тресну тебя по башке и закопаю в подполе, идиот! вызверился Машков.

– Руки коротки, – огрызнулся Иван, выбираясь из-за стола.

– Вот это уже другой разговор, – не слишком весело усмехнулся кавторанг.

Он прихватил с полки карманный фонарик и стал, светя себе под ноги, первым спускаться в подвал. Пожав плечами, Одинцов последовал за ним. Он почти наверняка знал, что увидит внизу.

Подвал оказался небольшим – как, впрочем, и сама дача. Глубина его была около двух метров, так что рослый Одинцов все время боролся с ощущением, что вот-вот заденет макушкой потолок. Стены были сложены из бетонных блоков с широкими грубыми швами; безобразие этой кладки, при виде которой наверняка стошнило бы любого каменщика седой старины, было небезуспешно замаскировано прочными деревянными полками, которые тянулись по всему периметру подвала от пола до самого потолка. Возле одной из стен, разбивая стройные ряды банок с соленьями, вареньями и прочими маринадами, стоял старый, изъеденный жучками, основательно облупившийся и обшарпанный двустворчатый шкаф. Вделанное в его правую дверцу зеркало потемнело и покрылось черными пятнами отставшей амальгамы, на всех горизонтальных плоскостях ровным слоем лежала серая пыль.

Машков щелкнул выключателем, и подвал озарился тусклым светом голой сорокаваттной лампочки. Сунув фонарик в задний карман джинсов, он потянул на себя дверцы шкафа, и те распахнулись.

Одинцов ожидал увидеть внутри все те же банки возможно, для разнообразия пустые, – но в шкафу, как выяснилось, хранились инструменты. Инструменты были в основном плотницкие, самые немудреные, а многие и понастоящему старые, как будто достались Машкову по наследству.

Не обращая внимания на левую половину шкафа, где на полках были в беспорядке свалены ржавые гаечные ключи, гнутые отвертки и всевозможные емкости с разнокалиберными гвоздями, шурупами, гайками и болтами, кавторанг полез в правое отделение, где некогда хранилась в висячем положении верхняя одежда – всякие там костюмы, платья и пальто. Штанга для вешалок здесь давно отсутствовала, на вбитых в фанерную заднюю стенку гвоздях висели щербатая ножовка с ржавым полотном, лучковая пила антикварного вида и коловорот, выглядевший так, словно его нашли во время археологических раскопок скифского кургана. Подмигнув Одинцову, кавторанг начал зачем-то снимать этот пыльный металлолом с гвоздей и откладывать в сторонку. Покончив с этим, он аккуратно взялся за освободившиеся гвозди и почти без усилий, потянув на себя, извлек из шкафа потемневший от старости фанерный лист, служивший задней стенкой.

Заглянув внутрь, Одинцов хмыкнул: Машка был в своем репертуаре. В юности он обожал таинственные истории с подземными ходами, тайниками, пещерами и склепами. Все сохранившиеся в Питере крепостные сооружения, куда можно было проникнуть, были им исследованы вдоль и поперек, а любимой его книгой в то время являлась «Золотая цепь» Грина, где описывался дом, полный архитектурных сюрпризов – скрытых в толще стен потайных коридоров и лестниц, раздвигающихся перегородок и таинственных залов со стеклянными полами, под которыми плавали в вечном мраке зубастые, уродливые и диковинные глубоководные рыбы.

Разумеется, жизнь, как обычно, внесла коррективы, и на то, чтоб выстроить подземный лабиринт, у повзрослевшего Машки не хватило пороху. К тому же вмурованный в стену и замаскированный съемной стенкой шкафа сейф – не такая уж диковинка. Но Одинцов не сомневался: устраивая этот нехитрый тайник, Машка наверняка вспоминал местечки из любимой книги, посвященные внезапно раздвигающимся стенам и бесконечным, пустынным, роскошным и ярко освещенным коридорам.

Набрав код, Машков повернул рукоятку и открыл тяжелую тускло-серую стальную дверцу. Внутри сейфа вспыхнул неяркий голубоватый свет, озаривший оружейный стеллаж, в котором стояли недурная двустволка и помповый дробовик без рукоятки – совершенно бесполезный на охоте, но незаменимый в ближнем бою. На железной полочке вверху лежали «макаров», ПП и охотничий нож в ножнах. Здесь же Одинцов разглядел две коробки с пистолетными патронами и упаковку зарядов для ПП; зеленый ящик с ружейными патронами стоял внизу, о чем можно было догадаться лишь по окованному железом уголку, что выглядывал из-под бесформенного, линялого брезентового баула с лямками для ношения за спиной, который был водружен поверх ящика.

– Ого, – скрывая неловкость, сказал Одинцов. – Ты что, у себя на даче осаду собрался держать?

– Не оставлять же это добро в городе без присмотра на все лето, – просто ответил Машков. – Ты не отвлекайся. Сюда гляди.

Он расстегнул баул, и Одинцов увидел знакомые свертки из черного полиэтилена. Один, верхний, был вспорот ножом, и золотые побрякушки из него, рассыпавшись по всему баулу, сверкали тут и там, выгодно выделяясь на фоне черной пленки. Поверх пакетов лежала небольшая резная шкатулка, которой в извлеченной Одинцовым из-под воды сумке не было.

– Вот оно, это чертово рыжье, любуйся. Только шкатулку не трогай, это химловушка.

Одинцов невольно хмыкнул.

– Недурно придумано. Да, ты неплохо подготовился.

– Даже лучше, чем ты думаешь, – сказал Машков. —Код сейфа я тебе скажу, ключ дам…

– Зачем?

– Затем. Пал Андреич, конечно, прав, дело это секретное, и трезвонить о нем на каждом углу не стоит. Чем меньше народу знает, где этот баул, тем лучше. Одного он не учел: в таких делах друзей не бывает.

– Ну, извини… – начал Одинцов.

– Это ты меня извини. Надо было сразу же тебя сюда отвести. Ты бы тогда, по крайней мере, не тратил мозговую энергию на подозрения в мой адрес. Так вот, дубликат ключа и код будут у тебя на тот случай, если… Ну, словом, на всякий пожарный. Только имей в виду: просто так хватать баул не советую. Поднимешь его – захлопнется крышка люка. Защелка крепкая, крышка изнутри обита листовой сталью, так что выбраться отсюда без посторонней помощи не сможет никто. Механизм устроен по принципу мины нажимного действия: если наступил, стой, пока мину не обезвредят, иначе труба.

– Обалдеть можно, – сказал Одинцов. – Когда ж ты все это успел?

– Да уже давненько, – Машков скупо усмехнулся, запирая сейф. – Повадился какой-то урод зимой погреб мой чистить. Ну, мне Андреич и присоветовал, как его изловить. Даже принципиальную схему набросал. Я все оборудовал как положено, опробовал даже. Предпоследняя ступенька с секретом: ступил на нее – все, можешь загорать и молить бога, чтобы хозяева поскорей на дачу наведались. А потом прочел где-то, что дело это подсудное. Ну, а мне охота, что ли, за какого-то урода срок мотать? Я тягу-то с нажимного устройства и снял. А когда нужда подперла, на все дела получаса хватило: нажимное в сейф, тягу удлинил, и вся работа. Труднее всего оказалось дно сейфа просверлить. Три алмазных сверла псу под хвост; думал уже, что и перфоратор за ними вслед отправится…

Он говорил на ходу, поднимаясь по скрипучей лестнице.

– Трудяга, – с насмешкой, плохо скрывшей уважение и неловкость, которую он продолжал испытывать, сказал ему в спину Одинцов.

Машков приостановился и повернул голову.

– Тяжело в учении – легко в бою, товарищ капитан третьего ранга, – наставительно произнес он и возобновил подъем.

Когда его макушка возникла в темном прямоугольнике люка, торчавшая над подоконником открытого окна голова стремительно нырнула вниз, скрывшись из вида. Легкая занавеска на окне заколебалась, потревоженная этим резким движением. Машков пару секунд смотрел на нее внимательным, сосредоточенным взглядом. Потом Одинцов, которому надоело торчать в подвале, толкнул его пониже спины, и кавторанг, помянув нехорошим словом вечные сквозняки, стал выбираться из люка.

* * *

– Излагай, – потребовал Машков, разливая по чашкам свежезаваренный чай.

Чашки у него были пузатые, огненно-красные, в крупный белый горошек. Одинцов не видел таких чашек чуть ли не с самого детства; от них так и веяло устоявшимся за десятилетия домашним укладом, теплом и миром по-настоящему крепкой, дружной семьи, в которой любят пить чай, берегут доставшиеся по наследству вещи и не закатывают истерик с битьем посуды.

Чай тоже оказался хорош: ароматный, крепкий, он сильно и приятно пах какими-то незнакомыми Ивану травами. У Машки нашелся даже прессованный рафинад, который надлежало колоть специальными щипчиками, а затем употреблять по своему усмотрению: либо растворить в кипятке, либо вприкуску. Одинцов стал пить чай вприкуску, чего, если припомнить, не делал уже очень-очень давно – лет с пяти или, в крайнем случае, с семи.

Шумно хлебая чай и причмокивая языком с зажатым под ним кусочком рафинада, он коротко изложил Машкову свои подозрения в адрес его и капитана Кука. Машков слушал внимательно и то кивал головой, соглашаясь, то пренебрежительно хмыкал, бормоча: «Вот дурак!» Чайник вскоре опустел, а вместе с ним иссяк и Одинцов.

– Нет, все правильно, – стоя к нему спиной и набирая под краном новый чайник, сказал Машков. – Про себя самого каждый из нас все знает. Мне даже чуточку легче, чем тебе, потому что про тебя я тоже знаю, что ты здесь ни при чем: когда убили старшину, тебя тут не было, и уж тем более тебя здесь не было, когда золото бросили в бухту. Ну, разве что предположить, что свой перевод с Дальнего Востока ты подстроил нарочно и прежде, чем явиться ко мне с рапортом о прибытии, успел нырнуть к «Резвому» и там потолковать с Лопатиным. Но, – веско добавил он, будто затылком увидев возмущенное движение приятеля, – это не лезет ни в какие ворота и потому не может рассматриваться даже как предположение. А вот… гм, да…

Он зажег газ, недовольно покосился на открытое окно, как будто подозревал, что их подслушивают, а потом, решившись все-таки, подошел к нему и с треском захлопнул раму.

– Знаешь, – продолжал он, знакомо приваливаясь задом к подоконнику и закуривая, – говорить такие вещи как-то даже язык не поворачивается. Будто обсуждаешь в мужской компании прелести собственной жены…

– Не пробовал, – не упустил случая съязвить Одинцов.

– Я тоже, – успокоил его Машков, – и вот как раз поэтому: язык не поворачивается, да и в голову как-то не приходило. Это ведь все равно что строевой смотр голышом проводить, при фуражке, парадном ремне и кортике.

– И при галстуке, – дополнил воображаемую картину Одинцов.

– Это уже детали, – отмахнулся тлеющей сигаретой кавторанг. – Короче… Черт, до чего же тяжело!

– А ты не стесняйся, – предложил Одинцов. – Дальше меня твои слова не пойдут. Ты о Куке?

– Ну да! – Машков раздраженно ткнул в пепельницу длинный окурок и сейчас же закурил снова. – Дядькаювелир – это раз. Ты помнишь, как он в курсантские времена о своем дядюшке отзывался? Дядюшка то, дядюшка се, да такой он весельчак, да такой балагур, да такой мужик распрекрасный – ну, хоть ты памятник ему при жизни ставь. А теперь – ни гу-гу. Я его как-то спросил, как там наш московский родственник, так он такую физиономию скроил – ну, ей-богу, будто уксусу хлебнул. Я так понял, что они расплевались. Но это я так понял, а на самом деле – не факт. Может, ему просто выгодно, чтобы все думали, будто они в ссоре и не общаются.

– Допустим, – сказал Одинцов. Ему опять вспомнилось, как скривился сам Машка, когда ему предложили проконсультироваться у Кука по поводу найденного на буксире золота.

– Потом, – продолжал Машков, – деньги эти его сумасшедшие. Он говорит, жена зарабатывает, но это он так говорит. Нет, я ничего не могу сказать, Ирка у него – тетка правильная. Но ты же знаешь, что с людьми, особенно с бабами, шальные деньги делают. Видел я этих бизнес-леди, насмотрелся досыта. Одни бабки на уме, а у кого их нет, тот и не человек вовсе, а так, насекомое. Может, это она на людях такая хорошая да любящая, а наедине – мегера мегерой… Я ведь в их семейную жизнь нос не сую, мне своей с головой хватает. А Пал Андреич, заметь, и тут прав: люди со временем меняются, и, как правило, не в лучшую сторону. Я ведь сюда тоже с Балтики перевелся, а Кук здесь чуть ли не с момента окончания академии. И ты очень верно подметил: связей у него и в этом городе, и в Москве столько, что позавидовать остается. Каждый, кто у него под ножом побывал – а таких сотни, если не тысячи, – за него кому угодно глотку перегрызет. А под ножом у него кого только не было – и депутаты, и чиновники, и адмиралы, и адмиральские жены, и ментовские чины, и уголовные авторитеты, и упыри из ФСБ…

– Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит, пробормотал Одинцов.

– Вот именно. Причем, заметь, денег за операции он не берет, плату взимает исключительно авторитетом. А народ добро помнит, да и в колодец плевать, опять же, опасается: сегодня ты доктору Кукушкину в мелкой услуге откажешь, а завтра, не приведи господи, тебе самому сложная операция понадобится – тогда что? Поэтому он здесь при желании что угодно организует. Захочет – секту с собой во главе, а захочет – банду…

– А может, он ничего такого не хочет, – предположил Одинцов, – а хочет просто быть на своем месте и помогать людям? Может, он просто классный специалист и мировой мужик?

– Может, – согласился Машков. – И даже вероятнее всего. Я лично именно так о нем и думаю. Надеюсь, и ты тоже. Но, когда ты с «Резвого» тридцать кило золота притащил, мне сразу его московский дядька в голову пришел. Потому что тридцать килограммов золота, пускай себе и турецкого, – это для одного магазина многовато. Тут нужна целая сеть распространения. А у дядюшки в Москве три больших ювелирных магазина и четыре антикварные лавки, где тоже золотишком приторговывают. Да плюс прочные деловые связи с коллегами. Да плюс опыт работы – наверняка не только по «белым» схемам, но и по серым и даже по самым что ни на есть черным… А? Как тут не задуматься?

Одинцов промолчал, массируя ладонями щеки. Он испытывал облегчение оттого, что все самые трудные слова были уже сказаны, но ощущение после этих слов и во рту, и на душе было такое, словно наелся какой-то несусветной дряни. По светлым воспоминаниям юности будто прошлись грязными сапогами, и теперь не только настоящее, но и прошлое, раньше казавшееся незыблемым, сделалось зыбким, обманчивым и уродливым.

Машков снял с огня закипевший чайник, залил заварку, закурил еще одну сигарету и подсел к столу.

– Ладно, – сквозь зубы пробормотал Одинцов, борясь с желанием попросить вместо чаю стакан водки, – ты задумался. И что ты надумал?

Машка помедлил с ответом, занявшись колкой рафинада. Он делал это так сосредоточенно, словно от аккуратности и единообразия сахарных осколков в вазочке зависела если не его жизнь, то, как минимум, дальнейшее продвижение по службе.

– У нас тут наметилась командировка в Москву за оборудованием, – сказал он наконец. – Точнее, в ближнее Подмосковье, но это, считай, одно и то же. Я решил воспользоваться служебным положением и послать в эту командировку себя.

– Подчиненные оценят мудрость принятого тобой решения, – усмехнулся Одинцов.

– Несомненно. Ничего, пускай поворчат. А я пройдусь по этим ювелирным и попытаюсь выяснить, настолько ли далеки друг от друга наши родственнички. Дай бог, чтобы моя поездка не дала положительного результата! Не могу поверить, чтобы Кук…

– А не проще ли спросить его самого? – предложил Одинцов.

– Да уж куда проще! Как ты станешь его спрашивать? Не виноват – обидишь, виноват – спугнешь…

– Значит, как говорить с самим Куком, ты не знаешь. А как выведать его подноготную у продавщиц, которые его, может, сроду в глаза не видели, знаешь.

– А вдруг видели?

– И как ты заставишь их в этом признаться?

Машков шумно поскреб в затылке, пожал плечами и сказал:

– Не знаю. Но что-нибудь придумаю. Где ты видел девушку, способную устоять перед военным моряком?

Одинцов посмотрел на его крючконосую физиономию и выбритый до блеска череп с явным сомнением, но промолчал.

– Когда едешь? – спросил он.

– Сегодня вечером. Как раз во время твоей вахты. Но ты не беспокойся, Витька меня проводит в лучшем виде. Да и чего меня провожать, что я – дитя малое?

– Нет, – покачал головой Иван. – И даже не похож.

– Ну, вот видишь! Через три-четыре дня буду здесь. А ты чувствуй себя как дома, приглядывай за подвалом… ну, и о «Резвом» тоже, конечно, не забывай.

– А караулить как – днем буксир, а ночью сейф или наоборот? – язвительно поинтересовался Одинцов, неожиданно ощутивший себя последним защитником лежащей в дымящихся руинах крепости, которому только что приказали удержать позицию любым путем, хотя бы и посредством черной магии, если по-другому не получится.

– Ну-ну, не кисни, – догадавшись о его состоянии, сказал Машков, – это же ненадолго. И потом, Витька тебе на что?

– А за Витькой присматривать не надо? – с горечью спросил Одинцов.

– Тоже правильно, – вздохнул кавторанг. – Хотя чего за ним присматривать? Не маленький уже, сам за собой присмотрит. Как-никак, мичман…

В последнем замечании Ивану Одинцову почудилась старая горечь отца, сын которого не оправдал возлагавшихся на него надежд, но Машков уже допил чай, со стуком поставил чашку, отодвинул табурет, выпрямился во весь рост и противным голосом старшины-старослужащего, подающего команду в матросской столовой, гнусаво и очень громко протянул:

– Р-р-рё-о-ота, закончить прием пищи! Выходи строиться!

Услышав этот дурашливый вопль, притаившийся в зарослях мальвы под окном кухни человек вздрогнул, покрутил пальцем у виска, осторожно попятился и беззвучно исчез за углом дома.

Глава 9

Солнце уже скрылось за горизонтом. Бухта погрузилась в вечерний сумрак, и лишь белая башенка маяка на мысу еще была освещена последними отблесками заката. В домах одно за другим загорались окошки, из которых доносились людские голоса, негромкий звон посуды, музыка и бормотание работающих телевизоров.

На даче отбывшего в Москву кавторанга Машкова свет не горел, но сумерки сгустились еще не настолько, чтобы возникла острая необходимость в искусственном освещении. Царивший внутри дома полумрак позволял различать очертания предметов; человеку, который осторожной поступью вора-домушника вошел на кухню, этого было вполне достаточно.

На всякий случай заперев дверь на задвижку, вор прошел на середину кухни и отвернул лежавший на полу полосатый домотканый половичок. Он не шарил по углам в поисках припрятанных ценностей, а действовал уверенно и целенаправленно, как человек, точно знающий, за чем пришел.

Потянув за привинченное к полу железное кольцо, злоумышленник поднял квадратную крышку люка. Крышка была чересчур толстая, массивная и тяжелая – куда тяжелее, чем должна была быть, если бы представляла собой обычную конструкцию из нескольких сбитых между собой досок. Ее обратная сторона была подбита фанерой, которая маскировала лист прокатной стали полусантиметровой толщины. Маскировка была вполне успешной разумеется, если не знать, в чем тут фокус. Вору это было известно, и тяжесть несокрушимой крышки вызвала на его губах пренебрежительную улыбку. С его точки зрения, этот люк, на устройство которого было потрачено немало усилий, служил недурным памятником бесцельно убитому времени.

В торце крышки поблескивал язычок автоматической защелки – еще один элемент примитивной западни, которой не суждено было сработать. Вор дотронулся до язычка пальцем, огляделся и, взяв стоящий у стола табурет, положил его на бок таким образом, чтобы крышка, упав, попала на него. Он представил, как это произойдет, и с неудовольствием покачал головой: нет, слишком шумно. Принесенная из хозяйской спальни и пристроенная поверх табурета подушка решила сразу две проблемы: во-первых, она должна была заглушить стук, а во-вторых, принять на себя часть удара, смягчить его и не дать табурету в самый последний миг скользнуть в сторону.

Куда быстрее и надежнее было бы просто отсоединить тягу нажимного устройства или снять пружину, которая захлопывала крышку, но вор хотел, чтобы механизм остался неповрежденным, словно в отсутствие хозяина никто не касался крышки. Это представлялось ему жизненно важным; он мечтал не просто взять то, за чем пришел, и убраться восвояси, но еще и ткнуть хозяина носом в его житейскую несостоятельность, а проще говоря – непроходимую и прямолинейную тупость.

Очутившись в подвале, взломщик натянул купленные в аптеке латексные медицинские перчатки и включил карманный фонарик. Луч света скользнул по банкам с огурцами, помидорами и вареньем. Земля здесь была хоть и каменистая, но щедрая и при правильном уходе всегда давала богатый урожай, и хозяева дачи, переехав сюда с суровых и бесплодных балтийских дюн, ударились в земледелие с таким энтузиазмом, будто это был единственный способ спастись от голодной смерти. Это было смехотворно, но чего еще от них ждать?

Тусклое, пятнистое зеркало, вделанное в дверь старого платяного шкафа, отразило луч фонаря, заставив вора на секунду зажмуриться и заслонить глаза ладонью. Он уверенно распахнул скрипучие дверцы, снял и аккуратно отложил в сторону щербатую ножовку, лучковую пилу и ржавый коловорот, а потом извлек заднюю стенку. Код замка был ему известен из диктофонной записи разговора хозяина с его постояльцем, кап-три Одинцовым, а дубликатом ключа он обзавелся давным-давно. Обтянутые тонким латексом пальцы уверенно пробежались по кнопкам и трижды повернули ключ против часовой стрелки. Дверца сейфа легко, бесшумно открылась, внутри вспыхнул неяркий голубоватый свет, тусклыми бликами заигравший на стволах ружей и вороненом железе пистолетов.

Первым делом взломщик снял с верхней полки «макаров» и, проверив обойму, сунул пистолет в карман старой брезентовой штормовки. ПП – штука хорошая, оригинальной конструкции и весьма эффективная как под водой, так и на суше, но четыре заряда – по одному на каждый ствол – это, как ни крути, маловато. Да и повреждения человеческому организму этот чудо-пистолет наносит слишком уж специфические, и распространен далеко не так широко, как любой другой вид ручного оружия; словом, найденный на месте преступления дротик от ПП – настоящий подарок для следователя. Иное дело – старикашка «макаров». Нынче их повсюду столько, что пуля или гильза от него – это уже почти и не улика…

Рассеянно размышляя о сравнительных достоинствах и недостатках пистолета Макарова и ПП, вор наклонился и расстегнул стоявший на дне сейфа баул. Убедившись, что внутри именно золото, он вынул и пренебрежительно отложил в сторону резную шкатулку. Эти штучки-дрючки давным-давно утратили актуальность: нынче трудно найти вора, настолько тупого, чтобы он попался на старый трюк с коробочкой, которая, если ее открыть, выстреливает в физиономию порцию несмываемой краски. Взломщик тупым не был; кроме того, он отлично знал, что в шкатулке именно химловушка, а не отложенные на черный день доллары.

Застегнув баул, вор взялся за лямки и немного помедлил. Ощущение было, как перед прыжком с высокого обрыва в незнакомую воду: он понимал, что, выйдя отсюда с баулом, отрежет себе все пути к отступлению. Потом он вспомнил ночь, когда «Кострома» входила в Новороссийскую бухту, и то, что случилось на затопленном буксире, и криво усмехнулся: мосты были сожжены давным-давно, а сообразил он это только теперь. А мог бы и не соображать: все равно, соображай или нет, ничего уже не изменишь. Да и зачем что-то менять? Все идет именно так, как должно идти, и в конце длинного тоннеля уже забрезжил свет, который делается все ярче буквально с каждым шагом…

– Снявши голову, по волосам не плачут, – снова, как той ночью, вполголоса произнес он.

Он решительно поднял тяжелый баул. Послышался негромкий щелчок и сразу же – глухой удар, от которого жалобно звякнули банки на полках. На голову посыпался мелкий мусор, в луче фонарика затанцевала потревоженная пыль. Вор поставил баул на земляной пол, обернулся и посветил на люк. Люк был приоткрыт – табуретка задержала крышку, а подушка приглушила удар.

– Траппер хренов, – презрительно пробормотал взломщик, имея в виду хозяина дачи.

Он закрыл и запер сейф, поставил на место заднюю стенку шкафа и развесил по гвоздям ножовку, пилу и коловорот. Дверцы тихонько скрипнули, закрываясь; вор повесил баул на плечо и двинулся к лестнице.

Люк открылся легко. Вор с натугой протолкнул через него баул и выбрался следом. Пока он возился в подвале, на кухне стало еще темнее. В сгустившейся за окном вечерней синеве короткими вспышками сверкал огонь маяка на дальнем мысу, в открытую форточку вместе с запахом моря долетал отдаленный шум прибоя. Где-то играла музыка; потом, перекрывая все остальные звуки, послышался протяжный гудок корабельной сирены.

Не обращая внимания на эти привычные звуки, вор поставил на место табурет, закрыл люк и аккуратно развернул поверх него половичок. Держа в руке подушку, он шагнул в сторону спальни. Что-то громко зашуршало; вздрогнув от неожиданности, вор снова включил фонарик и посветил себе под ноги.

На полу был расстелен большой кусок полиэтиленовой пленки, которого здесь раньше не было. Ужасающий смысл этого странного явления дошел до него мгновенно, но предпринять что бы то ни было взломщик уже не успел: из темного угла кухни к нему стремительно шагнула, на ходу занося для удара руку с зажатым в ней обрезком водопроводной трубы, какая-то высокая фигура. Послышался тупой стук удара, и взломщик, выронив подушку, мягко повалился на предусмотрительно расстеленный полиэтилен.

Ударивший его человек аккуратно, без стука, положил свое импровизированное оружие на край стола, пинком отшвырнул в сторону подушку и, склонившись над распростертым на полу взломщиком, быстро обшарил его карманы. Выпрямившись, он подбросил на ладони пистолет.

– Сам себя перехитрил, щенок, – вполголоса произнес он, адресуясь к лежащему. – Эх, парень, парень! Я к тебе, как к родному сыну, а ты ловчить вздумал!

Пока он говорил, руки его не висели без дела, и к концу короткой напутственной речи ствол «макарова» стал намного длиннее и толще благодаря навинченному на него глушителю. Послышался характерный лязг передернутого затвора, ствол опустился, нацелившись в затылок лежащему.

– Как родного, – повторил человек с пистолетом. – Э, да что там! Такое, брат, не прощают. Был бы родной – все равно убил бы. Как Тарас Бульба – я тебя породил, я тебя и… Короче, не взыщи, сам напросился.

«Макаров» коротко хлопнул, зло подпрыгнув в руке, отлетевшая гильза мягко упала в складку полиэтилена, качнулась раз-другой и замерла, начав, но не успев до конца проплавить дырку в толстой парниковой пленке – легкодоступном и недорогом материале, которого навалом в каждом дачном поселке.

Убийца сунул пистолет за пояс сзади, присел на корточки и стал заворачивать тело в пленку, стараясь, чтобы кровь из простреленной головы не попадала ему на одежду и на пол кухни. Когда с этим было покончено, он волоком потащил труп за двери. Было слышно, как скрипит под его ногами гравий дорожки. Потом хлопнула крышка багажника, снова послышались шаги, и убийца вернулся в дом. Включив фонарик и убедившись, что на кухне царит флотский порядок, он прихватил баул и вышел, плотно затворив за собой дверь. Ключ дважды провернулся в замке, и вскоре со двора послышался шум отъезжающего автомобиля. Фары потрепанной «Волги» кавторанга Машкова мазнули лучами бледного света по забору соседней дачи, и через несколько секунд рубиновые точки ее габаритных огней, моргнув на прощанье, исчезли за поворотом.

* * *

Одинцов проторчал в трюме «Резвого» столько, сколько позволял ему запас воздуха в баллонах, и даже немножечко дольше, а смена так и не пришла. Поскольку жабрами он до сих пор не обзавелся, выбор был невелик: покинуть пост и добираться до берега вплавь, по поверхности, или сложить руки на груди и остаться здесь, в трюме, навсегда, погибнув от удушья.

Оба дыхательных аппарата пришлось бросить: на поверхности они имели солидный вес, и плавать с ними было немногим удобнее, чем с парочкой пудовых гирь. Иван тянул до последнего и в результате едва не задохнулся, пока преодолевал двенадцатиметровую толщу воды. Насчет кессонной болезни он не беспокоился: программа его подготовки включала в себя такие вещи, от которых встали бы дыбом волосы у любого медика, если он, медик, не был знаком с методикой обучения боевых пловцов-водолазов. Впрочем, незнакомый с упомянутой методикой врач, скорее всего, не поверил бы в рассказ о способностях Ивана Одинцова и некоторых его коллег, если бы не увидел демонстрацию этих способностей собственными глазами. Да и то, наверное, заподозрил бы подвох…

Вынырнув, Одинцов разглядел вдалеке редкие огни уснувшего дачного поселка и сразу сориентировался по звездам, благо погода это позволяла. Прокладка курса по небесным светилам была для него делом привычным, а в данном случае еще и необходимым: он знал, что, проделав две трети пути или чуточку больше, потеряет огни поселка из вида – их заслонит край обрыва. А оставшейся трети или даже четверти вполне достаточно для того, чтобы в темноте сбиться с курса и уплыть к черту на рога. Естественно, уплыть в открытое море он не боялся, поскольку берег легко обнаружить по шуму прибоя, но и шлепать несколько километров босиком по острым камням, да еще и в темноте, ему вовсе не улыбалось.

С места взяв солидный темп, он поплыл к берегу. Теплая черноморская вода упруго обтекала его со всех сторон, за спиной вспыхивал и гас огонь маяка, над головой, в бархатно-черном южном небе, дрожали и перемигивались крупные звезды. Он плыл, стараясь побороть растущую тревогу. До сих пор Виктор Машков ни разу не опоздал на вахту, но все когда-нибудь случается впервые. В конце концов, дело молодое! Парню всего двадцать один – мальчишка, юнец, самое время за юбками увиваться да на танцульки бегать. А если еще учесть, что парень недавно вернулся из дальнего похода, а его вместо законного отпуска отправили часами торчать под водой, дожидаясь с непонятной целью неизвестно кого, остается только удивляться, что подобное происшествие случилось впервые. Другой бы на его месте давно сказал: знаете что, отцы-командиры, а не пошли бы вы подальше со своими мудреными затеями!

Быть может, парень встретил школьного друга, с которым сто лет не виделся, или подцепил классную девчонку. Выпил стакан вина, заболтался и забыл о времени. Может, прямо сейчас, пока Иван Одинцов болтается на волнах, как обломок кораблекрушения, пристыженный Витька проплывает прямо под ним, торопясь исправить свою оплошность и занять боевой пост согласно утвержденному его приемным отцом штатному расписанию…

Или, к примеру, несчастный случай. Споткнулся, упал, сломал руку или там ногу. Или вывихнул. Неприятность, конечно, но дело вполне житейское. Или другая неприятность: подрался и угодил в милицию. За девушку, например, заступился…

Тема заступничества показалась Одинцову довольно скользкой, и он поспешно принялся перебирать другие варианты. Таких вариантов были тысячи, и многие из них, как на грех, выглядели гораздо хуже сломанной конечности или попадания в кутузку. Иван отогнал дурные мысли и поплыл быстрее, лишь время от времени высовывая голову из воды, чтобы глотнуть воздуха.

До галечного пляжа он добрался относительно быстро – так быстро, как смог. Витькиной одежды здесь не оказалось, но это ни о чем не говорило: они теперь частенько спускались с обрыва, не имея на себе ничего, кроме плавок и подводного снаряжения. Ночь была теплая, но от ветра по мокрой коже забегали зябкие мурашки, и Одинцов уже не впервые пожалел, что не догадался с вечера оставить гденибудь под камешком полотенце. Он сунул под мышку ласты и, пытаясь согреться, бегом двинулся вверх по тропинке, где ему уже был знаком каждый камень.

Свет в окнах дачи не горел, дверь была заперта. Одинцов нашарил спрятанный за дверной притолокой ключ и принялся тыкать им в замочную скважину, как вдруг какая-то замеченная глазами, но не зафиксированная сознанием странность заставила его замереть и медленно обернуться.

На первый взгляд во дворе все было как обычно. Горевшая над крыльцом сильная лампа в рифленом стеклянном плафоне освещала знакомую до мелочей картину. Все было на своих местах, и Одинцов далеко не сразу сообразил, что его насторожило. Потом взгляд его упал на пустую травянистую площадку с пробитыми колеями под навесом из густых виноградных лоз, и он хлопнул себя по лбу: ну конечно! Во дворе не хватало старой черной «Волги» Машкова, которая, несмотря на прилагаемые кавторангом героические усилия, больше любила стоять под навесом, чем ездить.

Одинцов пожал плечами и вернулся к сложному процессу открывания двери. Машина могла отсутствовать по множеству причин. Например, Машков мог пренебречь такси и отправиться в аэропорт на собственном авто. Или Виктор решил покататься. Если так, то он, скорее всего, действительно проводит время с девушкой. «Вернется – надеру уши», – подумал Одинцов, открывая дверь.

Первым делом он взял в спальне свежее полотенце и обтерся насухо. Ветер в доме не дул, и он быстро согрелся. Все еще рассеянно возя полотенцем по плечам и бокам, Иван сунулся в кладовку, где они хранили снаряжение. Дыхательный аппарат Виктора был здесь, как и все остальное; он был торчком прислонен к стене, из-под него выглядывали установленные в строевую стойку – пятки вместе, носки врозь – ласты, а сверху была водружена маска, так что в целом конструкция смахивала на некоего ластоногого карлика-инопланетянина в металлическом нагруднике.

– Вот дурак, – с улыбкой сказал Одинцов и погасил в кладовке свет.

Судя по отсутствию машины, Витька действительно загулял. Иван не без труда отыскал мобильник, который ввиду своей миниатюрности вечно норовил затеять с хозяином игру в прятки, и посмотрел на дисплей. Сообщения о пропущенных вызовах там не было, из чего следовало, что ему никто не звонил. Глядя на миниатюрный цветной экран телефона, Одинцов с легкой грустью подумал о палке, которая, как известно, имеет два конца. Чудо современной технологии, мобильный телефон, призванный, по идее, сделать общение между людьми более легким и доступным, в его случае служил не столько средством этого самого общения, сколько лишним напоминанием о том, что вне службы капитан третьего ранга Одинцов никому не нужен. До его появления еще можно было тешить себя иллюзиями – мол, телефона нет, вот и не звонят. А теперь он есть, и на тот факт, что он сутками молчит, валяясь в кармане, как подобранный на морском берегу камешек, очень трудно закрыть глаза…

Одинцов сунулся в холодильник, отыскал завалявшийся там кусок копченой колбасы, добыл из хлебницы слегка подсохшую горбушку и, жуя, набрал номер Витькиного мобильного. Бесстрастный женский голос сообщил ему, что вызываемый абонент отключен или находится вне зоны действия сети. «Загулял, шельмец, – подумал Одинцов. – И телефон выключил, чтобы не отвлекали от приятного дела. А Машка-то прав: парень – тот еще шалопай. Ты погляди на него: только отец за порог, как он все бросил и – по бабам!»

В полном одиночестве выпив чаю, он повторил вызов. Результат оказался прежним; следовало решить, как быть дальше. Иван невольно припомнил свой последний разговор с Машковым, во время которого он в шутку сказал, что Витька тоже нуждается в присмотре. Как в воду глядел! Или, говоря иными словами, накаркал.

Спать хотелось неимоверно. Было начало третьего ночи – самое время завалиться в постель и вздремнуть минуток шестьсот. Но Одинцов не мог себе этого позволить. Дыхательный аппарат с замкнутым циклом помогает оставаться под водой долго, но не бесконечно. И, если в расставленную в трюме «Резвого» сеть-ловушку кто-нибудь угодит, бедняга может отдать концы раньше, чем подоспеет помощь. Это будет чистой воды убийство, но в одиночку обеспечить непрерывную вахту в трюме Иван все равно не в состоянии.

«Да будет страху нагонять, – зевая, думал он по пути в спальню. – Утром Витька явится как миленький с повинной головой. А я до того времени еще сто раз успею проснуться, сгонять к буксиру и проверить трюм. Случайный человек туда посреди ночи не попадет, а неслучайный… Что ж, как аукнется, так и откликнется. Сдохнет он там, и черт с ним. Смерть, конечно, страшная, я бы для себя такой не хотел, но выбирать не приходится. Выпутаю жмура из сети, отбуксирую подальше, на глубину, и концы в воду. Утонул и утонул. Как у классика: люди гибнут за металл»…

Тут он вспомнил, что, кроме буксира и непутевого Витьки, должен присматривать еще и за подвалом, и с полпути вернулся на кухню. Мимоходом ему вспомнилось, что в сейфе, помимо золота, лежит еще и оружие, а значит, пленник подвала, если таковой имеется, может-таки поднести ему неприятный сюрприз. На всякий случай прихватив из кладовки ПП, с которым нес вахту на буксире, он откинул половик и поднял крышку люка. Свет в подвале не горел, и никто не пытался проложить себе дорогу на волю при помощи оружия. Одинцов зевнул: ничего иного он и не ожидал, поскольку окна в доме были закрыты, а дверь заперта.

Для порядка он все-таки спустился вниз и осмотрел подвал. Задняя стенка старого шкафа была на месте, как и развешенные на ней инструменты. Мысленно ругая себя за излишнюю добросовестность, Одинцов вынул ее и подергал ручку сейфа. Массивная дверца не шелохнулась: она была надежно заперта противовзломным крабовым замком. Иван дотронулся до ключа, что висел на шнурке у него на шее, но не стал открывать сейф ввиду полнейшей бессмысленности данного действия. Зевая, он привел в порядок шкаф и отправился спать.

Глава 10

Столица Российской Федерации встретила капитана второго ранга Машкова мелким моросящим дождем и резким порывистым ветром, который швырял водяную пыль в лицо не хуже, чем это бывает во время шторма в открытом море. Это было дьявольски неудобно: кавторанг с большим уважением относился к военной, особенно военно-морской, форме и, сколько ни пытался, так и не смог припомнить, в какой статье устава написано, что к парадно-выходной форме офицера военно-морского флота должен прилагаться зонтик. Решив щегольнуть, он покинул гостиницу именно в этой форме и теперь был вынужден мириться с перспективой приводить ее в порядок, что в условиях дешевого гостиничного номера обещало стать делом хлопотным.

Огорчение его многократно усилилось, когда, войдя в салон ювелирных изделий «Эльдорадо», он вместо стайки миловидных продавщиц, на которых рассчитывал произвести впечатление своей блестящей черно-белой формой, обнаружил четверых мужчин, одетых примерно так же, как он, то есть в угольно-черные костюмы и белые рубашки. «Стая пингвинов», – сердито подумал кавторанг, снимая фуражку и стряхивая с нее дождевую воду. Было ясно, что хитрый военный маневр не удался: если сухопутные девицы еще могли растаять при виде военного моряка, то мужикам на его шитые золотом погоны было наплевать с высокого дерева.

Столкнувшись с этим непредвиденным препятствием, Машков был вынужден взять тайм-аут, чтобы справиться с растерянностью и привести в порядок разбежавшиеся мысли. У него наготове имелся простенький, но действенный план обольщения, а в кейсе, который он держал в руке, помимо деловых бумаг, лежало несколько плиток дорогого шоколада. Теперь план рухнул, а шоколадки предстояло либо съесть самостоятельно, либо раздарить горничным в гостинице, чего они – горничные, а не шоколадки, разумеется, – по большому счету не заслуживали.

Сердито напялив на бритую голову мокрую фуражку, кавторанг принялся рассматривать витрины с ювелирными изделиями. Украшенные драгоценными камнями, искусно разложенные на темном бархате и подсвеченные сильными бестеневыми лампами, безделушки ослепительно сверкали, а от нулей на ценниках рябило в глазах. С видом знатока и ценителя разглядывая все это великолепие, Машков лихорадочно обдумывал ситуацию.

Первая пришедшая в голову мысль показалась ему очень заманчивой. В конце концов, этот салон – не единственный, владельцем которого является дядюшка Кука, хотя и самый крупный из них. Не может же быть, чтобы во всех его магазинах работали одни мужики! Красивая барышня за прилавком – отличная приманка для клиентов мужского пола, и такой неглупый человек, каким, судя по всему, является дядюшка доктора Кукушкина Лев Георгиевич Волошин, должен это понимать. Посему ничто не мешало кавторангу Машкову прямо сию секунду покинуть этот оккупированный черно-белыми бездельниками салон и поискать другой, в котором его план будет иметь шансы на успех. Список принадлежащих господину Волошину торговых точек кавторанг получил без проблем, просто перелистав толстый, битком набитый рекламой телефонный справочник с желтыми страницами, коим за скромную мзду снабдила его дежурный администратор гостиницы.

«Сдрейфил, морячок?» – раздался у него в голове ехидный голосок. Голосок этот был кавторангу Машкову хорошо знаком: он звучал у него между ушами всякий раз, когда обстановка требовала совершать действия, к которым Юрий Машков, мягко говоря, не был готов.

На беду, в тот самый момент, когда раздражение кавторанга против собственной нерешительности достигло апогея, над самым его ухом послышалось деликатное покашливанье в кулак и вежливый до приторности мужской голос произнес:

– Я могу вам чем-то помочь?

Подняв взгляд, Машков увидел напротив себя за прилавком одного из «пингвинов» – того, что выглядел старше остальных лет на двадцать и, судя по всему, был здесь за главного. Роста и телосложения данный экземпляр был самого что ни на есть среднего; неопределенного цвета волосы были аккуратно подстрижены и уложены в прическу, к которой было невозможно придраться ввиду ее безликой стандартности. На белоснежной сорочке не усматривалось ни пятнышка, а на черном пиджаке – ни единой лишней морщинки или складочки. Холеная бледная физиономия со смазанными, невыразительными чертами была такой безликой и незапоминающейся, что оставалось только удивляться, как родные и близкие этого типа, если таковые имеются в наличии, ухитряются его узнавать, когда он приходит домой с работы.

Вопрос прозвучал, и на него нужно было как-то отвечать. У Машкова чесался язык сказать что-нибудь вроде: «Благодарю вас, я просто присматриваюсь», откланяться и уйти, но он решительно отринул то, что в данный момент представлялось ему слабостью, и, напустив на себя деловой (как ему казалось) вид, заявил:

– Полагаю, да.

– Подарок женщине? Памятный сувенир для сослуживца? – оживился продавец. Губы его раздвинулись в улыбке, обнажив ряд зубов, чересчур белых и ровных для того, чтобы быть настоящими.

– Я ищу приятеля, – сказал Машков.

Улыбка продавца сразу сделалась уже.

– Приятеля? – переспросил он таким тоном, словно впервые слышал это слово и даже не догадывался о его значении. При этом он, наклонившись, уставился в прилавок, как будто надеялся разглядеть приятеля кавторанга среди разложенных под стеклом золотых украшений.

– Совершенно верно, – кивнул Машков. – Вот этого.

Он вынул портмоне и извлек оттуда фотографию вернее, половинку фотографии, на которой был изображен смеющийся капитан Кук, снятый на краю обрыва на фоне Новороссийской бухты. На плече у Кукушкина лежала рука; это была рука самого Машкова, который предусмотрительно удалил с фотографии собственное изображение при помощи ножниц.

– Мы давно потерялись, – говорил Машков, пока продавец, задрав брови, разглядывал фотографию, – но я знаю, что он племянник Льва Волошина, и…

– Чей племянник? – переспросил продавец.

– Льва Георгиевича Волошина, – повторил кавторанг. —Вы что, не знаете, как зовут вашего работодателя?

– Ах, Льва Георгиевича! – воскликнул продавец с радостью и облегчением человека, наконец-то уловившего в произносимой собеседником тарабарщине знакомое словосочетание. – Льва Георгиевича я, разумеется, знаю.

– А его? – Палец Машкова постучал по фотографии.

– Увы…

– То есть вы не знакомы?

– То есть я его никогда не видел, – развел руками продавец, даже не заметив расставленной кавторангом ловушки – ну, или сделав вид, что не заметил.

– Странно, – в свою очередь развел руками Машков и убрал фотографию обратно в портмоне. У него вдруг появилось ощущение, что он идет по очень тонкому льду или по топкому болоту, и он заторопился, как человек, спешащий поскорее миновать опасный участок. – Очень странно. У меня сложилось совершенно определенное впечатление, что он поддерживает со своим дядюшкой очень тесные связи…

– На то они и родственники, – поспешно поддакнул продавец.

– Не только родственники, но и деловые партнеры, – с весьма значительным видом произнес Машков.

– Правда? – вежливо удивился продавец. – Весьма вероятно. Но я вряд ли смогу вам помочь.

– Похоже на то, – кивнул кавторанг. – Может быть, ваш заведующий?..

– Вряд ли, – сочувственно вздохнул продавец. – Видите ли, я и есть заведующий.

– Ах, вот как!

Машков постарался, чтобы этот возглас прозвучал радостно, но радость получилась тусклой и ненатуральной: он зашел в тупик, прекрасно это видел и, не обладая актерскими способностями, не мог убедительно изобразить радость, когда на самом деле испытывал глубокое разочарование. Ему снова захотелось поскорее закруглить разговор и уйти; поглядев на продавца, который на поверку оказался заведующим, он увидел на непримечательной физиономии выражение вежливого ожидания и готовности – не помочь в розысках, нет, а просто проводить назойливого посетителя до выхода. Даже широкий приглашающий жест в сторону двери вряд ли мог что-то добавить к этому выражению лица; стало ясно, что кавторанга вот-вот попросят вон сначала вежливо, а если будет артачиться, то и с применением силы вплоть до вызова подкрепления в лице столичной милиции.

«Цусима», – подумал Машков. Иному на его месте пришло бы в голову какое-нибудь другое словечко – «конец», «крышка», «амба», «абзац», «хана» или что-нибудь покрепче, – но, относясь к той категории людей, что сами себя именуют «морская душа», кавторанг Машков в подобных ситуациях прибегал именно к этому слову, давнымдавно ставшему символом одного из самых тяжелых поражений российского флота.

Осознав это, кавторанг стиснул зубы – разумеется, только мысленно – и повел свою эскадру на последний, решительный штурм неприступной береговой цитадели.

– Вас-то мне и надо, – сообщил он доверительно.

– Правда? – с прохладцей изумился его собеседник. – А мне показалось, что вы ищете своего приятеля.

Хорошо нацеленный выстрел береговой батареи чуть было не пробил в борту флагманского крейсера брешь ниже ватерлинии, но кавторанг успел сманеврировать, и снаряд прошел мимо цели.

– Это довольно запутанная история, – понизив голос, еще доверительнее сообщил он. – Мы можем где-нибудь поговорить?

– Но ведь мы уже… – заведующий оборвал себя, и на его бледной физиономии появилось выражение умело разыгранного понимания. – Вы имеете в виду, без свидетелей? – тоже понизив голос, уточнил он.

Машков кивнул с самым заговорщицким видом. Противник клюнул на отвлекающий маневр и открыл проход в минном поле, что преграждало вход в осажденную бухту.

– Пройдемте в мой кабинет, – сказал заведующий, оглядев пустой торговый зал с черно-белыми продавцами, такими неподвижными и подчеркнуто не обращающими внимания на беседующих, что больше походили на манекены, чем на живых людей. – Там нам никто не помешает. Валера, посмотри здесь.

Один из «пингвинов» кивнул, не поворачивая головы, и переместился таким образом, чтобы очутиться примерно посередине между своим прилавком и тем, который только что покинул заведующий.

Кабинет заведующего оказался куда более просторным, чем служебный кабинет командира спецподразделения кавторанга Машкова, и, разумеется, намного лучше обставленным. Как и торговый зал салона, он был выполнен в строгом суперсовременном, сугубо функциональном стиле с минимумом деталей, которые могли бы отвлечь внимание посетителя от дела, по которому он явился. Обстановка кабинета и в особенности большие электронные часы, висевшие на стене позади кресла хозяина, ясно намекали на то, что время – деньги и что пустопорожние разговоры здесь, мягко говоря, не приветствуются.

Сделав из всего этого правильные выводы (которые, к слову, подкреплялись слегка нетерпеливым, хотя попрежнему вежливым выражением лица собеседника), кавторанг с ходу взял быка за рога и изложил свою историю. История эта, выдуманная заранее и рассчитанная на молоденьких продавщиц, которых здесь, увы, не оказалось, была наспех подкорректирована им по дороге из торгового зала в кабинет и не блистала ни оригинальностью, ни правдоподобием, но лучшей кавторанг не располагал.

Сводилась она к тому, что бравый кавторанг как-то раз угодил в госпиталь, где познакомился и близко сошелся с доктором Кукушкиным, который приходился племянником небезызвестному Льву Георгиевичу Волошину. О своем московском дядюшке доктор якобы поведал пациенту за склянкой медицинского спирта, распитой поздно ночью в ординаторской. По его словам выходило, что Лев Георгиевич – человек не только деловой, но и в высшей степени симпатичный, душевный и всегда готовый прийти на помощь ближнему, особенно если условия оказания такой помощи окажутся взаимовыгодными.

При этих его словах заведующий кивнул с самым понимающим видом, и ободренный этим кивком Машков продолжил повествование.

С момента той памятной встречи, самозабвенно врал Машков, прошло уже почти десять лет. Военно-морская судьба далеко разнесла случайных знакомых по белу свету, и переписка, которую они поначалу поддерживали, как это часто случается, мало-помалу сошла на нет и полностью прекратилась. Машков смотрел на это философски: дело-то житейское, – но жизнь повернулась неожиданной стороной, и у него внезапно возникла нужда в докторе Кукушкине – откровенно говоря, не столько в нем самом, сколько в его московском родственнике…

– Скажите, я могу быть с вами до конца откровенным? – доверительно подавшись к собеседнику через стол, чуть ли не заискивающе произнес он.

– Разумеется, прошу вас, – сказал заведующий, довольно выразительно покосившись на часы.

– Видите ли, я чувствую себя неловко, – признался Машков, и это было чистой правдой. – Мне никогда прежде не приходилось заниматься подобными делами, и я просто не знаю, с какого конца к этому подойти. Короче, бухнул он с видом человека, решившегося на отчаянный поступок, – в моем распоряжении оказалось что-то около двух килограммов золотых побрякушек…

При слове «побрякушки» заведующий едва заметно поморщился, как истинно верующий, в присутствии которого всуе помянули имя Господа, но тут же придал лицу прежнее выражение вежливого внимания.

– Это вышло случайно, – объяснял Машков. – Просто повезло. Нести все это в скупку я не хочу…

– Там берут по цене лома, – с пониманием кивнул заведующий.

– Ну… в общем, да, – уклончиво согласился Машков, всем своим видом давая понять, что этим дело не исчерпывается. – Словом, я вспомнил про доктора с его московским дядюшкой. Попытался отыскать его по прежнему адресу глухо. Я туда, я сюда, – нет! Глухо как в танке. Дождался оказии, приехал сюда, в Москву, кинулся искать Волошина, а в справочном…

– Понимаю, – сказал заведующий. – Координаты таких людей добыть непросто. И если вы думаете, что я вам их дам…

– Не дадите? – расстроился Машков, которому координаты Льва Георгиевича были нужны, как прострел в пояснице. – Я так и думал. Потому и искал Алексея – думал, он все устроит…

– Ну, в этих розысках я вам ничем помочь не могу, развел холеными руками заведующий. – Откровенно говоря, я даже не знал, что у Волошина есть племянник. Сами посудите, кто он, а кто я. Он – хозяин, видный человек, а я – всего лишь наемный работник, менеджер. Не уверен, что он помнит мое имя… К слову, просто из любопытства – а что это за побрякушки, о которых вы говорили?

– Ну, массивные такие, золотые, довольно затейливые, с камешками… Я в этом совсем не разбираюсь, но вещицы отменные, не чета нынешним.

– А документы на них имеются? Сертификаты, чеки, таможенные декларации?..

Машков насупился.

– Шутить изволите?

– Ясно, – вздохнул заведующий. – Хотите совет? Пока не обзаведетесь какими-нибудь бумагами, хотя бы фальшивыми, никому больше про это не рассказывайте. А то моргнуть не успеете, как окажетесь за решеткой. И это в лучшем случае! Могут ведь, знаете ли, и убить.

– А…

– А в вашем деле я вам не помощник. Решать такие вопросы самостоятельно я не уполномочен и полномочия свои превышать не собираюсь, поскольку дорожу своей работой, репутацией и свободой. В наше время уголовный розыск стал работать намного отчетливее, чем раньше, так что, сами понимаете… И я не думаю, что даже Лев Георгиевич, если вам повезет вступить с ним в контакт, согласится с вами сотрудничать. У нас легальный бизнес, и мы не связываемся с… э… Ну, давайте называть вещи своими именами – с контрабандой.

Машков встал с мягкого кресла для посетителей, стараясь сделать это неторопливо, с достоинством. Чувствовал он себя при этом так, словно сел играть в подкидного дурака на щелбаны с пятилетним ребенком и проиграл.

– Простите, что отнял время, – сказал он. – Надеюсь, вы сохраните наш разговор в тайне.

– Разумеется, – просто сказал заведующий. – Скажите, если не секрет, а вы на каком флоте служите?

– На Северном, – ляпнул Машков.

Заведующий бросил быстрый невыразительный взгляд на его загорелую дочерна крючконосую физиономию и кивнул.

– Ясно. Знаете, вы оставьте на всякий случай свои координаты. Я поговорю с коллегами, может быть, свяжусь с Львом Георгиевичем… Обещать ничего не могу, сами понимаете, но как знать?.. Сделка могла бы получиться выгодная, хотя дело, повторяю, достаточно скользкое. Вы в какой гостинице остановились? Долго пробудете в Москве?

«Неужели все-таки клюнуло?» – с удивлением подумал Машков и, ответив на заданные ему вопросы, с облегчением покинул салон.

После его ухода заведующий еще какое-то время сидел неподвижно, уставившись пустым взглядом в закрытую дверь, а потом, будто проснувшись, схватился за телефонную трубку и стал набирать какой-то номер.

* * *

Внешность Льва Георгиевича Волошина давала недурное представление о том, каким может стать сын его сестры Алексей Кукушкин лет этак через двадцать – двадцать пять. Крупный череп Льва Георгиевича давно облысел и сверкал в лучах потолочных светильников, как натертый маслом бильярдный шар, но в седых кудрях, что каким-то чудом сохранились над ушами и на затылке, еще мелькали рыжеватые пряди, а в чертах широкого, слегка обрюзгшего остроносого лица без труда угадывалось что-то лисье. Широкий, так и норовящий сложиться ироническим сердечком рот был в точности такой же, как у капитана Кука, и глаза, хоть и потускневшие от времени, имели тот же глубокий ореховый цвет, что и глаза доктора Кукушкина. Лев Георгиевич понимал добрую шутку и сам любил пошутить, был неизменно галантен с дамами, предупредителен с собеседниками независимо от их пола и возраста, отменно воспитан и всегда, даже дома, где его никто не мог видеть, одевался со старомодной элегантностью. Принимая гостей, он мог сесть за рояль и, умело аккомпанируя себе, исполнить чуть надтреснутым, но весьма приятным тенорком юмористические куплеты – не матерные частушки, а именно куплеты, хотя и небезупречные с чисто литературной точки зрения, зато вполне пристойные и притом действительно смешные.

В силу вышеперечисленных качеств те, кто водил с ним лишь шапочное знакомство или имел удовольствие вступить в мимолетную беседу по какому-нибудь пустяковому поводу, считали Льва Георгиевича милейшим, интеллигентнейшим стариканом, находя даже в свойственной его гардеробу и манерам старомодности романтический налет канувшей в Лету золотой эпохи российской культуры. Глядя на него, легко было поверить, что он водил знакомство с актерами, художниками, музыкантами и литераторами старой послевоенной школы; он этого не подтверждал, но и не отрицал, в ответ на прямые вопросы и прозрачные намеки лишь растягивая до ушей свой большой рот и складывая губы ироническим сердечком. «Ах, душа моя! – восклицал он своим дребезжащим тенорком. – Стоит ли ворошить прошлое? Оно ушло и больше не вернется, а жизнь продолжается. Так давайте же вместе радоваться ей!»

Подобные восклицания обыкновенно сопровождались деликатным хлопком мастерски извлеченной из горлышка пробки и негромким шипением пузырящегося в хрустальных бокалах шампанского «Дом Периньон», что вкупе с жизнерадостной манерой поведения Льва Георгиевича действительно могло поднять настроение кому угодно.

Правда, те, кто знал его ближе и имел с ним деловые отношения, по возможности избегали обсуждения его превосходных личных качеств, а когда избежать такого разговора почему-либо не удавалось, высказывались о Льве Георгиевиче сдержанно и нейтрально. Это были люди, которые твердо знали: в людоедском оскале большой белой акулы тоже можно усмотреть сходство с широкой дружелюбной улыбкой, но расценивать эту улыбку как приглашение к фамильярности смерти подобно.

У Льва Георгиевича Волошина имелось хобби, о котором не подозревал никто из его знакомых: на старости лет он начал пописывать романы. Он издал под псевдонимом уже две книги; читатели размели их, как горячие пирожки, издатели потирали руки, подсчитывая прибыли, а Лев Георгиевич лишь молча усмехался своей лисьей улыбкой, дивясь людской глупости. О, его книги вовсе не были плохи, и глупость издателей и читателей заключалась вовсе не в том, что одни печатали, а другие покупали его опусы. Их общая ошибка была в ином: и те и другие полагали, что имеют дело с плодами фантазии вновь открытого таланта на поприще детективной литературы, в то время как книги Волошина, по сути, представляли собой лишь слегка беллетризованные, чуточку приукрашенные художественными деталями и описаниями мемуары непосредственного участника событий.

В данный момент Лев Георгиевич как раз предавался любимому занятию, которое доставляло ему несказанное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Ему нравилось выводить под вымышленными именами своих давних союзников и недругов, многих из которых давно не было в живых, а иные занимали высокие государственные посты или числились в так называемых олигархах. Ему ничего не стоило в живой, занимательной форме раскрыть шокированной публике кое-какие механизмы, приводящие в движение громоздкую и неповоротливую машину государства Российского; он точно знал, что кое-кому на самом верху эти откровения очень не понравятся, и заранее, еще до выхода в свет первой книги, позаботился о том, чтобы никакие ищейки не смогли напасть на его след. Нанятый им литературный агент пребывал в блаженном неведении по поводу того, с кем сотрудничает; гонорары от обеих изданных книг почти целиком пошли на сохранение инкогнито, но Льва Георгиевича деньги не интересовали: он развлекался, а за развлечения надо платить. И чем старше и состоятельнее ты становишься, тем дороже они тебе обходятся…

Волошин сидел в кабинете на втором этаже загородного дома, из широкого панорамного окна которого открывался вид на молодой сосновый бор. Второй этаж волошинского особняка можно было с чистой совестью именовать третьим, так как внизу разместились гараж и подсобные помещения, и редкая сосна из тех, которыми заросла большая часть его огромного участка, успела подняться достаточно высоко, чтобы испортить вид. Письменный стол был установлен таким образом, что хозяин, сидя за ним, располагался лицом к окну и мог, отдыхая от работы, насладиться пейзажем.

Купленный исключительно для литературных экзерсисов ноутбук чуть слышно шуршал вентилятором, вертикальная черточка курсора размеренно мигала в начале нового абзаца, приглашая заполнить белый лист экрана убористым пунктиром печатных строк. Волошин смотрел остановившимся взглядом поверх экрана на мокнущий под затяжным дождем сосновый лес. Сейчас, когда он не контролировал выражение лица, уголки его широкого рта опустились, нижняя губа брюзгливо оттопырилась, а брови сошлись к переносице. Глядя на это угрюмое, раздраженное лицо, уже никому не пришло бы в голову назвать его обладателя милейшим стариканом, а человек с неустойчивой психикой, пожалуй, мог бы и испугаться, ибо более всего Лев Георгиевич Волошин в данный момент смахивал на персонаж третьесортного фильма ужасов – не какими-то ярко выраженными уродствами, которых не имел, а именно выражением лица, в чертах которого, когда мимические мышцы расслабились, появилось что-то нечеловеческое.

Волошину не работалось – отвлекали посторонние мысли. Легализация и продажа контрабандного золота была лишь частью его бизнеса, и притом далеко не самой важной. Механизм поставок был отлажен, как швейцарский хронометр, и до недавнего времени действовал безупречно – как, впрочем, и все остальные составляющие того, что Лев Георгиевич порой шутливо именовал своим подсобным хозяйством. Он потратил годы на то, чтобы «подсобное хозяйство» могло успешно функционировать без его прямого вмешательства, и преуспел: дела шли как будто сами собой, а он мог с чистой совестью распевать комические куплеты, ходить под парусом в тропических широтах и писать мемуары.

И вдруг идеально отрегулированный, тщательно смазанный механизм дал странный сбой. Очередная партия контрабанды попросту не пришла, задержавшись в пути по неизвестной Льву Георгиевичу причине. Полученные им по этому поводу объяснения звучали туманно и неубедительно. Впрочем, ничего иного ждать было нельзя: переговоры велись по телефону, а новороссийский партнер Волошина, как и он сам, был не настолько глуп, чтобы доверять свои деловые секреты телефонной трубке. Новороссийск уверял, что задержка временная, что вызвана она чисто техническими причинами и что в ближайшие дни товар будет доставлен в столицу в наилучшем виде.

Лев Георгиевич прожил бурную жизнь и знал, что подобные накладки в бизнесе неизбежны, особенно если бизнес этот криминальный. У капризной Фортуны всегда наготове миллион нелепых случайностей, которые могут нарушить самые стройные планы и намертво заклинить ход событий. Однако всякий раз, когда кто-то из партнеров просил его подождать, не торопясь выполнить взятые на себя твердые обязательства, душу Льва Волошина начинали терзать сомнения самого неприятного свойства. А хуже всего было то, что в восьми из десяти случаев подозрения его оказывались небеспочвенными: ссылаясь на форс-мажорные обстоятельства, люди чаще всего попросту пытались его надуть.

В данном случае сделать это было технически несложно: достаточно найти другого партнера, который станет сбывать товар на более выгодных условиях, и дело в шляпе: доля поставщика автоматически увеличится, а Лев Волошин останется ни с чем.

Это было решительно недопустимо, тем более что в цепочке, по которой контрабандное золото текло в Москву, помимо Волошина, были задействованы и другие люди, перед которыми он тоже имел обязательства. У него хватило ума не торговать контрабандными ювелирными изделиями в своих собственных магазинах и антикварных лавках. Прибывая в Москву, тонкий ручеек новороссийского золота бесследно терялся в море ювелирных изделий, что составляли ассортимент целой сети крупных ювелирных гипермаркетов. Лев Георгиевич негласно, через цепочку подставных лиц, являлся ее совладельцем, но и только. Решающее слово, увы, было не за ним, и с этим приходилось считаться. Прибыль от реализации поступающего из Новороссийска товара, как и любая другая прибыль, была заранее подсчитана и распределена. Деньги не лежали без дела, они работали, и их несвоевременное поступление означало остановку в делах – увы, не одного только Льва Георгиевича Волошина, но и людей, от которых он во многом зависел. Волошин никогда даже не пытался узнать, насколько далеко и высоко тянутся нити деловых связей и взаиморасчетов, участником которых он являлся. Он достаточно пожил на свете, чтобы твердо усвоить: подобная информация может нанести непоправимый вред здоровью. Здоровьем же Лев Георгиевич привык дорожить, особенно теперь, когда жизнь ему улыбалась и все, чего бы он ни пожелал, было к его услугам.

Срыв очередной поставки, независимо от его причин, ставил благополучие Льва Георгиевича под угрозу. Положим, время пока терпело, но Волошин понимал: благодушествовать нельзя. Потому что неведение в такого рода делах страшнее самой грозной опасности. Ведь форс-мажор тоже бывает разный. Быть может, задержка, как и утверждает новороссийский партнер, действительно вызвана сугубо техническими причинами – например, мелкой аварией на корабле, поломкой радиобуя или не ко времени начавшимися в бухте военными учениями. Быть может, там, в Новороссийске, просто крутят динамо, пытаясь сбыть золотишко в обход Льва Георгиевича и его московских коллег. Но не исключен и третий вариант, согласно которому новороссийский партнер говорил с Волошиным по телефону под диктовку оперуполномоченного службы таможенного контроля, а то и ФСБ. Тогда наступившее затишье объясняется просто: Лев Георгиевич под колпаком, и не взяли его до сих пор только потому, что ищейки пытаются полнее установить его связи и круг лиц, принимающих участие в сделке. В этом случае дело не ограничится одними финансовыми потерями. За решетку Волошину не хотелось; кроме того, он не без оснований предполагал, что, угодив на нары следственного изолятора, не доживет не только до суда, но даже и до первого допроса: заинтересованные лица позаботятся о том, чтобы он ушел из жизни, не успев открыть рот. Смерть его будет болезненной, быстрой и грязной, как у раздавленного подошвой таракана, и все из-за того, что поверил человеку на слово – по телефону, даже не видя глаз собеседника и не имея возможности проверить, говорит он правду или беззастенчиво лжет…

Невеселые мысли хороводом вертелись в голове, и было совершенно ясно, что за компьютер он уселся зря: ни о каком вдохновении при таких условиях не стоило даже мечтать. Мерцание курсора напоминало издевательское подмигивание и вызывало глухое раздражение, которое только усиливалось при виде царившей снаружи, за окном, дурной погоды. По стеклу лениво сползали, оставляя за собой извилистые мокрые дорожки, капли набирающего силу дождя, мокрые кроны сосен глухо шумели под порывами ветра, что гнал по низкому серому небу рваные клочья дождевых туч. Закрывая файл, над которым работал, Лев Георгиевич уже не впервые за последнюю неделю подумал, что рано засел писать мемуары: оказывается, период его активности еще далеко не кончился, события опять, как встарь, требовали его личного вмешательства.

Прервав манипуляции с сенсорной панелью ноутбука, он выдвинул средний ящик письменного стола и заглянул внутрь. Вычищенный, смазанный, заряженный и готовый к бою пистолет лежал на виду, прямо поверх бумаг, тускло поблескивая воронеными плоскостями. В рукоятку была врезана золотая пластинка с дарственной надписью. Лев Георгиевич дотронулся до нее и тихо, без стука задвинул ящик. Стрелять было не в кого – по крайней мере, пока, – но вид оружия успокаивал. Эта металлическая штуковина по-прежнему могла решить массу проблем. Волошин не стрелял в людей уже давненько, и окружающие постепенно утвердились во мнении, что он стал для этого слишком стар и солиден. В этом была доля истины, но только Лев Георгиевич знал, насколько она мала. Он по-прежнему был готов поднести маловерам девятимиллиметровый сюрприз со стальным сердечником, и, похоже, миг, когда ему придется это сделать, был уже недалек.

Он вернулся к нехитрой процедуре выключения компьютера, и тут на столе зазвонил телефон. Волошин взглянул на озарившийся голубым светом дисплей беспроводной трубки и удивленно задрал мохнатую бровь: звонили из «Эльдорадо», что случалось нечасто, поскольку все, кто на него работал, знали: хозяин не любит, когда его беспокоят по пустякам. Следовательно, причина звонка была далеко не пустячной, и Льву Георгиевичу опять пришла на ум поговорка, гласящая, что лучшая новость – это отсутствие новостей.

– Ну, что там у вас опять стряслось? – недовольно проворчал он и нажал клавишу соединения.

Звонил управляющий салоном «Эльдорадо». Фамилия его была Коновалов, а звали его Фидель – если быть точным, Фидель Аркадьевич. Надо полагать, родители Фиделя Аркадьевича Коновалова были без ума от товарища Кастро, раз наградили своего отпрыска имечком, при одном воспоминании о котором Волошин с трудом сдерживал смех. При этом человеком Фидель Коновалов был полезным, а порой и просто незаменимым. Оценив его деловые качества, Волошин приблизил его к себе и, накопив на него компромат в количестве, достаточном для того, чтобы упечь за решетку лет на двадцать (о чем Коновалов был своевременно поставлен в известность), ввел в круг доверенных лиц. Этот тип, физиономия которого по своей невыразительности могла соперничать с придорожным камнем, был полностью в курсе того, каким путем контрабандное турецкое золото попадает на прилавки столичных магазинов, и служил хозяину верой и правдой, как цепной пес.

– Что у тебя, Фидель? – спросил Лев Георгиевич, с удовольствием ощущая всегдашний прилив веселого, юмористического расположения духа, неизменно наступавший, стоило ему произнести или хотя бы просто вспомнить это имя – Фидель Коновалов.

Впрочем, уже после нескольких произнесенных Коноваловым фраз лисья улыбка Льва Георгиевича погасла, уступив место выражению угрюмой сосредоточенности. Завмаг был тертый калач и, как всякий разумный человек, не доверял телефону, поэтому его сообщение звучало, как рассказ о забавном недоразумении. Повествование о визите загорелого дочерна кавторанга, имевшего наглость утверждать, что он прибыл прямиком из Мурманска, действительно смахивало на анекдот, но и рассказчик, и слушатель прекрасно понимали, что никаким анекдотом тут и не пахнет.

Теоретически кавторанг мог говорить правду. Военные корабли сплошь и рядом уходят очень далеко от родного причала, и стоянки в иностранных портах для них не такая уж редкость. Приобрести в той же Турции, Сирии или Египте килограмм-другой золотых украшений и протащить этот груз в Россию на борту какого-нибудь ракетного крейсера или эсминца для морского офицера в чине капитана второго ранга – плевое дело. Ну, подвернулся человеку случай заработать лишнюю копейку – почему бы и нет? Кто его за это осудит? И способ превратить золото в деньги кавторанг избрал правильный. А что повел дело глупо, как последний дилетант, так это вполне объяснимо: кто, в конце концов, его учил торговать контрабандой? То, с какой детской непосредственностью он выложил все о себе и своих планах первому попавшемуся хлыщу за прилавком ювелирного салона, как раз говорило в его пользу – в том случае, разумеется, если он не лгал.

Но он, вероятнее всего, врал напропалую. Сочетание слов «военный моряк» и «золото» автоматически вызывало у Волошина (и у Фиделя Коновалова тоже) ассоциацию с Новороссийском, а шоколадный южный загар визитера прямо указывал вовсе не на Белое, а как раз таки на Черное море. А раз так, этот незнакомый морячок, скорее всего, имел прямое отношение к задержке груза, которого здесь, в Москве, давно заждались.

Оставалось только понять, что это за отношение. Кавторанг предположительно служил в Новороссийске, как и племянник Льва Георгиевича, Алексей. Поэтому, если бы он действительно хотел реализовать случайно попавшее к нему в руки золото через родственника своего сослуживца, у него не было бы никакой нужды делать вид, что ищет следы потерявшегося приятеля в Москве. Он бы просто обратился к Алексею, и все. Правда, тогда Лешку пришлось бы взять в долю. Может быть, дело в этом? Но вдруг это никакой не моряк, а переодетый моряком оперативник?

Поразмыслив с минуту, он приказал Коновалову пока ничего не предпринимать и ждать звонка. Прервав соединение, Лев Георгиевич позвонил в Новороссийск.

Ему ответили сразу, как будто собеседник давно ждал звонка. Со своей всегдашней обходительностью поинтересовавшись его здоровьем, погодой и всем прочим, Волошин перешел к делу.

– Душа моя, – сказал он, – у нас тут случилось довольно странное происшествие. Приехал какой-то морячок – говорит, что с Северного флота, но, судя по загару, от вас – и, если я все правильно понял, пытается продать мне мой же товар. Ты не знаешь, в чем тут дело?

– Думаю, что знаю, – вопреки ожиданиям Льва Георгиевича, совершенно спокойно и даже как будто с улыбкой ответил собеседник. – Морячок, да? Кавторанг, нос крючком, голова бритая?

– Он самый, – осторожно подтвердил Волошин, не понимая причин этой веселости.

– Наплевать и растереть, – решительно произнес голос в трубке. – Он просто дурак. Товар уже у меня, доставлю буквально на днях.

– Это правда? – усомнился Волошин.

– А зачем мне врать? От добра добра не ищут, Лев Георгиевич.

– Что ж, это хорошая новость. Первая хорошая новость за целую неделю. А с этим кавторангом что прикажешь делать?

– В землю закопать и надпись написать, – предложил собеседник и сразу же жизнерадостно захохотал, давая понять, что это была всего лишь шутка. – Гоните вы его к чертям собачьим! И что за человек такой, прости господи! В любую щель без мыла влезет, всюду нос свой сунет, как будто своих дел нет…

– Все понятно, – сказал Волошин.

Ему действительно было все понятно. Новороссийский партнер, как и Коновалов, был не склонен к пустой болтовне, и его шутливый тон мог обмануть кого угодно, но только не Льва Георгиевича. То, что для постороннего слушателя звучало как набор шуток и бессмысленных сетований, на самом деле являлось конкретной информацией и не менее конкретным советом: этот человек опасен, поскольку пытается узнать то, что ему знать не положено, и его лучше всего тихо убрать.

Распрощавшись с партнером, который только что в очередной раз доказал свою состоятельность и надежность, Лев Георгиевич набрал другой номер и, дождавшись ответа, сказал:

– Послушай, Володя, подъехал бы ты к Фиделю. У него там мусор скопился, надо убрать. Он покажет где. Давай прямо сейчас, душа моя, людям же работать неудобно.

Закончив короткий разговор, он откинулся на спинку кресла. Губы его опять сами собой сложились сердечком, уголки их приподнялись кверху, свидетельствуя о прекрасном расположении духа. Лев Георгиевич чувствовал, как к нему мало-помалу возвращается вдохновение. Глядя на мокнущие под дождем сосновые кроны, он представлял, как опишет сцену убийства в третьеразрядной подмосковной гостинице – сцену, которой он, конечно, не увидит, но может вообразить себе до мельчайших подробностей и описать так, что даже у человека с очень крепкими нервами побегут по телу мурашки и зашевелятся волосы на голове. Со временем эта сцена займет достойное место в одной из его новых книг, которая будет называться… ну, скажем, «Золотой капкан».

Глава 11

Когда Виктор не вернулся и утром, Одинцов принял волевое решение: будь что будет, а сеть-ловушку из трюма «Резвого» надо убирать. Не хватало еще, чтобы в ней действительно кто-нибудь запутался и умер от удушья, пока он будет отсыпаться!

Судя по тому, что до сих пор никто не попытался проникнуть в трюм буксира, отставной кавторанг Зимин был прав: их засаду засекли и рассекретили, а стало быть, она и впрямь бесполезна. Теперь куда важнее не дать преступникам проникнуть на дачу Машкова и обчистить сейф. Хорош он будет, если золото уведут у него из-под носа, пока он караулит под водой груду ржавого железа!

Разобравшись с приоритетами, Иван сплавал к буксиру, обезвредил свою ловушку, забрал брошенные накануне дыхательные аппараты и вернулся на берег. Когда он, увешанный снаряжением, как новогодняя елка игрушками, появился из воды, его взору предстала знакомая картина: примостившись среди камней на краю пляжа, следил сразу за тремя поплавками, покуривал и дружески улыбался ему сосед Машкова по даче, отставной кавторанг Павел Андреевич Зимин. Иван снова подумал, что Машка был прав, посвятив соседа в их общую тайну: мужиком Павел Андреевич оказался неглупым и правильным, советы подавал дельные, да и скрыть от него возню вокруг «Резвого» все равно бы не удалось, коль скоро он чуть ли не круглые сутки торчит с удочками на пляже, который служит отправной точкой их подводных вылазок.

– Что, решил смотать удочки? – спросил Зимин, заметив торчащую под мышкой у Одинцова свернутую сеть.

– Витька куда-то запропастился, – сообщил Иван. —Не могу же я круглые сутки за этой хреновиной следить! А оставить все как есть – это же готовый покойник!

– Это правильно, – согласился Зимин. Он вынул из воды одну из удочек, придирчиво осмотрел наживку, поплевал на нее и снова забросил в воду. – Так, говоришь, Витька у тебя потерялся? Вот ведь орангутанг! Здоровенный же лоб, а ответственности ни на грош! Так это, значит, он вчера вечером на отцовской машине укатил. А я думал, Юрка…

– Юрка в Москве, – просветил его Иван. – В командировке.

– А, – протянул Зимин, – тогда понятно, с чего это вдруг нашего мичмана с якоря сорвало. Юрка его еще както в узде держит, а без него это не мужик, а дитя малое – что хочу, то и ворочу. Да и то, чуть что не по нему, сразу претензии: я-де тебе не родной, вот и обращаешься со мной, как с приблудным псом…

Одинцов удивленно хмыкнул, опуская на гальку тяжелые дыхательные аппараты.

– Я думал, он шутит…

– Это он теперь шутит, – вздохнул Зимин. – Вернее, делает вид, что шутит. А вообще у него эта присказка с детства – с тех пор, как ему в детском саду какая-то сволочь объяснила, что он у Машковых не родной сын, а приемный. Юрка, конечно, жаловаться не станет, но горя они с этим пацаненком хлебнули. И еще хлебнут, помяни мое слово.

– Да ладно вам, Павел Андреевич, – сказал Одинцов. – Мне он показался нормальным парнем. Дело молодое. Перебесится, и будет полный порядок.

– Может, ты и прав, – с сомнением в голосе согласился Зимин. – Я уж давно примечаю, что молодежь от поколения к поколению все позже взрослеет. На иного посмотришь – тридцать лет мужику, а он пацан пацаном, ни солидности в нем, ни надежности, хоть ты с ложечки его корми!

– Плохи те родители, которые ребенка до пенсии прокормить не могут, – чтобы не спорить, ввернул Одинцов слышанную где-то присказку.

– Хорошо тебе смеяться, холостому да бездетному, проворчал Зимин. – Хочешь добрый совет? Не женись ты, Ваня, не надевай на шею хомут! Я вот про свою покойницу слова худого не скажу. А все-таки, бывает, вспомнишь, как жили, и диву даешься: на кой ляд мне это было надо? Кругом жизнь кипит, девчата по улицам ходят, ножки – так бы и съел! А ты, как лошадь в шорах, идешь мимо и смотришь прямо по курсу. Шаг вправо, шаг влево – побег, прыжок на месте – попытка улететь… Детей бог не дал, и на том спасибо. Вот, говорят, дети, мол, – божий дар, без них-де никак невозможно. А по мне, так это с ними невозможно, а без них очень даже хорошо. Ведь что родители от них, кроме нервотрепки, имеют? Да ничего! Стакан воды в старости подадут? Во-первых, это еще как повезет, а во-вторых, не нужен он мне, стакан этот, такой ценой! Короче, цени свободу, Ваня, дороже ее у тебя, сокол, ничего нет.

– Спасибо за совет, – улыбнулся Одинцов, – приму к сведению.

– Прими лучше к исполнению, – сказал Зимин.

– Там видно будет. Да у меня и на примете пока никого нет. А вы, часом, не знаете, где может быть Виктор?

– Даже предположить не могу, – решительно заявил Павел Андреевич. – Баров да дискотек в городе навалом, а уж о бабах я и не говорю. Ищи ветра в поле!

– А какие-нибудь телефоны? Друзей, сослуживцев, знакомых… баб?..

– Откуда? – пожал плечами отставник. – Не думаю, что эти номера даже у Юрки имеются. А ты ему самому-то звонил?

– Юрке?

– Юрку раньше времени беспокоить незачем, да и чем он тебе, в Москве сидя, поможет? Витьке!

– Витьке звонил. Вчера звонил, сегодня утром звонил – не отвечает.

– Точно, с бабой, – авторитетно заявил Зимин. – Это его манера: как с бабой в самоволку, так мобильник выключает. Чтобы, стало быть, не беспокоили.

– Я примерно так и понял, – кивнул Иван. – Только беспокоюсь, как бы чего не вышло. Что я тогда Юрке скажу?

– А ты не беспокойся. Мужик взрослый, ты ему не нянька. Да и что с ним может случиться? Его тут каждая собака знает. А если встрял во что-то, какой с тебя-то спрос? Где тебе за всем сразу уследить?

– Ну да, конечно, – без энтузиазма согласился Одинцов и, подхватив поклажу, полез в гору.

Поднявшись наверх, он обернулся. Внизу, как обычно, синела бухта, маяк на дальнем мысу отчетливо белел на фоне голубого безоблачного неба. На горизонте маячили затянутые сизым маревом силуэты стоящих на внешнем рейде военных кораблей. Одинцов вздохнул: его тянуло поскорее приступить к своим служебным обязанностям, которые казались простыми и милыми сердцу по сравнению с тем, чем приходилось заниматься во время так называемого отпуска, устроенного ему Машковым.

Вернувшись в дом, он свалил в кладовку снаряжение, переоделся в сухие шорты, закурил, нашел мобильник и снова набрал номер Виктора. Прослушав надоевшую сказочку про недоступного или отключенного абонента, раздраженно швырнул трубку на диван и повалился следом, дымя, как паровоз, и мысленно обещая устроить юному шалопаю веселую жизнь – пусть только вернется, ему небо с овчинку покажется! И ссылки на то, что Иван Одинцов ему не родной, уже не помогут – он ему действительно не родной и даже, черт возьми, не приемный, а просто старший по званию. Ишь ты, сиротка!

В холодильнике было хоть шаром покати – за своими заботами и хлопотами Иван совершенно забыл о необходимости совершить очередную фуражную экспедицию.

– А, чтоб тебя! – сказал он пустому холодильнику. —Что мне теперь – разорваться?

Вспомнив о своих обязанностях, выполнение которых действительно требовало его одновременного присутствия в разных местах, Одинцов с ворчанием откинул половик и полез в подвал. Сейф, как и накануне вечером, выглядел нетронутым и был надежно заперт. Подергав ручку, Иван привел в порядок шкаф, снял с полки литровую банку с какимто консервированным салатом и поднялся наверх.

Салат оказался по-настоящему вкусным, хотя к нему явно не хватало хлеба, а в идеале еще и чего-нибудь мясного хотя бы магазинных пельменей, если не найдется чего-то более удобоваримого. Вяло подумав о том, что надо бы все-таки прогуляться до магазина, Одинцов повалился на диван. Он устал, не выспался, а первый голод был уже утолен, так что магазин мог и подождать. Докурив сигарету, он тщательно погасил окурок в пепельнице и закрыл глаза.

Проснулся он от умопомрачительного запаха жареной рыбы. На сковороде скворчало масло, деликатно побрякивала кухонная утварь, и кто-то осторожно, стараясь не разбудить спящего, передвигался по кухне. Одинцов сел на диване, протер кулаками заспанные глаза и посмотрел в окно. За окном уже начало смеркаться, в небе горела узкая полоска заката, из чего следовало, что он проспал весь день. Только осознав этот факт, Иван понял, насколько вымотался за прошедшую неделю.

Челюсти раздирала свирепая зевота. Сейчас было бы очень неплохо выпить чашечку горячего крепкого кофе без сахара, но кофе, как и все остальное, кончился еще утром. Зато сигареты были под рукой, и Одинцов закурил, мимоходом отметив про себя, что стал слишком часто баловаться дымком.

Сигаретный дым подействовал на него, как на любого другого не злоупотребляющего никотином, только что проснувшегося человека – то есть лучше любого кофе. Он ударил по легким и в мгновение ока прочистил мозги. Мир обрел ясность и четкость очертаний, и Одинцов двинулся на кухню, чтобы посмотреть, кто это там хозяйничает – уж не вернувшийся ли с повинной Виктор? Рыба пахла так, что у Ивана текли слюнки, но он твердо решил устроить юному шалопаю хорошую выволочку. Машкову он, конечно, жаловаться не станет, но господину мичману знать об этом вовсе не обязательно – пусть потрясется, предвкушая будущий разнос. А уж потом можно будет и поесть, и даже, может быть, принять сто граммов под хорошую закуску…

Выйдя на кухню, он первым делом увидел те самые сто граммов, о которых только что подумал, точнее, целых поллитра в запотевшей, со льда, узкогорлой бутылке. Конденсат извилистыми струйками сбегал по стеклу, и на столе вокруг бутылки уже собралась небольшая лужица. Лампа под желтым, с тяжелой бахромой абажуром была включена, и под ней клубился сизый кухонный чад, что поднимался над вместительной сковородой. У плиты, конечно же, орудовал вовсе не Виктор, а Павел Андреевич Зимин. С бутылкой на столе соседствовали буханка хлеба, блюдечко с нарезанной колбасой, несколько крупных спелых помидоров и влажный пучок зеленого лука.

– Проснулся? – не оборачиваясь, спросил от плиты Зимин. – Мой руки и за стол.

– Витьки нет? – зевая, спросил Иван.

– Не появлялся, – коротко и исчерпывающе, по-военному, откликнулся бывший кавторанг.

– Черт, – проворчал Одинцов и взял с подоконника мобильник.

Телефон Виктора по-прежнему находился вне зоны действия сети. «Сколько можно трахаться?» – с недоумением и тревогой подумал Иван. Остатки сна незаметно улетучились. Он рассеянно сунул телефон в карман шортов и стал умываться над старой жестяной раковиной, по ходу дела думая, как быть дальше.

Зимин брякнул на стол керамическую подставку и водрузил сверху шипящую, скворчащую и плюющуюся брызгами кипящего масла сковороду с рыбой. Иван уселся за стол; Павел Андреевич налил ему водки и подвинул вилку.

– Что делать думаешь, кап-три? – спросил он, глядя, как Одинцов ест.

– В магазин сходить надо, – ответил тот с набитым ртом.

– Во-первых, пока ты дрых, магазин уже закрылся, —проинформировал его Зимин. – А во-вторых, я тебя не о том спрашиваю.

Иван криво пожал одним плечом, отправил в рот очередной кусок рыбы и неопределенно покрутил вилкой.

– Честно говоря, не представляю. Машков вернется послезавтра, а где искать Витьку, ума не приложу. Полагаю, придется все-таки ему позвонить. Ведь уже, считай, сутки, как парня нет. Хорошо, если просто загулял. А если мы с вами ошиблись в расчетах и нас начинают по одному убирать? А если его захватили в заложники и сейчас пытают, стараясь узнать, где золото? А он, между прочим, об этом чертовом золоте даже не слышал.

– Да, дела невеселые, – вздохнул Павел Андреевич. —Даже и не знаю, что тебе посоветовать. С одной стороны, как я уже говорил, – ну, чем тебе Юрик из Москвы поможет? Только разволнуется понапрасну, а у него там дела, переговоры… А с другой, если Витька не найдется, он нам обоим головы оторвет за то, что не предупредили, и будет прав. А ты говоришь – дети… Маленькие детки – маленькие бедки, большие детки – сам видишь… Честно говоря, не хотел бы я с Юриком местами поменяться. Он и моложе, и жена у него красавица, и карьера на взлете, а – нет, не хотел бы. Сын шалопай, на службе неприятности…

Он выпил водки и с задумчивым видом захрустел зеленым луком. Одинцов немного помедлил, пытаясь понять, что же конкретно посоветовал ему отставной кавторанг, ничего не понял и решил действовать по своему усмотрению. Отложив вилку, он достал из кармана телефон и набрал номер Машкова. В трубке запели электронные трели соединения, потом потянулись длинные гудки – телефон кавторанга, по крайней мере, был включен и находился в зоне доступа.

Потом Машков ответил, но разговора не получилось: не дав приятелю открыть рта, кавторанг произнес пару коротких фраз и прервал соединение.

Одинцов медленно опустил замолчавшую трубку на стол и усилием воли заставил себя разжать закаменевшую, будто сведенную судорогой ладонь. Телефон негромко стукнул, коснувшись застиранной скатерти. Вид у Ивана, наверное, был достаточно красноречивый, потому что Зимин перестал жевать и, подавшись вперед, спросил:

– Что?..

– Сказал, что перезвонит, – деревянным голосом отозвался Иван. – Сказал, ему сейчас некогда – его мочить пришли.

– Может, это шутка? – предположил Павел Андреевич.

– Ничего себе шуточки. Да и голос у него…

– М-да, – сказал Зимин. – Да ты сядь, Ваня. Пешком к нему в Москву все равно не поспеешь – далековато.

Только теперь обнаружив, что стоит во весь рост и, кажется, действительно собрался куда-то бежать и что-то такое делать, Иван Одинцов медленно опустился на табурет. Аппетит у него пропал начисто, а перспектива провести в бездействии бог знает сколько времени приводила его в отчаяние.

В сгустившихся сумерках за окном раздался тоскливый и протяжный вопль корабельной сирены, заставив мужчин непроизвольно вздрогнуть.

* * *

Добившись в ювелирном салоне того, что казалось ему успехом, кавторанг Машков вернулся на электричке в подмосковный городок, где у него были дела на местном радиозаводе, и посвятил остаток дня решению вопросов, в которых хоть что-то смыслил. Это оказалось достаточно хлопотным занятием, и связанные с расследованием проблемы вылетели у кавторанга из головы.

Когда заводское начальство, окончив рабочий день, радостно разлетелось по домам, брызнув во все стороны, как высыпавшаяся из охотничьего патрона утиная дробь, Машков оказался предоставленным самому себе. Вернувшись в холодный, сырой и прокуренный гостиничный номер, он кое-как развесил на просушку свое пострадавшее от столичной погоды военно-морское облачение, натянул сухие джинсы и майку и попытался предаться заслуженному отдыху, то есть повалился в продавленное кресло, закурил и включил телевизор.

Немедленно выяснилось, что из сиденья выпирает пружина, что телевизор с грехом пополам показывает три программы, что смотреть по всем трем решительно нечего, а если бы и было, кавторанг все равно ничего не понял бы из увиденного – сосредоточиться на экранном действе мешали мысли, которые, будто проснувшись, так и лезли в голову, казалось, со всех сторон, как пираты, берущие на абордаж груженный золотом галион. Да, вот именно золотом; стоило на минутку закрыть глаза, как перед мысленным взором начинали мельтешить золотые финтифлюшки, вспыхивающие острым бриллиантовым блеском, словно голова кавторанга и впрямь превратилась в набитую чужими драгоценностями шкатулку. Кроме того, кавторангу хотелось есть, и с каждой минутой чувство голода усиливалось.

В чемодане у него все еще лежали остатки взятой в дорогу снеди – пара бутербродов с сухой колбасой и одно раздавленное почти в лепешку крутое яйцо. Машков представил себе эту убогую трапезу на расстеленном поверх гостиничной салфетки газетном листе, и его перекосило от омерзения. В конце концов, он не какой-нибудь бомж, а военно-морской офицер! Стоило ехать в Москву, чтобы просиживать вечера в отсыревшем, провонявшем табачным перегаром номере! Тут, конечно, не Москва, а Подмосковье, но это даже к лучшему: рестораны водятся и здесь, а цены в них, надо думать, как-нибудь пониже, чем на Арбате. И потом, что такое два бутерброда и одно яйцо для здорового мужика в расцвете сил?

Машков сунул ноги в сырые туфли, набросил легкую спортивную куртку, рассовал по карманам деньги, документы и мобильный телефон и покинул номер, заперев хлипкую дверь двумя оборотами ключа. Настроение у него поднялось; немного огорчало, что роскошная черная форма осталась висеть на спинках гостиничных стульев, но, с другой стороны, это тоже неплохо: гражданская одежда, как представлялось кавторангу, шла ему как корове седло, а это исключало соблазн завести знакомство с какой-нибудь симпатичной дамочкой. Не то чтобы кавторанг Машков был ловеласом, но ему нравилось производить на женщин впечатление, а это, в свою очередь, не могло понравиться жене, которую он горячо и искренне любил, а главное, уважал.

На улице по-настоящему лило. Ввиду неблагоприятных погодных условий Машков решил, что от добра добра не ищут, и направил стопы в гостиничный ресторан, куда можно было попасть, не выходя под дождь.

Ресторан оказался не ахти каким. У Машкова сложилось впечатление, что царивший в обеденном зале тусклый рассеянный полусвет призван не столько создать интимную обстановку, сколько скрыть затаившуюся по углам грязь. Музыка, как водится в подобных местах, играла чересчур громко; на танцполе неуклюже топтались две пары того сорта, что можно встретить только в гостиничном ресторане да еще, быть может, на деревенской дискотеке, – пьяные парни в тренировочных костюмах и размалеванные, как индейцы на тропе войны, дурно одетые девицы с плохими фигурами и одинаково тупым выражением лица. Больше половины столиков пустовало, но официантку при этом пришлось ждать минут пять, и Машков опять пожалел, что на нем нет блестящего мундира, который если и не располагал к нему людей, то, по крайней мере, привлекал внимание.

Наконец ему удалось сделать заказ. Немолодая и отчегото очень сердитая официантка, независимо покачивая костлявыми бедрами, удалилась в сторону кухни. Одинцов закурил и откинулся было на спинку стула, но тут ему пришло в голову, что было бы неплохо помыть перед едой руки.

Дверь, что вела в туалет, располагалась в вестибюле. Здесь было светло, сильно накурено и пахло дождем. На ковровой дорожке виднелись мокрые отпечатки подошв, снаружи по огромному, от пола до потолка, оконному стеклу ползли, сверкая в свете уличных фонарей, дождевые капли. На диванчике с потрепанной матерчатой обивкой, что стоял напротив зеркальной стены, сидели, развалившись в привольных позах, четверо молодых, спортивного телосложения людей в темных брюках и одинаковых кожаных куртках. Они курили и о чем-то разговаривали, время от времени принимаясь громко, на весь вестибюль, хохотать. На плечах кожаных курток поблескивали мелкие капельки воды, коротко остриженные волосы на макушках слиплись мокрыми сосульками, издалека напоминая ежовые иголки. Словом, ребятки были еще те, и Машков, открывая дверь туалета, мимоходом подивился этому зрелищу: подобных компаний он не видел уже давненько – если хорошенько все припомнить, то лет десять, а может, и все пятнадцать. Нынче таких красавцев увидишь разве что по телевизору, в уже успевшем устареть сериале про братву середины девяностых годов прошлого века…

Машков как раз прикидывал, сможет ли открыть кран и пустить воду в раковину, не подцепив при этом какую-нибудь инфекцию, когда у него за спиной открылась дверь. Зеркало над раковиной было разбито, от него остался лишь прямоугольник грязноватой фанеры с металлическими язычками креплений по краям. Кавторангу отчего-то вспомнились четверо крепышей в вестибюле, где по странному стечению обстоятельств не было ни швейцара, ни охранника, ни хотя бы спасающегося от дождя милицейского патруля. Воспоминание было не то чтобы пугающее, но достаточно неприятное; Машкову захотелось обернуться, но он вместо этого стал смотреть на никелированную головку водопроводного крана, в которой, как в кривом зеркале, отражались изломанные, трудно поддающиеся идентификации цветные пятна. Одно из этих пятен имело знакомый тускло-черный цвет и двигалось. Направление и в особенности скорость этого движения Машкову не понравились; к тому же, хотя вошедший и пытался ступать бесшумно, тренированное ухо кавторанга без труда уловило шорох стремительно приближающихся шагов.

В самый последний миг он уклонился от удара, поймал вынырнувшую из-под локтя руку с ножом за запястье и сильно дернул вперед, продолжая и ускоряя ее движение. Нож с лязгом воткнулся в кафельную стену и забренчал, свалившись в раковину; нападавший заорал от боли в вывихнутой кисти, но тут же замолчал, получив страшный удар локтем в лицо, и отлетел назад, к дверям.

Теперь Машков обернулся. Вся компания уже была в сборе – те самые четверо в кожаных куртках, что курили в пустом вестибюле. Судя по тому, что первый из них попытался, не вступая в переговоры, ударить Машкова ножом в спину, намерения у ребят были самые серьезные, и их буквально распирало от решимости претворить эти намерения в жизнь. Машков мельком разглядел кастет и еще один нож – серьезный, охотничий, а не китайскую поделку из стали, выплавленной где-нибудь на заднем дворе. Камикадзе, совершивший попытку проткнуть у него в спине дырку, лежал на полу и не подавал признаков жизни. Ребят осталось трое; это было смешно, но они этого не знали и чувствовали себя хозяевами положения.

Машков развеял это заблуждение, без затей ударив переднего кулаком в нос. В его боевом арсенале имелись куда более тонкие, сложные и изящные способы нанесения увечий голыми руками и ногами, но он решил не мудрить. В данном случае ему приходилось иметь дело с обыкновенными быками, которым вполне хватало самых примитивных ударов – правда, нанесенных с такой силой и скоростью, что глазу неподготовленного человека было нелегко за ними уследить.

Крепыш в черной кожанке подтвердил его догадку, мирно улегшись на пол рядом со своим товарищем. Затылок его при этом с отчетливым и очень неприятным треском ударился о кафельную плитку. Это напоминало хлесткий звук удачного бильярдного клапштоса и наводило на мысль о сотрясении мозга – естественно, если таковой имелся внутри данной черепной коробки.

Перед глазами с тихим шелестом мелькнуло широкое, любовно отполированное лезвие. Машков небрежно отдернул голову, спасая глаза, и провел прием. Нож описал в воздухе дугу и со звоном упал в угол, а его владелец, описав дугу в противоположном направлении, с грохотом вышиб дверь кабинки и уснул в обнимку с унитазом.

– Советую подумать, стоит ли делать следующий шаг, – дружелюбно сказал Машков последнему оставшемуся на ногах налетчику, который нерешительно замер на полпути от входной двери. – И не надо ничего оттуда вынимать, – добавил он, заметив, что бритоголовый крепыш очень характерным жестом запустил правую руку за отворот кожанки. – Игрушка может сломаться, да и рука, не ровен час, тоже…

В это время у него в кармане вдруг ожил мобильный телефон.

– Минуточку, – попросил Машков, вынимая аппарат. – Я отвечу. Вдруг что-то важное? А ты пока подумай.

Он взглянул на дисплей и усмехнулся: звонил Одинцов. «Видно, новости не терпится узнать», – подумал кавторанг и нажал клавишу соединения.

– Привет, – не дав Ивану открыть рот, сказал он. —Прости, я сейчас немного занят…

Крепыш в черной кожанке вынул из-за пазухи руку. В руке был ТТ с длинным глушителем.

– Меня тут мочить пришли, – закончил Машков, – так что я тебе потом перезвоню.

– С того света, – передергивая затвор, уточнил крепыш. До него было добрых четыре метра, и Машков понял, что не допрыгнет.

– Я не верю в загробную жизнь, – сообщил ему кавторанг, – и всегда выполняю обещания.

С этими словами он бросил в противника мобильный телефон. Крепыш начал поднимать свободную от пистолета руку, чтобы прикрыть лицо, но реакция у него была средненькая, и со стороны все это напоминало попытку фанерной мишени увернуться от винтовочной пули. Телефон ударил его точно в середину лба и развалился на куски. Удар был слишком слабым, чтобы свалить с ног накачанного московского быка, но он сделал свое дело: боец на долю секунды потерял Машкова из вида, и этого хватило. В следующее мгновение кавторанг очутился рядом с ним; рефлекторное сокращение мышц заставило согнуться лежавший на спусковом крючке ТТ палец, и пуля отколола кусок кафеля со стены над умывальником. Машков аккуратно вынул пистолет из ослабевшей ладони и спрятал за пояс, имея в виду как можно скорее выкинуть его на помойку, а еще лучше – в какой-нибудь водоем. После этого он выпустил своего противника, и тот безвольно повалился на пол.

Телефон пострадал не так сильно, как можно было ожидать. У него отлетела задняя крышка и выпал аккумулятор. Все это было собрано в два счета, визуально обследовано и признано исправным. Не хватало только SIM-карты; поискав глазами, Машков обнаружил искомое в полутора метрах от себя, на решетке сливного отверстия в полу. Карточка лежала поперек горизонтального железного прута и, похоже, ждала только подходящего момента, чтобы провалиться в щель. Этот миг настал, когда Машков за ней потянулся: «симка» качнулась, будто в нерешительности, и беззвучно канула в темноту.

Кавторанг нагнулся над забранной чугунной решеткой прямоугольной дырой в полу. Решетку можно было без труда удалить, но между прутьями поблескивала темная мутная вода. Оттуда разило какой-то дрянью; Машков поморщился и спрятал бесполезный телефон в карман, подумав, что выполнить данное Одинцову обещание будет не так просто.

– Ничего, – сказал он вслух, обращаясь к лежащим в живописных позах недвижимым телам, – «потом» – понятие растяжимое. Перезвоню позже, ничего ему там не сделается.

Приняв решение, он все-таки вымыл руки – тщательно, с мылом, и притом трижды – и, насвистывая сквозь зубы какой-то жалобный мотивчик, покинул туалет. В вестибюле по-прежнему было пусто, под потолком стыло облако табачного дыма. Удовлетворенно кивнув, Машков вернулся в обеденный зал и с некоторым удивлением обнаружил, что заказанный стейк уже дожидается его на столе.

– Приятный вечерок, – сообщил кавторанг отбивной, выпил рюмку водки, вооружился ножом и вилкой и набросился на еду, при каждом движении ощущая, как упирается в живот твердая рукоять пистолета.

Глава 12

На открытой террасе приморского ресторана ввиду раннего времени было малолюдно. Собственно, ресторан еще не открылся, и большинство столиков негостеприимно ощетинилось ножками поставленных на них вверх ногами стульев. Мелкая ленивая волна тихо плескалась о каменный парапет набережной, над поверхностью воды с тоскливыми пронзительными криками носились чайки. Некоторые из них покачивались на волнах неподалеку, явно ожидая подачки. Ветер трепал парусиновый тент навеса и уголки скатерти, которой был накрыт единственный занятый столик.

За столом сидели двое. Одному из них на вид было лет тридцать пять. Лицо у него было одутловатое и недовольное, жидкие пряди когда-то роскошных русых кудрей едва прикрывали наметившуюся на макушке изрядную плешь. Он был одет в светлые брюки спортивного покроя и легкую белую рубашку с коротким рукавом. На углу стола перед ним лежала темная дерматиновая папка на «молнии», с которой он не расставался, казалось, даже ночью. Звали его Василием Степановичем Жигаловым; он служил следователем в военной прокуратуре Новороссийска, имел чин капитана и мечтал поскорее дослужиться до майора. Разумеется, столь скромное звание не являлось пределом его мечтаний, просто Василий Степанович был реалистом и привык осуществлять свои планы постепенно, пункт за пунктом.

Его собеседник тоже был одет в штатское, но подчеркнутая аккуратность в одежде и выправка, хорошо заметная, даже когда он сидел, выдавали в нем военного. На переносице у него поблескивали темными стеклами большие солнцезащитные очки, а на губах играла улыбка, в которой не было ни капли веселья или дружелюбия. Подобные улыбки обычно служат эквивалентом гримасы; так улыбаются, когда хотят сообщить собеседнику, что дела его плохи.

Жигалов демонстративно посмотрел на часы, чтобы напомнить о своей занятости, и, нетерпеливо барабаня кончиками пальцев по дерматиновой папке, спросил:

– Зачем звал, Кит?

– Решил позавтракать в приятной компании, – сообщил тот, кого он назвал Китом. – Выпить кофейку, побалакать о погоде… А что, ты не рад?

– Рад, рад, – сказал Жигалов с гримасой, которая противоречила его словам. – Только, если у тебя нет ко мне никакого дела, я не понимаю, зачем лишний раз светиться вместе.

– А что такое? – удивился Кит. – Мы из одного гарнизона, сто раз пересекались по службе, и каждая собака знает, что мы знакомы. Так почему бы двум знакомым, случайно встретившись в городе, не попить кофейку?

Будто вызванный из небытия его словами, рядом со столиком беззвучно возник официант. Он поставил перед каждым из клиентов блюдечко с дымящейся чашкой и так же беззвучно испарился. Кит пригубил кофе, одобрительно кивнул, добавил кусочек сахару и стал размешивать его, деликатно позвякивая ложечкой.

– Как там наш матросик? – спросил он будто бы невзначай. – Еще не признался?

– Молчит, – буркнул Жигалов и шумно отхлебнул кофе. – Ты что, за этим меня позвал? Мы же договаривались: будут новости – сообщу.

– Ситуация изменилась, – сообщил Кит. – Я подумал, что тебя надо проинформировать, тем более что изменения касаются и тебя тоже.

– Что случилось? – всполошился Жигалов.

– Тише, тише, – успокоил его Кит, – не надо так волноваться. Ученые доказали, что нервные клетки восстанавливаются, но гораздо медленнее, чем разрушаются. Поэтому их все-таки надо беречь и не расходовать по пустякам. Ничего страшного пока не случилось. Правда, все изрядно запуталось, но я уже вернул контроль над ситуацией. А если ты, Вася, не оплошаешь, все вообще будет в шоколаде.

– А что нужно сделать? – подозрительно спросил капитан.

– То же, что и раньше: добиться от Кокорина признательных показаний. Только показания мне теперь нужны немножко другие. Ты же работаешь с ним по прежней версии – месть за дедовщину, верно?

– А по какой еще? – пожал покатыми плечами следователь.

– Сейчас объясню, – пообещал Кит. – Официальную версию менять не надо. Но, расколовшись, мальчишка должен показать, что действовал по указке своего командира, капитана второго ранга Машкова.

– Что?!

– Не ори. Что слышал. Машкова. Дескать, товарищ капитан второго ранга вызвал к себе, надавил авторитетом, запугал, пообещал защитить от старослужащих или там денег посулил – словом, тебе виднее. Приказал найти на буксире и перепрятать поближе к берегу спортивную сумку фирмы «Адидас». Вовнутрь заглядывать не велел и, что там лежит, не сказал. На всякий случай выдал заряд к ПП и велел стрелять в любого, кто попытается ему помешать. Так, мол, все и вышло: Лопатин подоспел раньше времени, и он выстрелил, не успев разглядеть, в кого палит. От испуга выстрелил и еще от большой исполнительности.

– Бред собачий, – высказал свое авторитетное мнение Жигалов.

– А это тебя не касается, – сказал Кит. – Главное, чтобы этот бред был по всем правилам запротоколирован и собственноручно подписан Кокориным. И потом, не такой уж это и бред. Ты же сам застукал Машкова в тот момент, когда он пытался отчистить пороховой нагар с затвора. Улику пытался скрыть, чинил препятствия следственным действиям! Разве нет?

– Да чепуха это все, – отмахнулся капитан. Он глотнул кофе и поморщился, словно в чашке был раствор хинина пополам с синильной кислотой. – Эта версия развалится на первой же очной ставке.

– А очной ставки быть не должно, – твердо заявил Кит. – Когда задержишь Машкова…

– На основании показаний Кокорина? – пренебрежительно уточнил капитан.

– Молчи и слушай. Оснований у тебя будет выше крыши, уж ты мне поверь, и притом самых веских. Да тебя, когда ты это дело раскрутишь, в два счета военным прокурором города сделают! Главное – не напортачь. Такое уж это дело, что либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Словом, в камере Машков должен умереть. Найди нужных людей и все устрой. Только пусть имеют в виду, что мужик он крутой, его голыми руками не возьмешь. Пытались уже одни, да ничего у них не вышло. Мне вчера вечером из Москвы звонили – четверо в больнице, а его и след простыл. Боевой пловец, что ты хочешь! Одно слово – морской дьявол. Поэтому исполнителей подбери таких, чтобы сумели с ним справиться…

– Стоп, – сказал Жигалов. Вид у него теперь был неприступный и грозный, как у официального лица, которому при большом стечении народа и в присутствии целой толпы журналистов предложили копеечную взятку за решение вопроса государственной важности в пользу частного, да к тому же нечистого на руку лица. – Так мы не договаривались. Речь шла о том, чтобы повесить убийство на Кокорина, а не о том, чтобы обмакнуть командира войсковой части. Я об уголовщину пачкаться не намерен.

– Ах, ты не намерен пачкаться! – воскликнул Кит. – А что же ты намерен делать? Сидеть сложа руки и ждать, когда на голову свалится очередное звание? Жди-жди. Гляди, дождешься. Мы теперь одной веревкой связаны. Я на тот свет, и ты вслед. Пачкаться он не хочет! Да ты по уши в дерьме! Разуй глаза, Вася! Отступать тебе некуда. Либо ты работаешь со мной и видишь небо в алмазах, либо соскакиваешь, и тогда небо будет уже другое, а именно – в крупную клетку.

– Ты меня не пугай, – набычился Жигалов.

– А я тебя не пугаю, Васенька, дружочек, я тебя просто возвращаю к реальности. Ты что-то высоко воспарил, забыл, что по грешной земле ступаешь и что подошвы у тебя, как у всех простых смертных, в грязи. Экий ангелочек выискался! Так вот, ангелочек, знай: в надежном месте хранится диск с аудио- и видеозаписями некоторых твоих разговоров, дел и поступков, за которые тебя по головке не погладят. Сделать тебе копию для домашнего просмотра? Только ты уж, будь добр, родным своим ее не показывай, а то они в тебе разочаруются. И номера купюр, которые ты от меня давеча получил, все до единого переписаны…

– Много тебе будет пользы, если меня повяжут, – проворчал Жигалов. – Думаешь, я про тебя промолчу?

– Конечно, не промолчишь, – ласково улыбнулся Кит. – Потому я и говорю: повязаны мы с тобой накрепко, без крови эту связь не разорвешь. И кровь, если что, будет твоя. Это-то ты, надеюсь, понимаешь?

Капитан помолчал. Судя по выражению его лица, он все прекрасно понял; это было выражение лица человека, внезапно осознавшего, что он больше не волен в своих поступках и что его свобода является лишь скверно маскирующей неприглядную действительность иллюзией.

– Это будет стоить дороже, – сказал он наконец.

– Естественно, – легко согласился Кит. – Другой товар – другая цена, кто же с этим спорит? Разве я тебя когда-нибудь обижал?

Капитан криво, уклончиво улыбнулся и встал, привычным движением сунув под локоть папку.

– Плотнее работай с Кокориным, – напутствовал его Кит. – Показания он должен дать в ближайшее время – чем скорее, тем лучше. И будь наготове. Как только Машков вернется из Москвы, его придется брать.

– Все? – с недовольным видом спросил Жигалов.

– Все, все, дружок. Свободен, – сказал Кит и, перестав обращать на следователя внимание, закричал в сторону барной стойки: – Костя, будь добр, организуй мне еще чашечку!

Капитан ушел, слишком громко стуча каблуками. В ожидании заказанного кофе Кит встал из-за стола, подошел к парапету и, облокотившись о шершавый гранит, закурил. В руке у него появилась трубка мобильного телефона; задумчиво повертев в ладони гладкий, похожий на обкатанный морем голыш пластиковый корпус, он откинул крышечку и по памяти набрал на клавиатуре номер.

– Лев Георгиевич? – сказал он, дождавшись ответа. – Да, я. Легок на помине? Что ж, неудивительно… Конечно, опередил! Мы, флотские, народ шустрый… Слишком шустрый? Ну, это только в отдельных случаях… Как там мой приятель? Нашелся? Нет? Ах, уже вылетел? Это точно? А каким рейсом? Ага… Это меняет дело. Да не волнуйтесь, все под контролем. Я начинаю действовать. Да. До скорого.

Он прервал соединение и тут же набрал еще один номер.

– Алло, милиция? В овраге на седьмом километре загородного шоссе мною обнаружен труп мужчины. Кто говорит? Аноним.

Он захлопнул крышку телефона, подбросил аппарат на ладони и дал ему соскользнуть вниз. Мобильник негромко булькнул, уходя под воду, и набежавшая волна смяла и уничтожила начавшие было расходиться по поверхности круги.

* * *

Капитан Жигалов, одетый по форме и с неизменной папкой под локтем, выбрался из раскаленного салона микроавтобуса. Под мышками у него было горячо и скользко, форменная рубашка на спине смялась гармошкой и потемнела от пота. «ГАЗель», что привезла следственную бригаду на место происшествия, стояла на каменистой обочине загородного шоссе. Впереди, метрах в двадцати, виднелся белый километровый столбик с синей жестяной табличкой, на которой была нарисована цифра семь. Солнце было уже в зените и немилосердно палило с безоблачного, поблекшего от жары неба. Пролетавшие мимо машины обдавали капитана тугим горячим ветром, воздух пах раскаленным гудроном и пылью. Трава в придорожном кювете выгорела до сухой желтизны и, казалось, ждала только случайно брошенного окурка, чтобы обратиться в дым и невесомый серый пепел под веселый треск всепожирающего пламени.

Овраг, в котором обнаружили труп, тянулся по склону ближнего холма, обрываясь метрах в пятидесяти от шоссе. Отсюда он был не виден, о его присутствии напоминали лишь темные купы кустов, что росли на его склонах, да видневшийся на краю оврага, до самых подножек утонувший в сухой траве милицейский «уазик». Оставленные им колеи были отчетливо видны с дорожной насыпи; они тянулись двумя длинными, плавно закругляющимися дугами, кое-где пересекая другие колеи – судя по виду, старые, оставленные несколько дней назад. Выгоревшая трава не нашла в себе сил распрямиться до конца, и след машины, зачем-то съехавшей с дороги и напрямик через поле ушедшей к оврагу, был заметен до сих пор. Судя по ширине колеи, след этот был оставлен не грузовиком и тем более не трактором. Глядя на него, Жигалов снова подумал о том, насколько люди в обычной, повседневной жизни ненаблюдательны и равнодушны к тому, что их окружает. Сотни людей (среди которых почти наверняка были и сотрудники правоохранительных органов) видели этот уходящий в никуда след, и никому даже не пришло в голову задаться вопросом, куда он все-таки ведет и что находится в конце. Кто-то из них, быть может, отметил про себя, что здесь проехал какой-то псих, которому было не жаль бить подвеску по бездорожью и не страшно засесть в замаскированных высокой травой рытвинах и кочках намертво – так, что без трактора не выберешься. Правда, в наше время джип не редкость, но должен же быть в человеческих действиях хоть какой-то смысл!

Приведя себя в злобно-возбужденное состояние духа, в котором только и мог работать, Жигалов поудобнее перехватил неразлучную папку, которая уже стала скользкой от пота в том месте, где ее касалась ладонь капитана, боком спустился с насыпи, перебрался через заросший высокой, почти по пояс, ломкой от жары травой кювет и зашагал к оврагу, стараясь держаться пробитой «уазиком» колеи.

В овраге было душно, как в пыльном металлическом гараже, что целый день калился на солнце. Горячий воздух был неподвижным и казался густым, как клейстер. Жухлые листья кустов висели безжизненно, как грязнозеленые тряпки, под ногами хрустели пластиковые бутылки и битое стекло – здесь, как и ожидал Жигалов, обнаружилась несанкционированная свалка бытовых отходов. Откуда-то тянуло тухлятиной, и капитан поспешно закурил, чтобы отбить запах. Курить ему не хотелось – хотелось пить, мысль о запотевшем бокале ледяного пива назойливо лезла в голову, стремительно приобретая статус настоящей навязчивой идеи.

Машина, изрядно потрепанная «Волга», стояла в изломанных кустах на склоне оврага, упершись облезлым, побитым ржавчиной никелированным бампером в кучу отбросов на дне. На капоте и крыше виднелись сухие, свернувшиеся в трубочку листья и мелкие ветки. Ветви покрупнее, которыми машина раньше была небрежно замаскирована, валялись по обе стороны от нее. Передняя дверь со стороны водителя была распахнута настежь; на сиденье, навалившись на руль, сидел человек в старой брезентовой штормовке. Вылинявший почти добела брезент был густо заляпан темно-бурыми пятнами. Сотни крупных, сине-зеленых с металлическим отливом мух, кружа над трупом, наполняли воздух отвратительным басовитым гудением; трупный запах усиливался с каждым сделанным шагом, и казалось, что зловоние липнет к коже, проникает внутрь и покрывает легкие клейкой ядовитой пленкой.

Вокруг машины суетился, щелкая затвором камеры и сверкая бледной при дневном свете вспышкой, фотограф. Закончив, он отошел в сторону, позволив Жигалову осмотреть место преступления. Фотограф был стреляный воробей: в ноздрях у него торчали пропитанные одеколоном ватные тампоны, придававшие ему довольно странный вид, но зато отлично предохранявшие от трупного смрада.

Капитан заглянул в машину. Картина преступления стала ему ясна с первого взгляда, а второй, более внимательный осмотр внес некоторые коррективы, которые Жигалов решил до поры оставить при себе.

Подошедший мент, проводивший первичный осмотр места преступления, вяло козырнув, пожал Жигалову руку и сказал:

– Опять «глухарь». Я так понимаю, парень решил подкалымить, взял пассажира, а тот сунул ему в затылок ствол, завез в эту дыру и макнул за выручку. «Макаров» на заднем сиденье, гильза на полу, входное отверстие в затылке… И ни свидетелей, ни черта. Ищи свищи…

Жигалов бросил под ноги коротенький окурок и закурил опять. Уверенный тон старшего опергруппы вызывал у него глухое раздражение, тем более что говорил этот Шерлок Холмс, Пинкертон доморощенный, сущую чепуху, выдавая желаемое за действительное и фактически действуя на руку убийце, который обставил картину преступления в расчете именно на таких, как он, – самоуверенных, ленивых и тупых.

«Частный извоз, – подумал он. – Ну, хорошо, допустим. Допустим, пассажир оказался полным отморозком, способным за пару тысяч рублей застрелить человека. Нынче таких хоть отбавляй, и нападения на таксистов дело обычное.

Допустим также, что этот отморозок, обкуренный и обколотый в лоскуты наркоман, оказался настолько предусмотрительным, что заставил свою жертву загнать машину в овраг. Зачем? Ну, например, чтобы никто не услышал звук выстрела. Звучит не слишком убедительно, но в качестве версии сойдет.

Но зачем грабитель бросил на месте преступления оружие? Не обломок кирпича, не обрезок арматурного прута, не кухонный нож, а вполне исправный, заряженный ПМ? Уличные грабители так не поступают; так, если хотите знать, поступают только профессиональные киллеры».

«Ладно, – подумал он, – допустим. Допустим, это заказное убийство, и допустим, что вот этот тупой ментяра со временем сам додумается до такой версии своими деревянными мозгами. Но, опять же, на кой ляд киллеру понадобился овраг? Профессионалы всегда действуют наиболее простым, быстрым и рациональным способом – пришел, увидел, завалил и испарился.

Тогда что – личная месть? Укромное местечко, задушевный разговор: а помнишь, тварь, что я тебе обещал?.. Словом, если убийца действительно хотел покуражиться над жертвой перед тем, как спустить курок, это многое могло бы объяснить. И пистолет он тогда бросил по очень простой причине – просто потому, что эта игрушка была приобретена ради одного-единственного выстрела и стала ему больше не нужна.

Да, личная месть могла бы объяснить многое. Могла бы, но не объясняет. Потому что салон «Волги» – не стрелковый тир, и, как ни ужимайся, стрелять в затылок водителю с заднего сиденья все равно придется в упор или почти в упор. А между тем вокруг входного отверстия не наблюдается ни одного опаленного дульным пламенем волоска.

Да что волоски! Рана сквозная, навылет; входное отверстие в затылке, выходное во лбу, а на ветровом стекле – ни капли крови. И потом, где пуля? Прошла насквозь через голову и распалась на атомы, не долетев до стекла?»

«Так-то вот, Шерлок Холмс из райотдела, – подумал Жигалов. – Все-то тебе ясно, все-то ты с первого взгляда заметил, понял и оценил. А то, что лежит прямо у тебя под носом и буквально криком кричит, взывая к твоему вниманию, проглядел. И не потому проглядел, что тупой или глаза тебе временно застило, а потому, что истинная картина преступления тебе нужна, как прострел в пояснице. И мне она столько же нужна, и очень может быть, что ты в данный момент думаешь о том же, что и я: что убили этого парня где-то в другом месте, что привезли его сюда в багажнике вот этой самой «Волги», а потом небрежно, спустя рукава инсценировали убийство с целью ограбления. И пистолет с гильзой в салоне остались не случайно – убийца нарочно их подбросил, чтобы нашими руками убрать с пути неудобного человека… А нам с тобой это надо? То-то и оно, что не надо…»

– Машину пробили? – отрывисто спросил он у старшего опергруппы.

– Пробили, – лениво ответил милиционер. Он тоже курил, и серый дым толчками выбивался у него изо рта и ноздрей, когда он говорил. – Кавторанга Машкова машина, из спецчасти, что на мысу…

Жигалов немедленно вспомнил Кита, который обещал, что оснований для задержания Машкова у него будет хоть отбавляй. «Сука Кит, – с тоской и раздражением подумал он. – А поаккуратнее нельзя было?»

На миг ему стало дьявольски неуютно. Он не впервые обстряпывал для Кита сомнительные дела и на многое закрывал глаза, имея с этого приличный доход. Кит был личностью темной и довольно опасной, но до сих пор Жигалов даже не представлял, насколько он опасен. Ведь убийство – это не мелкие хищения со складов и не контрабанда. Впрочем, этого следовало ожидать: где большие деньги, там, как правило, и кровь, и порой тоже немалая. А хуже всего было то, что капитан Жигалов действительно увяз во всем этом по самые уши, и пути назад у него не осталось только вперед, до победного конца.

– По серийному номеру ствола узнать, откуда он, скорее всего, не получится, – сказал он, почти наверняка зная, что это не так. – Но попробовать все равно надо. Пробейте по своей базе и по спискам табельного оружия войсковых частей – вдруг всплывет что-нибудь интересное?

– Угу, – с явным сомнением буркнул оперативник.

«Побурчи, побурчи, – подумал Жигалов. – Знал бы ты, какой сюрприз тебя ждет! Выведешь следствие на Машкова – начальство тебя похвалит, благодарность в приказе объявит, а может, даже и премию выпишет за доблестную и беззаветную службу по охране правопорядка…»

– Не «угу», а пробейте, – сказал он строго. – И чем скорее, тем лучше. Личность убитого установлена?

Вместо ответа оперативник молча сунул ему испачканные кровью документы – водительское удостоверение и военный билет. Вид у него при этом был чуть ли не торжествующий; он словно говорил: «Ну, и что ты на это скажешь?!» – как будто установить личность человека по его документам – это какой-то немыслимый подвиг.

Жигалов открыл военный билет, рассеянно скользнул взглядом по фотографии круглолицего молодого парня в черном военно-морском кителе и прочел то, что было написано на первой странице. Брови его задрались кверху.

– Машков Виктор Юрьевич, – повторил он вслух. Ничего себе!

– А что тебя удивляет? – равнодушно пожал плечами милиционер. – Сын за рулем папашиной «Волги» – обыкновеннейшая вещь, по-моему.

– Да, действительно, – взяв себя в руки, сказал Жигалов.

«Ну Кит, ну сука», – снова подумал он при этом.

Глава 13

Поужинал Юрий Машков неторопливо и со вкусом, поскольку свято исповедовал вычитанную в юности в какой-то приключенческой книге истину, гласившую, что основа любого мероприятия – сытый желудок. Поэтому ел он без спешки, тщательно пережевывая пищу и стараясь думать о вещах приятных, заведомо неспособных испортить пищеварение. Заказанный им графинчик водки полегчал всего на пятьдесят граммов, выпитых для того, чтобы привести в порядок слегка растрепавшиеся чувства, а заодно продезинфицировать себя изнутри после сортирной баталии.

Подчистив тарелки до блеска и расплатившись, кавторанг обнаружил, что черновой план дальнейших действий у него уже готов. Как всякий составленный на ходу план, он имел массу недостатков и подлежащих шлифовке шероховатостей, но был хорош тем, что оставлял Машкову большую свободу действий и легко поддавался корректировке в зависимости от развития событий. Кавторанг был настоящим офицером спецназа, а значит, ценил оперативный простор и свободу импровизации. Слишком детально разработанные планы плохи тем, что превращают бойца в тупого исполнителя, который смотрит в рот начальству и озабочен только тем, чтобы ни на йоту не отступить от спущенной сверху диспозиции. А если диспозиция на поверку оказывается скверной или противник – более хитрым и предусмотрительным, чем те, кто ее составлял, идущие в атаку войска становятся заложниками штабных теоретиков и гибнут, лишенные свободы маневра.

Покинув ресторанный зал, Машков вышел в вестибюль. Здесь курили двое молодых людей – те самые парни в тренировочных костюмах, что давеча топтались на танцполе со своими незавидными партнершами, собственным примером утверждая правдивость истины: некрасивых женщин не бывает, бывает мало водки. На кавторанга они даже не взглянули, занятые обсуждением какого-то недавнего происшествия – какого именно, Машков не понял, поскольку речь молодых людей уже в значительной степени утратила членораздельность и со стороны напоминала диалог парочки страдающих несварением желудка племенных быков.

Миновав их и мимолетно отразившись в огромном, во всю стену, зеркале, перед которым в данный момент никто не подмазывал губы, не поправлял прическу и вообще не прихорашивался, кавторанг заглянул в туалет. Здесь уже никого не было, лишь на кафельном полу виднелось размазанное кровавое пятно да тянулась от сломанной двери туалетной кабинки к выходу редкая цепочка красных капель – молчаливое, но весьма красноречивое свидетельство того, что кому-то придется чинить сломанный нос.

Машков вернулся в номер, кое-как побросал в чемодан вещи, вышел и сбежал по лестнице. За номер, как это теперь заведено, было заплачено вперед. Немолодая администраторша с неохотой оторвалась от экрана телевизора, где мелькали, оглашая пустой вестибюль мелодраматическими восклицаниями, герои очередной мыльной оперы, и приняла у кавторанга ключ от номера. Отчего клиент на ночь глядя покидает оплаченный еще на сутки вперед номер, она не спросила – ей было все равно, тем более что деньги уже лежали в кассе.

Предусмотрительно переложив чемодан в левую руку, кавторанг вышел под дождь. Снаружи никого не оказалось, и ни одна из припаркованных на гостиничной стоянке машин не вызвала у него подозрений. Он перешел улицу и остановился, чтобы сориентироваться в пространстве. В это время послышался негромкий шум мотора и шелест шин по мокрой мостовой. В темноте блеснули фары выворачивающего из-за угла автомобиля, и Машков от греха подальше юркнул в узкое пространство между двумя близко расположенными строениями, куда не проникал свет уличного фонаря. Путь ему преградила блестящая от дождя стальная решетка, запертая на висячий замок; кавторанг прижался спиной к холодным прутьям и, вдыхая кислый запах мокрого железа, стал из укрытия наблюдать за развитием событий.

События развивались довольно быстро и притом именно так, как предвидел Машков. Машина, оказавшаяся громадным черным джипом, резко затормозила перед крыльцом гостиницы. Все четыре ее двери одновременно распахнулись, и оттуда торопливо полезли под дождь крепкие молодые ребята, одетые не то чтобы совсем одинаково, но и не слишком разнообразно. У двоих были при себе продолговатые матерчатые сумки, с виду почти пустые, но обвисшие таким образом, что с первого взгляда становилось ясно: в каждой из них лежит какой-то длинный, относительно тонкий и весьма увесистый предмет. Машков мысленно присвистнул: похоже, кое-кто придал его визиту в ювелирный салон «Эльдорадо» очень большое значение, иначе дело вряд ли дошло бы до использования автоматов.

Он машинально потрогал все еще торчавший за поясом брюк пистолет. Его профессиональная подготовка давала ему все шансы одержать победу в неравном бою с пятью вооруженными отморозками, но воевать на чужой территории кавторанг не собирался. В конце концов, ему не было никакого дела до золотовалютных махинаций дядюшки капитана Кука; он выполнил свою задачу, косвенно установив связь доктора Кукушкина с его московским родственником, а того – с реализацией контрабандного золота. Иначе его рассказ и расспросы о Куке просто не вызвали бы такой мгновенной и резкой реакции…

Водитель джипа остался за рулем. Это несколько осложняло дело – в основном потому, что вынуждало Машкова впустую мокнуть под дождем. Но не убивать же человека только из-за того, что тебе капает за шиворот!

Мысль о том, что он, военно-морской офицер, имеющий боевые награды, вынужден мокнуть под дождем и прятаться в подворотнях, в то время как какой-то бандит с бычьим загривком курит «Мальборо», сидя на мягких кожаных подушках в сухом и теплом салоне роскошного джипа, натолкнула Машкова на спасительную идею. Разумеется, водитель держит ухо востро и, едва заметив сгорбленную фигуру, которая крадучись кинется наутек, поднимет тревогу, а то и начнет палить. Улица перед гостиницей ярко освещена, и проскользнуть незамеченным вряд ли удастся. Но зачем прятаться?

Машков спокойно покинул свое укрытие, снова пересек улицу и, приблизившись к джипу, деликатно постучал в окошко. Стекло с негромким шорохом скользнуло вниз, и в открывшейся щели возникла широкая физиономия водителя.

– Браток, – умильно заныл Машков, – до вокзала не подбросишь?

– Вали отсюда, – равнодушно откликнулся «браток».

– Ну, друг, выручай! Даю пятьсот!

– Баксов? – заинтересовался водитель.

– А морда не треснет? – неожиданно меняя тон, холодно осведомился кавторанг. – Пятьсот рублей тебе за глаза хватит. Гляди, чего придумал – ба-а-аксов! Совсем зажрались, черти, берегов не видят!

– Ну, козел, ты нарвался, – с угрозой сообщил водитель и приоткрыл дверь с явным намерением замочить свой дорогой костюм, а заодно и лоха, который имел наглость усомниться в эластичности его физиономии.

Машков, который только этого и дожидался, резко рванул дверь на себя и, когда водитель, не успевший выпустить ручку, наполовину вывалился из машины, нанес ему короткий удар в лицо. Он строго дозировал силу удара, и водитель не отключился, а лишь на короткое время ослеп, завороженный мерцающим хороводом белых искр, что вспыхнули у него перед глазами. Когда к нему вернулось зрение, он об этом горько пожалел, поскольку в зрелище упертого ему в переносицу пистолетного ствола не было ничего утешительного.

– Волыну на землю, – коротко скомандовал Машков, – и не вздумай шутить. У меня сегодня проблемы с чувством юмора.

Послушно выброшенный из машины пистолет тяжело звякнул о мокрый асфальт. Машков пинком отправил его под днище машины и в мгновение ока очутился на заднем сиденье.

– Поехали, шеф, – сказал он фамильярным тоном подвыпившего пассажира такси. – Крути бублик! Только не на вокзал, я передумал. Подбрось-ка ты меня лучше до метро.

– Метро в Москве, – угрюмо сообщил водитель, запуская двигатель.

– Правда? – изумился Машков. – Ну, ничего. Сколько тут до той Москвы? Полчаса, и мы у цели. А вякнешь еще раз – повезешь в Питер. Там тоже метро.

Джип тронулся. Обернувшись, Машков увидел, как на крыльцо гостиницы вышел один из приехавших на нем молодых людей. Он проводил удаляющуюся машину непонимающим взглядом. Вид у него был растерянный. Водитель повернул за угол, и сейчас же укрепленный в специальном держателе на приборном щитке телефон вспыхнул цветными огнями и заиграл «Мурку».

– Друзья волнуются? – сочувственно поинтересовался Машков. – Дай-ка сюда, я им объясню, что нельзя отвлекать водителя во время движения.

Просьба сопровождалась несильным тычком в затылок, произведенным посредством пистолетного ствола.

– Сука, – сказал водитель, с неохотой отдавая телефон.

– Будем считать, что ты этого не говорил, а я не слышал, – предложил Машков. – Я привык держать слово, так что ж мне теперь – до самого Питера в этом корыте трястись?

Телефон продолжал звонить, наполняя пахнущий дорогим одеколоном и натуральной кожей салон звуками широко известного блатного романса. Машков ответил на вызов.

– Абонент, которому вы звоните, недоступен, – доверительно сообщил он в трубку и прервал соединение.

В салоне стало тихо, лишь ровно гудел под капотом мощный пятилитровый двигатель да шуршал под колесами мокрый асфальт. «Дворники» размеренно и бесшумно гуляли взад-вперед по ветровому стеклу, убирая с него искрящиеся в свете фар и уличных фонарей капли дождя, из вентиляционных щелей тянуло сухим теплом. Машков зевнул; у него возникла еще одна хорошая идея, но, поразмыслив всего секунду, он признал ее несостоятельной. «Одинец мне башку оторвет», – подумал он, неожиданно для себя уяснив, что не помнит номера мобильного телефона не только Ивана Одинцова, но даже и собственного приемного сына. Эти номера значились в памяти его мобильника, которая в данный момент путешествовала по канализационным трубам вместе с кусочком твердого пластика, именуемым SIM-картой. Раньше, чтобы позвонить кому-то из друзей и близких, достаточно было найти его имя в записной книжке телефона и нажать клавишу соединения. При таких условиях мало кто считает необходимым обременять себя запоминанием длинных сочетаний цифр или хотя бы таскать при себе записную книжку с телефонными номерами; полное доверие к мобильной трубке быстро входит в привычку и, как только что выяснил Юрий Машков, рано или поздно выходит боком.

– Прикинь, земляк, – сказал он водителю, – хотел с твоей трубы корешу звякнуть, а номера-то и не помню! Такая вот, понимаешь, оказия. И что мы за люди? Вместо мозгов – электронный чип… Номер лучшего друга не знать! – Нажатием кнопки чуть приоткрыв окно, он выбросил мобильник в дождливую тьму. Водитель злобно покосился на него в зеркало, но промолчал. – Ну, а ты с кем дружишь? – задушевно продолжал кавторанг. – Под кем ходишь, у кого зарплату получаешь?

– Под кем я хожу, тебя три раза мехом вовнутрь вывернет, – сообщил водитель, неотрывно глядя на дорогу.

– А звать-то его как, этого чудо-богатыря?

Вороненый цилиндр глушителя снова уперся в стриженый затылок водителя, придавая тону кавторанга особую проникновенность и убедительность.

– Володя Щербатый, – нехотя отозвался водитель. —Слыхал?

– Не доводилось, – вздохнул Машков. – Но скажу тебе по секрету: у него есть реальная возможность сменить погоняло и из Щербатого превратиться в Горбатого. В того самого, которого могила исправит. Он кто?

– Кто-кто… Бригадир!

– Значит, меня ему просто заказали, так? А кто, не в курсе?

– Откуда? – пожал широченными плечами бандит.

– А если подумать? – вкрадчиво произнес Машков, сопроводив вопрос очередным обманчиво ласковым прикосновением пистолетного ствола к коротко остриженному затылку.

– Давай стреляй, – угрюмо проворчал водитель. —Все равно, чего не знаю, того не скажу. Стреляй! Заглянешь в дырку – может, что и увидишь.

– Да что там увидишь, – откидываясь на мягкую спинку, усомнился Машков. – Темно, пусто, и ветер гуляет…

Больше они почти не разговаривали, не считая коротких замечаний, вставляемых кавторангом, когда ему казалось, что водитель едет неоправданно медленно или пытается катать его по кругу. Наконец машина остановилась у входа в метро, обозначенного ярко светящейся в темноте буквой «М». Вокруг до самого неба тянулись разлинованные цепочками огней пластины жилых высоток, вокруг уличных фонарей клубилась подсвеченная неоном сырая жемчужная мгла.

– Скажи своему Володе, – произнес Машков, когда водитель по его команде заглушил двигатель, – а он пускай передаст хозяину: я вас не трогал, но, если не уйметесь, трону. Так трону, что только дерьмо во все стороны брызнет.

В подтверждение своих слов он аккуратно ударил водителя по затылку рукояткой пистолета, стер с оружия отпечатки пальцев и бросил его на пол.

Метро еще не закрылось. Машков нырнул в сырое, полное испарений тепло подземки, как в грязную парную баню, втиснулся в набитый бледными, задерганными и недовольными людьми вагон, под вой и грохот проехал одну остановку и выбрался на поверхность в каком-то микрорайоне, очень смутно представляя себе, где находится. Здесь он поймал такси, назвал первый пришедший в голову адрес, а когда его доставили на место, пересел в другую машину. Выйдя из нее, снова спустился в метро, доехал до Кольцевой, пересел на другую ветку, вышел и снова поймал машину – на этот раз частника, который, рискуя своим имуществом и головой, зашибал монету, подрабатывая ночным извозом.

– Куда поедем? – спросил таксист.

– Куда-нибудь, где можно перекантоваться до утра, не предъявляя паспорт, – честно ответил Машков.

– Знаю такое место, – с преувеличенным энтузиазмом сказал таксист и тронул машину с места. – Может быть, девочку? Водочки, травки?

– Подушку, одеяло и постельное белье, – четко отрапортовал Машков. – По возможности чистое.

Все перечисленные блага цивилизации оказались в его распоряжении буквально через двадцать минут. Кавторанг расплатился с таксистом, договорился, что тот заедет за ним в шесть утра, кое-как постелил себе на продавленном, с выпирающими пружинами диване, упал лицом в подушку и уснул каменным сном смертельно усталого человека.

В восемь утра он уже был на заводе, штурмуя твердыни кабинетов директора, главного администратора и всевозможных снабженцев с таким бешеным напором, что крепость, не устояв, пала: все дела были завершены и документы подписаны в течение каких-то полутора часов. Сэкономив таким образом целые сутки, кавторанг покинул завод. Возле проходной отирались какие-то подозрительные личности, в сторонке стоял знакомый черный джип; увидев все это через стеклянную стену еще от вертушки контролера, Машков хлопнул себя по лбу, будто что-то вспомнив, вернулся на территорию завода и, отыскав подходящее глухое местечко, перелез через забор на улицу. Забор был высокий, оплетенный поверху колючей проволокой, но кавторанга это не остановило: на тренировках он преодолевал и не такие препятствия. Немного жаль было порванной о ржавые колючки куртки, но Машков решил, что жизнь дороже, отряхнул со своих ног прах уже успевшего ему надоесть подмосковного городишка и направил стопы в сторону аэропорта.

Он вылетел первым же рейсом, на который посчастливилось взять билет, и всю дорогу думал о капитане Куке. Поостыв, он понял, что нападение на него, совершенное, вне всякого сомнения, по приказу господина Волошина, никоим образом не может служить доказательством причастности его старого друга к контрабандным поставкам в Россию турецкого золота. Сын за отца не отвечает, так как же может племянник отвечать за дядьку? Подозрения в адрес Кука, разумеется, остались, но, как и прежде, они не были ни подтверждены, ни опровергнуты фактами. Хотя, с другой стороны, они с Волошиным все-таки родственники…

Настроение у кавторанга было ниже среднего, и даже тот факт, что он наконец-то возвращается из заливаемой дождем, суетной и неприветливой столицы на милый сердцу черноморский берег, его по-настоящему не радовал: возвращение больше напоминало позорное бегство с поля проигранного сражения. Получить конкретную информацию так и не удалось, зато свое участие в этом деле он рассекретил полностью. Это ворье небось мозги себе вывихнуло, пытаясь понять, куда подевался их груз, а тут, когда надежда вернуть золото уже начала таять, явился кавторанг Машков и ударил себя кулаком в широкую грудь: да вот он я, у меня ваше рыжье!

А Одинцов с Витькой там одни – сидят по очереди под водой и без толку караулят никому не нужный буксир. Волошин, конечно, уже позвонил в Новороссийск – неважно, Куку или кому-то другому, – и, пока кавторанг Машков болтается в воздухе, как колбаса на веревочке, события, вполне возможно, уже сдвинулись с мертвой точки и начали стремительно развиваться – естественно, в крайне нежелательном направлении…

Он и не заметил, как задремал. Разбудил его голос стюардессы, которая просила пристегнуть ремни – самолет заходил на посадку в аэропорту Новороссийска.

Он спустился по трапу, сел в аэропортовский автобус и доехал до терминала. Здесь кавторанг поймал себя на том, что машинально ищет в толпе встречающих знакомые лица. Ни Виктора, ни Одинцова, ни хотя бы своего личного шофера из отряда он так и не разглядел, а спустя секунду, встряхнувшись и окончательно придя в себя, понял почему: он же, черт возьми, никому не сообщил о своем приезде, и ждали его только завтра, а может, и послезавтра!

Потом среди чужих лиц мелькнула смутно знакомая физиономия – одутловатая, как у утопленника с недельным стажем пребывания под водой, с остатками светло-русых кудрей, скверно прикрывающими обширную плешь, и с какой-то, как показалось Машкову, поганенькой, кривой улыбочкой на бледных губах. На обладателе этой неприятной физиономии были светлые спортивные брюки, бежевые плетеные туфли и просторная летняя рубашка с коротким рукавом, белая в крупную темную клетку. В левой руке этот полузнакомый тип держал дерматиновую папку на «молнии», а правую в пародии на приветственный жест поднял над головой. В этой руке у него белела какая-то бумага; прошло некоторое время, прежде чем Машков понял, что тип с одутловатой жабьей мордой улыбается и машет своей бумажкой именно ему, и только потом виденное где-то лицо совместилось в сознании с оливково-зеленой армейской формой, и кавторанг вспомнил наконец кто перед ним: следователь военной прокуратуры капитан Жигалов собственной персоной.

Жигалов встретил его у прохода в переносном металлическом барьере и вместо приветствия сунул в лицо свою бумажку. Бумажка была украшена печатями и неразборчивыми подписями; сверху виднелось набранное крупными буквами слово «ОРДЕР».

– Вот ордер на арест и обыск, – сообщил кавторангу следователь. – Прошу вас, ознакомьтесь.

Справа и слева вдруг обнаружились мускулистые ребята в штатском; покосившись назад через плечо, Машков обнаружил за спиной еще двоих. «Дурачье, – подумал он. – Ведь в одном гарнизоне служим, могли бы хоть из спортивного интереса поинтересоваться, с кем придется иметь дело…»

Впрочем, устраивать мясорубку в пассажирском терминале аэропорта он не собирался. Пускай они хоть трижды дураки, но это – сотрудники военной прокуратуры, выполняющие свой служебный долг, и затевать с ними драку значит открыто выступить против государства, которому кавторанг Машков присягал на верность. Кроме того, он был твердо убежден, что происходит какое-то недоразумение, которое разрешится буквально в считаные минуты. В голове у него образовалась какая-то неопределенная каша из мыслей и впечатлений последних полутора суток; визит в столичный ювелирный салон, драка в ресторанном туалете, чужой пистолет с глушителем, прыжки из машины в машину, командировка, завод, стюардесса с лошадиными зубами и торчащими коленными чашечками – все это смешалось в дикую кашу и вспоминалось урывками не как реальные события, имевшие место в действительности, а как фрагменты путаного, тревожного сна. Существовал только один способ проснуться, и кавторанг немедля к нему прибег.

– В чем дело, капитан? – спросил он. – Я что, арестован? И по какому же, позволь узнать, обвинению?

– По подозрению в убийстве вашего приемного сына Виктора Машкова, – сообщил Жигалов, и в его бесцветных поросячьих глазках Машков, как в книге, моментально прочел свою дальнейшую судьбу.

Но это мгновенно забылось, когда до него наконец дошел смысл произнесенной Жигаловым фразы.

– Что?! – задохнулся он. – Ты что…

На него навалились со всех сторон одновременно; он, кажется, успел сломать кому-то челюсть, но их было слишком много, и весили они все вместе, казалось, целую тонну. После короткой борьбы на запястьях Машкова защелкнулись вороненые браслеты наручников; он успел еще дважды ударить ногой и боднуть кого-то в лицо, а потом кто-то пустил в ход электрошокер, и стало темно и тихо.

* * *

Сидя на веранде у отставного кавторанга Зимина, Иван Одинцов пил чай с абрикосовым вареньем и слушал байки, которыми охотно и весьма умело потчевал его Павел Андреевич. Рассказчиком он был отменным, и даже самые простые житейские коллизии в его пересказе приобретали чеканный, законченный вид художественного произведения – иногда драмы, но чаще всего комедии. Сегодня Павел Андреевич превзошел самого себя. Он буквально разливался соловьем, и было ясно, что он изо всех сил старается отвлечь Ивана от мрачных мыслей. Собственно, каких-то особенных мыслей в голове у Одинцова не было. При отсутствии свежей, достоверной информации ничего нового он придумать не мог, и мысли его, устав бегать по кругу, как собака за собственным хвостом, отправились на отдых, уступив место мрачным предчувствиям, неприятным переживаниям и нарастающей тревоге.

Виктор до сих пор не вернулся и не дал о себе знать, а его телефон по-прежнему оставался отключенным. Единственный звонок Машкова из Москвы был такого свойства, что мог лишить покоя даже кусок стального рельса; сказав, что его пытаются убить, Машка обещал перезвонить позже, но так и не перезвонил, и его номер тоже перестал отвечать на вызовы. Было очень похоже на то, что там, в Москве, кавторанг ухитрился-таки сунуть палку в осиное гнездо, и это дорого ему обошлось.

Посему старания Павла Андреевича Зимина развеселить нового соседа не приносили желаемого результата, да, наверное, и не могли принести. Прихлебывая отменно заваренный чай, Иван мрачно думал, что скажет жене Машкова, когда та вместе с дочерью вернется из Новосибирска, от матери. Нет, в самом деле, хорошенькая ситуация: возвращается она домой, уставшая после дальней дороги, а дома вместо мужа и приемного сына сидит какой-то хмырь в тельняшке и разводит руками – дескать, черт их знает, куда твои мужики подевались… Как это Зимин говорил? Пердюмонокль, вот.

– А то еще был случай, – ставя на стол накрытый вафельным полотенцем пузатый чайник со свежей заваркой, говорил Зимин. – Отправили меня как-то в Брест, на западный рубеж нашей великой Родины, встречать закупленное за бугром – в ГДР, что ли, – оборудование. Ну, моя командировка к делу не относится, просто как раз в это время у них там случился казус. Солдатик из железнодорожных войск проверял, хорошо ли закреплены на платформах танки, которые везли в Германию. Ну, и ты же знаешь, как оно с солдатиками срочной службы бывает: где сел, там и лег, а где лег, там и уснул. Так вот, уснул он как раз на железнодорожной платформе, под танком. Выспался хорошенько, продрал глаза, вылез из-под танка. Видит – вокзал незнакомый, и название станции не по-нашему написано…

– Польша? – слегка оживившись, вяло заинтересовался Одинцов.

– Бери выше – Германия! А он в рабочем комбинезоне, весь в грязище, в масле да ржавчине, и из имущества в кармане только полпачки «Примы». Хорошо, хоть документы при себе были. Слез с поезда и пошел комендатуру искать.

– Нашел?

– Как не найти. Чтоб на вокзале да патруля не оказалось! Проверили документы, посмеялись и с первым же эшелоном отправили к месту службы. Получил десять суток губы, зато воспоминаний на всю жизнь хватит…

Иван тяжело вздохнул. Мораль сей басни была ему ясна. Вот только к исчезновению Виктора Машкова она была неприменима, так что старания Павла Андреевича успокоить его и развеселить опять пропали втуне.

– Сдается мне, – сказал он, – что мы с этим золотом влезли не в свое дело и только все испортили. Похоже, надо нести его в прокуратуру. Рассказать все как было, и пускай с этим специалисты разбираются, пока не стало совсем поздно. А может, уже и стало.

– Думаешь, их обоих убрали? – высказал вслух его опасения Зимин.

– Варианты могут быть разные, – сказал Иван, – но этот, по-моему, самый правдоподобный. Юрка разворошил гадючник, и ничего удивительного, если его захотели ликвидировать. И Виктор им мешал, и я мешаю… Хотя, судя по всему, я-то как раз никому не мешаю. Ничего не знаю, ничего не понимаю – сижу тут, как растение в кадке, чаек пью. С абрикосовым, мать его, вареньем.

– Как это – ничего не знаешь? – усомнился Зимин. —Знаешь ты много. И темнишь тоже. То – надо, мол, золото в прокуратуру нести, то – ничего не знаю…

Иван мысленно проклял свой длинный язык. Надо же было так проговориться! Нет, Зимин, конечно, мужик свой, но все равно…

– Золото в прокуратуру нести надо, – сказал он, – в этом я твердо убежден. Знал бы, где Юрий его спрятал, я бы с вами тут не сидел. Давно бы уже в прокуратуре был…

– И хорошо, что не знаешь, – сказал Зимин. – Эх, молодо-зелено! Вечно вы горячку порете. Куда вы все время торопитесь? Ну, отволок бы ты эту сумку военному прокурору, бухнул на стол, и начались бы у тебя самые большие неприятности… С чего ты взял, что тебе вот так, на слово, поверят? У них же принцип такой: подозревать каждого встречного и поперечного во всех смертных грехах и никому не верить. Это у них в крови, в генах, в печенках и селезенках. Они же из тебя не только кровь – костный мозг высосут! А там, глядишь, Юрок из Москвы вернется целый и невредимый. И что тогда? Начнут вас двоих крутить – зачем золото утаили? Нет, Ваня, золотишко это сдать, конечно, нужно, но только вместе с тем, кто его на «Резвом» схоронил. Вот тогда будет вам честь и хвала…

– Так что же мне – сидеть сложа руки и ждать у моря погоды? – сердито спросил Одинцов.

– Сиди и жди, – неожиданно спокойно ответил Павел Андреевич. – Тем более что ждать тебе уж недолго осталось – секунд двадцать, от силы полминуты.

– Что? – удивился Иван. – Как это?

– Да вон, – Зимин кивнул через перила веранды на улицу, по которой, вздымая клубы желтоватой пыли и крякая рессорами на многочисленных ухабах, катилась «ГАЗель» баклажанного цвета, – знакомое транспортное средство пылит. Колдун ты, что ли? Правильно в народе говорят: не поминай черта…

– В чем дело? – окончательно растерялся Одинцов. —Вы это о чем?

– Военная прокуратура пожаловала, – объяснил Павел Андреевич. – Видишь, и ходить никуда не надо – сами пришли. Только ты язык пока попридержи, давай сперва узнаем, какого лешего им тут надо.

Скрипнув тормозами, запыленный микроавтобус остановился у ворот дачи Машкова. Первым из кабины молодцевато выпрыгнул человек в штатском, с одутловатой неприятной физиономией и с дерматиновой папкой под мышкой. Очутившись на улице, он первым делом закурил, да так жадно, словно сигарет ему не давали самое меньшее неделю, а то и две.

– Следователь Жигалов, – с неприязнью сообщил Зимин. Он с силой провел ладонью по короткой седоватой щетине, что заменяла ему прическу. – Тот самый, что ведет дело твоего бойца, как его… Кокорина?

Иван кивнул, с высоты веранды разглядывая следователя. Следователь ему не понравился.

– Та еще сволочь, – подтверждая его мнение о Жигалове, сказал Зимин. – Карьерист до мозга костей. Интересно, что ему тут надо?

Ответ на его вопрос поступил немедленно и был такого свойства, что у Одинцова отвалилась челюсть. Боковая дверь микроавтобуса отъехала в сторону, из нее выпрыгнул мускулистый субъект в штатском, но с наплечной кобурой под мышкой, рыжие ремни которой контрастно выделялись на фоне белой рубашки. Следом за первым субъектом из машины вылез второй – чуть постарше, тоже в штатском и при оружии. А за ними, неловко держа перед собой скованные наручниками запястья, из автобуса выбрался Машков – с фонарем под левым глазом, с разбитой губой и в разодранной до пупа рубашке.

Громадное облегчение, которое Одинцов испытал при виде живого и в целом невредимого кавторанга, немедленно сменилось тревогой. Машка был арестован и явно оказал сопротивление при аресте. Зная, каков он в рукопашной, можно было лишь посочувствовать тем, кто с этим сопротивлением столкнулся. Это было скверно: нанесение тяжких телесных повреждений сотрудникам военной прокуратуры при исполнении ими служебных обязанностей штука уже сама по себе уголовно наказуемая, и притом наказуемая строго…

– Сидеть, – негромко скомандовал Зимин, и Одинцов послушно сел. – Не дергайся, сами позовут и все объяснят. Думаю, им все равно понадобятся понятые, а мы – вот они.

Следом за Машковым из автобуса вылезли еще двое оперативников в штатском. Один из них, повозившись с наручниками, снял браслет с левого запястья кавторанга и защелкнул его на своей правой руке.

Машков оглядел пыльную улицу дачного поселка. На мгновение его взгляд задержался на Одинцове, который так и подался вперед, ожидая какого-нибудь знака. Кавторанг едва заметно отрицательно покачал головой: не суйся – и отвернулся.

– Гражданин следователь! – окликнул с веранды Зимин. – Василий Степанович! День добрый. Что это вы соседа моего тираните?

– Здравствуйте, – хмуро откликнулся Жигалов. —Спускайтесь, Павел Андреевич. И гостя своего прихватите, если он не возражает. Нам нужны понятые при обыске.

– Обыск? – удивился Зимин, поперхнулся и запил это слово чаем, словно оно было горькой таблеткой. – У кого?

– Спускайтесь, – все так же хмуро повторил следователь. – Или мы с вами так и будем орать на всю улицу?

– Это верно, – вполголоса согласился Павел Андреевич, адресуясь скорее к Одинцову, чем к нему. – Пойдем, Ваня, надо разобраться, в чем тут соль.

Когда они вошли в дом Машкова, там уже вовсю орудовали оперативники – выворачивали бельевые ящики, перетряхивали книги на полках, двигали мебель и прочими способами превращали царивший на даче флотский порядок в полнейший кавардак.

Первым делом следователь потребовал у них документы. Зимин протянул ему свой паспорт и незаметно толкнул Ивана локтем. Одинцов так же незаметно кивнул: до него дошло, что афишировать факт своего проживания на даче кавторанга, пожалуй, пока не стоит. Ситуация складывалась достаточно скользкая: с одной стороны, его было очень легко проверить и уличить во лжи, а с другой, ему было просто необходимо сохранить свободу действий, чтобы попытаться вытащить Машку из переплета, в который тот, похоже, угодил.

– Документы у меня дома, – сказал он и похолодел: документы лежали здесь, на даче, в гостевой спальне на втором этаже. А что, если их найдут во время обыска?

– Где проживаете? – отрывисто спросил Жигалов, не поднимая головы от бланка протокола обыска, в который торопливым почерком вносил паспортные данные понятых.

– В офицерском общежитии он проживает, – вместо Ивана ответил Зимин. – Где ему еще проживать? А в данный момент гостит у меня на даче – кислород нюхает, проходит акклиматизацию.

– Недавно у нас? – на секунду подняв взгляд, поинтересовался у Ивана следователь.

– Прибыл для дальнейшего прохождения, – кивнул Одинцов.

– Задержанного знаете?

– Он командир отряда, в котором я теперь служу.

– Был командир, – снова принимаясь писать, с косой ухмылкой сообщил Жигалов, – да весь вышел. Можете считать это место вакантным…

Зимин неожиданно шагнул к столу и положил на протокол широкую мосластую ладонь.

– Поаккуратнее с выражениями, капитан, – сказал он мрачно. – Не ты его на эту должность назначал, не тебе и снимать, понял?

– Понял, – спокойно откликнулся Жигалов и деликатно потянул на себя придавленный ладонью Зимина протокол. Павел Андреевич убрал руку, и следователь немедленно возобновил процесс заполнения документа. Сейчас он напоминал машину, которая вернулась к нормальной работе после того, как из ее шестеренок удалили случайно угодивший туда посторонний предмет. – Приказ о его освобождении от должности, разумеется, подпишу не я. Но… – Он поставил точку, закрыл паспорт Зимина и протянул его владельцу. – Но можете не сомневаться, что такой приказ в ближайшее время поступит.

– В чем вы его обвиняете? – спросил Зимин.

Жигалов с неудовольствием покосился на Одинцова, давая понять, что сомневается в его умении хранить чужие секреты, и вздохнул.

– Это тайна следствия, – сказал он. – Слыхали про такого зверя?

– Да ладно, тайна, – пренебрежительно отмахнулся Павел Андреевич. – Все равно об этой вашей тайне уже к вечеру будут болтать на каждом углу. Шила в мешке не утаишь, Василий Степанович, ты это не хуже меня знаешь.

– Любопытство кошку сгубило, – нейтральным тоном заметил Жигалов. – Вряд ли вы обрадуетесь, когда узнаете. Но вы правы: это все равно вскоре станет известно всем и каждому… А скажите, – вдруг перебил он сам себя, – вы, случайно, не в курсе, где он был позавчера?

– Это что, допрос? – набычился Зимин.

– Это вопрос, – уточнил Жигалов. – Допросы еще впереди. Вы спрашивали, в чем его обвиняют. Так вот, он задержан по подозрению в убийстве своего приемного сына, Виктора Машкова. Поэтому повторяю вопрос: где капитан второго ранга Машков находился позавчера вечером, около двадцати двух часов?

У Одинцова зашумело в ушах, мир на какое-то мгновение утратил четкость очертаний. Если человека берут под арест с санкции прокурора по подозрению в убийстве, значит, убийство действительно произошло, труп налицо и личность убитого установлена. Кроме того, следствие, должно быть, располагает вескими уликами против Машкова, иначе, будь Жигалов хоть трижды карьерист и прохвост, санкцию прокурора он бы не получил.

Он постарался отбросить мысли об уликах, доказательствах, санкциях и прочей тоскливой чепухе, о которой знал только понаслышке и в которой разбирался очень слабо, как любой человек, не получивший юридического образования и ни разу не побывавший в лапах российского правосудия. Машка был жив и, разумеется, невиновен, а раз так, оставалась надежда как-нибудь вытащить его из упомянутых лап. Но вот Виктор… Черт подери, как же так?!

Зимин сделал незаметное со стороны движение локтем, и Одинцов опустился на табурет, подавившись готовым сорваться с губ возгласом. При всей своей незаметности удар получился весьма чувствительным и пришелся аккурат в солнечное сплетение, так что теперь Иван не смог бы произнести ни звука, даже если бы очень захотел что-нибудь сказать. Зато у него появилось время поразмыслить, и, поразмыслив, он пришел к выводу, что сказать ему нечего, если только он не намерен афишировать факт близкого знакомства с Машковым. Машков ясно дал ему понять, что это нежелательно; такого же мнения придерживался и Зимин. Обижаться на отставного кавторанга за тычок под ложечку тоже не стоило: пожалуй, окажись Иван на его месте, он поступил бы точно так же. В конце концов, у Павла Андреевича хватало дел, куда более важных и насущных, чем постоянно одергивать не в меру порывистого кап-три Одинцова.

Устыдившись своей несдержанности и заново обретя способность дышать, которой его на некоторое время лишил жесткий локоть отставного кавторанга, Иван стал прислушиваться к довольно бойкой беседе, происходившей между Зиминым и следователем. Павел Андреевич, как человек военный и, следовательно, прямой, не скрывал своего неприязненного отношения к Жигалову, как и того, что считает обвинение в адрес Машкова высосанным из пальца. В то время, когда, по словам товарища капитана, был убит Виктор, его приемный отец Юрий Машков уже находился на борту самолета, а то и вовсе в Москве, куда данный самолет направлялся, то есть имел стопроцентное, железобетонное, пуленепробиваемое, водо- и огнеупорное, сейсмоустойчивое, несокрушимое алиби.

– У него же командировочное удостоверение, – говорил Зимин, – билеты в оба конца… Вы что, белены объелись в этой своей прокуратуре?! Трудно проверить в аэропорту, регистрировался пассажир на рейс или не регистрировался?

– Зарегистрировался не значит улетел, – возражал ему Жигалов. – Для такого ловкача, каким, без сомнения, является наш «морской дьявол», исчезнуть где-то между стойкой регистрации и трапом самолета – пара пустяков. Вернулся, убил и улетел другим рейсом.

– Да чушь же собачья! – горячился отставник. – Я вообще не понимаю, как тебе, Василий Степанович, удалось на основании домыслов получить ордер на арест?! Ведь прокурор – неглупый мужик. Да и ты вроде не дурак. Неужто вы не видите, что это притянуто за уши? Ну на кой ляд, спрашивается, Юрке приемыша своего убивать? Он же ему как родной был, вот с таких пор, – он показал ладонью примерно на метр от пола, – воспитывал, как собственного сына.

– Можно подумать, отцы никогда не убивали сыновей, – пренебрежительно скривился Жигалов. – И наоборот.

– По пьянке, в угаре – сколько угодно, – сказал Зимин. – Но чтобы так…

– Как? – быстро спросил Жигалов.

– Ну-ну, – снисходительно усмехнулся Павел Андреевич, – экий ты быстрый. Меня на твои подходцы не поймаешь, даже и пытаться не стоит. Ясно же, что убийство не бытовое, а обдуманное. Труп ведь не здесь нашли?

– За городом, – согласился Жигалов.

– Ну вот! Так с чего вы взяли, что Витьку убил отец? Как будто в городе отморозков мало!

– И все они ходят с пистолетами, – насмешливо подхватил Жигалов, – и все эти пистолеты зарегистрированы на имя капитана второго ранга Юрия Машкова… Машков! – позвал он, обернувшись через плечо. – Где вы храните оружие?

– В сейфе, – безжизненным голосом откликнулся кавторанг. Он стоял у двери, по-прежнему скованный наручниками с оперативником.

Одинцов подумал, что Машке ничего не стоило бы вырубить своего охранника и бежать, забросив его на плечо, как мешок с картошкой. Физическая подготовка ему это позволяла, только вот охоты бежать и вообще предпринимать какие-то активные действия у него, похоже, не было. Иван попытался представить, каково ему сейчас, и его передернуло. Разумеется, Машков не убивал своего приемного сына, а значит, о смерти Виктора узнал только от следователя. Эта новость сама по себе должна была стать для него страшным ударом, а тут еще это нелепое обвинение в убийстве… Немудрено, что он полез в драку, о которой наверняка еще очень долго будут рассказывать все, кому довелось стать свидетелями этого ареста.

– Где сейф?

– В подвале.

– Покажите. – Жигалов встал. – Кто еще, кроме вас, имел доступ к сейфу?

Машков посмотрел на Одинцова.

– Никто.

– Тогда ведите. Ключ при вас?

– Да, при мне.

– Понятые, пройдемте, – сказал Жигалов.

Всей компании в подвале было тесно. Одинцов оказался зажатым в угол и отгороженным широкими спинами оперативников, от которых исходил тяжкий запах пота пополам со смешанным ароматом разных одеколонов и дезодорантов, которыми пользовались господа офицеры. Выполняя инструкции Машкова, один из них вынул из старого шкафа фальшивую стенку, набрал код и открыл дверь.

– Понятые, подойдите, – распорядился Жигалов. —Задержанный, вы тоже. Это ваше оружие?

Машков не отвечал, и, заглянув в сейф, Иван понял почему: матерчатый баул с тридцатью килограммами золота исчез без следа, поверх ящика с патронами лежала только резная шкатулка химловушки.

– Это ваше оружие? – повторил вопрос Жигалов.

– Да, – сказал Машков, – мое.

Повернув голову, он посмотрел на Ивана и сейчас же отвел взгляд. Одинцову этот взгляд не понравился: в нем чудилось что-то, чему там было не место.

– Оно зарегистрировано?

– Так точно. Документы в городской квартире.

– Все на месте?

Машков посмотрел в сейф, потом снова на Ивана.

– Не хватает пистолета Макарова, – сказал он. —Именного, от командующего Балтийским флотом.

– За успешное выполнение ответственного боевого задания, – добавил Жигалов и, когда кавторанг удивленно вздернул брови, пояснил: – Он у меня в сейфе, в прокуратуре. Вещественное доказательство!

– Какое еще доказательство? – не понял Машков.

– Орудие убийства, – сообщил Жигалов. – Еще чтонибудь из сейфа пропало?

– Нет, – сказал Машков.

Теперь он смотрел на Одинцова не отрываясь, и тот наконец понял, что было в его взгляде: изумление, а еще боль и ярость человека, которого подло, предательски ударили ножом в спину.

Глава 14

За рулем автозака, который должен был доставить арестованного из дачного поселка в городской следственный изолятор, сидел немолодой контрактник с нашивками старшины на погонах. Рядом с ним, выставив локоть в открытое окошко и дымя «Примой», подпрыгивал на потертом дерматиновом сиденье усатый прапорщик внутренних войск. Оливково-зеленый «ГАЗ» с серой будкой, узкие окошки которой были забраны густой металлической сеткой, медленно пылил по проселочной дороге. Навстречу проехал красный «москвич»; из кабины грузовика было хорошо видно, как сидящие в салоне разомлевшие от духоты дачники торопливо поднимают оконные стекла, чтобы не наглотаться пыли. Машины разминулись, и «москвич» мгновенно исчез из вида в поднятом колесами автозака пыльном шлейфе. Это был единственный автомобиль, повстречавшийся им на пути, но и эта встреча вызывала удивление: с тех пор как проложили новое прямое шоссе, этой дорогой почти не ездили.

– Долго еще? – недовольно спросил старшина, плавно покачивая баранку и вертя головой из стороны в сторону, как будто в поисках укромного местечка, чтобы справить нужду.

– Скоро уже, – успокоил его прапорщик.

Он длинной затяжкой добил окурок, выбросил его за окошко, высунул наружу голову и, отхаркавшись, смачно сплюнул. Поток встречного воздуха подхватил плевок и припечатал его к будке, в которой везли арестанта, оставив на пыльном сером борту длинный влажный след.

– Не нравится мне это, – проворчал старшина. – Мутное какое-то дело.

– Тебе-то что за разница? – возразил мичман. —Деньги не пахнут, а ему туда и дорога. Он сына своего убил, понял? Прямо в затылок из «макарова» засадил, почти в упор. И как таких уродов земля носит? Нет, неправильно сделали, что смертную казнь отменили. Все на Европу смотрим, в задницу ей дуем, как будто непонятно, что мы и они – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. По мне, так вор должен сидеть, а убийца – лежать на глубине двух метров и червей кормить. Вон, американцы весь мир жить учат, а сами как казнили своих мокрушников, так и казнят, и плевать хотели на мировое общественное мнение.

– Ну, так то американцы, – протянул водитель. —Им никто не указ.

– А нам указ? – возразил мичман. – Эх, какую страну развалили, суки! Полмира в кулаке держали, и на тебе… Нет, неправильная у нас внешняя политика! Все мудрят чего-то, перед Западом прогибаются, а они нам уже на шею сели и ножки свесили. А надо не так. Они нам: вы, дескать, права человека нарушаете. А мы им: никак нет, до сих пор не нарушали, а вот сейчас нарушим. Газовый вентиль перекрыли – раз, нефтепровод на задвижку – два, и поглядим, что вы в своей Европе запоете. Через три дня на коленях приползут. Давайте, скажут, мы сами всех ваших приговоренных голыми руками передавим, только откройте трубу, пока мы себе задницы не отморозили…

– Его еще не приговорили, – упрямо произнес водитель, которого оказалось не так просто отвлечь от избранной темы всякими рассуждениями о внешней политике и необходимости отмены моратория на смертную казнь.

– Приговорят, не дрейфь, – сказал прапорщик. – А то, гляди, еще чище получится: возьмут и отпустят. Ты ж знаешь, как у нас судят-то: на зоне половина народу ни за что сидит, а головорезы отпетые на воле жируют…

– Не нравится мне это, – повторил упрямый старшина.

– Мне-то ты зачем это говоришь? – потерял терпение прапорщик. – Это надо было Жигалову сказать: не нравится мне, мол, такая работа, и иди-ка ты, товарищ капитан, куда подальше! А уж он бы твое пожелание передал кому следует. Например, Киту.

При упоминании о Ките водитель заметно помрачнел и перестал спорить. Вынув из бардачка сигареты, он ловко прикурил одной рукой и задымил, сердито выдувая дым в ветровое стекло. Гулявший по кабине теплый пыльный ветер рвал его в клочья и выносил в открытые окна; подвешенный под ветровым стеклом искусно сплетенный из прозрачных пластиковых трубок от капельницы веселый чертик приплясывал в дыму, как настоящий черт, рыскающий по аду в поисках попрятавшихся грешников.

Плавно повернув направо, дорога нырнула в ложбину между двумя высокими каменистыми холмами.

– Хорошее место, – сказал прапорщик. – Тормози. Только, как договаривались, идет?

Вместо ответа водитель резко ударил по тормозам. Прапорщика бросило вперед, и он ударился лбом о ветровое стекло. Судя по раздавшемуся сзади глухому удару, солдат, охранявший арестанта внутри автозака, тоже не сумел сохранить равновесие.

– Охренел? – потирая ушибленный лоб, вызверился прапорщик. – Не дрова везешь! Будто нарочно, ей-богу.

– Конечно, нарочно, – мрачно буркнул водитель. – В точности как договаривались.

– А предупредить нельзя было?

– На тебя не угодишь. – Водитель распахнул дверь и первым делом плюнул в дорожную пыль. – То тормози, то не тормози…

Они вышли из кабины. Водитель сразу опустился на корточки рядом с передним колесом, отвинтил колпачок ниппеля и стал выпускать из камеры воздух. Колесо зашипело, как рассерженная змея. Под аккомпанемент этого шипения прапорщик подошел к двери фургона, вставил съемную ручку в отверстие замка и повернул.

– Вылезай, служивый, – сказал он сидевшему внутри охраннику. – Колесо прокололи, пособи Петровичу.

– Так у меня ж арестованный, – попробовал заартачиться солдат.

– Ничего, поскучает чуток в одиночестве, – успокоил его прапорщик. – Куда он денется из-под замка? Или ты думал, я запаску буду таскать, а ты в тенечке прохлаждаться?

Солдат вздохнул, нехотя поднялся со скамьи и, забросив за спину автомат, двинулся к выходу. Прапорщик посторонился, давая ему пройти, и закрыл дверь фургона. Водитель уже не сидел на корточках, а стоял, уперев руки в боки, и с озабоченным видом разглядывал полуспущенное колесо.

Охранник подошел к нему и наклонился над колесом, как будто этот осмотр мог дать какие-то особенные, отличные от того, что сообщил ему прапорщик, результаты. Позади него раздался металлический щелчок. Солдат не обратил на посторонний звук внимания, подумав, что товарищ прапорщик решил перекурить, пока младшие по званию корячатся с грязным тяжелым колесом, и что щелкнул он зажигалкой. Увы, это была не зажигалка; пружинный нож с пятнадцатисантиметровым, отточенным до бритвенной остроты лезвием, как в масло, вошел ему под ребро. Нож был дешевый, китайский, из плохонькой стали – прапорщик Павлюк, хозяйственный, как все украинцы, и прижимистый, как все прапорщики, разумеется, не стал бы жертвовать ради такого пустякового дела хорошим клинком, – но бил мастер, переколовший на своем веку не менее полутора десятков свиней, и удар получился смертельным. Негромко охнув, солдат боком упал в пыль.

Павлюк не вытащил нож из раны, чтобы хлынувшая оттуда кровь не оставила на дороге заметных следов: труп охранника еще предстояло поместить обратно в фургон, чтобы создалось впечатление, будто ножом его ударили сквозь решетку. Так бывает даже с опытными вертухаями, не говоря уж о солдатах срочной службы. Сколько ни талдычь человеку, что типы, которых он охраняет, сплошь и рядом хитрее и опаснее хищных зверей, повседневная рутина делает свое дело: человек привыкает к тому, что, пока его и заключенного разделяют стальная решетка и крепкий замок, он находится в полной безопасности. Расслабился, подошел слишком близко к решетке да еще и повернулся зачем-то спиной – и готово: запертый внутри передвижной клетки профессиональный душегуб пырнул беднягу в спину припрятанным где-то ножиком, выудил из кармана ключи и выбрался из-за решетки. А когда машина остановилась из-за прокола колеса и водитель открыл дверь, чтобы попросить у охранника помощи, кавторанг Машков, этот убийца, уголовник в тельняшке, сбил его с ног и попытался бежать, но был застрелен бдительным прапорщиком Павлюком.

Придумано было недурно; разумеется детальной проверки эта история выдержать не могла, но, поскольку придумал ее не кто-нибудь, а старший следователь военной прокуратуры Жигалов лично, можно было твердо рассчитывать, что слишком рьяно проверять это вранье на прочность никто не станет. Жигалов работал на Кита, а у Кита все было схвачено давным-давно; те, кто был ему полезен, жили припеваючи, а те, кто становился у него на пути, до пенсии, как правило, не доживали.

Прапорщик Павлюк сохранял хладнокровие. На мокрое дело он пошел впервые в жизни, но это не значило, что ему не приходилось убивать. Он служил во внутренних войсках и не раз приводил в исполнение смертные приговоры. В самый первый, давно забытый раз он действительно волновался, но, вопреки широко распространенному мнению, это было приятное волнение, схожее с волнением провинциального артиста, принятого в труппу Большого театра и томящегося за кулисами перед первым выходом на овеянную театральными легендами сцену. А сейчас он и вовсе был спокоен: ему предстояло выполнить простую, знакомую работу и получить за нее вознаграждение, которое ему представлялось даже чересчур большим для такого пустякового дела.

Наклонившись, он нашел на теле убитого солдата ключ от клетки, в которой был заперт арестант, вынул из кобуры табельный пистолет и поставил его на боевой взвод. Со стороны кабины послышался еще один скользящий металлический щелчок: водитель, который, в отличие от прапорщика, никогда не стрелял в людей, дрожащими руками взвел свой пистолет.

– Только не торопись, – предупредил его прапорщик. – Возле машины валить его нельзя, надо отвести подальше – типа убежал. И вообще, ты лучше не стреляй, а то еще, чего доброго, меня подстрелишь. Тебе – контрольный.

– Зачем? – спросил ничуть не польщенный оказанной ему честью старшина.

– А чтобы все поровну было, – ласково сообщил ему Павлюк. – Платят нам одинаково, а ты, я вижу, норовишь чистеньким остаться. Так, брат, не делают, некрасиво это, не по-товарищески.

Прапорщик Павлюк любил блеснуть казарменным красноречием – опять же, как и подавляющее большинство равных ему по званию военнослужащих. Зная эту его слабость, водитель скривился в предчувствии очередной пространной лекции и замахал на прапорщика руками:

– Все, все, я все понял. Давай уже, выводи.

– Не терпится тебе? – ухмыльнулся Павлюк.

– Раньше сядем – раньше выйдем, – сказал водитель.

– Типун тебе на язык! – Павлюк суеверно поплевал через левое плечо. – Я никуда садиться не собираюсь только присаживаться.

Он снова вставил ручку в отверстие замка и повернул. Ноздрей коснулся знакомый запах автозака – передвижной тюрьмы на колесах, железная утроба которой переварила и выплюнула в гигантский отстойник российской системы исполнения наказаний не одну сотню человек, своей судьбой подтвердивших справедливость поговорки: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся».

Арестованный спокойно сидел внутри клетки, опустив между колен скованные стальными браслетами руки, и, казалось, дремал с открытыми глазами. Его неподвижный, пустой взгляд был устремлен вроде бы прямо на прапорщика, но Павлюк мог бы поспорить, что арестант в данный момент его не видит, – кавторанг смотрел сквозь него на что-то расположенное очень далеко от автозака и видимое только ему одному.

Впрочем, когда Павлюк загремел ключами, отпирая решетку, пойманный сыноубийца пробудился от своих грез наяву. Взгляд его прояснился, сосредоточившись на прапорщике, и стал ясным, твердым и цепким, лишний раз напомнив, что с этим типом следует держать ухо востро.

– Выходи, – сказал Павлюк, пятясь от решетки к открытой двери фургона. – Приехали, конечная.

Он выпрыгнул на дорогу и сразу отступил в сторону туда, где, как ему представлялось, опасный арестант не мог его достать. Жигалов предупреждал, что кавторанг может быть по-настоящему опасным, потому что служил он не где-нибудь, а в отряде боевых пловцов. Павлюк принял это к сведению и вел себя соответствующим образом, то есть изо всех сил старался не подставляться. Увы, о боевых пловцах прапорщик знал только понаслышке, а потому со свойственным ему верблюжьим высокомерием взирал на них свысока, как на банду клоунов и дармоедов, кое-как обучившихся управляться с аквалангом и размахивать напоказ руками и ногами, демонстрируя высокому начальству приемы рукопашного боя, которые никогда не пригодятся в жизни и хороши только на показательных выступлениях.

Арестант остановился в проеме открытой двери, щурясь от яркого солнечного света, и равнодушно огляделся по сторонам.

– Выходи, – повторил Павлюк, – поезд дальше не идет.

Арестант скользнул по нему давешним пустым взглядом и, держа перед собой скованные в запястьях руки, неловко спрыгнул с подножки фургона, подняв своими модными, но уже нуждавшимися в чистке туфлями невесомое облачко беловатой пыли.

* * *

В переполненной камере следственного изолятора было душно. Воздух, пропитанный испарениями множества давно не мытых тел и вонью, источаемой разместившейся в углу за каменной перегородкой парашей, казалось, лип к коже. К запахам пота, грязи, дешевого табака и фекалий примешивалась острая, режущая глаза вонь хлорной извести. Один из постояльцев этой гостиницы, где не берут денег за постой и куда никто не попадает по собственной воле, веселый карманник по кличке Груня, с уморительной серьезностью утверждал, что здешний воздух можно весьма эффективно использовать в качестве химического оружия и применять против войск НАТО – просто набирать его в стеклянную тару, закупоривать и сбрасывать на противника с самолета. По его выходило, что американский спецназ или там британские коммандос, разочек нюхнув этой дьявольской смеси, полностью утратят боеспособность – приходи и бери их, заблеванных, голыми руками. А главное, говорил Груня, никто из них после этого ни за какие коврижки не согласится снова пойти в бой из страха опять отведать такого гостинца…

Груня был в камере за смотрящего, поскольку являлся не «пассажиром», которого прихватили по глупости, а настоящим вором с именем и авторитетом. Какое место занимает Груня в воровской иерархии, Алексей Кокорин, честно говоря, до конца не понял: в этих вопросах он разбирался слабо; сам о себе Груня говорил мало и неохотно, а подойти и прямо спросить – ты, мол, в законе или как? – Кокорин, естественно не мог. И стеснялся, и боялся, и не принято это – спрашивать людей о таких вещах…

В тот день, вернувшись с допроса и убедившись, что вертухай не подглядывает за ним через дверной глазок, Груня неторопливо, руки в брюки, прошествовал через битком набитую, густо заставленную двухъярусными железными кроватями камеру к своей шконке, уселся на нее, закурил и окликнул Алексея.

– Эй, Кокоша, а ну, греби сюда!

Кокорин покорно поднялся с места и двинулся на зов. Естественно, кличка Кокоша сама собой, будто по щучьему велению, последовала за ним из казармы в камеру. В этом не было ничего удивительного: сказки Корнея Ивановича Чуковского в детстве читали всем или почти всем.

– Сейчас воспитывать тебя станем, – сообщил Груня, когда Кокорин остановился в проходе возле его койки. – Нынче Денисов коридорным, – добавил он значительно тише, – он у твоего следака с ладошки клюет, так что для воспитательной работы самое время. Ты что же, сучье вымя, – продолжал он в полный голос, – тебе Родина волыну доверила, чтоб ты ее защищал, а ты из этой волыны кореша завалил? А отвечать кто будет – Папа Римский?

Послышался хлесткий, на всю камеру, звук удара. Кокорин болезненно вскрикнул и согнулся в поясе, обхватив обеими руками живот. По камере прошелестела волна коротких смешков: начиналось представление, в последнее время ставшее традиционным и заметно разнообразившее серые тюремные будни.

– Ты что, козел, совсем рамсы попутал?! – достаточно громко, чтобы его было слышно в коридоре, вопрошал Груня.

Послышался новый удар, ножки сдвинувшейся с места койки скрежетнули по бетонному полу.

Глазок в железной двери камеры открылся как раз вовремя, чтобы коридорный надзиратель прапорщик Денисов смог увидеть, как подследственный Кокорин, по-прежнему держась за живот, падает в проход между койками. Глазок закрылся: Денисов остался доволен увиденным.

– Почему мне на тебя гражданин следователь жалуется?! – грозно осведомился Груня, обращаясь не столько к лежащему на полу Кокорину, сколько к двери. – Долго ты будешь под дурака косить?

Бритоголовый здоровяк, весь в буграх чудовищно перекачанных мышц и в синих разводах лагерных татуировок, звучно ударил по спинке кровати подошвой пляжного шлепанца. Кокорин вскрикнул и застонал; Груня протянул ему открытую пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и дал прикурить.

– Чего вы ко мне привязались? – плачущим голосом спросил Кокорин и благодарно кивнул, выпуская дым через ноздри. – Что я вам сделал?

– А! – обрадованно воскликнул Груня. – Так ты думаешь, что можешь нам что-то сделать? Бройлер, объясни ему.

Татуированный здоровяк по кличке Бройлер снова ударил шлепанцем по кровати. Кокорин вскрикнул и закашлялся, поперхнувшись дымом. Это представление не доставляло ему такого удовольствия, как остальным обитателям камеры, поскольку он не имел ни актерских способностей, ни склонности к лицедейству. Однако вскрикивать и стонать, наблюдая, как Бройлер тиранит ни в чем не повинную шконку, было все-таки не в пример лучше, чем получать удары самому.

Странное положение, в котором нынче оказался подследственный Кокорин, явилось плодом воспитания, которое дала ему в одиночку мать – учительница словесности в деревенской школе. Она всю жизнь вдалбливала ему в голову, что долг каждого мужчины – защищать слабых и несправедливо обиженных, а также встревать в любую драку с неравным количеством участников с обеих сторон. То есть, конечно, лезть в драку она его специально не учила, но из всего, что она ему говорила и о чем красноречиво умалчивала, следовало, что, когда двое, трое и так далее бьют одного – это плохо, и смотреть на это равнодушно приличному человеку не пристало. Каким образом «приличный человек» может остановить подобное избиение, сам не ввязываясь в потасовку, она не объяснила, но Алексей со временем сделал соответствующие выводы самостоятельно и впоследствии не раз страдал от тяги к справедливости, вступаясь за тех, за кого вступаться, по большому счету, не следовало. Даже тот факт, что за него самого никто и никогда не вступался, ничему его не научил.

К тому моменту, как попал в камеру СИЗО, матрос Кокорин только начал усваивать жестокие жизненные уроки, которые со временем должны были ожесточить его, превратив в равноправного члена социума, ничем не выделяющегося из толпы себе подобных, или убить, если он окажется недостаточно гибким и восприимчивым. Поэтому, когда в камере пятеро вдруг начали избивать одного, он не утерпел (хотя понимал, что утерпеть необходимо) и вмешался.

Следователь Жигалов сильно перестарался, по поручению Кита выбивая из матроса Кокорина нужные показания. Если бы он ограничился простой беседой с Груней, в ходе которой последнему были бы обещаны определенные поблажки при вынесении приговора, жизнь Кокоши в камере наверняка превратилась бы в ад, по сравнению с которым все, что он пережил в родной казарме, показалось бы ему правительственным санаторием. Но Жигалов решил для начала хорошенько размягчить бывалого уголовника. В камеру, где он играл роль смотрящего, была подсажена недавно взятая банда гастролеров, промышлявшая в Новороссийске вооруженными грабежами. Ребята были, что называется, отмороженные на всю голову и с первых дней своего пребывания в изоляторе прославились как отъявленные беспредельщики. Держали их порознь, но по настоянию Жигалова начальник изолятора снова собрал бригаду воедино и после соответствующего инструктажа подсадил к Груне. Инструкция им была дана простая: взять вора в оборот и остановить несложный процесс опускания в самый последний момент, чтобы Груня понял, как следует себя вести, если не хочет прибыть на зону в малопочтенном статусе опущенного.

Вот в этот-то процесс по неведению и вмешался находящийся под следствием по обвинению в убийстве сослуживца матрос первого года службы Кокорин. Здоровья ему было не занимать, а его природные робость и миролюбие, как это часто случалось, отступили перед инстинктивным желанием восстановить справедливость. Все, чему его учили на занятиях по рукопашному бою, вспомнилось в единый миг, и тихий деревенский паренек преобразился, делом доказав, что инструкторы учебного центра не зря тратили с ним свое драгоценное время.

На протяжении долгих пяти минут драка происходила с переменным успехом, после чего, осторожно взвесив шансы, в нее вступили остальные сокамерники – не все, разумеется, а лишь самая активная их часть во главе с татуированным Бройлером, который выполнял при Груне обязанности ординарца. Шум дерущиеся производили невообразимый, но, поскольку в тот день в коридоре тоже дежурил прапорщик Денисов, им никто не мешал: коридорный пребывал в полной уверенности, что события развиваются в строгом соответствии с пожеланиями начальства. Когда он обнаружил свою ошибку, было уже поздно: пятерых беспредельщиков пришлось отправить в тюремную больничку, и только один из них сумел с грехом пополам дойти туда своими ногами. Объяснения, данные позднее старожилами камеры, звучали до оскомины однообразно: едва войдя в помещение и даже не успев должным образом прописаться, новые сидельцы чего-то не поделили и устроили между собой жестокую драку, лезть в которую никто из сокамерников, естественно, не рискнул.

Доблестное поведение Кокоши в описанном инциденте ему, естественно, зачлось. При иных обстоятельствах Груня, вполне возможно, счел бы небесполезным проигнорировать совершенный «морячком» благородный поступок – кто его, в конце концов, просил, кто заставлял? Но следователь Жигалов ему активно не нравился, посулам его Груня не верил ни на грош, а уж попытка подорвать его, Груни, воровской авторитет и вовсе не лезла ни в какие ворота. Поэтому профессиональный карманник взял Кокошу под крыло и даже снизошел до того, что, общаясь с ним, переходил на почти нормальный русский язык – фени, на которой привык разговаривать коренной обитатель лагерей и тюрем, Кокорин не понимал.

Разумеется, по-настоящему помочь Алексею, то есть дать возможность выбраться из тюрьмы на волю, Груня не мог. Покровительство его ограничивалось в основном полезными советами да тем, что он как мог ограждал Кокорина от суровых реалий тюремной жизни. Впрочем, как только сокамерники усвоили, что «морячок» пользуется покровительством смотрящего, упомянутые реалии перестали быть такими уж суровыми и сводились в основном к простым бытовым неудобствам, полностью избежать которых не мог даже сам Груня.

– Ну, хватит уже, – сказал Груня после очередного звучного, увесистого удара, которым Бройлер наградил спинку кровати. – Шконку сломаешь, бычара, а мне на ней кемарить.

Бройлер послушно бросил шлепанец на пол и протолкнул в него босую ступню. Кокорин встал с пола и, повинуясь короткому кивку Груни, уселся на соседнюю койку.

– Следак сказал, надо, чтоб ты показания изменил, сообщил Груня. – Он с тобой уже на эту тему базарил?

– Было, – кивнул Кокорин.

– А ты ему что?..

– А я ему: я, мол, никаких показаний вам, гражданин следователь, не давал, так что и менять мне нечего.

Груня одобрительно ухмыльнулся щербатой пастью, в которой поблескивали золотые зубы.

– Я сразу просек, что ты правильный фраер, – сказал он. – Держись, сколько можешь, и никогда не сознавайся – пускай попотеют за свои бабки. А что он от тебя хочет?

– Чтобы я подписал показания, будто это командир дал мне заряженный пистолет и просил перепрятать какую-то сумку, – сказал Кокорин. – Говорит, если подпишу, переквалифицирует дело в убийство по неосторожности. Говорит, может, даже условно дадут…

– Не верь, – под одобрительный гул десятка голосов отрезал Груня. – Это сейчас тебе убийство по неосторожности ломится. Ну, в крайнем случае из мести, в состоянии аффекта. Это, морячок, семечки. А вот если подмахнешь телегу на своего командира, сразу будет умышленное по предварительному сговору. А это совсем другая статья, и срок тоже другой. Да еще и командира за собой утянешь – ясно ведь, что этот упырь под него копает. Командир-то как ничего?

– Мировой мужик!

– Ну-ну, – с сомнением протянул Груня. – Тогда тем более не подписывай. Только толку с этого… – Он с громким шорохом потер заросший седоватой щетиной подбородок. – Короче, мое дело сторона. Все равно, как захотят, так и повернут. Но на твоем месте я бы все-таки послал этому твоему командиру маляву – так, мол, и так, начальник, следак Жигалов тебе яму роет – гляди не свались…

– Маляву? – не понял Кокорин.

– Ну, записку. Давай пиши, а пацаны передадут. Да шевели ж…, а то опять на допрос дернут. Чую, скоро твоя очередь, этот урод сегодня со мной больше о тебе, чем обо мне, терки тер…

Клочок бумаги и огрызок карандаша, будто по волшебству, возникли перед Кокориным. Алексей немного подумал, погасил в заменявшей пепельницу консервной банке коротенький окурок и принялся писать, старательно и неумело выводя крупные, как у первоклассника, пузатые и неровные буквы.

Глава 15

Трясясь на жесткой скамье автозака, кавторанг Машков пытался привести в порядок разбегающиеся мысли. Это оказалось чертовски трудно сделать. Внутри у него все болело, словно там вызревал гигантский нарыв. Собственная судьба представлялась ему неважной по сравнению с тем, что уже произошло и еще должно было произойти. Смерть Виктора, удар, который будет нанесен его семье по возвращении из Новосибирска, – все, что уже нельзя было исправить и отменить, тяжким гнетом давило на душу и туманило рассудок.

Именно непоправимость произошедшего с Виктором помогла Машкову взять себя в руки, перестать страдать и начать думать. Ему нужно было решить, как себя вести, что говорить и чего не говорить на допросах, которых, как он предполагал, ему предстояло великое множество. Правильная линия поведения, которой твердо придерживаешься, сколько бы тебя ни запугивали и какие бы поблажки ни сулили, – вот та соломинка, вцепившись в которую арестованный по ложному обвинению человек еще имеет шанс выплыть, выпутаться из скверной истории, в которую его втянули враги или несчастливое стечение обстоятельств. Кавторанг знал это в основном из книг, но книги эти были написаны людьми, прошедшими ледяной ад ГУ-ЛАГа, и им можно было верить.

Чтобы выработать правильную линию поведения, следовало прежде всего разобраться в том, что случилось, понять, кто ему друг, а кто враг. Следователь Жигалов, несомненно, относился ко второй категории. А вот как насчет Одинцова?

Известные Машкову факты вполне однозначно свидетельствовали не в пользу кап-три Одинцова. Он видел, где лежит золото, имел дубликат ключа от сейфа, знал шифр и был осведомлен об устроенной Машковым ловушке. Никто, кроме него и самого Машкова, не обладал такой степенью информированности, и что в итоге? Сейф вскрыт без следов взлома, ловушка обезврежена, золота и след простыл, а ко всему в придачу Виктор убит из именного пистолета, который хранился там же, в сейфе.

Картина получалась простая и незатейливая: Одинцов решил прикарманить золото, дождался удобного момента и вскрыл сейф. Неизвестно, убил он Виктора умышленно, чтобы заранее убрать возможного свидетеля, или тот случайно заглянул в подвал как раз в то время, когда он забирал из сейфа баул. Как бы то ни было, одним убийством и кражей Одинцов не ограничился: он еще и ловко подставил Машкова, подбросив на место преступления этот чертов пистолет с дарственной надписью. Подстава была грубая, но расчет оказался верным: Жигалов вцепился в подброшенную улику бульдожьей хваткой, и в его поведении, в каждом его слове читалось твердое намерение передать дело в суд в кратчайшие сроки.

Во всем этом была лишь одна загвоздка – Одинцов. Если бы кавторанг винил в своих бедах какого-то постороннего человека с такой фамилией, все было бы просто и ясно. Но это же был Иван – лучший друг курсантской юности, настоящий боевой офицер, которому Юрий Машков доверял, как самому себе! Его образ в сознании кавторанга никак не увязывался с банальной жаждой наживы.

И все-таки факты – упрямая вещь, а факты указывали на Одинцова. В конце концов, что Машков о нем знал? Они не виделись два десятка лет – те самые два десятка лет, в течение которых каждый из них окончательно перестал быть мальчиком и превратился в мужчину. Жизнь гнула их и ломала – каждого по-своему, с энергией и изобретательностью, достойными лучшего применения. Одинец служил во Владивостоке, откуда до Японии буквально доплюнуть можно, и как знать, не имел ли он доли в какомнибудь доходном бизнесе наподобие продажи угнанных в Стране восходящего солнца автомобилей? А что с виду беден как церковная крыса, так это ни о чем не говорит. Деньги нелегко нажить, а потерять можно тысячей способов. И бедность Одинцова на поверку могла оказаться притворной, и причина, по которой его перевели сюда с Тихоокеанского флота, еще нуждалась в проверке. Мало ли что он рассказывает! На одной чаше весов – его рассказ о битой физиономии какого-то контр-адмирала, а на другой – исчезнувшее золото, которое ему доверили охранять, и труп Витьки, который был его напарником в этом деле…

Эти мысли вызывали у Машкова физическую тошноту, как будто он сидел на помойке и заставлял себя, давясь, поедать гнилые отбросы. Он всегда считал, что главное в человеке – внутренний стержень, умение четко разделить людей на своих и чужих. А то, чем он сейчас занимался, более всего напоминало попытки разрушить этот пресловутый стержень, разбить стройную и непротиворечивую картину окружающего мира на мелкие куски и тщательно перемешать получившуюся груду обломков до состояния первозданного хаоса. Он снова попытался представить себе, как Иван Одинцов хладнокровно и обдуманно стреляет в затылок его приемного сына, и у него опять ничего не вышло: картинка получалась смазанная, будто не в фокусе.

«Ну, хорошо, – сказал он себе мысленно. – Ну, допустим, это не он. А кто тогда? Про золото знал? Знал. А про то, где оно лежит и как его достать, вообще знал только он один, и больше никто на всем белом свете. Поэтому, если золото взял не Иван, значит, либо он проболтался, либо вообще получается какая-то чертовщина. И потом, что значит «проболтался»? Допустим, сболтнул спьяну (хотя это тоже маловероятно), что знает, где лежит целый баул золотых украшений. Ну и что? Ключ от сейфа все равно остался при нем, как и код цифрового замка, и забрать все это у Ивана Одинцова против его воли можно было только силой, что тоже, между прочим, далеко не каждому по плечу. И алиби у него, в отличие от самого Машкова, не было… Вот интересно: алиби нет у Одинцова, а повязали кого?..»

Обнаружив, что мысли его уже некоторое время бегают по замкнутому кругу, Машков почувствовал растущее раздражение. Это было хорошо: злость помогала собраться, не раскисать. Виктор погиб и был занесен в список потерь; Машков скорбел о нем, но скорбь его не была тихой – она взывала к отмщению и требовала активных действий. К сожалению, свободы действий его лишили, а для правильных выводов не хватало информации. «Буду пока молчать, – решил он. – Молчать и слушать. Авось пойму, чего они пытаются добиться этим дурацким арестом. А заодно, может быть, удастся понять, кто они такие».

Он вдруг почувствовал близость озарения. Догадка билась и стучалась внутри черепной коробки, как человек, пытающийся докричаться до оставшихся на перроне провожающих через наглухо закрытое окно вагона. Кавторанг чувствовал, что совсем недавно, буквально минуту или две назад, подумал или вспомнил что-то важное, способное прояснить ситуацию. Он попытался открутить ленту своих раздумий назад, и вдруг машина затормозила так резко, что сидевший напротив Машкова, отгороженный от него стальной решеткой солдат крепко приложился затылком к стенке фургона. Машкова тоже чуть не сбросило с узкой и жесткой скамьи, но он удержался, потому что отлично владел своим телом и на резкие изменения обстановки реагировал рефлекторно, не задумываясь.

– Не дрова везешь! – проворчал охранник, потирая ушибленный затылок.

Дверь фургона, открывавшаяся только снаружи, распахнулась настежь, узкий тамбур, в котором сидел охранник, залил яркий солнечный свет. Того, кто стоял снаружи, Машков со своего места не видел, ему была видна только косая тень, похожая на грудную фанерную мишень на стрельбище.

– Вылезай, служивый, – сказал обладатель этой тени. Голос у него был басистый, начальственный, но, судя по некоторым интонациям, принадлежал не офицеру, а, скорее всего, прапорщику. – Колесо прокололи, пособи Петровичу.

– Так у меня ж арестованный, – возразил солдат, которому явно не улыбалось на жаре возиться с какими-то колесами.

– Ничего, поскучает чуток в одиночестве, – успокоил его прапорщик. – Куда он денется из-под замка? Или ты думал, я запаску буду таскать, а ты в тенечке прохлаждаться?

Осознав, что спрятаться за параграфом устава караульной службы не удалось, солдатик встал, забросил за спину автомат и выбрался из фургона. Дверь захлопнулась с железным лязгом, и доносившиеся снаружи голоса превратились в неразборчивое бормотание.

Машков привалился лопатками к железной стенке. Прокол колеса означал всего-навсего короткую отсрочку перед неизбежным помещением в камеру следственного изолятора, набитую уголовниками, алкашами, наркоманами и прочей швалью. Где-то там находился Кокорин, попытка отстоять которого так дорого обошлась его командиру. О том, что пытался защитить своего бойца, кавторанг Машков не сожалел ни минуты. А вот то, как он повел дело, теперь, по прошествии времени, представлялось ему, мягко говоря, странным. И дернуло же его играть в детектива! Вот и доигрался! Сиди теперь и думай, как выпутаться. А выпутаться, судя по некоторым признакам, будет ох как непросто. Кто-то приложил массу усилий к тому, чтобы убрать его с дороги. И кто бы это мог быть? Жигалов при всех его отрицательных качествах не настолько глуп, чтобы считать свою версию убийства Виктора единственно верной. Версия эта не лезет ни в какие ворота, и, отстаивая ее с риском для своей драгоценной карьеры, капитан, скорее всего, действует в интересах какого-то третьего лица, достаточно влиятельного, чтобы оказывать на него давление. Одинцова таким лицом не назовешь: он только что приехал в город и не имеет здесь ни знакомств, ни связей. Так кто тогда – Кукушкин? Да, капитан Кук, пожалуй, достаточно авторитетная личность в городе, да и денег на подкуп Жигалова у него хватит с лихвой. Кроме того, если предположить, что Кук уже какое-то время промышляет контрабандой, то своя рука в правоохранительных органах, в том числе и в военной прокуратуре, ему просто необходима.

Получалось, что беспрепятственно взять золото мог только Одинцов, а организовать арест Машкова было по плечу доктору Кукушкину, что, в свою очередь, наводило на мысль о сговоре. Что ж, если бы речь шла о каких-то посторонних людях, Машков не нашел бы в такой версии ничего странного и неправдоподобного. Тридцать килограммов ювелирных украшений – огромный соблазн, и, когда тебе предлагают долю в таком крупном деле, устоять нелегко. И неважно, уговорил Кукушкин Одинцова пойти на это или Иван сам взял доктора за глотку и потребовал свой процент от выручки, важен, как и в любом другом деле, результат. А результат налицо…

«Странный какой-то результат, – подумал он вдруг. —Ну взяли меня за хобот, ну сунули в кутузку… Но ведь Жигалов – не единственный следователь в прокуратуре! Начнут проверять мои показания и моментально упрутся в кучу свидетелей, которые подтвердят, что в Москву я вылетел именно тем рейсом, на который изначально купил билет, и что сразу же по прилете снял номер в гостинице, и что на завод прибыл своевременно и торчал там как проклятый, честно отрабатывая свои командировочные… Обвинение моментально развалится, я выйду из СИЗО и начну отвинчивать головы направо и налево…»

Дверь фургона опять открылась. Кто-то, тяжело сопя, взобрался по лесенке, послышались шаги, и Машков увидел сквозь решетку усатого прапорщика, в одной руке у которого был ключ от дверного замка, а в другой – пистолет. Машков предположил, что вертухаи, посовещавшись, решили возложить почетную обязанность возиться с заменой проколотого колеса на арестованного. «Совсем обалдели от безделья», – подумал он с естественным раздражением офицера, наблюдающего отъявленное разгильдяйство нижних чинов.

Подтверждая его догадку, прапорщик отпер дверь.

– Выходи, – сказал он. – Приехали, конечная.

Машков выбрался из камеры и остановился в дверном проеме, щурясь от ударившего в глаза солнечного света. Теплый ветер с горьковатым запахом степных трав касался его лица, и было очень трудно не думать о том, что в следующий раз он увидит такой простор еще очень нескоро.

– Выходи, – повторил прапорщик. – Приехали, конечная.

Это заявление показалось Машкову довольно странным. Прокол колеса – не настолько серьезная неисправность, чтобы бросать машину посреди дороги и ковылять по жаре пешком, ведя под конвоем скованного наручниками арестанта. И потом, каким ветром их занесло на эту заброшенную дорогу, когда по новому шоссе до города можно добраться вдвое быстрее? Заблудились они, что ли?

Он спрыгнул с подножки фургона на дорогу. Поле зрения расширилось, и он сразу увидел лежащего рядом с передним колесом машины конвоира. Поза у парня была неестественная – живые так не лежат, – а торчавшая из спины рукоять ножа окончательно проясняла картину. Машков мгновенно понял, что происходит, и оценил предусмотрительность противника. Эта непредвиденная остановка в ложбине между двумя каменистыми холмами была ответом на все его вопросы. Смерть подозреваемого при попытке к бегству автоматически расставляла точки над «i»: преступник погиб, не успев произнести ни словечка в свое оправдание, дело можно с чистой совестью сдавать в архив, и в деле этом нет и уже не будет ни единого упоминания о каком-то золоте, которое будто бы было выловлено из бухты, а затем бесследно исчезло из сейфа…

Куда как удобно!

Что ж, это действительно было очень удобно во всех отношениях, и Машков вдруг осознал, что это удобно и для него тоже. Противник играл грубо и грязно; он не оставил кавторангу выбора, и это радовало, потому что автоматически переводило игру на знакомое Машкову поле. Теперь ему уже не нужно ломать голову над тем, как не запутаться в хитро расставленных следователем сетях, каким путем пойти и что сказать. В данный конкретный момент мир сузился до ширины канала пистолетного ствола, на одном конце которого была жизнь, а на другом – смерть.

Усатый прапорщик стоял в метре от него с пистолетом наготове и, похоже, считал, что находится в полной безопасности.

– Пошел, – скомандовал он и сделал движение стволом в сторону обочины.

– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит? – с улыбкой спросил Машков.

– Вот именно, – кивнул прапорщик. – Отставить разговорчики! Шагом марш!

– Вертухаями своими командуй, – посоветовал Машков и начал действовать.

В течение следующих двух секунд произошла масса событий. Усатый прапорщик за это время потерял пистолет и сознание; в промежутке между двумя этими печальными происшествиями он успел как минимум дважды удариться головой о металлическую стенку фургона, получить перелом челюсти, носа и двух ребер, после чего наконец был отпущен в свободное падение. Он еще падал, а Машков уже занялся водителем, который торопливо юркнул за кабину, вряд ли успев как следует понять, что происходит.

Кавторанг обогнул пышущий жаром пыльный радиатор грузовика. Навстречу ему сверкнула бледная вспышка выстрела, звук хлестнул по ушам, и сейчас же левый бок обожгло короткой вспышкой боли. Выстрелить снова водитель не успел: Машков ногой выбил у него пистолет и наотмашь ударил скованными руками. Водитель с глухим металлическим гулом ахнулся правым ухом о дверцу кабины и мешком осел в пыль.

Не без труда отыскав ключи и сняв наручники, Машков осмотрел бок. Рана показалась ему скверной, пуля засела внутри, но сейчас на самолечение не было времени. Он обыскал охранников, забрал их мобильные телефоны, оружие и документы. Убитого солдата кавторанг трогать не стал, ограничившись тем, что снял автоматный рожок и забросил в кабину грузовика. Прощаться с конвоем он не стал тоже: его бы все равно не услышали. Дверца грузовика с лязгом захлопнулась, двигатель хрипло зарычал, и машина, ковыляя на полуспущенном колесе, скрылась за поворотом.

* * *

Кое-как собрав и расставив по местам разбросанные во время обыска книги и вещи, Иван отыскал веник. Дверь, что вела на улицу, была распахнута настежь, теплый сквозняк с запахом моря надувал пузырем тюлевую занавеску на открытом окне, за которым синела Новороссийская бухта. Размеренными движениями сметая и гоня перед собой осколки и песок, который проводившие обыск оперативники натащили на подошвах, Одинцов думал, как ему теперь быть.

События понеслись вскачь – вернее, покатились кувырком. Иван и впрямь чувствовал себя так, словно его пустили катиться по крутому склону горы, – движение было стремительным, неуправляемым и сопровождалось внезапными, очень чувствительными ударами, как будто он по ходу падения то и дело налетал на каменные выступы. От этих ударов темнело в глазах, и было решительно неизвестно, откуда и когда ждать следующего.

Несомненно, Машка решил, что золото из сейфа выкрал Иван. Золото выкрал, а Виктора застрелил, как ненужного свидетеля. Это было очевидно, и даже сам Иван, точно зная, что ничего подобного не совершал и даже в мыслях не имел, все-таки сомневался: а вдруг? Случаются же с людьми помрачения рассудка, во время которых человек не ведает, что творит…

Во время обыска Машков о золоте не упомянул, и это тоже было непонятно. Казалось бы, объясни все следователю, а потом ткни пальцем в Ивана: вот он, гад ползучий! Его оставили золото стеречь, ключ от сейфа доверили, а теперь ни золота, ни сына… Возможно, угодив в скверный переплет, Машков решил пока умолчать о золоте, чтобы в придачу к одному обвинению на него не навесили еще и другое контрабанду в особо крупных размерах.

Неизвестно, сумел ли Машков что-то выяснить о связи доктора Кукушкина с его московским дядюшкой. Судя по тому, что в Москве на кавторанга напали, что-то узнать ему удалось. Хотя, с другой стороны, при его характере Машка мог ввязаться в драку безотносительно к цели своей поездки. Не понравилась кому-то его крючконосая физиономия, вот тебе и драка. А человек, которому посчастливилось не вырубиться в первые же мгновения драки с капитаном второго ранга Машковым, имея при себе какое-то оружие, обязательно попытается им воспользоваться – просто затем, чтобы сохранить жизнь и здоровье. Отсюда это пугающее сообщение по телефону: меня, мол, сейчас убивать начнут, а когда закончат, я тебе перезвоню. А телефон, скорее всего, ему в драке попортили, вот он и не перезвонил…

Иван вздохнул. Ситуация яснее не становилась. С некоторых пор его не оставляло странное ощущение: казалось, он бродит в поисках дороги по плоской, простреливаемой насквозь равнине, а на господствующих высотах сидят и наблюдают за ним через мощные оптические прицелы вражеские снайперы. Им он виден как на ладони, а они остаются для него невидимками, и если он до сих пор жив, так это лишь потому, что нисколечко им не мешает – пусть себе бродит, если больше заняться нечем…

Собирая на совок мелкий мусор, он предпринял очередную попытку мыслить конструктивно. Машков мог сколько угодно подозревать его во всех смертных грехах, но Иван точно знал, что не крал золота и не стрелял в Виктора. Если он и был в чем-то виноват, так это в том, что не мог разорваться пополам, чтобы одновременно сторожить и буксир, и сейф.

Виктора убили в день отъезда Машкова. Тогда же, по всей видимости, из сейфа был похищен баул с контрабандой, потому что уже на следующее утро Иван прекратил свои подводные вахты и с тех пор практически не отлучался из дома, не забывая регулярно проверять, заперт ли сейф. Он наверняка был смешон, бдительно охраняя пустую жестянку, но тут уж ничего не поделаешь.

Сейф не был взломан, его открыли обычным путем, при помощи ключа и цифрового кода. Следовательно, вор располагал и тем и другим. Помимо Ивана, этому требованию удовлетворял только Машков. И если отбросить версию о виновности кавторанга, под подозрением опять оставался один Иван, который точно знал, что не взламывал сейф и никого не убивал.

Ему вспомнился Шерлок Холмс: если отбросить все невозможное, то, что останется, и будет истиной, каким бы невероятным оно ни выглядело. В данном случае такой истиной являлось участие в деле кого-то третьего, кто имел дубликат ключа, знал шифр замка и был осведомлен о наличии в подвале пружинной ловушки. Кроме того, этому третьему должно было быть известно о золоте – то есть по уровню информированности он ничем не уступал Одинцову и Машке. «Конспираторы, – с горечью подумал Иван. —Потайные сейфы, ловушки, засады, цифровые коды, и все для того, чтобы нас играючи обули в лапти, как последних лопухов».

Высыпав мусор в ведро, он вышел на крылечко, сел на верхнюю ступеньку и закурил. Порядок в доме Машковых был восстановлен, и делать здесь Ивану Одинцову больше было нечего. Следовало, наверное, собирать пожитки и отправляться в общежитие – обживать выделенную ему комнату. Да и на службу не мешало бы выйти – хватит уже отдыхать, и храни нас боже впредь от такого отдыха… А перед тем как окунуться в будничную рутину, следует написать заявление с подробным изложением известных ему фактов и отнести его в прокуратуру. Там заявление прочтут, схватятся за голову, а потом возьмут кап-три Одинцова под белы рученьки и для начала отвезут на психиатрическую экспертизу. А когда выяснится, что он вменяем, посадят в камеру следственного изолятора и начнут шить дело.

Докурив сигарету, он встал, и в это время в калитку вошел какой-то человек. Первым делом Ивану бросилась в глаза неестественная, болезненная худоба незнакомца. Он был жилист, сутул, имел плохие волосы и зубы, а его гардероб выглядел так, словно его в течение нескольких лет не снимали даже на ночь. Иван решил, что имеет дело с попрошайкой, а то и с мелким воришкой, заглянувшим в незапертую калитку в поисках чего-нибудь, что плохо лежит.

– Тебе чего? – сердито спросил Одинцов, с которого на сегодня было достаточно незваных гостей.

– Машков тут живет? – забыв поздороваться, сиплым голосом осведомился незнакомец.

– Допустим, – сказал Иван.

– Тогда ему, допустим, письмецо, – сообщил гость. —Он где?

– Далеко, – решив не вдаваться в подробности, сказал Одинцов.

– А ты ему кто?

– Друг.

– Кореш, стало быть, – с удовлетворением констатировал гость. – Письмо передашь? А то мне недосуг другой раз заходить.

– Передам, – решительно заявил Иван. Ему вдруг показалось, что в послании, доставленном этим странным гонцом, может содержаться что-то по-настоящему важное. На почтальона, доставившего Машкову письмо от жены, оборванец походил мало, а на посыльного из штаба флота – и того меньше. – Передам в лучшем виде, – добавил он, заметив, что гонец колеблется.

– Ясно, передашь, – с уверенностью, которая показалась Ивану какой-то неприятной, заявил тот, протянув ему свернутый плотным квадратиком клочок грязноватой бумаги. – Если не передашь, мало тебе не покажется – братва на том свете сыщет. Понял?

– Понял, понял, – рассеянно подтвердил Иван, разворачивая послание.

Он вдруг подумал, что гонцу, наверное, следовало бы дать какую-нибудь мелочь на пиво, и зашарил свободной рукой по карманам. В карманах шортов денег, естественно, не оказалось – там вообще ничего не было, кроме небольшого количества песка и мелких камешков, принесенных, несомненно, с пляжа. Одинцов поднял голову, чтобы попросить гонца немного подождать, и обнаружил, что того и след простыл. Сделано это было профессионально – так, что даже кап-три Одинцов, специально обученный замечать все и вся, не заметил, каким образом это было проделано.

– Ишь ты, – хмыкнул он с оттенком уважения, призрак городской свалки!

Записка была коряво, явно второпях, нацарапана на клочке оберточной бумаги. На обороте виднелись длинные столбики написанных другим почерком цифр; изучив их, Одинцов пришел к выводу, что данный листок первоначально служил кому-то для подсчета карточных взяток.

Вкупе с личностью гонца и его не вполне внятной ссылкой на братву, которая из-под земли достанет, смотрелось это довольно красноречиво и наводило на странные мысли о связях кавторанга Машкова. Впрочем, недоумение Одинцова моментально развеялось, стоило только взглянуть на подпись: записка была от матроса Кокорина, который в данный момент находился под следствием. Пробежав ее глазами, Одинцов тоскливо выругался: ценой немалых усилий и риска доставленная из следственного изолятора малява основательно запоздала. К этому времени отправитель и адресат уже, наверное, находились под одной крышей, а капитан Жигалов со свойственными ему энергией и деловитым напором готовил им встречу на очной ставке.

Он снова уселся на крыльцо. Ощущение стремительного падения по крутому каменистому склону вернулось, будто никуда и не уходило. Несмотря ни на что, Жигалов как-то пронюхал о золоте и теперь, похоже, вознамерилсятаки пришить Машкову еще и контрабанду. Вариантов здесь было всего два: либо Жигалов имел долю в торговле контрабандными безделушками, а значит, знал о найденной в бухте сумке задолго до того, как она туда попала, либо контрабандистом являлся Машков, а честный следователь его в этом заподозрил…

«Ну нет, – сказал себе Иван. – Это уже чепуха. Откуда честный следователь вообще узнал о золоте? В газетах об этом не писали, в милицейских сводках тоже… Следовательно, подозрения в адрес Машкова можно с чистой совестью отбросить. А кого тогда подозревать – опять себя?»

Одно было ясно: его план, согласно которому следовало идти в прокуратуру и рассказывать о золоте, никуда не годился. Жигалов только того и ждет, а правдивый рассказ Одинцова потопит Машку лучше любой торпеды – так, что потом никакие водолазы его со дна не поднимут.

«Думать надо, – сказал себе Одинцов. – Руками и ногами ты уже поработал – поплавал, понырял, вдоволь насиделся под водой… А пока ты занимался ерундой, супермена из себя корчил, эти сволочи поставили вам всем детский мат в три хода. Так что теперь самое время поработать головой, пока ее тебе не оторвали. Давай, кап-три, думай!»

Он сходил на кухню за сигаретами и пепельницей, снова расположился на крылечке, задымил и стал думать, глядя туда, где над лохматым краем обрыва синела полоска морской воды.

Золото из сейфа выкрал кто-то, кто о нем знал. Ключ, шифр, ловушка в подвале (сюда же и химловушка, оставшаяся нетронутой) – все это прямо указывало на то, что вор чувствовал себя на даче Машкова как дома. Кроме того, он точно знал, в какие часы Одинцова не бывает дома. Правда, в эти самые часы дома оставался Виктор, но он, по идее, не знал, что дом тоже следует охранять, – о спрятанном в подвале золоте ему никто не говорил.

Одинцову вспомнился разговор, во время которого Витька пытался узнать, что именно они стерегут на «Резвом». Ему этого не сказали, и больше он вопросов на эту тему не задавал, поскольку хорошо знал характер своего приемного отца, в устах которого «нет» означало именно «нет», и ничего больше. Но отсутствие вопросов не означает потерю интереса, особенно когда заведомо ясно, что спрашивать бесполезно.

Выяснить, в чем тут соль, Витька, в принципе, мог, не задавая вопросов. Он мог случайно или намеренно подслушать какой-нибудь разговор, а мог просто заглянуть в сейф, о наличии которого, разумеется, был осведомлен. Сделать дубликат ключа для него было раз плюнуть, да и шифр замка – не такая большая проблема, как может показаться на первый взгляд. Дети – они и в Африке дети, и прятать от них что-то под замок бесполезно. Правда, Виктор был уже далеко не ребенок, но ведь и тридцать килограммов ювелирных изделий – не банка засахарившегося вишневого варенья…

«Стоп, – подумал он сердито. – Стоп машина! Куда это вы клоните, товарищ капитан третьего ранга, на что намекаете?»

Но было поздно: мысль уже родилась, стремительно прокатилась по ровному, как стол, полю логики и, как бильярдный шар в лузу, упала в сознание. Если отбросить все невозможное, то, что останется, и будет истиной, сколь бы невероятной она ни выглядела. Истина же была действительно невероятна: Виктор Машков был тем самым третьим, кто мог извлечь золото из сейфа. Сделать это ему было гораздо проще, чем какому-то постороннему человеку. Правда, чтобы выкрасть золото, о нем нужно было знать, но сделать такое допущение было все-таки легче, чем притягивать за уши какого-то чужака, который все это время высматривал, выслеживал и вынюхивал, бесстрашно бродя по дому, в котором обитают три крепких мужика…

Тут Ивану очень кстати вспомнилось, что Виктор служил на ракетном катере, который совсем недавно вернулся из похода – куда бы вы думали? – на Босфор! Его «Кострома» наверняка заходила в какой-нибудь турецкий порт, а вскоре после ее возвращения в Новороссийск из-за спрятанной под водой сумки с контрабандой был убит старшина Лопатин. Итак, Виктор Машков недавно побывал в Турции и мог сбросить сумку с золотом и радиобуем с борта «Костромы». В воде он чувствовал себя уверенно, дыхательный аппарат у него под рукой имелся, как, к слову, и подводный пистолет… Вот они откуда, разговорчики о том, чтобы уйти с флота и податься в бизнесмены! Для бизнеса, помимо смекалки, нужен еще и начальный капитал, которого кавторанг Машков своему приемному сыну дать не мог…

Иван подумал, что в сложившейся ситуации арест Машкова можно рассматривать как благо – по крайней мере, с определенной точки зрения. Попробуй-ка изложить ему эту версию – ведь башку же снесет! Потом, может, и пожалеет, но снесет непременно. И кто его за это осудит?

Он погасил сигарету и поднялся на второй этаж, в спальню Виктора. В спальне царил порядок – сыщики сюда почему-то не добрались. Они вообще не поднимались наверх, по всей видимости полностью удовлетворившись осмотром сейфа. Собственно, они и приходили-то не ради обыска как такового, а лишь затем, чтобы заставить Машкова при свидетелях признать: да, именной пистолет у него был, а теперь его нет на месте.

Иван переступил порог, борясь с чувством, будто совершает что-то недозволенное. Он окинул взглядом полупустые книжные полки, заставленные в основном потрепанными сборниками фантастических рассказов и приключенческими романами, усмехнулся при виде стены, заклеенной вырезанными из глянцевых журналов фотографиями полуобнаженных красоток вперемежку с изображениями военных кораблей, стрелкового оружия и бронетехники. На обшарпанном и шатком письменном столе, за которым в свое время готовил уроки школьник Виктор Машков, не было ничего, кроме отмытой до скрипа пепельницы, наполовину выкуренной пачки сигарет и дешевой одноразовой зажигалки. Плохо представляя себе, что именно ищет, Иван выдвинул верхний ящик стола.

Первым, что бросилось ему в глаза, был старенький пленочный диктофон «Панасоник» в серебристом пластиковом корпусе. Иван задумчиво почесал бровь указательным пальцем: ему было непонятно, что делает эта игрушка в доме Машковых. Журналистикой никто из них не баловался, а для бытовых нужд существуют обычные магнитофоны, музыкальные центры и прочая техника, которая нынче стала дешева и легко доступна широким массам населения. Воображение мигом нарисовало яркую картинку: двенадцатилетний пацан, начитавшись приключенческих книжек, воображает себя следователем или, наоборот, шпионом и повсюду таскает за собой диктофон, экспериментируя с записями разговоров – то в портфель его спрячет, то в карман, то пристроит где-нибудь на полке, а потом сравнивает качество получившихся пленок…

Вот только, когда семья Машковых обосновалась в Новороссийске, Виктору было уже далеко не двенадцать, и о детской игре в шпиона или, скажем, эстрадного певца и речи быть не могло. В таком возрасте людей, как правило, увлекают уже совсем другие игры…

Он нажал клавишу перемотки. На крышке диктофона зарделись красные лампочки, сигнализируя о том, что батарейки находятся в рабочем состоянии, внутри серебристого корпуса зашуршала сматываемая лента. Остановив перемотку, Одинцов включил воспроизведение.

– …Ты меня извини, – произнес искаженный помехами голос Машкова. Одинцов вздрогнул, хотя, говоря по совести, уже ожидал чего-нибудь именно в этом роде. – Надо было сразу же тебя сюда отвести. Ты бы тогда, по крайней мере, не тратил мозговую энергию на подозрения в мой адрес. Так вот, дубликат ключа и код будут у тебя на тот случай, если…

Скривившись, как от зубной боли, Иван перемотал немного вперед и снова включил воспроизведение.

– А за Витькой приглядывать не надо? – спросил голос, в котором он не без труда узнал свой собственный.

Одинцов выключил диктофон, внезапно одеревеневшими, сделавшимися неуклюжими, будто не своими, руками извлек кассету и опустил ее в карман шортов. «Эх, Витька, Витька!» – крутилась в голове бессмысленная фраза, повторяясь снова и снова, будто там, внутри, заело старую граммофонную пластинку. Труднее всего было поверить в то, что на подобное предательство оказался способен сын Юрия Машкова. Правда, сын был не родной, а приемный, из чего следовало, что гены и вправду пальцем не раздавишь. Это было очень слабое утешение, как и то, что даже родные дети, выросшие в любви и воспитанные по всем правилам педагогической науки, очень часто предают своих родителей.

Он еще немного пошарил по шкафам и ящикам, но больше ничего не нашел. Дневника Виктор Машков не вел, и слава богу: Одинцов вдруг осознал, что ему совсем не хочется читать то, что мог написать о себе и окружающих покойный мичман.

За окном тем временем вечерело. Солнце начало клониться к горизонту, и лучи его приобрели тот особенный, теплый медно-красный оттенок, что бывает только перед наступлением сумерек. Над краем обрыва мелькали, паря на широко раскинутых крыльях, розовые от заката чайки, и в их криках Ивану Одинцову вдруг послышалась злая издевка: что, кап-три, съел? Интересно, что ты со всем этим будешь делать? Вольно ж тебе было подключать к этому делу мозги…

Помимо обрыва и моря, из окна спальни покойного мичмана был виден угол соседней дачи. «Что-то Зимин давненько не заглядывал», – подумал Иван. Ему захотелось постучаться к соседу, поделиться своим неприятным открытием и попросить совета, но он сдержал этот порыв, хотя сам до конца не понимал почему. Осознав, что остался один на один с проблемами, разрешить которые было ему не по плечу, он почувствовал себя потерявшимся, маленьким и никчемным. Противник решительно брал верх на всех направлениях, а капитан третьего ранга Одинцов до сих пор не только не вступил в бой, но даже и не разобрался, с кем, собственно, воюет.

Он вынул из лежащей на столе пачки сигарету и закурил. Сигареты были дорогие – гораздо дороже и лучше тех, которыми обыкновенно травился кавторанг Машков. Иван отметил это мимоходом, как нечто само собой разумеющееся – в конце концов, это были сигареты Виктора, а Виктор, судя по всему, имел недурной приработок на стороне, значительно превосходивший его мичманское жалованье. Дым заклубился по комнате, оседая на занавесках. Одинцов открыл форточку. «Найду Жигалова, – подумал он вдруг, – припру к стенке и буду мордовать, пока не расколется. Я ему не коллега из прокуратуры, мне процессуальный кодекс до фонаря, и допрашивать я его буду, как взятого на передовой «языка» – так, что правда из него сама наружу полезет вместе с дерьмом. Только сначала надо все-таки потолковать с Куком. Если он в деле, я его этим разговором спугну. Оно и к лучшему: заодно гляну, куда он побежит, что предпримет. Надо же, черт возьми, с чего-то начинать!»

Сквозь открытую форточку до него донесся негромкий звук идеально отлаженного мотора и шорох покрышек по пыльной грунтовой дороге. Одинцов выглянул в окно и удивленно присвистнул: вырулив из-за угла, перед воротами дачи остановился знакомый «лендровер».

– На ловца и зверь бежит, – со свирепым весельем произнес он вслух, с силой ввинтил в пепельницу длинный окурок, вышел из спальни и стал неторопливо спускаться по лестнице.

Глава 16

Неделя у капитан-лейтенанта медицинской службы Кукушкина выдалась хлопотная. При том, что ему вообще редко доводилось сидеть сложа руки, к дежурствам в госпитале, операциям и всему прочему неожиданно добавился ремонт, который как будто сам собой, по щучьему велению, затеялся во вверенной ему медсанчасти. Финансовое управление флота наконец вняло слезным рапортам капитанлейтенанта и выделило уже давно вымогаемые им деньги, которые было просто необходимо освоить до наступления осеннего ненастья со штормовыми ветрами, дождями и прочими прелестями. Посему операции, утренние обходы, заполнение историй болезни и вдумчивое разглядыванье рентгеновских снимков теперь перемежались нервными телефонными переговорами с командованием расквартированного за городской чертой стройбата и снабженцами всех мастей и рангов.

Словом, хлопот у Алексея Кукушкина был полон рот, в результате чего он пребывал в блаженном неведении по поводу того, чем кончилась затеянная его приятелями разведка затонувшего буксира. Он даже не пытался представить, чем заняты Одинец и Машка – они офицеры и могли сами о себе позаботиться. Сигнала «SOS» от них не поступало, и это значило, что дела идут своим чередом, а ситуация находится под контролем. Думать так было очень удобно, поскольку, погрязнув в чуждых ему строительных проблемах, сам капитан-лейтенант Кукушкин все острее ощущал, что теряет контроль над ситуацией. Мимоходом вспоминая загорающего на даче Одинцова, капитан Кук лишь завистливо вздыхал: контраст между буколическим времяпрепровождением Одинца и его собственным модус вивенди был так велик, словно Ивана за неизвестные заслуги при жизни временно забрали на небо, а его, каплея Кукушкина, за какие-то тяжкие грехи ввергли в преисподнюю.

То, что представлялось доктору Кукушкину адом, на самом деле таковым не являлось. Капитан-лейтенант узнал об этом во время очередного дежурства в госпитале, когда проводил утренний обход пациентов. Новость принесла медицинская сестра Аврора Игоревна – семипудовая сплетница сорока девяти лет от роду, прекрасноглазая, краснорожая, с заметными усиками над верхней губой, с бородавкой на носу и с золотыми руками опытной, все повидавшей операционной хирургической сестры. Отведя доктора в сторонку, она громовым шепотом поведала ему в самое ухо, что его закадычный приятель капитан второго ранга Машков был арестован в аэропорту за убийство своего приемного сына. При задержании кавторанг учинил настоящее побоище, что, по мнению Авроры Игоревны, служило доказательством его виновности.

Для человека, который был не в курсе последних событий, рассказ этот звучал как сущая нелепица. Поскольку доктор Кукушкин был как раз таким человеком, он лишь отмахнулся от Авроры Игоревны историей болезни, которую держал в руках, и с досадой произнес:

– Да полно вам, Аврора Игоревна! Сколько раз я вас просил не пересказывать глупые сплетни! Разумная женщина, а верите всякой чепухе! Простите, меня пациенты ждут.

С этими словами доктор Кукушкин, в юности прозванный капитаном Куком, повернулся к медсестре спиной и устремился в палату, где лежали пациенты с переломами нижних конечностей.

– А еще друг называется, – не слишком громко, но внятно услышал он у себя за спиной. Ему захотелось сердито обернуться, но он сдержал этот неразумный порыв: в конце концов, что возьмешь с глупой бабы?

Однако рассказанная медсестрой история, хоть и выглядела байкой, не давала ему покоя – не столько сама история, сколько интонация искреннего осуждения и разочарования, с которой была произнесена последняя реплика Авроры Игоревны. К тому же чепуха чепухой, а дыма без огня не бывает. Злясь на себя за то, что способен, оказывается, поверить в бабьи сказки, Кукушкин тем не менее испытывал растущее беспокойство и в конце концов, устав мучиться неизвестностью, прибег к простейшему средству: вынул из кармана халата мобильный телефон и позвонил Машкову.

Номер кавторанга был отключен или находился вне зоны доступа. Ввиду того что голос барышни, сообщившей ему это известие, был записан на пленку, воспитанный доктор позволил себе короткое, но крайне нелестное высказывание в ее адрес и совсем уже было собрался позвонить Одинцову, но тут в ординаторскую как ураган ворвалась молоденькая сестричка из приемного покоя: туда только что доставили двух больных с тяжелыми травмами, и капитан-лейтенант Кукушкин поспешил на зов врачебного долга.

Больные, к его некоторому удивлению, оказались не матросами срочной службы, а военнослужащими-контрактниками. Один из них был в чине старшины, другой щеголял звездочками прапорщика. Оба были в зеленом общевойсковом камуфляже с эмблемами внутренних войск на рукавах и выглядели так, словно их недавно сбросили с крыши высотного здания. У прапорщика оказались сломаны нос, нижняя челюсть и два ребра с правой стороны; осмотр повреждений оставил у доктора Кукушкина совершенно определенное впечатление, что прапорщика жестоко избивали кувалдой.

Старшина пострадал меньше, но при отсутствии переломов явно получил тяжелое сотрясение мозга. Он был без сознания и временами принимался бредить и метаться на носилках. Прапорщик, в отличие от него, был в сознании, но молчал, поскольку имел возможность на горьком опыте убедиться, что со сломанной челюстью особенно не разговоришься.

Вывернутые карманы и пустые расстегнутые кобуры указывали на то, что бедняги подверглись нападению. Продолжая осмотр, Кукушкин открыл рот, чтобы приказать сестре позвонить в военную прокуратуру, но тут старшина, не приходя в сознание, вдруг выкрикнул:

– Машков! Стой, стрелять буду!

Кукушкин медленно выпрямился. От его внимания не укрылся тот факт, что при упоминании фамилии Машкова прапорщик заметно вздрогнул, а его глаза испуганно забегали.

– Готовьте рентген! – отрывисто бросил капитан-лейтенант, и сестра упорхнула. – Машков? – переспросил он, наклонившись к самому лицу прапорщика. – Кавторанг?

Прапорщик утвердительно замычал и опустил веки, что служило эквивалентом кивка.

– При чем тут Машков? – спросил Кукушкин.

Тогда лишившийся дара речи прапорщик изобразил целую пантомиму. Ему явно было очень больно, но он старался изо всех сил, пытаясь в полном объеме передать свое важное сообщение и откровенно радуясь, что наконец-то нашелся человек, способный его понять. Поскольку руки у него были целы, действовал он в основном ими – охватывал пальцами запястья («Наручники? Арестован?» – уточнил понятливый доктор, и прапорщик снова утвердительно замычал), крутил воображаемую баранку, давая понять, какое отношение они со старшиной имели к арестанту; затем он нарисовал в воздухе вертящееся колесо, проткнул его пальцем и показал ладонями, как оно сдулось. Заключительная часть пантомимы удалась ему лучше всего: он сжал ладонь в кулак и сделал вид, что бьет себя в лицо.

– Все понятно, – задумчиво протянул Кукушкин.

На самом деле ему ничего не было понятно. То есть прапорщика он понял превосходно и описанные им невероятные события представлял так живо, словно видел их собственными глазами. Но события, активные действия, вся эта беготня с прыжками и мордобоем – это только верхушка айсберга. Разумеется, Машке ничего не стоило переломать хоть десяток таких вот прапорщиков, но зачем ему это понадобилось? Что это за история с арестом в аэропорту и почему, будучи арестованным, кавторанг, человек далеко не глупый, затеял кинематографический побег из-под стражи?

Доктору немедленно вспомнилась история с затопленным буксиром, и его охватило сильнейшее беспокойство. Дело, несомненно, было более чем серьезное, иначе Машка не кинулся бы в бега. Интересно, на что он рассчитывал? Ведь после такого побега его станут искать силами всего военного округа, и даже его боевые пловцы, скорее всего, будут посланы на прочесывание местности с целью поимки командира…

Нужно было что-то делать. Первая пришедшая в голову идея – умертвить обоих вертухаев, как больных собак, при помощи одного безболезненного укола – была доктором Кукушкиным сразу же отброшена не только как противоречащая клятве Гиппократа и его жизненным принципам, но и как заведомо бесполезная. Устранять этих свидетелей не имело смысла. Кто-то ведь обнаружил их и вызвал «скорую», а значит, на месте происшествия уже работает следственная бригада, а по следу беглеца идет погоня с собаками.

Доктор живо вообразил себе масштабы происходящего. Будто с высоты птичьего полета, он увидел перекрытые дороги, усиленные патрули на вокзалах, суету на плацах поднятых по тревоге войсковых частей, синие вспышки милицейских мигалок и великое множество вооруженных людей, которые, растянувшись редкими цепочками, метр за метром обшаривают окрестности. Что ж, Машка, по крайней мере, прославился: уж чего-чего, а шума его побег наделал едва ли не больше, чем неожиданный визит главнокомандующего.

Рука сама собой потянулась за телефоном, но и этот неразумный порыв доктор подавил в зародыше. Да, с Одинцовым необходимо поговорить, но мобильный телефон совсем не то средство связи, которому стоит доверять секреты. Особенно когда ты – близкий друг человека, которого в данный момент повсюду ищут с собаками.

Отвести от Машкова погоню он был не в состоянии, и в ближайшие несколько часов кавторангу оставалось полагаться только на свою сообразительность и профессиональные навыки. И того и другого у него хватало с избытком, и Кукушкин не мог не посочувствовать огромному количеству ни в чем не повинных людей, которым придется, обливаясь потом, рыскать по долинам и по взгорьям в поисках этого морского дьявола.

Более или менее успокоив себя этими рассуждениями, капитан-лейтенант приступил к выполнению своих прямых обязанностей. При этом у него имелась одна задняя мыслишка. Госпиталь был гарнизонный, а любой гарнизон – это что-то вроде огромной коммунальной квартиры или, скажем, деревни, где каждый знает всех, а родственные, дружеские и прочие связи переплетены и перепутаны так густо, как нити пыльной паутины на чердаке, куда никто не заглядывал вот уже сто лет. Новости здесь распространяются со скоростью, близкой к световой, а о событиях по-настоящему важных порой становится известно задолго до того, как они произойдут. Поэтому, чтобы получить информацию, здесь сплошь и рядом вовсе не обязательно выспрашивать, вынюхивать и вообще прилагать какие-то усилия: информация отыщет тебя сама, даже против твоей воли.

Расчет капитан-лейтенанта Кукушкина оказался верным. К тому времени, как закованный в гипсовую броню и по уши напичканный анальгетиками прапорщик внутренних войск Павлюк был препровожден в палату, госпиталь уже гудел от слухов. Отходчивая Аврора Игоревна, забыв недавнюю обиду, увела доктора Кукушкина в рекреацию и там, под сенью попахивающего дезинфекцией фикуса, рассказала все, что ей удалось узнать.

К чести Авроры Игоревны надо заметить, что капитан Кук был к ней несправедлив: на самом деле она никогда не опускалась до пересказа заведомо неправдоподобных слухов. Она действительно обожала посплетничать, но при этом имела внутри черепной коробки достаточно серого вещества, чтобы своевременно отделять быль от небылиц и не ронять своего авторитета, потчуя слушателя откровенной чушью.

Со слов медсестры выходило, что капитан второго ранга Машков оказался настоящим злодеем. Не поделив чего-то со своим приемным сыном, он замыслил убийство. Сделав вид, что отправляется в командировку и даже зарегистрировавшись на соответствующий рейс, преступный кавторанг тайком покинул аэропорт, вернулся к себе на дачу, вывез жертву в глухое место и там убил выстрелом в затылок из именного пистолета, подаренного ему командующим Балтийского флота. (Доктор сделал в памяти зарубку: о существовании именного пистолета знали немногие, в число которых Аврора Игоревна, разумеется, не входила, и данная подробность говорила в пользу правдивости ее рассказа.) Совершив убийство, Машков якобы вылетел в Москву другим рейсом. За время его отсутствия труп Виктора Машкова обнаружили; пистолет убийца по недосмотру оставил на месте преступления, что помогло следствию напасть на его след. Сразу же по возвращении из столицы кавторанга арестовали, произвели у него на даче обыск и отправили в следственный изолятор, вызвав для этой цели из города автозак с конвоем. По дороге Машков зарезал солдата-конвоира, избил и ограбил водителя и начальника конвоя и угнал автозак. При этом сам он был ранен и, по одной из версий, потерял сознание, сидя за рулем. Как бы то ни было, разбитый и перевернутый грузовик час назад обнаружили в море, на мелководье, куда он свалился с двадцатиметрового обрыва. Тело не нашли, поиски продолжаются, и никто не может с уверенностью сказать, жив преступник или его изувеченный труп унесло в море.

Пока Аврора Игоревна говорила, ахая, охая и всплескивая могучими, похожими на окорока ручищами, доктор Кукушкин изо всех сил старался сохранять подобающее случаю выражение лица. Ощущение у него при этом было такое, словно его минуту назад хватили по уху мокрой доской. В отличие от того же Одинцова, он даже не представлял, что творилось все эти дни на даче кавторанга, и нежданно-негаданно свалившиеся на голову новости произвели эффект разорвавшейся бомбы. С Машковым стряслась беда; о причинах ее оставалось только гадать, так же как и о том, что сейчас с Одинцовым. Одинец, которого доктор Кукушкин знавал во времена своей курсантской юности, никогда не оставался в стороне, заслышав клич «Наших бьют!». Алексей Кукушкин был из той же породы; ничуть не сомневаясь, что неприятности Машкова каким-то образом задевают и Ивана, он не мог понять, почему друзья не обратились к нему за помощью. Неужто все произошло так неожиданно, что они просто не успели подать сигнал бедствия? Или тут кроется какая-то иная причина?

Дежурство его между тем подошло к концу. Капитанлейтенант как раз убирал в шкаф свой белый халат, когда ему позвонила жена. Она, естественно, уже слышала новости, была ими напугана и хотела, чтобы муж внес ясность в путаницу слухов и предположений, от которых весь гарнизон гудел, как растревоженный улей.

Кукушкин искренне заявил, что ничего не знает наверняка, но намерен узнать в ближайшее время.

– Ты только ввязываться не вздумай, – помолчав, сказала жена.

Кукушкин тоже помолчал, обдумывая ответ. Они с Ириной не имели друг от друга секретов, но неприятности свои тем не менее каждый старался держать при себе. Как правило, такая тактика давала положительный результат, избавляя хотя бы одного из супругов от лишней нервотрепки. Но в данном случае неприятности выходили за рамки обычной житейской передряги, и промолчать было бы, наверное, нечестно по отношению к жене.

– Конечно, – спокойно согласился доктор Кукушкин, – не буду. Уверен, если бы мы с Юрием поменялись местами, он бы тоже не стал ни во что ввязываться.

– Идиот, – вздохнула Ирина Кукушкина, хорошо знавшая своего мужа и, скорее всего, не ожидавшая иного ответа. – Ты поосторожнее хотя бы…

– Первая заповедь врача: не навреди, – назидательно изрек капитан-лейтенант. – А что это означает на практике? На практике, товарищи студенты, это означает осторожность, осторожность и еще раз осторожность…

– Идиот, – безнадежно повторила жена. – Ты к ужину хотя бы придешь?

– К сожалению, современная наука не дает нам ответа на этот вопрос, – сообщил Кукушкин. – Хотя ужин – это святое, так что буду стараться.

Жена молча повесила трубку, как делала всегда, когда была раздражена и желала избежать ссоры, которая стала бы неизбежной, если бы она дала волю языку. Правильно оценив наступившую в трубке тишину, Кукушкин вздохнул, кое-как затолкал халат в шкаф и, продолжая вздыхать, покинул госпиталь.

Простоявшая почти целый день на солнце машина встретила его раскаленной духотой. Кожаная обивка сидений, казалось, готова была задымиться, а пластик приборной панели – потечь и закапать на пол тягучими черными слезами. Капитан-лейтенант врубил кондиционер на всю катушку и вывел послушный «лендровер» со стоянки.

Время поджимало, капитан-лейтенант почти физически ощущал, как оно секунда за секундой утекает между пальцев, но, выехав за город, он все-таки свернул с нового асфальтового шоссе на полузаброшенную проселочную грунтовку. В городе и сразу за ним было полным-полно постов ГИБДД и военной автоинспекции. Посты были усилены матросами комендантской роты, которые истекали потом под грузом полной боевой выкладки, включая бронежилеты и стальные каски; из-за постоянных проверок на дороге то и дело возникали пробки, но машину Кукушкина в городе знала каждая собака, и его остановили всего дважды. Оба раза у него проверили документы и осмотрели багажник; каждый раз Кукушкин приветливо интересовался, в чем, собственно, дело, но так и не получил вразумительного ответа.

На обочине проселка капитан-лейтенант дважды видел пустые армейские грузовики, возле которых на всякий случай были выставлены вооруженные часовые, а один раз разглядел на склоне дальнего холма редкую цепочку людей, которые неторопливо двигались со стороны моря, заглядывая чуть ли не под каждый камень. Выключив кондиционер, чтобы зря не гонять дорогостоящее и капризное оборудование, он опустил оконное стекло, и горячий ветер донес до его слуха отдаленный лай идущих по следу собак. Как и следовало ожидать, беглого кавторанга Машкова искал весь гарнизон города-героя Новороссийска, и доктор подумал, что, если бы не полученное кавторангом ранение, о котором упоминала Аврора Игоревна, гарнизону оставалось бы только посочувствовать.

Но ранение имело место быть, а это означало, что доктору следует поторапливаться. Он притормозил еще только один раз, разглядев в высокой сухой траве следы грузовика, который, свернув с дороги, ушел в сторону моря. Рядом с этой колеей, местами ее пересекая, тянулась другая, оставленная автомобилем меньшего размера. Вынув из бардачка старый морской бинокль в потертом кожаном чехле, Кукушкин внимательно осмотрел горизонт и разглядел у самого берега, над обрывом, хорошо знакомую «ГАЗель» баклажанного цвета, вокруг которой бесцельно бродили, заглядывая вниз, темные человеческие фигурки. Можно было не сомневаться, что одна из них принадлежит капитану Жигалову, и Алексей поспешил убраться отсюда, пока его не заметили.

Недалеко от дачи Машкова, там, где ширина улицы позволяла припарковаться на обочине, калилась на солнце лишь слегка прикрытая ажурной тенью перевесившейся через забор вишни черная «Волга». У тех, кто, обливаясь потом, дежурил внутри, хватило ума снять с крыши синюю мигалку на магнитной присоске. Теперь она стояла на передней панели, отлично видная через заляпанное разбившейся вдребезги мошкарой ветровое стекло. «Замаскировались», – насмешливо подумал Кукушкин, проезжая мимо.

Было ему, впрочем, не до смеха. Он понимал, что его визит на дачу кавторанга будет зафиксирован и что в ближайшее время ему придется ответить на ряд вопросов по этому поводу. А с другой стороны, почему бы законопослушному доктору не дать показания в военной прокуратуре? Так точно, заезжал. Дошли до меня какие-то странные слухи, вот я и решил навестить приятеля, чтобы убедиться… Представьте, таки да, состоял в приятельских отношениях. Будто вы сами не знаете! А знаете, так чего спрашивать? Моя так называемая карьера от благосклонности начальства, слава богу, почти не зависит, поэтому привязанностей своих я могу не скрывать. А то, что вы называете серьезными обвинениями в адрес капитана второго ранга Машкова, считаю плодом недоразумения, о чем и спешу вам доложить…

Поравнявшись с воротами дачи Машкова, доктор нажал на тормоз, и тяжелый внедорожник замер как вкопанный. Поднятая колесами пыль обволокла машину и мутным облаком поползла дальше вдоль дороги, медленно оседая на сухую траву обочины. Кукушкин спокойно выбрался из салона, отметив про себя, что день уже клонится к вечеру. Времени оставалось все меньше: ему вовсе не улыбалось заниматься в потемках тем, чем, как он чувствовал, ему придется заняться до наступления завтрашнего дня. В отличие от Машки и Одинца, капитан Кук чувствовал себя под водой не совсем уверенно, а ночные погружения и вовсе вызывали у него чувство, близкое к панике. Доктор мужественно преодолевал свой страх, но сейчас ему было не до того: у него имелись дела поважнее, чем закалка характера и тренировка силы воли.

Войдя в калитку, он увидел, как дверь дачи распахнулась и на пороге возник Одинцов – в тельняшке без рукавов, в старых шортах Машкова и босиком. Выражение его лица Кукушкину не понравилось; впрочем, обстоятельства не располагали к веселью, и он подозревал, что сам выглядит немногим лучше.

– Еще что-нибудь забыл? – вместо приветствия хмуро осведомился Одинец.

Это «еще» прозвучало очень красноречиво, хотя Кукушкин и не понял, к чему оно, собственно, относилось. Спиной чувствуя взгляды сидящих в черной «Волге» оперативников, он спросил:

– Аппараты в доме остались?

Одинцов, естественно, сразу понял, какие аппараты имелись в виду, – потому, наверное, что никакие другие аппараты его уже давно не интересовали.

– А ты как думаешь? – злобно спросил он. – Изъяли все подчистую. Теперь еще расхищение государственного имущества пришьют. Ты за этим приехал?

– За тобой, – сказал Кукушкин. Он видел, что Одинцов настроен враждебно, но решил отложить выяснение отношений на некоторое время – хотя бы до тех пор, пока они не окажутся наедине, без свидетелей в штатском. – Придется нырять, а подводник из меня, как из бутылки молоток.

– Еще что-нибудь потерял в бухте? – неприязненно осведомился Одинцов.

– Так, – сказал Алексей. – Ну-ка, товарищ капитан третьего ранга, заткнитесь и марш в машину. Это я вам как врач рекомендую. А то пребывание на солнцепеке на вас плохо действует. Ну, живо!

– Делать мне больше нечего, – уже не так уверенно огрызнулся Одинцов.

– Машка сбежал из-под стражи, – понизив голос, сообщил ему Кукушкин. – Один человек убит, двое покалечены, автозак в бухте кверху колесами, а этот дурак, по слухам, ранен. Его надо вытаскивать, а для этого мне необходимо знать, что тут, черт возьми, произошло.

– Можно подумать, ты не знаешь, – с ноткой сомнения произнес Иван.

– В машину, – нетерпеливо повторил Кукушкин. – По дороге скажешь все, что хочешь мне сказать. Я ведь вижу, что хочешь, так что хватит ломаться. Или ты боишься?

– Тебя, что ли, клистирная трубка? – немедленно вызверился Одинцов. Все-таки во многом он так и остался мальчишкой, и управлять им было одно удовольствие: нажми на кнопку – получишь результат.

– Девочка, ты жить хочешь? – цитируя бородатый анекдот, печально произнес Алексей и уселся за руль.

– С тобой, что ли, коз-з-зел? – тоном полнейшего пренебрежения закончил цитату Одинцов и плюхнулся на сиденье рядом с ним. – Ладно, – добавил он нормальным голосом, – поговорим. Ты прав, я до смерти хочу тебе коечто сказать. А потом тебя послушаю…

– Послушаешь, послушаешь, – пообещал Кукушкин и рванул машину с места так резко, что Ивана бросило на спинку сиденья, а не закрытая им дверь захлопнулась сама собой.

* * *

«Лендровер» стоял в нескольких метрах от обрыва, по ступицы колес утонув в выгоревшей траве. Заходящее солнце играло тусклыми огненными бликами на его грязных бортах и золотило осевшую на ветровом стекле пыль. Поодаль виднелась яркая нейлоновая палатка, рядом с которой в заботливо выкопанной и обложенной камнями ямке чернело пятно кострища. Кострище было свежее, над ним все еще поднимался легкий дымок, а когда с моря тянуло ветерком, под слоем невесомого серого пепла начинали лениво рдеть горячие угли. По бокам кострища кто-то воткнул самодельные рогатины; рядом валялся пустой перевернутый котелок.

Под обрывом, полусотней метров левее того места, где стоял «лендровер», на мелководье лежал перевернутый грузовик со смятой в лепешку кабиной и покореженной при ударе о каменистое дно металлической будкой с узкими зарешеченными окошками. Волны уже давно разорвали на куски и разнесли в разные стороны радужную пленку масла и пролившейся солярки, и теперь эти обрывки, вытянувшись ленточками, колыхались вокруг прибрежных камней.

С того места, где по пояс в воде стоял Иван Одинцов, грузовик не был виден – его закрывал выступ скалистого берега. Впрочем, автозак его не интересовал: он уже осмотрел машину и пришел к выводу, что, если бы водитель во время падения находился в кабине, никакие волны не смогли бы его оттуда извлечь. То есть волны, конечно, бывают разные, но та, у которой хватило бы силы буквально выдрать намертво зажатое между рулевой колонкой и спинкой сиденья тело, скорее утащила бы на глубину грузовик. А раз так, то машина представляла собой всего-навсего груду металлолома – далеко не первую и, надо думать, не последнюю из мусорных куч, которые человечество бездумно сбрасывает в воды мирового океана.

Доктор Кукушкин, для отвода глаз обложенный со всех сторон удочками и вооруженный спиннингом, в одних ярко-красных плавках стоял на камне под самым обрывом, и набегающая волна время от времени щекотала его ступни.

– Вон там, – говорил он, – видишь, где из трещины трава выросла? Вот примерно на этом месте.

– Сколько нужно плыть под водой? – рассеянно скользя взглядом по растрескавшимся, готовым обрушиться в воду выступам скалы, поинтересовался Иван.

– Мне показалось, что километр, – честно признался Кук.

– Ну-ну, – недоверчиво произнес Одинцов.

– Я же говорю: показалось. Я, в отличие от вас, не Ихтиандр, у меня не жаберные щели, а нормальные человеческие легкие. На самом-то деле там, наверное, метров пятьдесят. Ну, от силы сто.

– Поплыли вместе, – уже не в первый раз предложил Одинцов.

– Поплывем, если есть зачем, – тоже не впервые отказался Кукушкин. – Сначала разведай, что да как. Тебе это раз плюнуть, а я не водолаз, я врач, и мне утопать неинтересно… Ну, что ты уставился? Боишься, что на обратном пути я тебя камнем по башке хвачу? Так это не моя, это ваша с Машкой специальность. Это вы черепа проламываете, а я их, как правило, латаю…

Иван сердито надвинул на лицо маску, чтобы скрыть неловкость. Когда, отбросив дипломатию, в которой все равно был не силен, он прямо рассказал Куку о своих подозрениях в его адрес, доктор со свойственными всем без исключения хирургам цинизмом и жестокостью (неизменно, по его собственным словам, идущими во благо неблагодарным пациентам) высмеял и его, и Машкова, и их умозаключения. «Умозаключения! – для убедительности колотя кулаком по баранке «лендровера», на всю округу разорялся он. – От слова «ум»! А вы куда лезете, костоломы? У вас же в головах всего по одной извилине, да и та – вмятина от околыша! Контрабандиста они вычислили! Убийцу в белом халате! Врача-изверга! Да чтоб вас до конца жизни только такие и лечили!»

Ничего более содержательного Кук в свое оправдание так и не сказал. Собственно, он и не пытался оправдываться, и именно это обстоятельство почему-то убедило Ивана в его полной непричастности к этому делу с контрабандой. Он попытался скрыть неимоверное облегчение, которое при этом испытал, но Кук, как и в юности, читал по его лицу, как в открытой книге.

– Стыдно, товарищ капитан третьего ранга, – сказал он, со своеобычной лисьей полуулыбкой вертя баранку. —Стыдно ведь, а?

– А что мы должны были думать? – огрызнулся Иван, которому действительно было стыдно. – Твой дядя…

– «Самых честных правил», – перебил его Кукушкин. – Да, дядя… Дядя Лева – это, конечно, отягчающее обстоятельство. Видимо, придется все-таки тебя просветить, иначе ты не успокоишься.

И он просветил Ивана по поводу своего дядюшки Льва Георгиевича Волошина, столичного торговца ювелирными изделиями. По его словам, некогда они с дядюшкой действительно жили душа в душу – потому, наверное, что обитали на изрядном удалении, в разных городах, встречались изредка и ненадолго и не особенно вникали в дела друг друга. Да и в какие такие дела своего богатого родственника мог вникать Алексей Кукушкин – школьник, а затем сопливый слушатель военно-медицинской академии? Дядюшка был весельчак, балагур, отменный рассказчик, душа любого общества; сам будучи бездетным, он всю жизнь осыпал единственного племянника подарками и всячески его баловал, чем не раз вызывал неудовольствие своей сестры – матери Алексея.

Когда Кук повзрослел, оперился и упорхнул из родного Питера в далекий провинциальный Новороссийск, их общение с дядей Левой свелось к нечастым телефонным звонкам, обмену праздничными открытками и редким встречам, во время которых не происходило ничего особенного.

Все изменилось года три назад, когда Лев Волошин приехал в Новороссийск по каким-то своим делам. Алексею Кукушкину тогда даже в голову не пришло задаться вопросом, какие дела могут быть у дяди Левы в Новороссийске; помнится, он решил, что дядюшка вознамерился открыть здесь один из своих ювелирных салонов, и сейчас же выбросил это из головы, поскольку дела такого рода его не интересовали.

В тот раз, вопреки обыкновению, Лев Георгиевич принял приглашение племянника погостить у него на даче порыбачить, наварить ухи и вообще насладиться общением с природой. «К слову, – перебив себя, сказал Одинцову Кук, – ты в курсе, что Машкина дача раньше была моей? Не в курсе? Я так и думал. Знай ты об этом, убедить тебя, что я не крал это чертово золото, было бы в сто раз труднее. Эту дачу мы с Иркой построили, считай, своими руками. А потом у нее наладился бизнес, она затеяла этот свой загородный дом и стала меня донимать: давай продадим дачу. А тут как раз Машку с Балтики к нам перевели. Дом ему приглянулся, ну, мы и продали… Да-да, не надо на меня так коситься, именно продали – правда, совсем дешево. Хотели подарить, но ты ж его знаешь! Я, говорит, тебе не любовница, чтоб особняки в подарок принимать, и не нищий, чтоб мне милостыню совали…»

Так вот, в тот вечер под ушицу, водочку и запеченную на углях рыбу Лев Георгиевич и сделал доктору Кукушкину деловое предложение, касавшееся поставок в Москву ювелирных изделий турецкого производства в обход таможни. Язык у дяди Левы всегда был подвешен отлично, так что в его устах данное предложение прозвучало вполне невинно, как будто предлагал он не наладить торговлю контрабандой, а, скажем, разбить фруктовый сад или махнуть завтра с утра на пикник. Но капитан Кук, к тому времени приобретший не только врачебный, но и немалый жизненный опыт, с первых слов раскусил, в чем тут соль, и дослушал дядюшку до конца только из вежливости. После чего, естественно, послал родственника подальше сначала вежливо и вполне миролюбиво, а потом, когда дядюшка стал настойчивее, уже открытым текстом и притом довольно резко. Лев Георгиевич в несвойственной ему оскорбительной манере обозвал племянника инфантильным придурком и потребовал отвезти его в гостиницу, что и было немедля исполнено.

Насколько было известно Куку, Лев Георгиевич покинул Новороссийск уже следующим утром, из чего следовало, что его пресловутые «дела» сводились к вечернему разговору с племянником. Это заставило капитан-лейтенанта коренным образом пересмотреть свое отношение к московскому родственнику. Какое-то время он еще пытался поддерживать отношения с дядюшкой (родня всетаки), но в телефонных разговорах тот был краток, сух и неприветлив. На этом основании племянник сделал вывод, что более не представляет для Льва Георгиевича интереса, и махнул рукой: то, что умерло, остается только похоронить.

– Поэтому, – заключил Кукушкин, – если Машка там, в Москве, действительно ухитрился как-то с ним связаться и сослался при этом на меня, остается только удивляться, как его и впрямь не ухайдокали.

Иван опрокинулся на спину, дав теплой черноморской воде ласково обхватить себя со всех сторон, перевернулся на живот и поплыл, неторопливо работая ластами. Голову он держал под водой, изредка, все реже и реже, поднимая ее, чтобы наполнить легкие воздухом. Под ним проплывали косматые от водорослей обломки скал; водоросли размеренно колыхались в такт ровному дыханию моря, среди камней сновали стайки мелкой рыбешки. Справа от него шел каменный берег, о который плескались волны, слева дно круто обрывалось в зеленоватую бездну, где ничего нельзя было разглядеть. Фонарь в водонепроницаемом корпусе свисал на ремешке с правого запястья; больше Иван Одинцов не взял с собой под воду ничего. При нем не было даже ножа, и идти на погружение вот так, налегке, казалось непривычным и даже неправильным, словно он без необходимости испытывал судьбу.

На обрыв Иван посмотрел, только когда ему показалось, что он уже на месте. Опыт и чутье не подвели: трещина с торчащим из нее пучком жесткой травы, та самая, на которую указывал Кук, обнаружилась точно напротив него. Он обернулся. Кукушкин, казавшийся с такого расстояния совсем маленьким, помахал ему спиннингом и сделал мастерский заброс. Одинцов бросил взгляд на заходящее солнце через покрытое каплями морской воды стекло маски, набрал в грудь как можно больше воздуха и нырнул.

Проход он разглядел почти сразу – неровных очертаний овальная дыра темнела под нависающим, как козырек, выступом скальной породы. Она была совсем небольшая, и, глядя на нее, Иван хорошо понимал нежелание капитана Кука лезть туда без веских оснований: человеку, не прошедшему специальную подготовку, в таких местах бывает трудно совладать с клаустрофобией. Мало того что темно, так еще и узко; мало того что узко, так еще и дышать нечем, и неизвестно, когда удастся вынырнуть на поверхность и удастся ли вообще…

Протиснувшись в устье прохода, за века и тысячелетия промытого водой в более рыхлой, чем окружающая скала, породе, Одинцов включил фонарь. Луч света почти сразу уперся в неровную каменную стенку, которая, казалось, наглухо перегораживала проход. Иван мысленно усмехнулся: ну, конечно, Машка в своем репертуаре! Эту нору вырыл, естественно, не он, а мать-природа, но именно он ее нашел и облюбовал, потому что обожал всякие закоулки, подземные (и подводные) тайные ходы – по возможности с секретом, с фокусом наподобие вот этого мнимого тупика.

Подплыв к поперечной стене, Иван, разумеется, обнаружил вместо тупика поворот. Проход изгибался даже не под прямым, а под острым углом, и протиснуться через этот изгиб, напоминающий сифон канализационной трубы, оказалось нелегко. Как раз здесь, извиваясь среди обступивших его со всех сторон, скользких от ила каменных выступов, Иван вдруг подумал: а что, если Кук его обманул? Если он все-таки заодно с дядюшкой, лучшего места, чтобы избавиться от лишнего свидетеля, просто не придумаешь. А главное, делать ничего не надо: наплел кап-три Одинцову с три короба, он и полез в эту подводную мышеловку, и будет лезть до последнего, пока в легких остается хоть молекула воздуха. А когда и она будет израсходована и станет ясно, что проход никуда не ведет, возвращаться, чтобы свести счеты с хитроумным Куком, будет уже поздно…

Отметив про себя, что тоже, оказывается, подвержен приступам клаустрофобии, Иван миновал опасный участок и вырвался на относительный простор. Проход расширился, а когда Одинцов действительно начал ощущать нехватку воздуха, впереди забрезжил слабый, неясный свет. Он активнее заработал ластами и вскоре вынырнул на поверхность, хватая ртом воздух.

– Оружие на берег, руки вверх! – немедленно услышал он сквозь плеск воды. – Выходи из воды!

Голос был знакомый, и, протерев стекло маски, Иван увидел в полумраке подземелья Машкова, который сидел на крошечном клочке галечного берега, привалившись лопатками к скале. Свет проникал откуда-то сверху – видимо, в своде пещеры была трещина, через которую, размывая рыхлые породы, сюда веками просачивалась дождевая вода. Машков был голый по пояс; то, что осталось от его рубашки, туго перетягивало туловище пониже груди. Справа повязка густо пропиталась кровью – кавторанг действительно был ранен. В правой руке он держал направленный на Ивана пистолет; левая упиралась в песок, и возле нее лежал второй «макаров».

– Тише, тише, – сказал Иван, бросая на гальку свое единственное оружие – фонарь – и послушно поднимая руки. – Это я, Одинцов.

– Вижу, что не адмирал Ушаков, – сказал Машков, и его тон живо напомнил Ивану сцену в подвале, при которой он присутствовал в качестве понятого. – Выходи, потолкуем. Руки опустишь, когда я увижу тебя целиком, во всей красе.

– Потолкуем, – согласился Одинцов и, держа руки на виду, стал выбираться из воды.

Увы, потолковать им не удалось. Сжимавшая пистолет рука кавторанга предательски дрогнула и разжалась. «Макаров» глухо звякнул о гальку, и Юрий Машков, устало закрыв глаза, обмяк и криво завалился набок.

Глава 17

Было уже за полночь, когда Кит остановил «уазик» в чистом поле, посреди малоезжей, заброшенной, постепенно приходящей в полный и окончательный упадок проселочной дороги. Тормоза отечественного внедорожника громко скрипнули; Кит заглушил двигатель, погасил фары и с треском затянул ручной тормоз. Ночь выдалась лунная, и, даже не включая фару-искатель, они смогли разглядеть, как вдалеке, у самого обрыва, поблескивают в лунном свете стекла какого-то автомобиля. Поодаль виднелся горбатый силуэт двухместной палатки, но пламени костра, которое было бы здесь вполне уместно, нигде не наблюдалось.

При виде машины и палатки у Жигалова немного отлегло от сердца: он, грешным делом, побаивался, что Кит решил урезать его долю до единственной, но зато меткой пули девятимиллиметрового калибра, а то и до банального удара ножом. Впрочем, такая возможность не исключалась и теперь, и следователь военной прокуратуры Жигалов не спешил выпускать скользкую от пота рукоятку пистолета, который прятал в кармане брюк. Разумеется, он все еще был нужен Киту: беглого кавторанга Машкова до сих пор не поймали, а Кокорин, сидя в СИЗО, не торопился давать нужные показания. Так что в рамках действующего плана капитан Жигалов действительно был Киту необходим.

Но Кит – это Кит, с ним ничего нельзя знать наперед. Возможно, столкнувшись с неожиданным упрямством молодого матроса и проворством уже почти сброшенного со счетов кавторанга, он измыслил какую-то новую комбинацию, в которой для капитана Жигалова не нашлось места. Почему бы и нет? В конце концов, у Кита есть основания считать, что Жигалов его подвел, а раз так, зачем он нужен? В расход его, и вся недолга!

– Я же говорил, – с удовлетворением произнес Кит, кивая в сторону берега. – Вот они, голубчики.

– Почему ты так уверен? – спросил Жигалов. – Мало ли кто решил порыбачить.

– Не самое удобное место для рыбалки, – заметил Кит. – Уж ты мне поверь, я в этом толк знаю. И потом… —Он замолчал и, перегнувшись через спинку, принялся с шорохом и невнятным бормотанием искать что-то на заваленном разнообразным барахлом заднем сиденье. Что-то с шумом съехало на пол, тяжело толкнувшись в спинку сиденья, и Жигалову сразу вспомнилась небрежно брошенная поверх груды вещей свернутая надувная лодка. С негромким, почти мелодичным перестуком посыпались потревоженные удочки, и Кит наконец сел нормально, держа в руках какой-то футляр. – Полюбуйся, – слегка задыхаясь, предложил он и, вынув из футляра, сунул Жигалову в руки какой-то предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся прибором ночного видения, снятым, судя по некоторым признакам, с танка или бронетранспортера. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Недоверчиво покосившись на него, Жигалов все-таки взял ночной прицел и прильнул глазом к окуляру. Пока он, отвернувшись к окну, вертел рубчатые колечки настройки, Кит смотрел на его незащищенную спину и задумчиво поглаживал в кармане рукоятку пружинного ножа. Жигалов, этот осел в погонах, безумно надоел ему своей бестолковостью и неспособностью довести до конца даже самое пустяковое дело. «Зато деньги требовать не забывает, – с раздражением подумал Кит. – Попроси его воздух испортить, он и за это косарь зелени заломит…»

Да, сунуть перо под лопатку этому индюку было бы сущим наслаждением, но Кит действительно нуждался в услугах капитана, хотя и не так сильно, как тому представлялось. Жигалов прикрывал его тыл, и до благополучного завершения операции следовало повременить с убийством. А когда операция завершится, Киту будет уже все равно, жив уважаемый Василий Степанович или, может, помер…

– Ты жене-то что сказал? – на всякий случай спросил он.

– Что еду на рыбалку, – не оборачиваясь, ответил капитан. – С тобой.

«Вот сволочь», – едва не сказал Кит, но сдержался. Разумеется, Жигалов доверял ему не больше, чем он сам доверял Жигалову, и, отправляясь на эту ночную прогулку по глухим, безлюдным местам, капитан как мог постарался себя обезопасить. «Хорош бы я был, если б и впрямь пырнул его ножиком», – подумал Кит, отдавая должное предусмотрительности партнера. На языке у него вертелось сердитое замечание: дескать, не стоило лишний раз афишировать наши отношения, – но и тут Кит почел за благо промолчать. Об их знакомстве знали все, кому это могло быть интересно; секретом было не их знакомство, а деловое партнерство, а помалкивать о последнем хватало ума даже у такого безмозглого индюка, как Вася Жигалов.

Отрегулировав резкость, Жигалов разглядел в прицел знакомые угловатые формы и характерные, скругленные по углам окошечки в крыше, издавна служащие отличительной чертой знаменитых английских внедорожников. Там, над обрывом, стоял «лендровер» Кукушкина – машина, один вид которой неизменно портил настроение завистливому капитану. Наведя на «лендровер» перекрестие прицела, Жигалов остро пожалел о том, что прицел существует сам по себе, отдельно от танковой пушки. А как было бы славно одним метким выстрелом разнести на куски этот дорогущий сундук с титановыми колесами! И костерок получился бы недурственный, а то какая же рыбалка без костерка?

– Что-то их нигде не видно, – продолжая разглядывать пустой бивак через инфракрасный прицел, заметил он. – И огонь не горит… Спать, что ли, легли? Или в самом деле рыбачат?

– Темновато для рыбалки, – возразил Кит. – А спать… И что ты за человек, Жигалов? У тебя друзья-то есть?

– Конечно, – сказал капитан и, опустив прицел, удивленно покосился на собеседника. – Как у всех.

– «Как у всех» – это не друзья, а собутыльники, сказал Кит. – В лучшем случае приятели. А друзей у тебя, Вася, нет, иначе тебе бы и в голову не пришло, что люди могут устроить пикничок на природе, нажраться водки и завалиться спать рядом с местом, где предположительно погиб их лучший друг. Хороши поминки! Особенно если учесть, что тело так и не нашли…

– Я думаю, он все-таки погиб, – сказал Жигалов, решив для пользы дела пропустить тираду о мужской дружбе мимо ушей. Насколько ему было известно, сам Кит друзей не имел, потому что никогда и никому не доверял. —Водитель его ранил, он потерял сознание, съехал с дороги и свалился с обрыва в море…

– Вот для того он все это и устроил, чтоб ты так думал, – сказал Кит. – Не такой он человек, чтобы вот так запросто сдохнуть, к нашему с тобой удовольствию. Нет, брат, он жив. А если и помер, для твоего же блага будет лучше считать его живым. Ну, просто для того, чтобы разочарование, когда оно наступит, было приятным, а не наоборот. Недооценить противника – значит проиграть сражение. Усвой это, если тебе свобода дорога.

– Ну хорошо, хорошо, – нетерпеливо отмахнулся Жигалов, который сам любил читать нотации, но не любил их выслушивать. – Стало быть, они не рыбачат и не спят… Ну, и где они тогда?

– Думаю, ищут кавторанга, – сказал Кит. – А может, уже и нашли. – Он шумно потянул носом воздух. —Чуешь, дымком пахнет?

На какое-то время в салоне «уазика» наступила тишина, нарушаемая лишь доносившимся снаружи несмолкаемым стрекотом разомлевших от тепла цикад – Жигалов принюхивался к пряным запахам жаркой южной ночи, высунув голову в открытое окно.

– Есть такое дело, – согласился наконец он.

– Огня не видно, а дымом тянет, – продолжал Кит.

– Мало ли что, – пожал плечами Жигалов. – Мало ли откуда его принесло. Может, у них кострище еще тлеет…

– Это вряд ли, – возразил Кит. – Думаю, есть тут какая-то тайная нора. Не зря же Машков свернул с дороги именно здесь, а не в каком-нибудь другом месте.

– Прихлопнуть бы их там всех скопом, – мечтательно вздохнул Жигалов.

– Ишь ты, хлопальщик какой отыскался, – усмехнулся Кит. – Прихлопнул один такой – до сих пор найти не могут… Любой из них, не считая, разве что доктора, роты таких, как ты, стоит. Да и доктор, насколько мне известно, не промах. А ты – прихлопнуть… Пойди да хлопни, за чем дело стало? Шпалер у тебя в кармане, тебе и карты в руки. Что, не хочешь? Ручонки замарать боишься? И правильно делаешь. Руки в чистоте держать надобно, особенно тебе можно сказать, чекисту.

– Что ж ты, такой правильный, пацана-то завалил? – недобро усмехнулся Жигалов. – Или скажешь, это не ты, а его папаша?

– Не скажу, – подумав, ответил Кит. – Пацана – это я в сердцах. Кинуть он нас хотел, понимаешь? Знаешь, что я у него в кармане нашел? Билет на московский поезд! Собрался, стало быть, добровольно курьером поработать. Приехал бы к Левчику, сказал: я, мол, от Кита, – положил бы бабки в карман, и поминай как звали.

– Врешь ты все, – не поверил следователь, который, как и сам Кит, никому не верил на слово. – Просто парень сделал свою работу, а ты ему вместо денег – пулю в затылок.

– А если даже и так? – пожал плечами Кит. Чиркнула зажигалка, огонек вырвал из темноты его гладко выбритые впалые щеки и сосредоточенно скошенные глаза. Зажигалка погасла, в машине запахло дымом дорогой американской сигареты. – Работать он стал плохо, спустя рукава, а запросы выросли. Рано или поздно мы бы из-за него засыпались, как пить дать. Да мы и так почти засыпались, а все из-за кого? Черт его дернул стрелять в того матроса!

– В старшину, – поправил Жигалов. – Да, с этим спорить трудно…

– А ты не спорь. На что тебе спорить? Его нет – стало быть, не только моя, но и твоя доля увеличилась. Завтра дневным поездом махну в столицу, так что, Василий, оттопыривай карман.

– А с этими что? – кивнул в сторону «лендровера» Жигалов.

– А с этими разберемся, когда вернусь. Миром не получится – выследим по одному и кончим. Ты не парься, это уже не твоя забота. И хорошо, что Машков сбежал. Сбежал и пропал, а потом нашелся – мертвый… Чем плохо? Мало ли какой бомж его заточкой пырнул!

– Когда думаешь вернуться? – сменил тему капитан.

– Денежки не терпится получить? Не волнуйся, скоро. Мне в Москве задерживаться не резон, через пару-тройку дней дома буду. Тогда и рассчитаемся.

Возвращаться в Новороссийск Кит не собирался, платить Жигалову – и подавно. За три года он скопил довольно солидную сумму; имея достаточно скромные запросы, он рассчитывал скоротать остаток жизни на теплом берегу какого-нибудь другого моря, ни в чем себе не отказывая. В глубине души он подозревал, что не сможет просто так наслаждаться покоем и сытостью, но что с того? Если подвернется интересное, прибыльное дело, за него можно будет взяться. Но это потом, а пока что ему надо было убраться отсюда – здесь становилось по-настоящему горячо.

Посасывая сигарету, Кит задумался о том, какая это хрупкая вещь – человеческое благополучие. Одна-единственная ошибка зарвавшегося, потерявшего осторожность юнца фактически пустила под откос прибыльное, превосходно налаженное дело. Турки были готовы продавать золото тоннами, а Москва с радостью принимала его в любых количествах, хоть целыми грузовиками; только доставь, а разгружать уж и не придется – сами разгрузят и еще спасибо скажут. Но все когда-нибудь кончается. Вот и в этом деле пришла пора поставить точку. Да, может, оно и к лучшему, что все вышло именно так, а не иначе. Ведь недаром говорят: сколько веревочке ни виться…

Он затянулся сигаретой и при неверном свете тлеющего уголька искоса посмотрел на Жигалова. Капитан, несомненно, придет в ярость, когда поймет, что его элементарно кинули на бабки, но это уже его проблемы. Куда он денется, кому станет жаловаться? Волей-неволей ему придется выкручиваться из этой ситуации – как-то доводить до конца дело Кокорина, разбираться с Машковым, который, несомненно, жив и еще даст о себе знать самым неприятным образом… А Кит в это время уже будет далеко, и, даже если Жигалов со злости или по принуждению назовет кому-нибудь его имя, это уже ничего не изменит: новый паспорт на другую фамилию давно готов, и подлинность его не вызывает сомнений, потому что он и есть подлинный; шенгенская виза открыта, деньги хранятся в одном из солидных прибалтийских банков – словом, горизонты светлы и безоблачны. Это если говорить о горизонтах Кита; у Жигалова дела обстоят значительно хуже, но виноваты в этом только его собственные глупость и жадность. Бог с ним, пусть живет! А то пришьешь эту гниду, а его посмертно орденом наградят, героя-мученика из него, паршивца, сделают: погиб на боевом посту, извольте брать пример. Нет, правда, пусть живет. Авось как-нибудь выкрутится. А не выкрутится, пускай пеняет на себя…

Кит выбросил окурок в звенящую голосами цикад темноту и повернул ключ зажигания. Не успевший остыть движок завелся с пол-оборота и довольно заурчал, с аппетитом пожирая дешевый бензин. Круглые, как выпученные от удивления глаза, фары «уазика» зажглись, озарив неярким светом неровную грунтовку и лохматую от высохшей на корню травы обочину.

– Хорошо ночью на берегу, – отпуская ручной тормоз и со скрежетом втыкая первую передачу, мечтательно проговорил Кит. – Цени мгновенье! Кто б тебя, городского увальня, ночью на свежий воздух, на природу, вытащил? Ладно, поехали, подброшу тебя до дома, а потом и вправду махну на рыбалку – посижу зорьку перед отъездом, чтоб было что в Москве вспоминать!

– Башку себе на камнях не расколи, – проворчал вместо напутствия прагматичный и равнодушный к красотам природы капитан. – Мне бабки мои нужны, а со жмурика какой спрос?

– Не волнуйся, я аккуратно, – успокоил его Кит и плавно отпустил педаль сцепления.

Потрепанный «уазик» неохотно тронулся с места и, покрякивая рессорами, запрыгал по ухабам проселочной дороги. Вскоре красные точки задних фонарей растворились во мраке в той стороне, где над темным горизонтом слабо светилось размытое электрическое зарево бессонных огней Новороссийского порта.

* * *

Сделав последнюю ходку, Иван, отдыхая, растянулся на спине – растянулся, естественно, настолько, насколько позволяли размеры микроскопического пляжа, где втроем оказалось, мягко говоря, тесновато. В метре от него потрескивал небольшой костерок, разведенный Кукушкиным, пока он отсутствовал. Дрова сюда тоже доставил Иван протащил через подводный проход в герметично закрытом полиэтиленовом пакете. Помимо дров, которые, с его точки зрения (с точки зрения вьючного дельфина, как он выразился в разговоре с капитаном Куком), являлись излишеством, Иван натаскал сюда немного продуктов, пресной воды и медикаментов, загодя заготовленных и прихваченных в эту поездку предусмотрительным Куком.

По словам доктора, этот никому не известный грот отыскал во время одной из своих подводных прогулок неутомимый Машка. Однажды он притащил сюда и Кука, но тот, хоть и был по специальности судовым врачом, предпочитал все-таки передвигаться по суше или, на худой конец, по надежной стальной палубе военного корабля. К тому же он не любил замкнутых пространств и не находил ничего романтического и загадочного в сидении на глубине полутора десятков метров ниже уровня почвы; по его мнению, так же и даже еще лучше можно было посидеть на свежем воздухе, где шумит море, светит солнце и прогуливаются загорелые девушки.

Сам кавторанг Машков в беседе участия не принимал – он спал. Так сказал доктор, и Одинцов ему поверил, хотя и не понимал, как тот ухитряется отличить глубокий сон от не менее глубокого обморока. Заново перебинтованный, с вычищенной, продезинфицированной и зашитой дыркой в боку, Машка лежал на спине, дыша неглубоко и ровно.

– Что ты ему вкатил? – спросил Иван, не поднимая головы.

– Ничего особенного, – упаковывая медикаменты в саквояж, откликнулся Кукушкин. – Немного укрепляющего, немного обезболивающего… Он потерял чертовски много крови, но организм у него крепкий, выдюжит. Не волнуйся, Одинец, жить будет.

– Да я и не волнуюсь, – почти не кривя душой, сказал Иван. – Слава богу, что дело не дошло до БАСа…

– Этого дерьма я в своей домашней аптечке не держу, – довольно сухо заявил Кук.

– Ну и правильно, – согласился Иван. – Хотя…

Кукушкин повернул голову и некоторое время с любопытством смотрел на него, ожидая продолжения. Продолжения он не дождался, поскольку Иван и сам толком не знал, что именно хотел сказать, какие аргументы привести в пользу наличия в домашней аптечке так называемого боевого анестезирующего средства – дьявольского коктейля, способного на несколько часов вернуть в строй человека, только что потерявшего половину конечностей или получившего дозу облучения, десятикратно превосходящую смертельную. БАС действительно это мог, но человек, восстановивший боеспособность с его помощью, после выполнения боевой задачи неминуемо погибал. Война – штука жестокая, и о гуманизме там вспоминают разве что на политзанятиях.

Но здесь была не война, и необходимость в том, чтобы по уши накачанный БАСом кавторанг Машков ценой своей жизни обеспечивал выполнение товарищами боевой задачи, отсутствовала – по крайней мере, пока.

– А он точно спит? – забеспокоился Иван, которому не нравилось, как дышит Машка.

Кавторанг вдруг захрапел, избавив доктора Кукушкина от необходимости отвечать.

– Везучий черт, – сказал он вместо этого. – Два раза подряд от верной смерти ушел.

– Да уж, – подкладывая под голову согнутую в локте руку, согласился Одинцов.

Машков рассказал им о своих приключениях, пока Кук ковырялся у него в боку, извлекая пулю. Ему было чертовски больно, и рассказ поэтому получился сбивчивым и коротким, но в общих чертах картина была ясна. Услышав о визите в салон «Эльдорадо», Кук, не прерывая своего занятия, обозвал Машкова имбецилом, добавив, что таких болванов надо показывать за большие деньги в цирке, а еще лучше – по телевидению, в назидание окружающим. Последовавшие за этим арест и попытка убийства при инсценированном побеге, по его мнению, явились прямым следствием этого визита: кавторанг знал уже слишком много и чересчур активно совал всюду свой нос, чтобы позволить ему и дальше коптить небо.

– Если ты такой умный, – сквозь стиснутые от боли зубы процедил Машков, – скажи, какая сволочь убила Витьку? И за что?

Ответа он не дождался: Кук резко дернул зажим, извлекая пулю, и ослабевший от потери крови Машков потерял сознание. У Ивана, который наблюдал за этой сценой между двумя заплывами по подводному коридору, сложилось совершенно определенное впечатление, что Кук отключил Машкова нарочно, дабы не вдаваться в подробности, которые с учетом состояния здоровья кавторанга представлялись излишними.

– А вопрос был хороший, – будто подслушав его мысли, задумчиво проговорил Кукушкин. Он затянул горловину резинового мешка и рассеянно опустил его на гальку. – В самом деле, кто? За что – это понятно: за золото. А вот кто?..

– Тот же, кто заказал вертухаям самого Машку, предположил Иван.

– Верно, – оживился Кук. – Слушай, так ведь они оба у меня в госпитале! Поговорю-ка я с ними по душам! Хотя и так ясно, что без Жигалова тут не обошлось.

– Ясно, – подтвердил Иван. – Как и то, что они тебе этого не скажут.

– Да, наверное, – вздохнул Кук. – В их положении колоться – только себе вредить. Солдатика-то они пришили, и на кой ляд им вешать на себя убийство? Их версия попытка к бегству – выглядит безупречной. Даже если Машков завтра явится в прокуратуру и расскажет, как все было на самом деле, поверят не ему, а им. Ну, да ничего, я что-нибудь придумаю.

– Пытать их будешь? – насмешливо поинтересовался Иван.

В глубине души Одинцов надеялся, что сообразительный Кук действительно что-то придумает. Он был хитрец и выдумщик, и еще в курсантские времена Машка не раз говорил – и в глаза, и заочно, – что он только зря теряет время, учась на хирурга, тогда как истинное его призвание – стратегическое планирование военных операций, изобретение обходных маневров и определение направлений главного удара.

– Гиппократ запрещает, – с сожалением вздохнул Кук. – А жаль! Я же врач, хирург. Я такие точки знаю, что только пальчиком ткни, и он, голубчик, соловьем запоет! И ни клещей не надо, ни дыбы, ни иголок под ногти…

– Ну, эти-то точки и мы знаем, – заметил Одинцов. —Чай, тоже не лыком шиты. И Гиппократ твой мне не указ, между прочим…

– Но-но, – строго прикрикнул Кукушкин. – Это мои пациенты. Вот выпишутся – тогда милости прошу!

– Времени у нас мало, – пожаловался Иван, – а выпишутся они, как я понимаю, не скоро.

– Это факт, – покосившись на мирно храпящего кавторанга, вздохнул Кук.

– И потом, – продолжал Иван, – допустим, что они укажут нам на Жигалова. Они не укажут, но допустим, что укажут. И что это нам даст? Жигалов – такая же шестерка, как они, разве что чуть крупнее, и хозяина своего он не сдаст – просто будет все отрицать.

– Жигалов – не мой пациент, – как бы между делом заметил Кук.

– Хочешь, чтобы он им стал? Это легко устроить, но так мы спугнем главного. И вообще, это не метод. Что мы зациклились – допросы, пытки, сломанные кости… Головы нам на что?

– Ого, – изумился Кукушкин, – что я слышу! И от кого! Я-то по наивности своей полагал, что головы вам с Машкой нужны исключительно для ломания кирпичей, а вы ими, оказывается, еще и думаете! Ну, и что же надумала твоя умная голова? В моей, например, пусто, как… как я не знаю где!

Одинцов тоскливо вздохнул, потому что и в его голове царил космический вакуум.

– Ну, давай так, – предложил он. – Если считать установленным, что к этому делу причастен твой дядька, у него должен быть деловой партнер здесь, в Новороссийске.

– Несомненно, – кивнул Кук.

– Этот партнер и есть главный, – продолжал рассуждать Иван.

– Естественно. Ну, и что дальше?

– А я знаю? – огрызнулся Одинцов. – Ты у нас самый умный, ты и думай, что дальше! Слушай, – осененный неожиданной идеей, оживился он, – а ты, когда он у тебя тут гостил, ни с кем его не знакомил?

– Э, – разочарованно протянул доктор, – вон ты про что! А я-то думал… Да нет, ни с кем я его не знакомил. Ну, кроме разве что соседа по даче.

– Это которого?

– Да ты его знаешь. Зимин, Павел Андреевич. Он тогда командовал отрядом. Дачи, сам знаешь, рядышком, а мужик он общительный, любит хорошую компанию… Но это пустой номер. Они и двух минут не проговорили – представились, пожали друг другу руки, и все.

– Понятно, понятно, – задумчиво проговорил Иван. Он уже сидел, обхватив колени руками и уставившись невидящим взглядом в чахлый огонек костра, озарявший своды узкой, похожей на печную трубу или внутренность древесного дупла пещеры. – Стало быть, заходил он к тебе частенько – по-соседски, на огонек…

– Ты к чему клонишь? – насторожился Кук. – Погоди-ка! А ведь осенью того же года Зимин просил у меня адрес и телефон дяди Левы. Он, видишь ли, ехал в Москву на обследование и хотел привезти жене какую-нибудь дорогую вещичку – из золота, с камнем… Сказал, пусть понимающий человек одного с ним возраста выберет, посоветует… Очень ему мой Лев Георгиевич понравился…

– Не сомневаюсь, – кивнул Одинцов.

– Да брось! – Кукушкин подложил в костер пару сухих веток, и огонь весело затрещал, пожирая новую порцию топлива. – Эх, курево наверху осталось… Не сплаваешь?

– Сам сплавай, – предложил Иван.

– Брось, – повторил Кукушкин. – Этого просто не может быть. На него совсем не похоже.

– А на кого похоже? На Витьку покойного было похоже? Это, брат, золото, а не авоська с мидиями. Не похоже… Я вот все думаю: и как нас угораздило во все это ввязаться? Ну, хорошо, наткнулся я на это золото, притащил его на берег… Но на кой ляд, спрашивается, было затевать эту игру в детективов?

– Вот-вот, – подхватил Кукушкин. – Я как-то забыл спросить, сами вы до этой глупости додумались или вас кто-нибудь надоумил?

– То-то, что надоумил один добрый человек, – сказал Одинцов. – Зачем, говорит, вам его в прокуратуру нести? Все равно эти недотыкомки никого не найдут, а золото по карманам рассуют, и поминай как звали. Какое, скажут, золото? Не было никакого золота, а если и было, то к уголовному делу, возбужденному против гражданина Кокорина, оно отношения все равно не имеет… то есть не имело бы, если б существовало на самом деле.

– И кто этот умник? – напряженным голосом спросил Кук.

– А ты догадайся с трех раз, – предложил Иван.

– Вот черт, – пробормотал доктор. – А знаешь, если допустить, что это действительно он, все складывается как нельзя лучше. Гляди: золото из бухты вашими руками достал, и вы же его спрятали до поры до времени. Тебя связал по рукам и ногам этими дурацкими дежурствами на «Резвом» – фактически вывел из строя. Я под подозрением – у меня, видите ли, дядюшка на руку нечист. Стало быть, и меня побоку, и я ему не помеха. Оставался Машка. Он уехал в Москву, ты полез под воду, и в это время Виктор вскрыл сейф и забрал золото. Виктора он убил, увеличив тем самым свою долю и убрав подельника, который слишком много знал, а убийство свалил на Машкова. Потом отдал Жигалову приказ убрать Машку якобы при попытке к бегству. Если бы это удалось, он был бы на коне: побег означает фактическое признание вины, а смерть от пули конвоира лишила бы нашего кавторанга возможности оправдаться.

– Да, складно получается, – согласился Иван. – Все одно к одному. Только пока что это лишь наши предположения. Мы с Машкой подозревали тебя, и у нас тоже все получалось очень логично и обоснованно: дядюшка, широкий круг знакомств в городе, деньги…

– М-да, – сказал Кукушкин, почему-то забыв на этот раз обозвать их с Машковым идиотами.

– И Машку я подозревал, и он на меня волком смотрел после того, как обнаружилось, что сейф пустой. Поэтому я бы не торопился с выводами. Надо с ним поговорить, понаблюдать за ним…

– Ну-ну, – сказал Кукушкин. – Только имей в виду, мужик он очень даже крепкий. Специальная подготовка у него не хуже, чем у тебя, а опыта больше раза в три. Да какого опыта! Так что гляди в оба и не поворачивайся спиной. А я попробую расколоть моих калек и займусь Жигаловым.

Иваном неожиданно овладела жажда действия. Подобрав один из пистолетов, отбитых Машковым у конвоиров, он засунул оружие за резинку плавок.

– Осторожнее, – не сумел промолчать Кукушкин. —Отстрелишь себе там что-нибудь, потом даже я не пришью.

Криво ухмыльнувшись, Одинцов протянул ему второй пистолет. Доктор отрицательно покачал головой.

– Не моя специальность, – напомнил он. – Да и не понадобится это. Разум – лучшее оружие.

– Твое дело, – сказал Иван и положил пистолет на землю рядом с правой рукой спящего богатырским сном Машкова. – А с этим храпуном что делать?

– Да ничего. Сон – лучшее лекарство. Сам залез в эту нору, сам со временем и вылезет. Будем навещать его время от времени. Только частить не надо – заметят, чего доброго.

– И то правда, – кивнул Одинцов. – Не тащить же этого тюленя на горбу. Да еще сонного и без акваланга. Ну, по коням?

– Айда, – сказал капитан Кук, подхватил мешок с саквояжем и первым вошел в черную как смоль, переливающуюся бликами отраженного пламени воду.

Глава 18

Кит подогнал машину к самому подъезду. Тормоза «уазика» скрипнули на весь двор, заставив рывшихся в помойке облезлых котов прижать уши и стремглав брызнуть в разные стороны. На третьем этаже немедленно зажглось окошко кухни, и Кит заметил, как шевельнулась клетчатая занавеска: супруга капитана не спала, поджидая мужа, которому вдруг ни с того ни с сего взбрела в голову блажь отправиться на ночную рыбалку. «Вот так оно и бывает, мысленно обратился к ней Кит. – Ты ему жизнь спасла, а он тебе даже спасибо не скажет. Да что спасибо! Ты и не узнаешь, что твой никчемный муженек сегодня уцелел исключительно благодаря тебе. Если б не ты, не знаю даже, сумел ли бы я удержаться…»

Привинченный над подъездом ртутный фонарь в побитом ржавчиной каплевидном колпаке, который, судя по его виду, еще помнил благословенные времена застоя, как ни странно, горел, заливая своим мертвенным зеленоватым светом буйные заросли каких-то цветов в палисаднике и растрескавшийся, испещренный выбоинами асфальт подъездной дорожки. Поэтому, когда Жигалов вышел из машины, держа в одной руке чехол с удочками, а в другой – полиэтиленовый пакет с презентованной Китом свежей рыбой, из окна кухни на третьем этаже он был виден как на ладони.

– Видишь, как удачно все складывается, – не преминул указать ему на это обстоятельство Кит. – Сразу видно, что человек вернулся не со свиданки, а с рыбалки – не на такси, а на «уазике» и не с помадой на воротнике, а с рыбой в авоське. Так что спать ты, Василий, сегодня уляжешься без предварительного допроса.

– Это как повезет, – кривя одутловатое лицо, проворчал Жигалов. – Свинья грязи найдет. Не к одному, так к другому привяжется. «В ванной плитка сыплется, а он рыбку удит!» – проскрипел Жигалов сварливым голосом и демонстративно плюнул на асфальт.

«Свинья ты неблагодарная, – подумал Кит. – Человек тебе жизнь спас, а ты еще и недоволен!» Впрочем, его собственный опыт семейной жизни, оставшейся, слава богу, в прошлом, свидетельствовал в пользу Жигалова. Потому что бывает, и нередко, что за спасение жизни человеку хочется вместо благодарности плюнуть в физиономию. Тут все зависит от того, какая она, жизнь…

– Ничего, ничего, – с усмешкой успокоил он Жигалова, – без этого тоже нельзя. Дисциплина, субординация – они и в семейной жизни нужны. Мужику присмотр требуется, это я по себе знаю. Знай себе терпи и кивай. Да свару затевать не вздумай – тебе выспаться надо, чтоб завтра был как огурчик.

Жигалов горестно покивал, вяло пожал протянутую из темноты воняющего бензином салона руку и нога за ногу поплелся к подъезду. Кит проводил его взглядом, дождался, пока дверь за следователем захлопнется, и включил передачу.

Ни на какую рыбалку он, разумеется, не поехал. Было полвторого ночи, когда он остановил машину возле рабочей столовки на окраине порта. Столовая работала круглосуточно, харчевались здесь в основном докеры и прочий портовый пролетариат, так что простецкий наряд Кита и его загорелая дочерна, обветренная физиономия не должны были привлечь к себе излишнее внимание. Отстояв короткую очередь, он взял себе тарелку холодного свекольника, порцию свиной поджарки с картофельным пюре, стакан сметаны и компот. Порции здесь были рассчитаны на портовых грузчиков, так что встать из-за стола голодным Кит не боялся.

С аппетитом уплетая грубые, но сытные столовские харчи, он уже не впервые задумался о том, зачем ему, собственно, деньги. Он мог спать где придется и есть что попало, не испытывая при этом ни малейшего дискомфорта. Более того, эта дешевая еда, что бы о ней ни болтали, нравилась ему куда больше, чем стряпня покойной супруги, не говоря уж о том, что после томительно долгого ожидания можно было отведать в дорогих ресторанах. Он был непритязателен в одежде и, хоть убей, не видел разницы между пестрой тряпкой из дорогого бутика и точно такой же, купленной у вьетнамца или таджика на вещевом рынке. Словом, к тому, что называется красивой жизнью, Кит вовсе не стремился; он не хотел вкалывать как проклятый, стремясь заработать гору денег, которые потом не будет знать, куда потратить. Он уже вдоволь насмотрелся на таких бедолаг – не олигархов, нет, но людей, очень недурно обеспеченных, – и не раз убеждался, что процесс траты денег для них сплошь и рядом оказывается куда более сложным и трудоемким, чем процесс их зарабатывания.

Вся эта затея с контрабандой была для него скорее игрой, способом подсыпать чуточку перчика в жизнь, которая с некоторых пор сделалась пресной и однообразной. Разумеется, деньги тоже имели значение, поскольку позволяли чувствовать себя свободнее. И все-таки главным была игра, в процессе которой Кит раз за разом доказывал всему миру, на что способен.

По профессии он был супермен – идеально запрограммированная и отлаженная боевая машина, способная выполнять задачи, обычному человеку представляющиеся заведомо невыполнимыми. Его сделали таким, и он был этим доволен до поры до времени, пока не осознал, что его превосходство над толпами обывателей ничего не дает ему лично. Он был морской дьявол, ниндзя в тельняшке, несущий разрушение и смерть призрак морских глубин, а окружающим было плевать на все это с высокого дерева. Шпаки, неспособные хотя бы пять раз подтянуться на турнике или проплыть жалкие сто метров, трусливые, робкие, не могущие постоять за женщину и даже за себя самих, по большому счету не имеющие права называться мужчинами, спокойно гребли миллионные прибыли и карабкались вверх по карьерным лестницам, занимая высокие посты. А гордый призрак глубин продолжал совершенствовать свою физическую форму и боевые навыки с одной-единственной целью – защищать их благоденствие, которого те не заслуживали. Какое-то время он еще пытался убедить себя, что защищает не их, а страну, но годы шли, и постепенно он понял, что они и есть страна, государство, а он, Кит, является для них всего-навсего сторожевым псом.

Смириться с этим Кит так и не смог. Другие смогли, а у него не получилось. Армейские психологи когда-то совершили ошибку, отобрав его для службы в элитном спецподразделении. Они, психологи, тоже были своего рода суперменами и, более того, волшебниками, ибо каждый день творили чудеса, соединяя, сплавляя воедино диаметрально противоположные, взаимоисключающие вещи и понятия. Они брали обычных людей и превращали их в роботов-убийц, способных, с одной стороны, беспрекословно повиноваться приказам, а с другой – трезво, конструктивно, а главное, правильно мыслить в самых экстремальных ситуациях. Но брак неизбежен в любой работе, и именно таким браком являлся Кит: мыслить в экстремальных ситуациях он научился превосходно, а вот послушного робота из него не вышло.

Пойдя против общества, человек с его профессиональной подготовкой способен на многое. Киту были по плечу куда более масштабные и прибыльные дела, чем банальная контрабанда вывезенных из Турции побрякушек. Он мог бы добывать и продавать иностранным разведкам стратегические оборонные секреты или сплавлять налево – скорее всего, бородатым мусульманским отморозкам – ядерные боеголовки. Ему ничего не стоило угнать атомную подлодку или даже большой ракетный крейсер – нашелся бы покупатель, а уж товар-то Кит раздобыл бы наверняка. Но он, как ни крути, оставался офицером, глубоко презирал предателей (как, впрочем, и всех остальных людей без исключения) и не желал подрывать обороноспособность страны.

Покончив со свекольником, он взялся за второе. Уминая липкое, как клейстер, сладковатое картофельное пюре с жирной свиной поджаркой, Кит представлял себе уединенный домик на берегу моря или хотя бы озера – неважно, лишь бы поблизости не было двуногих скотов, именующих себя людьми. Участок в несколько гектаров, колючая проволока по периметру и через каждые сто метров – табличка с грозной надписью: «Частная собственность, проход запрещен, стреляют без предупреждения». Моторная лодка, крепкая снасть, надежная, комфортабельная машина вместо дребезжащего «уазика», приобретенного после списания из военной комендатуры, – что еще нужно человеку, чтобы почувствовать себя равным Богу? Власть? Богатство? Да пропади они пропадом, от них ведь одни проблемы! Пусть суетятся те, кто помоложе, а Кит уже сыграл свою партию и намерен отдохнуть. Может быть, впереди его ждет другая игра, но только после паузы, продолжительность которой он определит сам. А сейчас нужно просто закончить то, что начато, и спокойно уйти в тень.

Мысли его вернулись к насущным делам. Жигалов пока не вызывал опасения – он был слишком крепко повязан с Китом и прекрасно об этом знал. Но существовали еще два болвана, которые не сумели справиться с пустяковым поручением и теперь загорали в госпитале, в хирургическом отделении, где трудился не покладая рук небезызвестный капитан-лейтенант медицинской службы Кукушкин. Попытка рассорить старых приятелей, похоже, потерпела неудачу; отбросив все подозрения, Одинцов объединился с доктором, и вдвоем они, судя по виденной на берегу картине, сумели отыскать раненого кавторанга. Несомненно, они уже обменялись информацией, и завтра же, с самого утра, Кукушкин возьмется за искалеченных Машковым конвоиров – либо сам, либо с привлечением следователя из военной прокуратуры. Другого следователя, не Жигалова, и следователь этот, надо думать, будет больше, чем Василий Степанович, заинтересован в установлении истины. Потому что благодарные пациенты доктора Кукушкина встречаются и там, в прокуратуре, и один из них, уж верно, не откажется принять участие в распутывании сложного дела, успешное раскрытие которого сулит ему продвижение по карьерной лестнице. Осмотрят грузовик, обнаружат, что никакого прокола шины не было, и примутся за вертухаев: зачем соврали да почему остановились, если машина была исправна? Они, конечно, будут изворачиваться до конца (кому же охота брать на себя убийство?), но с их куриными мозгами такая попытка заведомо обречена на провал. Расколют их в течение часа, а сказать они могут многое. В частности, им хорошо известно, кто такой Кит, как его зовут и где его найти, и, если они это скажут, на перроне московского вокзала его уже будут поджидать неулыбчивые мужчины в штатском. Конечно, самолетом было бы быстрее, но самолет – это, вопервых, регистрация паспортных данных всех пассажиров, а во-вторых, досмотр багажа. Так что самолет автоматически отпадает, и думать на эту тему – только время впустую тратить…

Он залпом допил компот и вышел из прокуренной, душной столовки в мягкую, бархатную ночь. В порту сияли прожекторы, мерцали голубые звезды электросварки, дребезжали звонки подъемных кранов, завывали моторы, лязгал металл и зычно перекликались такелажники. Откуда-то долетел басистый гудок корабельной сирены; мимо, громыхая плохо закрепленными бортами, проехал в сторону порта порожний грузовик. Кит вытряхнул из пачки сигарету и сунул ее в зубы.

– После сытного обеда по закону Архимеда, чтобы жиром не заплыть, надо срочно закурить, – ни к кому не обращаясь, продекламировал он и чиркнул зажигалкой.

Подсвеченный фонарями сигаретный дым на фоне черного ночного неба смотрелся красиво. Рассеянно любуясь его извивами, Кит в последний раз взвесил все «за» и «против». Волнения не было, не говоря уж о страхе: ему предстояла простая работа, которую он умел делать гораздо лучше, чем все, кому мог ее поручить, вместе взятые.

Кит нисколько не кривил душой, когда вразумлял Жигалова по поводу того, что такое убийство. Он действительно считал убийство тяжким грехом, за который, вполне возможно, после смерти придется ответить перед небесным судом. Чисто технически убить человека для Кита было немногим сложнее, чем прихлопнуть таракана, но это ничего не меняло. Он убивал только тогда, когда считал это целесообразным, и истории о десятках нанесенных жертве вкривь и вкось ножевых ранений – из-за ничтожной суммы денег, из-за бабы, которую не удалось поделить, а то и просто так, от нечего делать, по пьянке – не вызывали у него ничего, кроме брезгливого недоумения. И таких людей защищают, неся круглосуточное боевое дежурство, авиация, армия и флот? Это их грешно убивать?

Кит знал, что скажет в свое оправдание, если ему и впрямь доведется отвечать перед высшим судом. «Господи, – скажет он судье, – на все твоя воля! Не спорю, человека убить – грех смертный, непростительный. Ну, так ты сначала покажи мне его, человека, – ткни пальцем и скажи: ни-ни! А то наплодил уродов… Да ты погляди на них сперва! Поглядел? И вот скажи, пожалуйста, как их, таких, не убивать?»

Докурив, он растер окурок подошвой по сухому асфальту, оставив на нем смазанную черную полосу, похожую на след упавшего метеорита, и забрался в пропахшую дешевым бензином и дорогими сигаретами кабину «уазика». При этом Кит испытал что-то вроде легкой грусти: ему предстояла одна из последних поездок на этой машине, верой и правдой служившей ему на протяжении долгих десяти лет. Машина была старая, капризная и больше любила стоять в ремонте, чем ездить, но Кит к ней привязался и считал ее едва ли не единственным своим другом – ненадежным и склонным к предательству, как все друзья, но все-таки дорогим и близким сердцу.

Ночь неумолимо катилась к концу, небо на востоке уже посветлело, предвещая скорый рассвет, когда потрепанный «уазик», на дверце которого еще сохранилась надежно похороненная под слоями краски надпись «Военная комендатура», пронзительно скрипнув тормозными колодками, остановился в тихом переулке неподалеку от военного госпиталя. Небольшая спортивная сумка со всем необходимым лежала на заднем сиденье. Кит собрал ее заранее, когда еще не знал, каким будет окончательное решение по поводу тех двух насекомых в погонах, что отдыхали сейчас на больничных койках, сладко посапывая в ожидании скорого завтрака. Распаковать сумку, как и запаковать, – пара пустяков, зато, когда понадобилось, она оказалась под рукой.

В самый глухой предрассветный час, когда сон наиболее крепок, через кирпичную ограду госпиталя легко и беззвучно перемахнула быстрая тень. Густые кроны парковых деревьев надежно укрыли ее от посторонних взглядов. Проскользнув между стволами, тень остановилась на границе освещенного пространства, изучая обстановку.

Вокруг царили тишина и спокойствие. Железные въездные ворота КПП были заперты наглухо, сильный фонарь освещал площадку перед ними и пустое крыльцо караулки. В ее окне тоже горел свет, но Кит по многолетнему опыту знал: уж что-что, а горящая прямо над головой электрическая лампочка – это последнее, что может помешать военнослужащему срочной службы дрыхнуть без задних ног, особенно если он находится в карауле.

Одним стремительным броском преодолев освещенное пространство, он прижался лопатками к шершавой кирпичной стене в полуметре от пожарной лестницы. Расположенное на втором этаже окно туалета хирургического отделения было приоткрыто, как по заказу. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: ночи стояли жаркие, и фасад госпиталя, как и любого обитаемого здания в городе, был испещрен черными прямоугольниками распахнутых окон, форточек и фрамуг. Кое-где эти проемы были закрыты грязными москитными сетками, но в сортире такая роскошь отсутствовала, и это было на руку Киту.

Подпрыгнув, он ухватился за нижнюю перекладину лестницы и легко подтянулся, как обычно получив удовольствие от своей превосходной физической формы. Ловко, как большая обезьяна, взбежав по перекладинам, он без проблем проник в окно, огляделся, поставил сумку на подоконник и раздернул «молнию». Рука с выбитой на тыльной стороне ладони татуировкой – веселый кит, пускающий похожий на зонтик фонтанчик, – последовательно извлекла из сумки белый медицинский халат, шапочку и марлевую маску. На самом дне сумки тускло блеснул вороненый металл.

Кит уже застегнул халат и как раз пристраивал на бритую голову круглый докторский колпак, когда в туалете неожиданно вспыхнул свет. Он сделал движение в сторону кабинок, но дверь уже начала открываться, и он остался на месте.

В туалет, шаркая клеенчатыми тапочками, сонно моргая и придерживая одной рукой сползающие пижамные штаны, вошел грузный коренастый мужчина с заспанным усатым лицом. Между полами распахнутой пижамной куртки выпирало круглое, обтянутое полосатой тельняшкой брюхо. Кит знал этого человека; он был интендантом и ни разу в жизни не выходил в море, так что тельняшка шла ему как корове седло. «Не повезло, – подумал Кит, увидев знакомое лицо. – Ну, тут уж ничего не поделаешь. Видно, так на роду написано…»

– Не спится, доктор? – зевнув, равнодушно поинтересовался интендант, в первое мгновение заметивший только белый халат. Он взялся за дверную ручку ближайшей кабинки, но вдруг, будто что-то вспомнив, обернулся. Глаза его удивленно округлились. – Ба! – воскликнул он. – Какими судьбами?

– По делу, – сообщил ему Кит, вынул из сумки оснащенный длинным глушителем «стечкин» и нажал на спусковой крючок.

Стрелял он без промаха, и попасть в цель для него всегда было не труднее, чем ткнуть в нее пальцем. Интендант с глухим шумом завалился в кабинку, так что снаружи остались только ноги в казенных пижамных штанах и клеенчатых тапочках. Эти ноги пару раз судорожно дернулись и замерли. Кит заглянул в кабинку и удовлетворенно кивнул: контрольного выстрела не требовалось, пуля вошла в лоб точно над переносицей. Глаза покойника, по-прежнему удивленно вытаращенные, глядели в покрытый желтоватыми разводами потолок, на жирном волосатом запястье негромко стрекотали дорогие часы в позолоченном корпусе.

Кит натянул на лицо марлевую повязку и, держа удлиненный набалдашником глушителя пистолет стволом вниз в опущенной руке, вышел из туалета в пустой, озаренный сумеречным светом синих ночных ламп коридор. За столом дежурной сестры под включенной настольной лампой дремала над раскрытой книгой немолодая женщина с пышными формами основательно раздобревшей секс-бомбы и хорошо заметными черными усиками над верхней губой. Когда Кит проходил мимо стола, она проснулась и подняла голову. Кит выстрелил, не замедляя шага, и Аврора Игоревна обмякла на стуле, приняв прежнюю позу человека, задремавшего во время ночного дежурства.

Из разговора с Жигаловым Кит знал, что интересующие его особи помещены в отдельный бокс. Сделано это было в интересах так называемого следствия, но это был как раз тот случай, когда интересы следствия полностью совпадали с интересами Кита: те, кто запер прапорщика Павлюка и его напарника вдвоем, отдельно от остальных пациентов, не могли бы сделать ему лучшего подарка, даже если бы старались. Конечно, Киту ничего не стоило пройти через любую охрану, как горячий нож сквозь масло, истребить в госпитале все живое и невредимым убраться восвояси, но это было бы чересчур с любой точки зрения.

Охраны у двери бокса не оказалось. «Раздолбаи», негромко проговорил Кит, повернул ручку и толкнул дверь. В уши ударил густой храп, а в ноздри – не менее густой запах несвежего дыхания. Храпел прапорщик Павлюк, который из-за своей гипсовой брони был лишен возможности ворочаться в кровати и потому спал на спине. Второе насекомое дрыхло на животе, подсунув под тощую госпитальную подушку согнутую в локте руку, в позе, которая становится привычной исключительно в казарме и от которой люди потом не могут отвыкнуть всю оставшуюся жизнь.

Кит начал с прапорщика – не потому, что тот больше знал, а просто потому, что не выносил храпа. Храпел Павлюк от души, производимые им звуки напоминали рокот работающего на холостых оборотах танкового движка, так что выстрела не услышал даже Кит. Пистолет коротко дернулся у него в руке, затвор выбросил дымящуюся гильзу, и храп оборвался на середине вдоха. Гильза еще с характерным звоном прыгала по кафельному полу, а Кит уже выстрелил снова, и тощая госпитальная подушка в сероватой казенной наволочке, помещенная между щекой и локтем водителя автозака, в мгновение ока окрасилась алой кровью.

Кит подобрал обе гильзы и, отвернув полу белого медицинского халата, сунул их в карман брюк. Он был слегка разочарован. Его ощущения в данный момент были сродни ощущениям заядлого геймера, который, приобретя широко разрекламированный компьютерный шутер, обнаружил, что новая игрушка для него чересчур примитивна и проста: игровые ситуации легко просчитываются на пять ходов вперед, монстры тупы и неповоротливы, и отстреливать их пачками – пустая трата времени.

Из госпиталя он выбрался тем же путем, которым в него проник, – через окно туалета, по пожарной лестнице и далее через тенистый парк с асфальтированными дорожками, клумбами и скамейками, на которых в дневное время ходячие больные вдыхали кислород. Ночная тьма редела буквально на глазах, уступая место серым предрассветным сумеркам, но Кита это не беспокоило: он любил действовать в ограниченных временных рамках, потому что это усложняло задачу и, следовательно, приносило больше удовлетворения в случае успеха.

Легко забросив свое послушное тело на гребень кирпичного забора, он задержался, потому что услышал, как за воротами КПП просигналил какой-то автомобиль. Сидя верхом на стене, Кит обернулся и увидел, как в медленно распахнувшиеся ворота вкатился хорошо знакомый ему «лендровер».

– Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит, вполголоса продекламировал Кит и спрыгнул с забора.

Через минуту он уже сидел за рулем «уазика», а еще через три остановил машину напротив будки уличного таксофона.

– Алло, милиция? – сказал он в трубку, набрав знакомый с детства номер. – Говорит аноним. В военном госпитале четыре трупа с огнестрельными ранениями. Убийца предположительно капитан-лейтенант военно-медицинской службы Кукушкин. Всего доброго, приятного вам дежурства. Я тебя научу Родину любить, щенок, – добавил он, нажатием на рычаг прервав соединение, и стал по памяти набирать новый номер.

Дозвонившись и услышав в трубке хриплое со сна «алло», он отдал собеседнику распоряжение, которое в корне противоречило всему, что он недавно говорил Жигалову и в чем был твердо убежден еще полчаса назад.

Такая резкая перемена планов была целиком в его стиле: Кит всегда чутко прислушивался к своей интуиции, и такие вот внезапные, спонтанно принятые решения не единожды спасали ему жизнь, не говоря уже о таких мелочах, как свобода или денежные сбережения.

Закончив недолгий разговор, Кит повесил трубку на рычаг и вернулся за руль. «Уазик» немного поквохтал стартером, рыкнул, выплюнув из выхлопной трубы облако сизого дыма, и, неохотно набирая скорость, покатился в сторону центра.

* * *

Наученный горьким опытом, Одинцов не стал делать поспешных выводов. Он уже убедился, что каждая версия нуждается в тщательной проверке, а потому не рискнул вламываться к соседу посреди ночи. Помимо всего прочего, его остановила мысль о том, что Павел Андреевич Зимин – не простой обыватель, а бывший спецназовец, человек-лягушка, которому довелось побывать в горячих точках, откуда люди обычно привозят весьма специфические привычки. Одной из них является привычка держать под подушкой заряженный пистолет, и Одинцову вовсе не улыбалось получить дырку в шкуре за здорово живешь – просто потому, что он кого-то неожиданно разбудил.

Когда они выбрались из грота, который Иван назвал «Машкиным бункером», а Кук – бобровой хаткой, было полвторого ночи. Спать Одинцову совсем не хотелось, занять себя до утра было нечем, и он великодушно отпустил капитана Кука в город, заявив, что с удовольствием прогуляется пешком. От места, где сообразительный Машка сбросил с обрыва автозак, до дачного поселка было километров пять или чуточку больше – плевое расстояние для человека в приличной физической форме. Поначалу Иван хотел преодолеть это расстояние бегом, но потом передумал: ночка у него выдалась еще та, он вдоволь наплавался взадвперед по узкому подводному коридору и изрядно устал. К тому же спешить было решительно некуда, на ночной дороге он был один-одинешенек, а значит, не имел никакой необходимости надрываться.

Пару раз споткнувшись и потратив не менее пяти минут на поиски слетевших с ноги шлепанцев, он разулся, сунул шлепанцы под мышку и пошел босиком. Проселочная дорога призрачно белела в лунном свете, не успевшая остыть пыль ласкала ступни. Стрекот цикад наплывал из темноты плотными, почти физически ощутимыми волнами, запахи степи и моря щекотали ноздри. Небо было усыпано крупными южными звездами, окруженная туманным ореолом луна светила, как аэродромный прожектор, и оставалось только пожалеть, что такая романтическая обстановка пропадает даром ввиду отсутствия симпатичной особы женского пола.

Иван неторопливо шел проселочной дорогой, что, лениво изгибаясь, пролегла между темными возвышенностями, время от времени поддергивал оттягиваемые книзу тяжестью заряженного пистолета и фонарика шорты и не испытывал каких-то особенных эмоций. После того как стало ясно, что приемный сын Машкова Виктор был замешан в контрабанде золотых побрякушек и, скорее всего, являлся убийцей старшины второй статьи Лопатина, чувства Ивана Одинцова словно заморозили – он уже не ощущал ни обиды, ни страха, ни ярости, ни желания отомстить. Осталась только решимость любой ценой выполнить задачу, которую поставила перед ним сама жизнь.

Холодно и отстраненно он размышлял о том, что Зимин, скорее всего, является именно тем человеком, который затеял всю эту кровавую кутерьму. Круг подозреваемых изначально был довольно широк, но теперь он предельно сузился. Павел Андреевич Зимин, боевой пловец с большим стажем, сосед Машкова по даче, балагур, хлебосол, неисчерпаемый кладезь увлекательных историй и анекдотов из военно-морской жизни, подходил на роль главного злодея не хуже и не лучше, чем Юрий Машков или капитан Кук. И, если с двумя последними Ивану с некоторых пор все стало более или менее ясно, фигура отставного кавторанга Зимина постепенно представала перед ним в новом, довольно странном свете. Даже неприятное впечатление, произведенное на Ивана штабом отряда, теперь получило объяснение. С первого взгляда было видно, что данную войсковую часть беззастенчиво обворовывали на протяжении долгих лет. Машков, совсем недавно принявший командование, делать этого не мог по определению, а стало быть, все претензии следовало предъявлять бывшему командиру части – капитану второго ранга Зимину.

С точки зрения Ивана Одинцова, это было не столько предосудительно, сколько странно и непонятно: какого черта, в самом деле?! Ему что, жить не на что? Сменить честь военно-морского офицера на денежные знаки – это что, такая выгодная сделка? Это был, пожалуй, самый главный вопрос, который Иван хотел задать Зимину, если окажется, что вся эта затея с контрабандой – дело его рук.

Сложнее было думать о том, что они станут делать, если выяснится, что Зимин невиновен. Тогда останется только Жигалов, из которого придется вытрясать правду всеми мыслимыми и немыслимыми методами. Но главарь шайки, похоже, знает о каждом их шаге едва ли не загодя и, несомненно, примет меры – например, прикончит товарища капитана в каком-нибудь темном углу по дороге домой.

Сделав над собой усилие, Иван выбросил из головы эти мысли, поскольку не любил гадать на кофейной гуще. У него возникло сильнейшее желание просто пойти к Зимину – постучать в дверь, извиниться за поздний (или скорее ранний) визит и выяснить все прямо на месте.

Дорога обогнула очередной холм. Близился восход солнца, непроглядная ночная темень начала потихонечку сменяться серыми предрассветными сумерками, и, одолев поворот, Одинцов увидел впереди бесформенное темное пятно садовой зелени, кое-где прорезанное искорками электрического света и смутно белеющими во мраке стенами дачных домиков. Представив себе уютную кухню Машкова, Иван не сумел вовремя остановиться и вслед за кухней представил постель – удобнейшую полуторку с мягким матрасом и подушкой в чистой, крахмальной наволочке. Длинная пешая прогулка успокоила расходившиеся нервы, возбуждение схлынуло, и он вдруг осознал, что вздремнуть минуток шестьсот или хотя бы триста – не такая уж плохая идея.

Не замедляя шага, он сладко зевнул и потянулся всем уставшим за долгий и трудный день телом. Пляжные тапочки, о которых он совершенно забыл, выпали у него изпод мышки и с глухим двойным шлепком упали на дорогу. Чертыхнувшись, Одинцов нагнулся за ними, и в это самое мгновение на склоне холма в полутора десятках метров от дороги блеснула короткая вспышка. Над дорогой прокатился звук пистолетного выстрела, и пуля, просвистев над головой, с треском ударилась о лежащий в траве у обочины камень.

Вторая пуля взметнула облачко пыли в том месте, где только что стоял Иван. Приподнявшись на одно колено после стремительного кувырка в сторону, который Одинцов сделал раньше, чем успел осознать происходящее, он выстрелил в ответ, только теперь заметив, что пистолет уже у него в руках. Стрелял он почти наугад, не видя мишени, в то место на склоне, где заметил вспышку, но, судя по всему, выпущенная им пуля легла очень близко к цели. Наверху раздался испуганный возглас, со стуком покатился потревоженный камень, и на фоне светлеющего неба мелькнула сгорбленная тень. Одинцов выстрелил, и человек остановился на бегу, прогнув спину и на мгновение замерев в позе гимнаста, только что совершившего соскок с турника. Потом он упал; вторая тень, выпалив навскидку и промазав на добрых три метра, черной молнией перевалила гребень холма и исчезла из вида раньше, чем Иван успел выстрелить.

Он бросился вдогонку, но почти сразу остановился, больно ударившись босой ногой о притаившийся в сухой траве камень. На противоположном склоне холма затрещал и сразу же бешено взревел двигатель резко рванувшего с места мотоцикла. Звук быстро удалился, и вскоре Иван увидел вдалеке, вне досягаемости пистолетной пули, скачущее по ухабам пятно света от мотоциклетной фары. Мотоцикл без приключений выбрался на дорогу и на бешеной скорости умчался в сторону дачного поселка. Искать его там, естественно, не имело смысла: вряд ли мотоциклист после такого приключения рискнет остаться в поселке. Скорее всего, он выскочит на новое шоссе и уже через двадцать – тридцать минут будет в городе, где и растворится без следа.

Разыскивая разлетевшиеся по дороге шлепанцы и ругая себя за то, что совсем расслабился и вышел из дома в такой неподходящей обуви, Иван призадумался. Было ясно, что мотоцикл с двумя незадачливыми стрелками прибыл сюда той же дорогой, которой только что убыл. Ответить на вопрос, как они сюда попали, было легче легкого; гораздо труднее было понять другое: почему они здесь оказались, как узнали, что кап-три Одинцов появится именно здесь и именно в этот глухой предрассветный час?

Иван на всякий случай старательно, не пропуская ни одного шва, ощупал немногочисленные предметы одежды, что были на нем в данный момент. Чувствовал он себя при этом примерно так же, как культурный, просвещенный, на словах не признающий суеверий человек, принародно плюющий через левое плечо и осеняющий себя крестным знамением при встрече с черной кошкой. Разумеется, никаких микрофонов ни на тельняшке, ни в шортах не обнаружилось. Их там и не могло быть, потому что навесить их на Ивана в течение последних полутора – двух суток мог бы разве что Кук, а Куку это было ни к чему: он и так знал, куда направляется и что намерен делать Одинцов. Больше этого не мог знать никто, и Ивану это не понравилось.

Он похлопал себя по карманам, но телефон, как это часто случалось, остался на даче: эта штуковина звонила так редко, что Иван ее постоянно где-нибудь забывал. А было бы недурно прямо сейчас позвонить Куку и сообщить, что его хитроумный план провалился, что он выдал себя с головой и что голову эту ему вскорости отвинтят.

Тут он вспомнил про оставшегося в гроте беспомощного Машку и сделал движение, будто намереваясь опрометью броситься назад. Остановило его простенькое соображение: если Кук хотел убить кавторанга, он мог сделать это сто раз, пока некий капитан третьего ранга совершал свою романтическую пешую прогулку под звездами.

Но если организатором покушения был не Кукушкин, оставалось только поверить в черную ворожбу, магические кристаллы и чтение мыслей на расстоянии – словом, во все то, во что Иван Одинцов никогда не верил и верить не собирался.

В сереньком предутреннем сумраке он отыскал свои шлепанцы, обулся и с пистолетом в одной руке и фонариком в другой стал осторожно подниматься по склону.

Человек, которого он подстрелил, лежал на спине в каком-нибудь десятке метров от вершины холма. Он был мертв, как кочерга, и невидящий взгляд его открытых глаз был устремлен туда, где вскоре должно было подняться солнце. Судя по этому взгляду, умер он мгновенно, и Одинцов чертыхнулся про себя: впервые за все это время столкнувшись лицом к лицу с реальным противником, он своей рукой уничтожил уникальную возможность потолковать с противником по душам.

Предутренние сумерки скрадывали черты лица убитого, превращая его в лишенную деталей сероватую маску с темными провалами глазниц и оскаленного рта. Иван осветил это лицо фонариком и хмыкнул: что ж, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Человек этот был ему не то чтобы знаком, но видел его Одинцов не впервые. Он напряг тренированную память профессионального диверсанта, и перед мысленным взором, будто наяву, встала яркая, живая картинка: он поднимается по крутой тропке на обрыв, пересекает участок Машкова и видит на крыше веранды Зимина вот этого типа – голого по пояс, загорелого, с какойто татуировкой на плече, в выгоревшем добела кепи, в рабочих перчатках и с молотком в руке, приколачивающего лист шифера взамен пришедшего в негодность. Солнце ярко светит с безоблачного, полинявшего от жары неба, свежий шифер резко выделяется на более темном фоне крыши; внизу, у приставной лесенки, стоит, задрав голову, еще один рабочий, белобрысый парень лет двадцати пяти, а в калитку входит хозяин, неся в руке предательски позвякивающий полиэтиленовый пакет…

Иван опустился на корточки и, подсвечивая себе фонариком, обнажил левое плечо убитого. Татуировка была тут как тут – грудастая русалка, с обольстительной улыбкой обнимающая большой адмиралтейский якорь. Кивнув – ну конечно, об ошибке речи быть не может, – Одинцов подобрал лежащий в полуметре от тела пистолет. Это оказался девятимиллиметровый «вальтер Р38» – оружие, прославившее себя не столько в годы Второй мировой, сколько в последовавшие за ней мирные десятилетия. По силе и точности боя этот раритет значительно превосходил «макаров», и Иван удовлетворенно хмыкнул, обнаружив, что в магазине осталось еще целых семь патронов. Вороненый корпус пообтерся и стал сизым от долгого употребления, но даже при самом тщательном осмотре Иван не обнаружил ни единого пятнышка ржавчины.

Отыскав на склоне неглубокую промоину, он оттащил туда тело, а потом вернулся на дорогу и проверил качество работы. Промоина с дороги была почти не видна, и ничего, что могло бы привлечь внимание случайного прохожего, из нее не торчало.

Было уже настолько светло, что он смог отыскать и забросить в придорожную траву обе свои гильзы. Осознав, что утро уже не за горами, Иван понял, что нужно поторапливаться. Старые шорты Машкова отличались обилием карманов – было их не то восемь, не то девять штук, Иван все никак не мог их толком пересчитать, – но ни один из них не предназначался для ношения пистолета. Поэтому Одинцов, должно быть, являл собой довольно любопытное зрелище – полуодетый, с фонарем в руке и с торчащими из карманов пистолетными рукоятками. В таком виде ему предстояло пересечь половину густонаселенного ввиду летнего времени дачного поселка, где обитала масса пенсионеров, которым вечно не спится и которые, не забывая жаловаться то на слух, то на зрение, всегда слышат, видят и подмечают куда больше, чем следовало бы.

По дороге, которая, к счастью, была уже совсем недалекой, он снова попытался понять, каким образом наемные убийцы вышли на его след. Если отбросить версию о том, что их нанимателем являлся Кук, а заодно с ней и антинаучные штуки наподобие телепатии и ясновидения, оставалось одно: некто, проезжая по дороге в то время, когда они с Куком торчали в гроте, заметил и узнал брошенный на краю обрыва «лендровер». Значит, этот некто не только хорошо знал доктора Кукушкина, но и был прекрасно осведомлен о том, что кап-три Одинцова в данный момент на даче Машкова нет. Дальнейшее было тривиально, как блин, и Одинцов знал только одного человека, который полностью удовлетворял перечисленным условиям.

«Вряд ли старый хрыч спит, – подумал он, почти бегом приближаясь к окраине поселка. – Ему уже наверняка доложили, что покушение не удалось, и он, скорее всего, встретит меня во всеоружии. Так что разбудить его, пожалуй, можно не бояться…»

Вскоре он уже стоял под сенью невысоких абрикосовых деревьев, что росли на газоне вдоль низенького штакетника, который разделял участки Зимина и Машкова. За то время, что жена Машкова гостила у матери в далеком Новосибирске, а ее муженек со товарищи играл в частных сыщиков, газон успел основательно зарасти и пожелтеть без регулярного полива. Ощущая прикосновения жесткой травы к голым лодыжкам, Иван подумал, что эта история с контрабандным золотом дорого далась не только газону, но и всем, кто оказался в нее втянутым. Больше всех досталось, конечно же, Машке – потому, очевидно, что он больше остальных мешал соседу. Ну, и еще потому, наверное, что занял оставленный Зиминым пост командира отряда. Это должно было вызывать у отставного кавторанга не только вполне понятную ревность, но и определенные опасения: разобравшись в положении, Машка мог заподозрить его в банальном воровстве. Увы, Машка, похоже, ничего не заподозрил, а если заподозрил, то Зимину, который почти все время находился рядом, удалось заговорить ему зубы. Но Павел Андреевич наверняка понимал, что это ненадолго. Вот дальновидный отставник и постарался, устраивая свои темные делишки, заодно стереть с лица земли своего преемника. И он в этом почти преуспел…

Солнце еще не показалось над восточным горизонтом, но было уже совсем светло. С того места, где стоял Иван, был хорошо виден увитый плетями виноградных лоз навес, под которым обычно скучал потрепанный, с брезентовым верхом «уазик» Зимина, приобретенный им еще до выхода в отставку. Машину Зимин купил после того, как ее списали из военной комендатуры, и с тех пор, по его собственным словам, проводил больше времени под открытым капотом, а то и под днищем, чем за рулем. Сегодня, однако, машина под навесом отсутствовала, из чего следовало, что Зимина, скорее всего, нет дома.

Подумав, Иван решил, что из этого вообще много чего следует. На треснувшем ветровом стекле «уазика» красовалась выгоревшая почти добела наклейка, свидетельствовавшая о том, что последний техосмотр машина прошла пять лет назад. По словам самого Зимина, с тех пор он даже не пытался представить данный драндулет для осмотра – это было бесполезно – и, выезжая за пределы поселка, старательно держался в стороне от бойких трасс, где существовал риск нарваться на проверку документов. Следовательно, если Зимин на ночь глядя отправился в город, ехал он старым проселком и мог видеть на берегу «лендровер» Кукушкина.

Уже понимая, что опоздал, Одинцов все же поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Ответа, как он и ожидал, не последовало. Тогда Иван повернул ручку и толкнул дверь. Дверь послушно распахнулась настежь. Зимин не раз во всеуслышание заявлял, что не запирает дверь дачи, поскольку не видит в этом смысла: брать внутри все равно нечего, а для вора замок – не преграда. Пусть лучше беспрепятственно войдет и вынесет из дома пару кастрюль, полбатона колбасы и бутылку водки, зато после не придется возиться со сломанной дверью и выбитыми окнами…

Внутри дачи, как всегда, царили флотский порядок и почти медицинская чистота. Одинцов зашел сюда всего второй раз, и теперь, когда рядом не было сыплющего прибаутками хозяина, поразился тому, насколько безликим выглядел интерьер. По-прежнему висевшая на стене фотография покойной супруги Павла Андреевича служила единственным напоминанием о хозяевах. Все остальное – домотканые половички, льняные скатерти, вязаные салфетки, старая мебель и древний черно-белый телевизор в корпусе из полированной древесно-стружечной плиты могло принадлежать кому угодно или вообще никому. Такого барахла навалом на любой небогатой даче, куда годами свозится все, чему уже не осталось места в городской квартире, и Ивану было трудно отделаться от ощущения, что вокруг него не обжитой дом, а мастерски выполненная театральная декорация.

Он обшарил дачу от чердака до подвала, заглянул во все уголки. На это ушло полчаса, и это были полчаса, потраченные впустую, – ни самого Зимина, ни каких-либо свидетельств его преступной деятельности Одинцов так и не обнаружил.

Когда он снова вышел на крыльцо, восходящее солнце уже окрасило белевшую напротив стену Машкиной дачи в теплый розоватый цвет. Иван закурил конфискованную в доме Зимина сигарету и через сад двинулся восвояси: нужно было найти телефон и позвонить Кукушкину, который к этому времени, возможно, успел расколоть своих пациентов.

Глава 19

Пациентов своих доктор Кукушкин не расколол, поскольку покойники не колются и не дают признательных показаний. В глухой предрассветный час явившись в госпиталь, он был потрясен увиденным. Хирургическое отделение превратилось в бойню; четыре трупа с огнестрельными ранениями – мелочь на поле сражения в районе активных боевых действий, но для расположенного в большом мирном городе медицинского учреждения даже одно такое тело – это уже чересчур.

Не успел капитан-лейтенант Кукушкин отдать необходимые распоряжения (в числе которых был приказ позвонить в милицию и военную прокуратуру), как органы следствия нагрянули в госпиталь сами. Причем у доктора сложилось впечатление, что в произошедших убийствах упомянутые органы подозревают именно его. С определенной точки зрения это выглядело вполне логично: тела еще не остыли, а он, доктор Кукушкин, был единственным человеком во всем госпитале, кому в данный момент не полагалось здесь находиться. Свое дежурство он сдал накануне, и сейчас, по идее, должен был отсыпаться, а не бродить по коридору хирургического отделения среди свеженьких покойников.

Отсутствие у доктора криминального прошлого, орудия убийства и даже мотивов совершенного в госпитале кровавого преступления, казалось, нисколько не озадачило суровых стражей порядка. Капитан-лейтенанту объявили, что выброшенный им ствол вскоре найдут и приобщат к делу, что в мотивах, толкнувших его на зверское убийство, следствие непременно разберется и что отсутствие в его прошлом судимости является вовсе не его заслугой, а просто недоработкой органов охраны правопорядка, каковую пришло самое время устранить. Кукушкин понимал, что ему просто давят на психику (а вдруг не выдержит и расколется?), но пренебрежительная, самоуверенная манера, в которой общался с ним проводивший первичный осмотр места преступления майор, выводила его из душевного равновесия и мешала трезво мыслить. К тому же он не сомневался, что в словах майора содержится изрядная доля горькой правды: и орудие преступления, и мотивы, и тем паче судимость при желании очень легко организовать.

Было ясно, что их опять переиграли. Машков был надежно и надолго выведен из игры; теперь настал черед капитан-лейтенанта Кукушкина быть снятым с шахматной доски, и он не сомневался, что для Ивана Одинцова тоже приготовлен какой-нибудь сюрприз. Следовало отдать должное дядюшке, Льву Георгиевичу Волошину: он умел-таки подбирать себе достойных деловых партнеров.

От общения с хамоватым майором и казавшейся неизбежной поездки в ближайшее отделение милиции Кука неожиданно спас явившийся на место событий следователь военной прокуратуры Жигалов – невыспавшийся, хмурый и чем-то очень недовольный. Бегло и невнимательно осмотрев тела, а также места, где они были обнаружены, он сердито приказал снять с Кукушкина наручники, в которые того уже успели заковать. Засим гражданин следователь хмуро осведомился, где они могут побеседовать, и, получив ответ, пригласил доктора в пустую ординаторскую. Здесь и состоялся исторический разговор, принесший совсем не те плоды, коих ожидал капитан Жигалов.

– Я уже сто раз повторил вашим коллегам и повторяю вам: я врач, а не убийца, – нервным движением засунув кулаки в карманы светлых спортивных брюк, объявил Кукушкин.

Жигалов по-хозяйски расположился за столом, положив на край его свою неразлучную дерматиновую папку. Поверх папки лежали пачка сигарет и зажигалка; попыток достать из папки какие-либо письменные принадлежности для составления протокола капитан не предпринимал, из чего следовало, что их беседа носит предварительный и, вполне возможно, сугубо конфиденциальный характер.

Жигалов действительно был чертовски зол – не на Кукушкина, естественно, а на Кита, который, по обыкновению, повел себя совершенно непредсказуемо, устроив в госпитале настоящую бойню. Кроме того, проделано все было коекак, спустя рукава; стрелял Кит без промаха, но в остальном напортачил так, словно нарочно старался посильнее наследить. Капитан подозревал, что так оно, скорее всего, и было: Кит редко ошибался и всегда точно знал, что и зачем делает.

Попытка подставить Кукушкина была довольно неуклюжей: как и в случае с убийством молодого Машкова, одного внимательного взгляда на место преступления было достаточно, чтобы все понять. С точки зрения Жигалова, который знал, что к чему, все это выглядело однозначно. Похоже, Кит старался выиграть время и с этой целью обеспечил всех участников событий занятиями до своего отъезда: Кукушкину теперь нужно было доказывать, что он не верблюд, а Жигалову, напротив, искать на спине у доктора горбы, которых там никогда не было. Устроенная им путаница не могла длиться вечно; Кит это, конечно же, понимал, и это означало, что возвращаться и расхлебывать кашу, которую заварил, он не намерен, – данное неблагодарное занятие, судя по всему, предстояло капитану Жигалову, и Василий Степанович, в котором нежданно-негаданно проснулся дар предвидения, уже понял, каким будет результат.

Ситуация складывалась скверная, почти безвыходная. Получив известие о том, что в госпитале произошло убийство, Жигалов мигом смекнул, в чем тут соль, и позвонил Киту. И, разумеется, не дозвонился: домашний телефон Кита не отвечал, а мобильный оказался выключенным. Ничего иного Жигалов не ожидал, и недоступность Кита лишь подтвердила его опасения: старый дьявол решил его кинуть, и не просто кинуть, а оставить в одиночку отвечать за все.

Просто сдать Кита Василий Степанович не мог – это означало бы подписать приговор самому себе. Посоветоваться тоже было не с кем, и Жигалов принял отчаянное решение выкручиваться на свой страх и риск.

План, родившийся в то время, когда следователь осматривал туалет хирургического отделения, где произошло первое из четырех убийств, был простой, но рискованный: Жигалов решил последовать за Китом в Москву, выследить его и, когда Кит получит деньги, убить. Это могло одним махом устранить все проблемы. После смерти Кита не останется свидетелей, способных рассказать об участии в этой грязной истории следователя военной прокуратуры Жигалова, а сам Василий Степанович разом станет богаче на энную сумму. Вернувшись к своим служебным обязанностям, он первым делом установит и докажет невиновность Машкова, а заодно и Кокорина, после чего вычислит настоящего главаря банды – увы, посмертно, но лучше поздно, чем никогда. К деньгам, таким образом, добавятся почет, уважение и очередное звание. А что Кит – отставной супермен, так это пустяк. Даже супермену хватит одной-единственной пули, если пуля эта хорошо нацелена…

Конечно, выслеживать опытного спецназовца в людном мегаполисе – дело нелегкое, особенно если действуешь в одиночку и сильно уступаешь противнику по части боевой выучки. Но к чему это – выслеживать? Лучше организовать засаду. Кит должен встретиться с московским партнером; московский партнер – родственник доктора Кукушкина, а доктор Кукушкин – вот он, сидит на стуле, растирает запястья, на которых виднеются красные следы от наручников, и объясняет, что он врач, а не убийца, из чего следует, что он полностью готов к употреблению.

– А знаете, – с трудом придав своей жабьей физиономии участливое выражение, задушевным тоном произнес Жигалов, – я ведь с вами не спорю. Даже и не собираюсь. Да-да, представьте себе! Я тоже думаю – более того, я уверен, – что вы не убийца. И клятва Гиппократа, на которую вы ссылаетесь, здесь ни при чем. Согласитесь, в наше время слова немного стоят, а все клятвы, сколько их есть, это просто слова, и ничего больше. Мы, юристы, вообще не верим словам. Иное дело – факты. Можно считать установленным, что убийца проник в отделение через окно туалета, предварительно поднявшись по пожарной лестнице. Между тем часовой на КПП утверждает, что вы прибыли в госпиталь нормальным путем – через ворота на машине и далее через главный вход, – и у меня нет оснований сомневаться в правдивости его показаний.

Склонив голову набок, он с ожиданием воззрился на Кукушкина, и тому стоило некоторых усилий удержаться от сугубо риторического возгласа: ну, а я что говорю?!

Не получив ожидаемой реакции, Жигалов покашлял в кулак и, вильнув глазами, продолжал:

– Можно предположить, что целью покушения являлся не этот интендант, которого застрелили в сортире, и, уж конечно, не дежурная медсестра…

– Это почему же? – на всякий случай решив прикинуться тупым, спросил Кукушкин.

– Очень просто, – с охотой пустился в объяснения Жигалов. – Поставьте себя на место убийцы…

– Не хочу, – заартачился доктор. – Моя профессия – лечить, а не…

– Знаю, знаю, – поспешно перебил его Жигалов. —Ну, хорошо. Смотрите, однако, что получается. Убийца влезает в окно, видит этого интенданта… все время забываю, как его…

– Гущин, – любезно подсказал капитан-лейтенант.

– Вот именно, Гущин. Итак, убийца видит Гущина, стреляет – стреляет, заметьте, прямо от окна, об этом свидетельствует примерная траектория полета пули, да и гильза на полу данной версии никоим образом не противоречит – и первым же выстрелом убивает беднягу наповал. Если ему нужен был этот Гущин, оставалось только повернуться и уйти. Но он идет дальше, натыкается в коридоре на дежурную сестру, стреляет… Понимаете, к чему я клоню? Его конечная цель находилась там, где кончается кровавый след этого маньяка – в отдельном боксе. Прошу обратить внимание, что слово «маньяк» я употребил в фигуральном смысле. Если бы это был сумасшедший, он бы не остановился, а пошел дальше. Но этот человек сумасшедшим не является. Он просто шел к намеченной цели, устраняя со своего пути любое препятствие. Теперь такой вопрос: кому мешали эти два вертухая?

– Уж точно не мне, – с сарказмом заявил капитан Кук.

– Я тоже так думаю. А может быть, это ваш старый друг пришел довести до конца то, что так удачно начал? Знаете, что я думаю? Вы не убийца, нет; вы просто его покрываете, а это тоже относится к разряду уголовно наказуемых деяний.

– Чушь собачья, – резко возразил Кук. – Машков не мог этого сделать.

– Почему не мог?

Алексей чуть было не сказал почему, но вовремя поймал себя за язык. Он вдруг ужасно разозлился. Перед ним, по-хозяйски развалившись на стуле, сидел заведомый дурак с ухватками дешевого провокатора, окончательно запутавшийся в своих темных делишках, но упрямо продолжавший хитрить и финтить, расставляя ловушки на ни в чем не повинных людей. И он, Алексей Кукушкин, врач с именем и репутацией, спасший не один десяток жизней, должен был тщательно следить за собой, чтобы не угодить в одну из вырытых этим скотом в капитанских погонах волчьих ям!

«Ну, погоди, скотина, – подумал он, с ненужной придирчивостью выбирая из пачки сигарету. – Я тебе устрою! Что именно устрою, еще не знаю, но ты это запомнишь на всю оставшуюся жизнь».

Ему подумалось, что Машка или Одинец на его месте уже били бы гражданину следователю морду, выколачивая из него имя человека, который стоял за всем этим. Помнится, Одинец высказывал недвусмысленное намерение допросить капитана. Где находится и что делает в данный момент кап-три Одинцов, было неизвестно, но порасспросить Жигалова, пожалуй, и впрямь не мешало. Правда, пока что в роли допрашиваемого был сам Алексей, но у него уже появились кое-какие идеи по этому поводу.

– Слушайте, Василий Степанович, – сказал он вместо ответа, – я не выспался, да и вы, я думаю, тоже. Может, по чашечке кофе? Как вы – не возражаете?

– Напротив, приветствую, – сказал Жигалов и, будто спохватившись, тоже закурил. – А то подняли ни свет ни заря, не дали сны досмотреть…

– С коньячком? – вкрадчиво предложил Кукушкин.

– Попытка споить при исполнении? – ухмыльнулся Жигалов. – Не возражаю. Только давайте так: кофе отдельно, а коньячок – отдельно.

– Само собой, – в тон ему откликнулся Алексей, вставая и подходя к шкафчику, в котором хранилась провизия – вернее, то, что дежурные врачи и медсестры привыкли именовать провизией.

Выбор оказался невелик; по части коньяка и в особенности кофе шкафчик в личном кабинете доктора Кукушкина выглядел не слишком презентабельным, но кое-что нашлось и тут. Правда, было это «кое-что» не самого высшего качества, но капитан Кук со свойственным ему легким цинизмом решил, что для Жигалова сойдет и это.

– Я не думаю, что их всех убил Машков, – сказал он, стоя спиной к следователю и возясь у электрической плитки. – Возможно, я ошибаюсь, но не думаю… Что же до обвинений в мой адрес, то они беспочвенны. Понимаю, это опять слова, которым вы не верите, но и высказанные вами подозрения – тоже, согласитесь, не более чем сотрясение воздуха. Подумайте сами, на кой черт мне лезть в эту историю с какими-то трупами и побегами из-под стражи? Я – законопослушный гражданин Российской Федерации…

– А дружба? – вставил Жигалов.

– Платон мне друг, но истина дороже, – быстро возразил Кук, колдуя над угощением. – Мы взрослые люди, и рано или поздно у каждого в жизни настает момент, когда приходится выбирать между истинами, вычитанными из старых добрых книг, и реалиями современной жизни… Может быть, это прозвучит цинично, но я не толкал Машкова в выгребную яму. Так с какого переполоха мне нырять туда вслед за ним?

Он ловко подхватил турку, не дав пенящемуся кофе пролиться на плиту, и наполнил чашки.

– Осуждаете меня? – поинтересовался он, ставя на стол перед Жигаловым дымящуюся чашку и казенный граненый стакан, до половины наполненный коричневатой жидкостью, которая издавала явственный запах коньяка.

– Напротив, всячески одобряю, – сказал Жигалов, и это была первая его реплика, которая, как показалось Кукушкину, прозвучала искренне.

В этом не было ничего удивительного. Человек, как правило, в силах оправдать собственную подлость и трусость. «Дружба дружбой, а табачок врозь», «своя рубашка ближе к телу» – эти и многие другие поговорки придуманы неспроста. Но быть единственным проходимцем среди честных людей все равно неуютно; помимо своего собственного одобрения, человеку необходимо еще и одобрение окружающих, вот он и старается вербовать себе союзников, вот и радуется, обнаружив в ком-то еще, помимо себя самого, проявления низости.

– Я рад, что вы меня понимаете, – сказал Алексей. —Дружба дружбой, а своя рубашка ближе к телу.

– Не надо морщиться, доктор, – сочувственно произнес Жигалов, заметив его непроизвольную гримасу. – Вы себе даже не представляете, насколько это верно! Я-то всякого насмотрелся – служба такая, сами понимаете, – и могу вам со всей ответственностью заявить: когда становится по-настоящему горячо, люди в ста процентах случаев следуют именно этой поговорке.

– Значит, я не одинок, – вздохнул Кукушкин и запил эту горькую истину хорошим глотком из своей чашки. —Пейте кофе, а то остынет. Это не простой кофе, он приготовлен по особому рецепту, и пить его лучше всего горячим.

Лежавший в кармане его брюк мобильный телефон вдруг ожил и мелко завибрировал, жужжа, как большое сердитое насекомое. Алексей вынул его оттуда и посмотрел на дисплей. Звонил Одинцов. Поймав на себе заинтересованный взгляд Жигалова, Кук нажатием клавиши сбросил звонок, а потом и вовсе выключил аппарат: сказать Одинцу пока все равно было нечего.

– Не хочу, чтобы нам мешали, – сообщил он следователю и положил выключенный аппарат на дальний край стола.

* * *

Когда Иван наконец разыскал свой мобильник и позвонил капитану Куку, его поджидал очередной сюрприз: дав всего два гудка, телефон вдруг замолчал, выбросив на дисплей неутешительную надпись: «Соединение прервано». Если отбросить версию о возможных неполадках оборудования, оставалось только одно объяснение: Кук сам сбросил звонок, не имея возможности, а может быть, и желания разговаривать с Иваном Одинцовым.

– Дурак, что ли? – спросил Одинцов у телефона и повторил вызов.

На этот раз Кукушкин оказался недоступен, а это уже могло означать буквально все что угодно. В первый раз, например, трубку мог поднять убийца, которому не о чем было разговаривать с Иваном, – сначала просто сбросил вызов, а потом, когда телефон зазвонил снова, просто выключил его, чтобы надоедливая штуковина не дребезжала над ухом, отвлекая от важных дел. А может, и не выключил, а просто раздавил каблуком: не свое – не жалко…

Иван снова почувствовал себя одиноким, никому не нужным и неспособным хоть как-то повлиять на ход событий. Жизнь стремительно обтекала его с двух сторон, как бурная горная речка обтекает торчащий посреди стремнины камень, и уносилась дальше, а он продолжал оставаться на месте – здесь, на чужой даче, при двух ненужных пистолетах и при собственном пиковом интересе.

Нужно было взять себя в руки и действовать. Он направился к книжной полке и отыскал там справочник городской телефонной сети Новороссийска. Справочник был устаревший, явно отвезенный на дачу за ненадобностью и ожидавший своей очереди пойти на растопку, но, поскольку Иван никому не собирался звонить, возраст этого растрепанного, в драной картонной обложке талмуда не имел значения. Быстро перелистав разбухшие и пожелтевшие от старости страницы, Одинцов открыл справочник на букве «З».

Зиминых здесь оказалось больше десятка, но только один имел инициалы «П. А.». В справочнике, как обычно, были указаны только улица и номер дома, но Иван справедливо рассудил, что язык до Киева доведет, сунул сослужившую свою службу книжицу обратно на полку и побежал переодеваться.

Пожилой мопед, хранившийся у Машкова в сарае, не подкачал. В баке плескалось горючее, и после десятиминутной возни, сопровождаемой то нежными увещеваниями, то нечленораздельной бранью, слабосильный движок завелся и затрещал на весь поселок. Иван вытер пыль с драного дерматинового сиденья подвернувшейся под руку тряпкой, оседлал мопед и, мысленно вознеся коротенькую молитву богу морского спецназа, дал газ.

Чтобы сэкономить время, он свернул на новое шоссе. Если оставшегося в гроте Машку убили, ему уже ничем не поможешь, а если еще не убили, предупреждать его об опасности бесполезно: он и сам в курсе, что за ним охотятся, и, насколько это возможно в его положении, держит ухо востро.

Разогнав свой трескучий драндулет до сорока километров в час, Иван обнаружил, что ехать быстрее не получается, сколько ни газуй. Впечатление было такое, будто добрая половина вырабатываемой двигателем мощности расходуется на то, чтобы производить побольше треска и вони. За мопедом тянулся длинный шлейф сизого дыма, и тугой ветер от проносящихся мимо машин завивал этот шлейф штопором, рвал в клочья и швырял в сухую траву.

Дорога заняла больше часа, и все это время Иван напоминал себе героя комедийного боевика, за неимением более подходящего транспорта пустившегося в погоню за неуловимым злодеем верхом на трехколесном велосипеде. Поэтому он вздохнул с облегчением, когда в практически незнакомом городе ему наконец удалось отыскать нужную улицу и номер дома.

Оказалось, что отставной кавторанг Зимин обитает почти в самом центре, в солидном четырехэтажном доме сталинской постройки, о чем свидетельствовали возвышающаяся над фасадом башенка с адмиралтейским шпилем и вычурная, местами осыпавшаяся лепнина. Чтобы не привлекать к себе внимания, Иван оставил мопед на улице и в пешем строю вступил под своды высокой арки, что, пронизывая толщу здания, вела во двор.

В тенистом дворе визжала и беспорядочно носилась взад-вперед ребятня, на скамейках вокруг детской площадки было полно старух с вязаньем и молодых мам с колясками. На дворовой стоянке среди припаркованных иномарок и «Жигулей» тускло-серым горбом выделялась чья-то «Победа», под днищем которой поблескивала черная как смоль лужица пролитого масла. По тротуару навстречу Одинцову двигался иссохший, как мумия, старик. На плечах у него, как на вешалке, болтался военно-морской китель с потускневшими золотыми погонами капитана первого ранга. На груди позвякивали в такт шаркающим шагам юбилейные медали, плешивую голову венчала фуражка с потемневшим «крабом» и обвисшей, испещренной желтоватыми пятнами тульей. Покрытая коричневыми пигментными пятнами рука сжимала пакет с какой-то провизией. Зрелище было такое жалкое, что Одинцов уже не впервые подумал, что ни за какие коврижки не хотел бы дожить до старости.

– Товарищ капитан первого ранга, – окликнул он старика, – разрешите обратиться!

Каперанг помедлил с ответом, словно силясь припомнить, что нужно говорить в таких случаях.

– Обращайтесь, – сказал он наконец, предпринимая неудачную попытку спрятать за спину скверно сочетавшуюся с формой авоську.

– Я разыскиваю кавторанга Зимина, Павла Андреевича, – четко отрапортовал Одинцов. – Не подскажете, в какой квартире он проживает?

В мутных, почти обесцвеченных старостью глазах чтото блеснуло.

– А вам зачем? – поинтересовался бывший каперанг, не ко времени вспомнивший о бдительности.

– Я служил под его началом, – заявил Одинцов. —Старшина второй статьи Колесников моя фамилия, не слыхали? Оказался по делам в Новороссийске, вот и решил проведать. А он, оказывается, уже в отставке…

– Это правильно, – оттаял старик. – Командир – как отец, а отца забывать – последнее дело. Молодец, старшина!

– Служу России! – молодцевато откликнулся Одинцов, чувствуя себя последней свиньей. Он не знал, в чем его вина, но ему все сильнее хотелось попросить у каперанга прощения.

– Вольно, – сказал старик и спокойно зашаркал своей дорогой.

– Так в какой квартире он живет? – снова окликнул его Иван.

– Кто?

– Кавторанг Зимин, Павел Андреевич, – терпеливо повторил Иван.

– Не знаю, – заявил старец и, окончательно утратив интерес к собеседнику, двинулся дальше.

– Нашел у кого спрашивать, – послышался за спиной у опешившего Одинцова женский голос. Обернувшись, он увидел крепко сбитую загорелую тетку с монументальными формами, какие любили придавать скульптурным изображениям колхозниц в середине прошлого века. – Это ж Петрович, – продолжала тетка. – Не в себе он, имя свое не всегда вспомнит, а ты к нему с расспросами… Какой он тебе каперанг? Всю жизнь бухгалтером в порту, а форма – от сына. Сын у него подводной лодкой командовал, вместе с ней и потонул. Вот с тех пор старик-то и того…

– Как неловко получилось, – сказал Иван.

– Да ничего такого, – пожала могучими плечами тетка. – Ему, поди, приятно. Хоть с кем-то словечком перекинулся, да и ты к нему с уважением – товарищ каперанг… Так тебе Зимин нужен?

– Ну да.

– Двадцать седьмая квартира. Вон тот подъезд, на третьем этаже. Только не повезло тебе. Уехал Зимин. Часу не прошло, как уехал на вокзал.

– Надолго? – огорчился Иван.

– Это как получится. В Москву он поехал, в военный госпиталь, на обследование, а в его возрасте, сам понимаешь, обследование – штука бессрочная. Как доктора положат, так и будет. Может, через две недели объявится, а может, и вовсе насмерть его там залечат – кто ж его знает?

– Ну, вы скажете – насмерть, – невольно копируя манеру речи собеседницы, с сомнением протянул Иван. —Нашего Андреича ломом не убьешь. В Москву, говорите? Это хорошо! Я как раз там и живу. Вернусь из командировки – найду его в госпитале. Спасибо вам за подсказку.

– Да не за что, милок, – кивнула тетка. – Привет ему там передавай.

– Непременно, – сказал Одинцов и удалился.

Снова миновав высокую сводчатую арку, он двинулся по улице. На мопед он даже не взглянул: эта единица боевой техники уже выполнила свою задачу, и ее можно было сбросить со счетов. То обстоятельство, что упомянутая единица принадлежала не ему и даже не министерству обороны, а лично кавторангу Машкову, оставило Ивана равнодушным, потому что он был в бою, а в бою железо жалеть не принято. Кроме того, он понимал: если не остановить Зимина, никакие мопеды Машкову уже не понадобятся.

Тетка сказала, что Зимин уехал на вокзал. Это означало, что в Москву он намерен отправиться – то есть, скорее всего, уже отправился – поездом. Это было резонно, потому что самолет – это обязательная проверка багажа, а тридцать килограммов ювелирных изделий – не иголка, и спрятать их не так-то просто. То ли дело поезд! Сунул сумку в рундук под полкой, улегся сверху и в ус не дуй, потому что границ и таможен между Москвой и Новороссийском нет, а случайная проверка не страшна: документы в порядке, а натасканные на наркотики и взрывчатку милицейские псы ничего не имеют против золота – им на него плевать, как и на весь остальной разрешенный к провозу багаж законопослушных пассажиров…

В глаза ему бросилась вывеска интернет-кафе, и он не раздумывая перешел улицу и толкнул стеклянную дверь. Заведение только что открылось, и по случаю раннего часа в нем было почти совсем пусто – только какой-то лохматый подросток сидел в угловой кабинке и, судя по некоторым признакам, сотнями изничтожал каких-нибудь монстров или террористов.

Глаза у Одинцова слипались после бессонной ночи, но кофе как такового в кафе не оказалось. Вместо него Ивану предложили энергетический напиток с высоким содержанием кофеина; не имея выбора, он принял предложение, получил в обмен на деньги запотевшую жестянку и уединился в кабинке.

Потягивая кисло-сладкую газированную дрянь, которая, как ни странно, действительно бодрила, он просмотрел расписания движения железнодорожного и воздушного транспорта в направлении Москвы. Тут его ожидало приятное открытие: оказалось, что ближайший поезд, которым Зимин мог уехать в Москву, отправляется через час. На всякий случай заказав себе билет на дневной авиарейс, Иван вышел из кафе, поймал такси и отправился на вокзал.

Здесь он пережил много неприятных минут, опять не зная, что предпринять. Время шло, а Зимин все не появлялся. Поезд уже стоял у платформы, посадка шла полным ходом, но, сколько ни вглядывался Иван в снующие по перрону толпы, ему так и не удалось разглядеть сухопарую фигуру отставного кавторанга. Его так и подмывало купить билет и сесть в поезд. Но что бы это ему дало? А если Зимин всетаки решил лететь самолетом, что тогда? Отправил верного человека с золотом по железной дороге, а сам спокойно поехал в аэропорт или, скажем, сел на рейсовый автобус… А? Гнаться за ним на поезде – значит терять драгоценное время. Билет на самолет заказан, его осталось только оплатить; самолет прибудет в Москву намного раньше поезда, и это даст Ивану фору… Вот только что он станет делать, если, встретив поезд в Москве, обнаружит, что Зимина в нем нет? Что, если Зимин не появится ни в одном из ювелирных магазинов Волошина? Что, если…

«Правильно, – подумал Иван. – Самое умное – вообще ни черта не делать. Это беспроигрышный вариант. Как говорится, если хочешь поработать, ляг поспи, и все пройдет…»

За минуту до отправления поезда ему почудилось, что в толпе мелькнула знакомая одутловатая физиономия следователя Жигалова. Он вгляделся пристальнее, но похожий на Жигалова пассажир уже нырнул в вагон. На плече у него висела тощая спортивная сумка, с виду никак не тянувшая на тридцать килограммов; другого багажа при нем не было, и Иван решил, что обознался.

Репродукторы на столбах грянули «Прощание славянки», поезд мягко, почти беззвучно тронулся и пополз вдоль перрона, постепенно набирая скорость. Одинцов бесцельно двинулся за ним, напоследок отчаянно шаря взглядом по пыльным стеклам окон. Осознав бесполезность этого занятия, он остановился, сплюнул себе под ноги и двинулся к стоянке такси.

До вылета рейса, на который он забронировал билет, оставалось меньше двух часов. Нужно было что-то решать и вообще действовать в темпе. Одинцов остановился, поколебался пару секунд, а потом свернул туда, куда указывала стрелка с красноречивой надписью «WC».

Туалет оказался платный, и, подходя к окошечку кассы, Иван старался держать свою сумку так, чтобы она поменьше бросалась в глаза. От лежавших в сумке пистолетов нужно было избавиться, а он еще не решил, как это сделать. Проще всего было оставить сумку где-нибудь в углу в расчете на то, что нашедший ее окажется достаточно трусливым и законопослушным, чтобы, не заглядывая внутрь, вызвать милицию на предмет разминирования подозрительного предмета. Но что, если на сумку наткнется какой-нибудь отморозок, для которого целых два заряженных ствола станут желанным подарком?

Ему повезло: в помещении, где располагались кабинки, шла уборка. Угрюмая старуха в синем халате возила по кафельному полу шваброй с намотанным на нее куском грубой мешковины. Вода в оцинкованном ведре с надписью «Для пола» была грязно-коричневой, непрозрачной, и тряпка оставляла за собой на полу грязные разводы. Уборщица даже не взглянула на посетителя, словно его тут и не было, продолжая с громом открывать и закрывать двери кабинок, чтобы протереть пол внутри. Ловко увернувшись от швабры, двигавшейся взад-вперед с бездушной размеренностью некоего несущего смерть механизма, наподобие маятника Эдгара По, Одинцов нырнул в кабинку и закрыл дверь перед носом уборщицы.

В дверь немедленно стукнули, и сварливый женский голос высказался в том смысле, что даже самый тупой дристун мог бы, кажется, сообразить, что ему со своими делами нужно залезть в кабинку, где уборка уже закончилась.

– Пардон, мамаша, – сдавленным голосом человека, который уже не властен над своим организмом, сказал двери Одинцов, – ничего не могу поделать.

– Ходят тут, – злобно проворчала старуха, – убирай за ними, а они только и знают, что гадить. Гадят и гадят, гадят и гадят…

Ворчание и шарканье швабры переместились в соседнюю кабинку, затем в следующую. Иван вынул из сумки сигареты, документы и деньги и рассовал все это по карманам. Теперь в сумке остались только пистолеты, предусмотрительно обернутые взятым на даче Машкова старым вафельным полотенцем. Одинцов застегнул сумку и поставил ее в уголок за мусорной урной, после чего с шумом спустил в унитазе воду и, на ходу поддергивая штаны, вышел из кабинки.

Мстительная уборщица мазнула тряпкой по его обуви, да так ловко, что даже Одинцов с его тренированными рефлексами едва успел увернуться. Он был внимателен и заметил, что за все время ворчливая старая кошелка ни разу не взглянула ему в лицо. Это было просто превосходно. Обернувшись от двери, он увидел, что старуха, продолжая размеренно возить по полу шваброй, приближается к только что покинутой им кабинке. Ему действительно повезло: даже сунувшись в сумку, уборщица вряд ли польстилась бы на такую добычу, как два пистолета.

В умывальной над раковинами мыли руки человек пять. Иван пристроился к свободному крану и, улучив момент, когда сразу два человека направились к выходу, присоединился к ним. Они покинули туалет все вместе; теперь, с учетом того, что сердитая бабуся не видела его лица, никто из здешнего персонала не смог бы с уверенностью сказать, кто именно подбросил в сортир сумку с оружием.

У выхода из здания вокзала бродили, заглядывая в глаза прохожим, отлавливающие потенциальных пассажиров таксисты. Иван взял машину, намекнул молодому разбитному водителю, что размер оплаты будет пропорционален скорости движения, и направился в аэропорт, все еще не зная, правильно ли поступает.

Примерно на полпути в кармане у него зазвонил телефон. Иван посмотрел на дисплей, где высветилась коротенькая надпись «Кук», и усмехнулся.

– Легок на помине, – сказал он и нажал клавишу соединения.

Глава 20

– Вы очень правильно заметили насчет книжных истин, – продолжал капитан Жигалов. Он алчно покосился на коньяк, но начал все-таки с кофе – видимо, ради приличия. – Ммм, необычный вкус! – воскликнул он, пригубив курящийся горячим паром напиток. – Недурно, недурно, хотя и непривычно. Что вы туда положили – перец? Так вот, прописные истины сочинены людьми, которые, во-первых, умерли столетия назад, а во-вторых, и при жизни существовали в мире иллюзий, – не дождавшись ответа, вернулся он к прежней теме. – Поэтому руководствоваться книжными понятиями – это путь, который ведет в глухой тупик. В повседневной жизни умнее всего руководствоваться законом – он для того и придуман, чтобы все вокруг не превратилось в хаос. Так почему я, слуга закона, должен осуждать человека, который ради соблюдения законности и правопорядка готов поступиться своей привязанностью к преступнику?

– Логично, – подавив рвотный рефлекс, согласился Кукушкин. – Как вам кофе?

– Необычный вкус, – повторил Жигалов.

– Мой собственный рецепт, – похвастался Кукушкин. – Такого кофе вы еще не пробовали. И вряд ли когда-нибудь попробуете.

– Ну, на самом-то деле я так не думаю, – возразил следователь. – Не взыщите, но добавлять в кофе молотый перец – выдумка довольно старая.

– А это не перец, – сказал Алексей. – Ингредиент растительный, но с перцем, кроме привкуса, ничего общего не имеет.

Он покосился на часы. Заметив это, Жигалов снисходительно усмехнулся. Все-таки доктор, хоть и неглупый, казалось бы, человек, был по-детски наивен, полагая, что если следователь с ним мягок и приветлив, то ему ничто не угрожает.

– Не надо смотреть на часы, – сказал он, решив сразу поставить обнаглевшего Айболита на место. – Наше с вами общение только начинается. К слову, как поживает ваш московский дядюшка?

– Полагаю, недурно, – сказал доктор. – А на часы я смотрю вовсе не для того, чтобы намекнуть вам на свою занятость. У меня-то времени сколько угодно. А вот вам, уважаемый Василий Степанович, надо поторапливаться.

– Куда же это я опаздываю? – благодушно осведомился капитан и, отсалютовав доктору стаканом, хлебнул коньяку.

– Так. – Кукушкин снова посмотрел на часы. – Скажите, вы не ощущаете жжения в гортани?

– Есть немного. Я же говорю, перец! А вы – не перец, не перец…

– Не перец. Это такой хитрый корешок, который произрастает исключительно в экваториальной Африке… Видите ли, по профессии я хирург, но мое хобби – коллекционирование ядов.

– Чего?

– Ядов. Изучение их воздействия на человеческий организм, изобретение новых составов, поиск противоядий…

Жигалов положил на край пепельницы тлеющую сигарету и сел прямо.

– На что это вы намекаете?

– На ваш кофе, – любезно сообщил Кукушкин. – Ингредиент, о котором я упомянул, действует в течение полутора – двух часов, а его взаимодействие с алкоголем, – он выразительно покосился на почти опустошенный следователем стакан, – сокращает это время приблизительно до часа. По истечении упомянутого срока начинаются мышечные спазмы – говоря попросту, судороги, – сила которых стремительно нарастает, причиняя адскую боль. После чего человек умирает от остановки сердца. Распознать активное вещество нелегко, а приблизительно через час после смерти оно полностью распадается на простейшие составляющие, так что никакая медицинская экспертиза не сможет доказать наличие в организме яда.

Он закурил и откинулся на спинку стула, с наслаждением наблюдая за тем, как меняется жабья физиономия Жигалова. Ход был отчаянный, но, судя по наблюдаемой реакции, удачный. «Готов, – с чувством глубокого удовлетворения подумал Алексей, глядя, как предательски задрожала протянувшаяся за сигаретой рука гражданина следователя. – Уже навалил полные штаны, сейчас вонять начнет».

– Не надо так шутить, – сказал Жигалов.

– Какие шутки! – воскликнул Кук. – С вами, слугой закона, шутки плохи, это понимаю даже я. Да и некогда нам с вами шутки шутить. Мы шутим, а часы тикают. Между прочим, пять минут они уже отмерили.

– Это неудачный блеф, – сказал Жигалов и сглотнул. Во рту и пищеводе у него немилосердно жгло от подсыпанной Кукушкиным в кофе лошадиной дозы перца. Капитан потянулся к стакану с недопитым коньяком, но тут же испуганно отдернул руку, и этот жест находился в разительном противоречии с только что произнесенными словами.

– Блеф, блеф, – поддакнул Кукушкин, наливая ему воды. – Утешайтесь этим, пока можете.

– Вы спятили, – непослушными губами проговорил Жигалов. Внезапно обнаружив, что из хозяина положения превратился почти что в покойника, он все еще не мог с этим смириться. – Думаете, вам это сойдет с рук? Вас упекут на пожизненное!

– Не факт, – возразил Кукушкин. – У меня такие связи! А если и упекут, то вам от этого уже будет ни жарко ни холодно.

– А как же клятва Гиппократа?

Доктор заговорщицки подмигнул.

– Но ведь это же просто слова, верно? Те самые, которые в наш век ни черта не стоят.

– Ах ты сволочь!

– Семь минут, – сказал Кук. – Точнее, уже восемь. У меня есть противоядие…

– Давай его сюда, живо!

Алексей небрежно оттолкнул от своего лица ствол табельного пистолета следователя Жигалова.

– Стреляй, дурак, – предложил он. – А потом ищи противоядие сам. Только предупреждаю, что глотать все, что подвернется под руку, находясь в медицинском учреждении, – очень нездоровое занятие. Или позови своих сержантов, а я скажу им, что пошутил. А когда ты все-таки околеешь, очень удивлюсь: ну надо же, помер! И чего это он наглотался?

– Противоядие! – повторил Жигалов, упрямо возвращая пистолет на прежнее место напротив переносицы капитан-лейтенанта Кукушкина.

– Купи, – с циничной улыбкой предложил тот.

Смертельная бледность схлынула с одутловатых щек. Жигалов большим пальцем спустил курок пистолета и убрал оружие с глаз долой.

– Сколько? – быстро и деловито спросил он.

– Не «сколько», а «что», – поправил Кук. – Садись и пиши чистосердечное признание.

– Что?!

– Десять минут, – напомнил Кук. – Написать тебе, как я понимаю, нужно много, так что не трать время на театральные жесты. Разрешаю валить все на подельника. Сам по себе ты меня не интересуешь.

– На какого еще подельника? – предпринял вялую попытку отпереться деморализованный Жигалов.

– Одиннадцать минут, – сказал неумолимый Кук. —На Зимина.

Жигалов обмяк на стуле.

– Лет пятнадцать, – лишенным выражения голосом сказал он. – Это как минимум. Лучше сдохнуть.

– Это будет чертовски больно, – напомнил Кукушкин, которого такой поворот событий решительно не устраивал. – Предлагаю бонус: час форы на то, чтобы собрать вещички и убраться из города.

– Сутки, – оживился Жигалов.

– Тринадцать минут. Еще чуток поторгуемся, и говорить станет вообще не о чем. Даю три часа, это мое последнее слово. Открывай папку, бери бумагу и пиши. Только не пробуй ловчить. Я уже в общих чертах представляю, что к чему, и единственный, кого ты можешь здесь обмануть, это ты сам.

– Противоядие…

– Под рукой, не волнуйся. Тебе сейчас вредно волноваться, выброс адреналина ускоряет обмен веществ и, следовательно, сокращает отпущенное тебе время. А время – это все, что у тебя осталось. Прошло пятнадцать минут, а ты еще даже к делу не приступил…

Капитан Жигалов вдруг страшно заторопился. Трясущимися руками он раздернул «молнию» своей папки, извлек оттуда другую папку – пластиковую, оранжевую, – выхватил из нее стопку чистой писчей бумаги, достал из внутреннего кармана пиджака дорогую шариковую ручку и принялся с бешеной скоростью покрывать страницу кривыми, прыгающими строчками. «Чистосердечное признание», прочел Кукушкин написанный вихляющими печатными буквами заголовок, кивнул, присел на край стола и, закурив, демонстративно поглядел на часы.

Он чувствовал себя как неопытный игрок в покер, отважившийся на первый в своей жизни крупный блеф. Пока было похоже, что блеф удался, но все могло рухнуть в любую секунду. Всякий раз, когда сжимающая шариковую ручку рука Жигалова в нерешительности замирала над бумагой, сердце Алексея Кукушкина замирало вместе с ней.

Исписав одну страницу, Жигалов принялся за другую. Он тоже время от времени поглядывал на часы, и после каждого такого взгляда его рука начинала двигаться по бумаге прямо-таки с фантастической скоростью, покрывая ее неудобочитаемыми каракулями.

– Разборчивее пиши, – строго сказал ему Кукушкин, – а то в твоих каракулях сам черт ногу сломит.

– Противоядие, – не переставая писать, прорычал сквозь зубы Жигалов.

– Ах да, – делая вид, что спохватился, пробормотал Кук, – естественно.

Он слез со стола и, открыв стеклянный медицинский шкафчик, принялся в нем рыться, позвякивая склянками в поисках «противоядия». У него было сильнейшее искушение в качестве завершающего штриха угостить гражданина следователя сильным слабительным, но первая заповедь врача, гласящая «Не навреди», так прочно засела в его сознании, что у Алексея не поднялась рука. Мысленно ругая себя за излишний гуманизм, он наконец отыскал подходящий препарат и, зажав в кулаке аптекарскую склянку темно-коричневого стекла, вернулся к столу.

Жигалов закончил писать, со стуком поставил точку и бросил ручку на стол.

– Давай лекарство, – потребовал он.

Кукушкин посмотрел на часы.

– Хорошо уложился, – похвалил он. – Минут пятнадцать у тебя в запасе осталось. В самый раз, чтобы поставить на данном историческом документе число и разборчивую подпись. Что ты, в самом деле, как маленький? Речь идет о жизни и смерти, а он шутки шутит! Будто не знаешь, как должен выглядеть такой документ.

Скрипнув зубами, Жигалов поставил число и подписал признание. Алексей ловко выхватил у него исписанные листки и, отойдя к окну, внимательно их прочел, делая вид, что не замечает требовательно протянутой руки следователя.

– Как будто все в порядке, – сообщил он, неторопливо складывая бумаги вчетверо и убирая в нагрудный карман рубашки. – Стиль и орфография, конечно, хромают, о почерке я вообще молчу, но изложено все достаточно подробно и вразумительно. Молодец! – Он посмотрел на часы. – Жжение прошло?

– Да, – сказал Жигалов.

Он снова был бледен до синевы и смахивал уже не просто на отравленного, а на покойника, не менее суток пролежавшего в больничном морге.

– Так и должно быть, – сказал жестокий доктор Кукушкин. – Яд полностью всосался и теперь вместе с кровью гуляет по всему организму. Боли еще не начались? Я почему спрашиваю? Когда начнутся, антидот принимать будет уже поздно…

– Лекарство дай, сволочь, – процедил Жигалов, стискивая зубы после каждого слова, будто у него и впрямь начались судороги.

– Я вот думаю, – подбрасывая на ладони темно-коричневый пузырек, задумчиво проговорил Алексей, – а стоит ли? Признание твое у меня есть, и кому ты теперь нужен? Даже собственной семье ты теперь ни к чему: срам один, а не глава семейства, да и передачи в тюрьму таскать – не самое приятное занятие… Ладно, ладно, шучу. Вдруг, в самом деле, и ты еще на что-то сгодишься? Показания в суде дать или еще что… Пистолет отдай, – неожиданно потребовал он.

– Еще чего, – столь же неожиданно заартачился Жигалов. – Это табельное оружие!

– Какое там еще табельное оружие, – отмахнулся Кук и красноречиво посмотрел на часы. – Зэкам табельное оружие не полагается. А мне не нравится, когда люди, которых я только что спас от неминуемой смерти, тычут в меня стволом и требуют назад свои письменные показания. Нет, не хочешь – не надо. Противоядие я тебе все равно дам, раз уж обещал, но уже в присутствии ментов, которые болтаются в коридоре. Сначала отдам им твое признание, а потом, если успею, волью в тебя антидот. Разница только в том, что ты тогда потеряешь свои три часа, которые у меня выторговал, и отправишься отсюда прямиком на нары. Ну?

Жигалов с отвращением швырнул на стол пистолет, который немедленно перекочевал в карман капитан-лейтенанта.

– Так-то лучше, – сказал Кук и, набрав в стакан воды, стал капать туда из пузырька.

Темно-коричневые капли падали в прозрачную воду, медленно в ней растворяясь, по комнате начал распространяться характерный запах. Отсчитав капель тридцать, Кук протянул стакан Жигалову:

– Пей.

Следователь жадно вцепился в стакан обеими руками и выпил лекарство залпом. На его одутловатой жабьей физиономии появилось выражение громадного облегчения, которое, впрочем, тут же сменилось удивлением, а затем и подозрением. Жигалов почмокал губами, прислушался к своим ощущениям, на всякий случай понюхал стакан и сказал:

– Это ж валерьянка! А противоядие где?

– Это единственное противоядие, которое тебе нужно, – сообщил ему Алексей. – Дурак ты все-таки, Жигалов. И как тебя, дурака, в прокуратуру взяли? Я тебе двадцать раз сказал: я врач, а не убийца! Какой еще к дьяволу яд?

– Врешь, сука, – помертвевшими губами едва выговорил капитан. – Противоядие где?!

Вместо ответа Кук взял со стола его чашку с остывшим недопитым кофе и демонстративно из нее отпил.

– Да, – сказал он, – с перцем я, похоже, переборщил.

Лицо Жигалова исказилось дикой злобой. Он вскочил, едва не опрокинув стул, и в этот драматический момент, когда Кук уже уверился в том, что ему придется защищать с трудом добытое признание кулаками, дверь ординаторской без стука распахнулась и в образовавшееся отверстие просунулась недовольная физиономия майора, который возглавлял опергруппу.

– Ну, долго вы еще? – без предисловий осведомился он.

На пару-тройку секунд Жигалов, казалось, утратил связь с действительностью. Он замер, уставившись на майора пустым непонимающим взглядом, а потом, будто проснувшись, кивнул и начал собирать в папку разбросанные по столу бумаги.

– Уже все, – сказал он, – можно ехать.

– А с этим что? – все так же хмуро спросил майор, кивнув толстым подбородком в сторону Кука. – Пакуем?

– Доктор здесь ни при чем, – ответил Жигалов.

– Ага, – сказал майор, окинув красноречивым взглядом стол, на котором недопитая бутылка коньяка соседствовала со стаканами и кофейными чашками, и закрыл дверь.

– Три часа, – сказал Кукушкин в спину уходящему следователю. – Время пошло.

Оставшись один, он убрал со стола, сунул в карман выключенный телефон и вышел из ординаторской, намереваясь совершить прогулку по морскому берегу и навестить томящегося в безвестности кавторанга Машку.

* * *

На пыльной пристанционной площади Кит загнал «уазик» в тупичок между дощатым сараем с вывеской «Тир» и небольшим кирпичным строением, от которого исходил запах, говоривший о его назначении намного красноречивее, чем намалеванные на штукатурке буквы «М» и «Ж». Если верить часам и расписанию, до прибытия поезда Новороссийск—Москва на этот полустанок оставалось чуть больше десяти минут. Развернув зеркало заднего вида, Кит в последний раз проверил грим. Накладные усы и борода были приклеены на совесть, а искусственные морщины выглядели как настоящие. Старый, вытянутый на локтях пиджак с обвисшими плечами и оттопыривающимися, хотя и пустыми карманами, мешковатые, сто лет не глаженные брюки от другого костюма, несвежая серо-голубая рубашка и пенсионерская шляпа с дырочками удачно скрывали выправку кадрового офицера. Выглядывающие из-под обтрепанных, с грязной бахромой понизу брючин кожаные сандалии с облупленными носами довершали картину нищей, но еще пытающейся соблюсти видимость приличия старости.

Поглядывая на часы, Кит выкурил сигарету, раздавил окурок о жестяную приборную панель и равнодушно уронил его под ноги. Станционные репродукторы вдруг ожили и гнусавым женским голосом объявили о прибытии поезда.

– Ну вот и все, козлик, – сказал Кит, дружески похлопав ладонью по ободу руля. – Пришло время нам с тобой прощаться. Дай тебе бог хорошего хозяина.

Нацепив темные очки, он выбрался из кабины и забрал с заднего сиденья багаж – потертый рюкзак защитного цвета, которому от роду было лет двадцать или около того, и вместительный, тоже очень немолодой чемодан. Рюкзак и чемодан весили примерно одинаково, килограммов по пятнадцать, но капитан второго ранга в отставке Зимин достаточно хорошо сохранился, чтобы не кряхтя тащить на себе и вдвое больший груз. К тому же своя ноша, как известно, не тянет; Киту было очень приятно сознавать, что эта ноша принадлежит ему, и никому больше.

Он захлопнул привычно лязгнувшую дверцу и, не оглядываясь, зашагал к выходу на перрон. Запыленный «уазик», похожий на загнанную лошадь, остался сиротливо стоять в грязном тупике между стрелковым тиром и общественным туалетом, отдыхая после пятидесятикилометровой гонки по оживленным шоссе и ухабистым проселкам.

Пассажиров на перроне было немного, человек тридцать. Навьюченный рюкзаком и чемоданом седобородый старик в поношенной одежде и смешной сетчатой шляпе мигом затерялся среди теток с ведрами слив и абрикосов, легкомысленно одетых молодых людей с яркими спортивными сумками и прочей провинциальной публики, которая обыкновенно использует поезда дальнего следования в качестве электричек.

Запыленная зеленая змея скорого поезда медленно подползла к перрону, возвещая о своем прибытии длинными оглушительными гудками, и, лязгая буферами, остановилась. Редкая толпа на перроне пришла в движение. Люди бежали к своим вагонам наперегонки с тетками, которые норовили всучить пассажирам выращенные в своих садах фрукты, вяленую рыбу, пиво и прочую снедь, пользующуюся спросом у бедолаг, вынужденных сутками маяться в душных железных коробках вагонов.

Проводник спального вагона открыл дверь тамбура, но не стал опускать подножку: на таких полустанках, где нет ничего, кроме грязи, нищеты, пьянства и мух, билеты в СВ никто не покупает, предпочитая пустить разницу в цене на приобретение горячительных напитков. Даже когда рядом с открытой дверью остановился бородатый дедок в обтерханном пиджаке и смешной помятой шляпе, проводник не удостоил его вниманием: старик явно ошибся адресом, приняв шикарный спальный вагон за свою вонючую плацкарту.

– Эй, сынок, – окликнул его зловредный старикан, который то ли ни черта не видел без очков, то ли не знал арабских цифр, а потому был не способен самостоятельно обнаружить свою ошибку, – как бы это мне в вагон-то войти?

– Найди свой вагон и входи на здоровье, – глядя поверх его головы скучающим взглядом, посоветовал проводник. – Это СВ, дедуля!

– А мне, внучок, СВ и надо, – огорошил его старикан. – Давай, милый, пошевеливай фигурой, стоянка заканчивается. Негоже мне, пожилому человеку, на ходу в поезд запрыгивать!

Озадаченный проводник откинул подножку, проверил у странного пассажира билет – вернее, сразу два билета, поскольку дедуля оказался привередой и не поскупился оплатить целое купе, причем от самого Новороссийска, – и потянулся, чтобы помочь ему с чемоданом, но старик отстранил его руку и с неожиданной легкостью поднялся по крутым ступенькам в тамбур, придерживая на одном плече лямки линялого и весьма увесистого на вид рюкзака.

– Чайку мне организуй, любезный, – насмешливо и, как показалось проводнику, высокомерно распорядился он и, протиснувшись мимо проводника, отправился на поиски своего купе.

В тот момент, когда расстояние между ними было минимальным, проводник уловил исходивший от старика запах. Он удивился еще больше, поскольку пахло от пассажира не застарелым потом и прокисшей мочой, как можно было ожидать, судя по его одежде, а дорогим табаком и тонким заграничным парфюмом.

Кит растолкал по местам свой немногочисленный багаж и сел у окна. Поезд дал гудок, деликатно лязгнул буферами, плавно тронулся и пошел, оставляя позади небольшой, утонувший в садах пристанционный поселок с облезлыми домишками, гнилыми заборами и кривыми немощеными улочками. На мгновение за окошком мелькнула и сразу же скрылась из вида выглядывающая из-за угла привокзального туалета пыльная зеленая корма брошенного на произвол судьбы «уазика»; поезд наддал, столбы и деревья под насыпью быстрее побежали назад, и вскоре поселок кончился, будто обрезанный ножом.

В дверь купе деликатно постучали, и заметно присмиревший проводник поставил на стол перед Павлом Андреевичем стакан чая. Зимин рассеянно кивнул в знак благодарности, запер за проводником дверь, разорвал пакетик с сахаром и стал, глядя в окно, помешивать ложечкой в стакане. Ложечка негромко позвякивала о стекло, под полом постукивали на стыках рельс колеса; вагон мягко покачивало. За окном мелькали пирамидальные тополя и выжженные солнцем пыльные кустарники ветрозащитных полос. Кит размешивал сахар в стакане, с удовольствием ощущая, как напряжение последних дней постепенно ослабевает, уступая место верной спутнице любого пассажира российской железной дороги – ленивой и благодушной вагонной скуке.

– Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, – вполголоса пробормотал Павел Андреевич и с удовольствием сделал первый, самый вкусный глоток обжигающего чая.

Глава 21

Чувство, которое следователь военной прокуратуры Жигалов испытывал, покидая ординаторскую хирургического отделения госпиталя, было близко к обмороку, и, даже если бы все больные вдруг высыпали из палат в коридор и принялись хором скандировать: «Обманули дурака на четыре кулака!» – это уже ничего не добавило бы к неприятным переживаниям Василия Степановича. Его действительно обманули, как ребенка, – просто погрозили пальчиком, и он, испугавшись, как неразумное, трусливое дитя, собственными руками загубил свою жизнь.

Его то и дело охватывало неконтролируемое бешенство, которое тут же исчезало, уступая место тупой безнадежности и покорности судьбе. Помнится, в детстве, в пионерском лагере, Вася Жигалов сел играть в шахматы со сверстником, и тот четыре раза подряд, посмеиваясь, поставил ему «детский» мат в три хода. Жигалову хорошо запомнилось впервые испытанное тогда чувство бессилия; он не понимал, что происходит, снова и снова делая классический ход е2—е4 и раз за разом наступая на одни и те же грабли. Это привело его в такую ярость, что он накормил удачливого соперника деревянными фигурами и от души треснул по черепу доской. Инцидент произошел при множестве свидетелей; будущего сотрудника военной прокуратуры заставили принести извинения, после чего потерпевший, оказавшийся парнем отходчивым и незлобивым, в два счета обучил его ставить пресловутый «детский» мат. Это оказалось настолько просто и примитивно, что юный Вася Жигалов тогда впервые усомнился в своих умственных способностях, которые прежде казались ему прямо-таки блестящими.

Теперь тот давний случай вспоминался едва ли не с нежностью. Как тогда все было просто, как легко и безопасно! Неприятности были мелкими и быстро забывались, а радостей было много, и запоминались они надолго. Впереди была вся жизнь – несомненно, прекрасная и интересная, полная подвигов и свершений. А теперь, по прошествии каких-то тридцати лет, оказалось, что впереди нет ничего, кроме нескольких дней, недель, месяцев или, если сильно повезет, лет, в течение которых ему придется прятаться и убегать. А почему? А потому, что какой-то не в меру изобретательный и предприимчивый докторишка опять, как в детстве, поставил Васе Жигалову мат в три хода. Причем сделано это было явно экспромтом, по наитию и даже без особой надежды на успех – терять Айболиту было нечего, вот он и рискнул…

Не рассчитывая на то, что Кукушкин сдержит слово и даст ему обещанную трехчасовую фору (сам Жигалов на его месте нарушил бы обещание, не задумавшись даже на секунду), он проигнорировал свою машину и взял такси. В течение следующего часа он успел побывать у себя в квартире и в гараже; часть сбережений хранилась на даче, но отправиться туда Жигалов не рискнул: пожадничав и попытавшись спасти часть денег, он мог потерять все, в том числе и свободу.

В подвале гаража, помимо жестяной, герметично закрытой банки с валютой, хранился пистолет – чистый, без криминальной биографии, восемнадцатизарядный «Хеклер и Кох», привезенный пару лет назад по заказу Жигалова Виктором Машковым, который мог раздобыть и протащить через границу все что угодно. У парня по этой части был талант, и Жигалов пожалел, что этот бритоголовый упырь Кит пристрелил его, как бродячего пса.

С прикрытым полой рубашки пистолетом за поясом Жигалов, как ни странно, почувствовал себя увереннее. Паспорт на чужое имя лежал у него в кармане, наличных должно было хватить как минимум на год безбедного существования, а пистолет, приспособленный даже для стрельбы короткими, по три патрона, очередями, обеспечивал, как ему казалось, неоспоримое преимущество во время предстоящей встречи с Китом. На стороне Василия Степановича были фактор внезапности и подавляющее превосходство в огневой мощи; оставалось только выскользнуть из города и не оплошать в Москве, и будущее можно считать обеспеченным.

Слегка повеселев, он велел таксисту ехать на железнодорожный вокзал. Разумеется, куда безопаснее было бы покинуть город на попутных машинах, но Жигалов больше всего на свете боялся упустить Кита, которого винил во всех своих несчастьях. Как и большинство себе подобных, капитан сильнее всего недолюбливал именно тех, кому уже сделал или собирался сделать какую-нибудь гадость. А поскольку Кита он собирался не просто кинуть на деньги, а убить и ограбить, то ненависть его к потенциальной жертве не знала пределов.

Кита нельзя было упустить ни в коем случае, потому что выведать у Кукушкина координаты его московского родственника не удалось. Лететь в Москву самолетом Жигалов по вполне понятным причинам не мог. Оставалось одно: сесть в тот же поезд, что и Кит, и проследить за ним от самого вокзала до места, где золото будет обменено на денежные знаки. А потом всадить в вурдалака полную обойму, все восемнадцать штук, превратить его в решето, забрать деньги и – ищи ветра в поле…

Служебное удостоверение следователя военной прокуратуры помогло ему проложить дорогу к кассе за десять минут до отхода поезда. Правда, билеты остались только в спальный вагон, но Василий Степанович и не собирался трястись до самой Москвы в переполненной плацкарте, благоухающей смешанными ароматами пота, обильно сдобренной чесноком еды, немытого сортира и чужих грязных носков. Он взял билет, для надежности выждал еще несколько минут и, одним броском преодолев людный перрон, юркнул в вагон за минуту до отправления поезда.

К его некоторому огорчению, второе место в купе оказалось уже занятым. Впрочем, с определенной точки зрения наличие соседа можно было расценить как благо: добродушная болтовня командировочного толстяка, представившегося Петром Григорьевичем Возницыным, отвлекала экс-следователя от тревожных мыслей и неприятных воспоминаний. Едва поезд отошел от перрона, Петр Григорьевич предложил выпить за знакомство. Жигалов не стал отказываться: выпивка – это было как раз то, что требовалось ему для успокоения нервов. Заскочить перед отъездом в вокзальный буфет он не успел, в животе урчало от голода, и выложенная хлебосольным соседом на стол обильная закуска пришлась как нельзя кстати. Конечно, в поезде существовал вагон-ресторан, но Жигалов не любил общепит, особенно железнодорожный, к тому же он побаивался столкнуться в ресторане с Китом.

Поэтому он с благодарностью принял предложение Возницына и через час с небольшим, когда поезд, отмахав первые полсотни километров, остановился на какой-то захолустной станции, был уже основательно в подпитии. Тревоги и горести отступили, растворившись в теплом алкогольном тумане, перспективы казались блестящими, а горизонты безоблачными.

Когда поезд, забрав немногочисленных пассажиров, двинулся дальше и отстучал колесами по стыкам еще километров двадцать или тридцать, Жигалов вышел в тамбур покурить. Проглотив свою порцию никотина и смол, он на обратном пути завернул в туалет, дабы ослабить давление на мочевой пузырь. Во время этой процедуры пистолет пришлось вынуть из-за пояса и засунуть под мышку, как градусник. Окно в туалете было открыто для вентиляции. В него врывался тугой встречный ветер, снаружи мелькали жухлые от жары кроны деревьев и какие-то беленые домишки. Жигалову вдруг пришло в голову, что было бы неплохо пострелять по этим хибарам из пистолета: бах, дзинь, что такое? – а поезд-то уже тю-тю! С большим трудом преодолев искушение, он застегнулся, сунул пистолет за пояс, оправил сверху полы рубашки, помыл руки и вышел из туалета, нечаянно толкнув дверью обнаружившегося в тамбуре пассажира.

Пассажир оказался седобородым морщинистым стариканом в обтерханном пиджачке и старомодной дырчатой шляпе. Судя по виду, ехать ему больше пристало в общем вагоне, и Жигалов слегка удивился: откуда такое диво в СВ?

– Пардон, папаша, – слегка заплетающимся языком извинился он и сделал широкий приглашающий жест в сторону туалета. – Пр-р-рошу! Кабина в вашем полном распоряжении.

– Спасибо, – прошамкал старик и, разминувшись с Жигаловым, вошел в туалет.

Напевая себе под нос и заметно покачиваясь, Василий Степанович двинулся по коридору к своему купе. Старик, которого он толкнул, проследил за ним до самого конца и только после того, как Жигалов задвинул за собой дверь, вернулся в туалет.

– Сучий потрох, – пробормотал он совсем не стариковским голосом.

Глубокой ночью, посреди длинного перегона, во время которого даже дежурные проводники по всему поезду спали сном праведников, дверь одного из купе спального вагона осторожно приоткрылась, и в освещенный мертвенным синеватым светом ночных ламп коридор беззвучно выскользнул все тот же седобородый гражданин – без шляпы, но попрежнему в обвисшем, вытянутом на локтях, мятом пиджаке. Двигаясь с несвойственными людям преклонного возраста грацией и проворством, он приблизился к купе, где мирно похрапывали Жигалов и его сосед, Петр Григорьевич Возницын, которого злая командировочная судьба так несвоевременно занесла в город-герой Новороссийск.

Мнимый старик подергал ручку. Дверь купе оказалась запертой изнутри, но взломщика это не остановило: вынув из кармана универсальный железнодорожный ключ, он отпер замок. Пружина отчетливо щелкнула в тишине спящего вагона. Старик замер, прислушиваясь, но доносившееся из купе сладкое двойное похрапывание звучало, как и прежде, спокойно и ровно.

Тогда он снова повернул ручку, и дверь сдвинулась с места, чуть слышно рокоча роликами по металлическим направляющим. Когда старик задвинул ее за собой, в купе стало темно. Лишь слабое серебристое сияние идущей на убыль луны да редкие полосы света от проносящихся за окном фонарей позволяли разглядеть спящих на полках по бокам узкого прохода людей. Старик включил карманный фонарик и вынул из-под пиджака пистолет с глушителем – тот самый, которым он сутки назад так удачно воспользовался в госпитале. Раздался короткий свистящий хлопок, и сонное посапывание Жигалова оборвалось на середине вдоха. Луч фонаря переместился, упершись в лицо второго пассажира. Свет потревожил Возницына, он открыл глаза и сразу же зажмурился, ослепленный. Старик выстрелил еще раз, и на месте левого глаза толстяка, который не так давно свел случайное знакомство с капитаном третьего ранга Одинцовым, возникла кровавая дыра.

– Сучий потрох, – повторил старик, обращаясь к трупу бывшего следователя, погасил фонарик, вышел из купе и аккуратно запер за собой дверь поворотом особого железнодорожного ключа.

* * *

Информация, полученная Иваном Одинцовым от доктора Кукушкина, была исчерпывающей. Бесценный Кук, как всегда, оказался горазд на выдумку и нашел-таки способ обратить поражение в блестящую победу. Правда, пока что было выиграно всего одно сражение, но Ивану казалось, что это было что-то вроде Сталинграда – битва, переломившая ход войны, первый шаг на пути к полной победе.

Теперь они точно знали, кто их враг, – настолько точно, что Кук вполне серьезно предлагал махнуть на все рукой и предоставить завершение дела так называемым компетентным органам. «А ты уже обратился в эти самые органы?» – вкрадчиво поинтересовался Иван. «Три часа еще не прошли, – с оттенком смущения ответил Кук, – а я обещал дать ему фору». – «Мушкетер задрипанный, вздохнул Одинцов, – рыцарь печального образа. И как ты им это объяснишь? Думаешь, они тебя по головке погладят? Да и не будет от них в этом деле никакого толку. Слово Жигалова против слова Зимина – вот и все, что мы имеем, а для суда этого, согласись, маловато».

«Кого ловите?» – поинтересовался разбитной таксист, когда Иван закончил разговор. «Алиментщика, – буркнул Одинцов. – Злостного».

Поняв намек, таксист замолчал и сосредоточился на дороге. В аэропорт они успели вовремя, перед самым концом регистрации; недолгий перелет прошел нормально, и задолго до конца рабочего дня Иван, следуя полученным от Кука по телефону инструкциям, вошел в салон ювелирных изделий с красноречивым названием «Эльдорадо».

В самолете ему удалось поспать, но не выспаться. Глаза у него горели, голова гудела, и он чувствовал, что вот-вот начнет раздражаться из-за любой мелочи. Он не знал, чего ему больше хочется – есть или спать, и суета загазованных улиц гигантского мегаполиса отнюдь не способствовала улучшению его настроения. Короче говоря, за четыре с половиной часа до закрытия в шикарный ювелирный салон «Эльдорадо» неторопливо вошла очень крупная неприятность – пока что только потенциальная, но обещавшая в ближайшее время сделаться кинетической.

Человека, менее похожего на завсегдатая дорогих бутиков и ювелирных салонов, чем Иван Одинцов, можно было найти разве что на Черкизовском рынке, так что крепкая фигура и уже успевшее дочерна обгореть на щедром южном солнце лицо капитана третьего ранга немедленно привлекли к себе внимание охранника. Молодой человек в темных брюках и белой рубашке, короткие рукава которой едва не лопались на могучих бицепсах, расправив необъятные плечи и по-медвежьи растопырив толстые, как окорока, ручищи, преградил ему дорогу и со странной смесью казенной вежливости и откровенной неприязни осведомился, чем он может помочь.

– Мне нужен Коновалов, – очень удачно копируя его интонацию, сообщил Иван.

– Кто? – пренебрежительно переспросил охранник, решив для разнообразия прикинуться тугоухим.

– Фидель, – уточнил Одинцов, преодолев искушение вместо долгих разговоров просто свалить этот славянский шкаф на пол одним хорошо нацеленным ударом под ложечку.

– А зачем? – спросил охранник, недвусмысленно напрашиваясь на неприятности.

– Ты ему мама или начальник? – вопросом на вопрос ответил Одинцов. – Может, у меня с ним любовное свидание, тебе-то какое дело?

Покосившись на него сверху вниз с откровенной неприязнью, здоровяк прижал пальцем тангенту портативной рации и пробормотал в микрофон:

– Фидель Аркадьевич, тут вас спрашивают.

Рация ответила коротким отрывистым карканьем, в котором можно было угадать вопрос: «Кто?».

– Скажи, что я из Новороссийска, – не дожидаясь дублирующей реплики, произнес Иван. – От Кита.

– Говорит, из Новороссийска, – как огромный бройлерный попугай, повторил охранник. – От какого-то Кита.

Трубка возбужденно захрипела и захрюкала. Не дожидаясь окончания переговоров, Иван небрежно отстранил охранника локтем и вступил в блистающий стеклом и хромом, сияющий огнями галогенных светильников и бликами полированного золота торговый зал. Перед глазами, будто наяву, возникла крепкая загорелая ладонь с вытатуированным на тыльной стороне веселым китенком. Китенок был в точности такой, какого можно увидеть на картинке в детской книжке, – этакий надутый пузырь с хвостом, с белозубой улыбкой в половину туловища, большущими глазами и похожим на зонтик фонтанчиком над головой. «Кит, – думал он, шагая между витринами и прилавками, где на фоне черного и винно-красного бархата сверкали и переливались драгоценные безделушки. – Кит… Змей ты подколодный, а не кит. Ничего, я тебе еще преподам урок сравнительной биологии!»

– Прямо и направо, в кабинет, – крикнул ему в спину охранник.

– Без тебя разберусь, бройлер, – не оборачиваясь, на ходу бросил Иван и свернул в служебный коридор.

Заведующий магазином Фидель Аркадьевич Коновалов уже поджидал визитера, стоя в дверях своего кабинета. Даже если бы Иван не видел над его головой привинченной к двери таблички с именем и фамилией, одного взгляда на его начисто лишенную индивидуальности физиономию хватило бы, чтобы понять, кто это такой. Повествуя друзьям о своих приключениях в столице, раненый Машков был краток и не совсем внятен, но заведующего салоном «Эльдорадо» он описал очень точно. «Вместо морды презерватив», – так звучало это описание, и, увидев господина Коновалова воочию, во плоти, Иван наконец понял, что означала эта загадочная, как ему тогда показалось, фраза.

Тогда же, в гроте, Кукушкин высказал предположение, что речь идет именно о Фиделе Коновалове. Это имя назвал ему дядюшка, Лев Георгиевич Волошин, во время памятного ночного разговора на даче – того самого, что стал последним их разговором, если не считать нескольких коротких телефонных звонков. «Если передумаешь, – сказал тогда Лев Георгиевич, – найди в «Эльдорадо» Фиделя Коновалова. Имя у него дурацкое, но мужик он толковый и полностью в курсе дела».

Перед дверью кабинета Иван немного помедлил, разглядывая этого толкового, находящегося в курсе дела мужика. Беглый осмотр окончательно убедил его в том, что и так уже было доказано самим ходом событий: во время своего первого визита в эту сверкающую золотом и бриллиантами берлогу Машка совершил ошибку, попытавшись хитрить с господином Коноваловым. У Фиделя Аркадьевича была непроницаемая морда профессионального игрока в покер, и по части хитрости и Машке, и Ивану Одинцову до него было очень и очень далеко.

– Добрый день, – приветливо поздоровался Фидель Аркадьевич. – Это вы меня искали?

– Я от Кита, – повторил Иван, не рассчитывая, что ему поверят, и не особенно в этом нуждаясь.

– От какого кита? – изумился Коновалов.

– Бросьте валять дурака. У Кита неприятности. Он засыпался – вернее, почти засыпался. Дело очень серьезное.

В непроницаемом лице Фиделя Аркадьевича не дрогнул ни один мускул.

– Боюсь, тут какое-то недоразумение, – произнес он. – Я вас совсем не понимаю, но… входите.

Прежде чем переступить порог, Иван оглянулся через плечо. Давешний охранник с мускулатурой, наводившей на мысли о мясном прилавке, сложив руки поверх причинного места и расставив ноги на ширину могучих плеч, стоял в самом начале коридора и не спускал с незваного гостя глаз. У Одинцова опять зачесались кулаки, но он решил не торопиться, напомнив себе, что главные победы в войнах одерживают не генералы и маршалы, а дипломаты.

Кабинет у Фиделя Аркадьевича был просторный и хорошо обставленный, но больше всего в нем Ивану понравилась дверь – массивная, толстая, с набитой на дверную коробку прокладкой из пористой резины, которая препятствовала возникновению сквозняков, не давала двери слишком громко хлопать и, как заподозрил Одинцов, обеспечивала недурную звукоизоляцию – именно то, в чем он сейчас больше всего нуждался.

Пропустив его в кабинет, хозяин плотно прикрыл эту чудо-дверь и сделал приглашающий жест в сторону удобного с виду кресла для посетителей.

– Прошу вас, – сказал он на тот случай, если до Ивана не дошел смысл его пантомимы.

– Благодарю, – вежливо произнес Одинцов, аккуратно взял его двумя пальцами правой руки за острый хрящеватый кадык, а левой не менее аккуратно повернул торчавший в дверном замке ключ.

– Эк… – сказал Фидель Аркадьевич, опасно выпучивая глаза.

По-прежнему держа двумя пальцами за кадык, Иван развернул его в нужном направлении и несильно толкнул. Коновалов замахал руками в тщетной попытке сохранить равновесие и с высокой точностью приземлился задом в то самое кресло, которое только что предлагал Ивану. Он открыл рот с явным намерением позвать на помощь, но Одинцов уже был тут как тут. Он уселся на широкий мягкий подлокотник кресла, ухватил Фиделя Аркадьевича за волосы и, запрокинув его голову, поднес к левому глазу несчастного завмага взятую со стола дорогую чернильную авторучку с золотым пером. Это перо поблескивало в опасной близости от глазного яблока; разглядеть его во всех деталях на таком расстоянии Коновалов, конечно же, не мог, но и того, что он видел, хватило вполне: он передумал кричать, замер и, казалось, даже дышал теперь через раз.

– Мне нужно знать, когда и где состоится сделка, – без предисловий сообщил ему Одинцов.

При этом он с некоторой неловкостью снова вспомнил о превосходстве дипломатов над генералами, но тут же мысленно пожал плечами: не всем же повезло окончить МГИМО! И потом, дипломатия с позиции силы – тоже дипломатия, и притом самая действенная…

– К-какая сделка? – слегка заикаясь, спросил Фидель.

– Между Волошиным и Китом, – дипломатично пояснил Одинцов.

– Не знаю никакого К-кита.

Иван коротко и сильно дернул его за волосы. Фидель болезненно зашипел.

– Чудак, – сказал ему Одинцов. – Я же могу сделать тебе очень больно. А если увлекусь или ты меня по-настоящему разозлишь, то покалечить или даже убить. Все равно ты мне все расскажешь, так зачем же без толку мучиться? Думаешь, хозяин тебя за это похвалит? Нет, не похвалит. Ты все равно его сдашь, а если и не сдашь, ему так и так крышка. Уж ты мне поверь, я сюда не затем приехал, чтоб сказки тебе рассказывать. Спасай свою шкуру, приятель. В этом городе скоро начнется что-то вроде третьей мировой, и в твоих интересах поскорее закончить наш разговор и бежать на поиски укрытия.

– Я вас не понимаю, – сказал Фидель.

Иван убрал золотой «паркер» от его глаза, развернул, не выпуская зажатых в горсти волос, вместе с креслом на сто восемьдесят градусов и неожиданно со страшной силой ударил беднягу лицом об стол.

– Говори! – настаивал Одинцов.

– Чем? – спросил не потерявший чувства юмора Фидель, и это прозвучало как «тсшем?».

Если до встречи с Одинцовым его лицо своей безликостью действительно слегка напоминало новенький презерватив, то теперь при взгляде на него в голову первым делом приходило сравнение с тарелкой макарон, обильно политых кетчупом. На разложенных по столу бумагах осталась слизистая, темно-красная с брызгами клякса.

– Веселый ты парень, – похвалил свою жертву Одинцов и замахнулся.

Фидель порывисто закрылся обеими руками. Из-под скрещенных локтей вдруг послышались какие-то странные хлюпающие звуки, и, приглядевшись, Одинцов со смесью удовлетворения и брезгливости убедился, что Коновалов плачет.

– Говори, – повторил он и, заметив на столике в углу полный кофейник, налил себе кофе в большую фаянсовую кружку с надписью золотом «BOSS».

Примерно через пять минут дверь кабинета распахнулась и с грохотом ударилась о стену, оставив в доставленном из далекого Таиланда страшно дорогом огнеупорном гипсокартоне безобразную вмятину. На глазах у охранника, который по-прежнему бдительно нес вахту в коридоре, из кабинета вышел Одинцов. Он двигался деловито и целеустремленно, волоча за шиворот окровавленное чучело, в котором охранник лишь с огромным трудом узнал своего начальника. От неожиданности охранник даже попятился, но тут же взял себя в руки и потянулся за висевшей на поясе резиновой дубинкой.

Одинцов вышел из коридора в торговый зал и первым делом отшвырнул от себя Коновалова, будто тюк тряпья. Несчастный заведующий рухнул на стеклянный прилавок и сполз оттуда на пол в водопаде стекла и обручальных колец с бриллиантами. Ситуация не стала бы яснее, даже если бы Иван вышел из кабинета, держа над головой плакат с подробным изложением программы своих действий на ближайшие несколько минут.

В воздухе с негромким свистом мелькнула резиновая дубинка охранника. Сам охранник промелькнул в воздухе мгновением позже. В отличие от дубинки, летел он без свиста, зато его приземление наделало-таки шума, поскольку в конце траектории мускулистая туша завсегдатая тренажерных залов въехала в стеклянную витрину, где были выставлены колье, серьги и диадемы общей стоимостью около полутора миллионов долларов США. Оглушительный вой и кряканье перекрыли звон бьющегося стекла и дробный стук бриллиантов по мраморному полу – это включилась охранная сигнализация, которая, по идее, должна была защищать витрину от взлома.

Дублируя автоматику, кто-то из испуганно присевших за прилавками «пингвинов» нажал тревожную кнопку. К воплям сирены добавились гнусавое завывание электромоторов и глухое громыхание опускающихся железных штор. «Идиот! Он же нас всех на портянки порвет!» – истерично выкрикнул кто-то. Одинцов успел поднырнуть под неумолимо опускающийся стальной занавес и выскочил наружу раньше, чем путь оказался перекрытым.

Все, кто остался в магазине, вздохнули с громадным облегчением: никому не улыбалось оказаться в наглухо запечатанном помещении в компании разбушевавшегося костолома.

Милиция прибыла через четыре минуты после того, как на пульте охраны вспыхнула красная лампочка. Первым, кого увидели вооруженные до зубов милиционеры, разблокировав вход в салон «Эльдорадо», был с головы до ног залитый кровью человек с чудовищно распухшим, почерневшим лицом, который опрометью бросился им навстречу из глубины разгромленного магазина и, почти повиснув на ближайшем к нему омоновце, лихорадочно и невнятно забормотал разбитыми губами:

– Заберите меня! Я хочу явиться с повинной!

Глава 22

Как и ожидал Кит, два трупа в запертом купе никто не обнаружил до самого прибытия в Москву. Спокойно покинув вагон и пробравшись сквозь толчею вокзала, он отыскал относительно тихое местечко и позвонил Фиделю – единственному человеку, с которым вступал в непосредственный контакт, наведываясь в Москву с очередной партией контрабанды. Именно Фидель забирал у него товар и отдавал деньги – отдавал неизменно сполна, поскольку его хозяин был заинтересован в сотрудничестве с Китом и не потерпел бы махинаций за своей спиной.

Фидель ответил сразу, как будто с самого утра ждал звонка. Голос его показался Киту каким-то странным, почти незнакомым.

– Что это с тобой, Фидель Аркадьевич? – спросил он участливо. – Приболел, что ли? Может, зубами маешься?

– Зубы в порядке, – сообщил Фидель, – те немногие, что остались.

– Протезы делаешь? – догадался Кит.

– Да нет, просто в морду дали. Но это к делу не относится.

– Ну, ничего, до свадьбы заживет. К делу это и впрямь не относится. Так мы встретимся или ты на больничном?

– В нашем бизнесе больничные не оплачиваются, сказал Фидель, и Кит мог бы поклясться, что он при этом криво усмехается – настолько, естественно, насколько позволяет ему разбитая физиономия, которой, судя по дефектам дикции, досталось по-настоящему крепко.

«Где же это его так угораздило?» – подумал Кит. В душу холодной змейкой закралась тревога: слишком много нерешенного осталось дома, в Новороссийске. Казалось бы, он позаботился о том, чтобы вывести из игры всех своих противников, организовал каждому личные неприятности с похоронами в перспективе. Но это был первый случай в его практике, когда, тщательно все организовав, он не успел проверить результаты, и это беспокоило, как дырка в зубе или камешек в ботинке. Поэтому странно изменившийся голос Фиделя не мог не насторожить его. Стоило только вообразить, как повел бы себя, наведавшись в то же «Эльдорадо», прямолинейный кап-три Одинцов, и перед мысленным взором вставала жутковатая картинка, в которую расквашенная морда Фиделя вписывалась как нельзя лучше.

Условившись о встрече, Кит прервал соединение. В его распоряжении было еще два часа, которые надо было как-то убить. Вокруг шумела, дымила и воняла выхлопными газами столица Российской Федерации. В двух кварталах от вокзала улица была перерыта, вдоль нее тут и там протянулись дощатые заборы с навесами над временными, тоже дощатыми, вылезшими на проезжую часть тротуарами.

Ручка тяжелого чемодана резала пальцы, набитый золотом рюкзак оттягивал плечо, и Кит подумал, что начинает стареть. Эта мысль была окрашена легким кокетством: Кит знал, что в случае необходимости пробежит с таким грузом любую дистанцию, а если будет очень надо, то не только пробежит, но и проплывет.

Между тем ноги сами вели его знакомой дорогой, и вскоре Кит обнаружил, что стоит на узкой улочке между двумя кирпичными заборами. Над заборами маячили пыльные кроны деревьев и какие-то кирпичные корпуса старой, довоенной, а может быть, еще и дореволюционной постройки, а прямо перед Китом находилась гостеприимно распахнутая дверь, над которой красовалась скромная, основательно выгоревшая и закопченная вывеска с надписью «Столовая». Питая непреодолимую склонность к дешевым тошниловкам, Кит уже не впервые закусывал в этом заведении. Ему подумалось, что, ведя тот бизнес, который он ведет, обзаводиться постоянными привычками смерти подобно, но он тут же мысленно махнул рукой: все равно это будет последний раз, после которого и уголовник по кличке Кит, и отставной капитан второго ранга Зимин исчезнут навсегда, словно их никогда и не было.

В столовой было полутемно, прохладно и пахло пролитым пивом. За столиками сидели немногочисленные посетители откровенно пролетарского вида – хлебали кислые щи, деликатно, без громких разговоров и песен, пили водку из пластиковых стаканчиков и закусывали ее серыми столовскими пельменями. Кит тоже взял себе порцию пельменей, присовокупив к ней стакан томатного сока, и плотно перекусил, поскольку не знал, когда доведется поесть в следующий раз.

За едой он еще раз обдумал причины, в силу которых человек, подобный Фиделю Коновалову, мог схлопотать по физиономии, да так, что возникли затруднения с устной речью и пришлось жаловаться на недостачу зубов. Такие люди, как Фидель, никогда сами не лезут в драку и ведут себя настолько осторожно, что неприятности, как правило, обходят их стороной. Такие люди не бывают в сомнительных компаниях, не совершают в одиночестве променадов по неосвещенным закоулкам в темное время суток, не открывают дверь незнакомым людям и если и балуются адюльтерами, то в высшей степени аккуратно – так, что комар носа не подточит. Павел Андреевич Зимин пожил-таки на свете и давно установил, что существует категория лиц (и Фидель Коновалов, по его твердому убеждению, относился именно к этой категории), которых как будто оберегает кто-то свыше – не то случай, не то судьба, не то сам всемогущий Господь, которому эти типы чем-то приглянулись. Неприятности их мелки и незначительны, а победы являются запланированными, происходят точно в намеченный срок и, как правило, имеют какое-то значение только для них самих. Жизнь их протекает однообразно и плавно, без резких поворотов, риска и излишеств любого рода; они всегда остаются на вторых ролях и очень этим довольны, поскольку уверены, что лучше обходиться без шампанского, чем рисковать своей чечевичной похлебкой. И, если отбросить гипотезу о сверхъестественном вмешательстве в людские судьбы, можно предположить, что с годами у типов, подобных Фиделю, вырабатывается что-то вроде шестого чувства, которое помогает им подсознательно, с виду как будто случайно избегать опасных и просто конфликтных ситуаций.

Если бы морду набили Машкову, его приемному сыну Витьке, Ивану Одинцову или даже самому Павлу Андреевичу, он бы ничуть не удивился: в жизни чего только не случается! Но битая физиономия Фиделя Коновалова выходила из ряда обыденных явлений, и этот странный факт следовало принять во внимание.

Быстро прикончив пельмени, которые вдруг сделались безвкусными, он вышел из столовой и, не без труда поймав такси, велел водителю отвезти себя к салону «Эльдорадо». Павел Андреевич не сразу понял, чем вызвано явное сомнение, с которым смотрел на него таксист, а когда сообразил, мигом разрешил недоразумение, просто продемонстрировав недоверчивому водителю хрусткую зеленоватую купюру. Этот веский аргумент, имеющий свободное хождение на всей территории Соединенных Штатов, убедил таксиста в том, что форма не всегда определяет содержание, и, успокоенный, он в два счета доставил Зимина в указанное место, благо располагалось оно не очень далеко, а по московским меркам так и вовсе рядом.

Здесь Зимин надолго не задержался: салон оказался закрытым – если верить вывешенной на двери табличке, на переучет. Витрина была закрыта пластинчатой стальной шторой; такая же штора, опущенная до половины, преграждала вход в помещение и мешала через стеклянную дверь посмотреть, что делается внутри. День был будний, время рабочее, место очень даже бойкое; с учетом всех этих обстоятельств и разбитой морды господина заведующего внезапный переучет выглядел весьма подозрительно. Переучет – это, как правило, финансовая проверка. А когда современные органы финансового контроля хотят проверить бухгалтерию такого человека, как Лев Георгиевич Волошин, дело сплошь и рядом не обходится без спецназа. А где спецназ, там, как водится, и парочка расквашенных морд…

Еще одной причиной внезапного переучета (и расквашенной морды тоже) могла стать попытка ограбления. Но, если дело было именно так, что стоило Фиделю сказать об этом прямо? Сказал бы: так и так, налетели какие-то отморозки в масках, дали в зубы рукояткой пистолета… Поскромничал? И вот еще вопрос: если салон ограбили и внутри сейчас работает, выясняя, что именно похищено, следственная бригада, почему заведующий этим самым салоном (и по совместительству потерпевший) болтается неизвестно где и назначает деловые свидания в разгар следственных действий?

Приняв решение, Кит назвал водителю такси новый адрес и отправился к месту встречи с Коноваловым. До условленного времени оставался еще почти час. Встреча была назначена на бульваре недалеко от Чистых прудов. Очутившись на асфальтированной аллее, где зелень древесных крон и газонной травы странно контрастировала с запахом выхлопных газов, Кит остановился возле торговой палатки и приобрел сдобную булку. Несмотря на отличную погоду, свободных скамеек на бульваре было сколько угодно, и это тоже показалось ему странным.

Усевшись и со стариковской обстоятельностью пристроив рядом с собой на скамейке чемодан и рюкзак, Кит извлек из кармана пиджака только что купленную булку и принялся крошить ее на асфальт. К нему немедленно слетелись, хлопая крыльями, наглые жирные голуби.

– Гули-гули, – разбрасывая по асфальту перед собой пригоршни крошек, сказал голубям Кит. – Чтоб вы сдохли, твари!

Если он презирал кого-то больше, чем людей, то это были именно голуби. Эти птицы всегда напоминали ему раскормленных тлей, или вшей, или еще каких-то паразитов, кишащих на гниющем теле города. В деревне голубей почти не встретишь, а уж в чистом поле и подавно – они, как и люди, предпочитают питаться отбросами, лишь бы те доставались ценой наименьших усилий.

Сидя на скамейке в жидкой тени худосочных лип и кормя голубей, Кит со стороны являл собой вполне обыкновенное, мирное зрелище. Пожилой провинциал приехал в Москву навестить родственников – напихал в чемодан и рюкзак всяких там солений, варений и яблок, сел в поезд и поехал. А что родственники – люди столичные, занятые и что о своем визите их надо бы предупредить по телефону, старый валенок даже не подумал. Да и нет у него, наверное, никакого телефона, а стало быть, и привычки звонить по нему тоже нет. Приехал он, стало быть, в столицу, отыскал нужный адрес, позвонил в дверь, а дома-то никого и нет!

Несмотря на внешний вид, который будто предупреждал: не трогай меня, не то пристану как банный лист и придется тебе либо грубить пожилому человеку, либо тратить свое драгоценное время на оказание помощи, – к нему подошел сержант милиции и, вежливо козырнув, попросил предъявить документы.

Кит с готовностью извлек из внутреннего кармана пиджака паспорт, выглядевший так, словно на нем долго катались с ледяной горки и подвергали его иным, не менее тяжким испытаниям. Паспорт, хоть и выданный на имя человека, которого никогда не существовало в природе, был настоящий и не вызвал у стража порядка подозрений. Окончательно сержант успокоился, когда Кит предъявил ему два железнодорожных билета, согласно которым он два часа назад прибыл в Москву из-под Ставрополя и должен был отправиться восвояси, под Ставрополь, ровно через неделю. Байка о сыне и внуках, которым в разгар рабочего дня отчего-то не сидится дома, окончательно расставила точки над «i», а извлеченное из простодушно открытого чемодана и предложенное сержанту румяное яблоко (на котором не было написано, что оно из Новороссийска, а вовсе не из Ставрополя) окончательно растопило лед. Сержант пожелал Киту всего доброго, козырнул и удалился, хрустя яблоком на весь бульвар. Вернувшийся к кормлению голубей, которые в отсутствие падающего с неба корма совсем разволновались и с утробным воркованием топтались чуть ли не по его сандалиям, Кит продолжал краешком глаза следить за милиционером и заметил, как тот, слегка замедлив шаг, повернул голову направо и едва заметно отрицательно качнул головой.

Будто бы невзначай проследив за направлением его взгляда, Кит увидел припаркованный на противоположной стороне улицы микроавтобус с тонированными стеклами. Остановка в этом месте была запрещена, о чем свидетельствовал соответствующий дорожный знак. Автобус размеренно моргал лампами аварийной сигнализации; при этом водитель спокойно сидел за рулем и покуривал в приоткрытое окошко.

Посмотрев направо, Кит увидел еще один микроавтобус, который, игнорируя правила дорожного движения, свернул с дороги, вполз на пешеходную дорожку бульвара и остановился. Слева, где бульвар под прямым углом пересекала другая улица, наблюдалась примерно та же картина: микроавтобуса там не было, но легковых автомобилей стояло целых четыре.

– Вот такие дела, братцы, – сказал Кит голубям и, двигаясь с нарочитой стариковской медлительностью, вынул из кармана мобильный телефон.

* * *

– Это так называемое чистосердечное признание суть не что иное, как попытка валить с больной головы на здоровую, – сообщил своему собеседнику Лев Георгиевич Волошин и, откинувшись на спинку кожаного «директорского» кресла, покойно сложил на выпирающем животе пухлые белые ладони. – Я – законопослушный гражданин, честный налогоплательщик. Не спорю, в произошедшем есть изрядная доля моей вины…

– Ну, еще бы, – с иронией вставил собеседник гладко выбритый черноволосый мужчина лет сорока в сером костюме, который мог бы считаться приличным, будь он чуточку новее.

– Несомненно, есть, – подтвердил Лев Георгиевич, одарив собеседника своей лисьей улыбкой, означавшей, что ирония им замечена и оценена по достоинству. – Наниматель всегда в ответе за действия своих подчиненных. Недоглядел, не проконтролировал, ошибся в человеке словом, пригрел змею на груди… Осторожнее, юноша!

Этой вазе полторы тысячи лет! Вы за нее до конца жизни не расплатитесь, даже если станете брать взятки обеими руками.

Пухлый рыжеватый крепыш, которому была адресована последняя энергичная тирада, замер у книжной полки, где до этого рылся, удерживая на ее краю подхваченную за миг до падения на пол фарфоровую вазу – судя по росписи, японскую. Осторожно переведя дыхание, он бережно поставил вазу на место.

– Осторожнее, лейтенант, – сказал ему собеседник Льва Георгиевича. – У господина Волошина, насколько мне известно, отличный адвокат. Не хватало тебе до самой пенсии отдавать Льву Георгиевичу всю свою зарплату!

– И пенсию тоже, – поправил Волошин. – Не мне – я, к сожалению, не настолько самоуверен, чтобы всерьез рассчитывать вас пережить, – так моим наследникам. К слову, вы напрасно тратите время. Ни на этой полке, ни в этом кабинете, ни в этом доме вы не найдете никаких свидетельств моей преступной деятельности. И знаете почему? Потому что деятельности никакой нет. Вы только что упомянули о моем адвокате. А вы заметили, что его здесь нет? В доме Льва Волошина обыск – столичная милиция ищет контрабанду и, может быть, даже законсервированные внутренние органы несчастных жертв. А адвокат Льва Волошина при этом не присутствует! А почему, как вы думаете? Потому что Лев Волошин его не позвал. Потому что Лев Волошин доверяет родной милиции и не сомневается, что она сумеет отличить черное от белого.

Его собеседник откровенно фыркнул, отдавая должное самообладанию и чувству юмора Льва Георгиевича. Впрочем, он понимал, что Волошин во многом прав: показания этого слизняка Коновалова мало что значили без веских доказательств, а Лев Волошин был не из тех, кто оставляет за собой следы и улики.

Оперативник, который просматривал содержимое жесткого диска хозяйского ноутбука, озадаченно поскреб пятерней в затылке и развернул компьютер так, чтобы старшему опергруппы был виден экран. На экран был выведен какой-то текстовый файл.

– Вы только посмотрите, товарищ майор, – со смесью удивления и осуждения проговорил оперативник. – Это ж готовое обвинительное заключение!

– Это детективный роман, – немедленно поправил его Волошин. – Беллетристика, плод моей живой фантазии и, если угодно, таланта. Вы не знали, что я на досуге балуюсь литературой? Это не страшно, все мы знаем друг о друге до обидного мало.

– Мы затем и пришли, чтобы узнать о вас больше, сказал майор, вертя в руках извлеченный из ящика письменного стола пистолет.

Волошин усмехнулся, сложив губы сердечком. Врезанная в рукоятку пистолета золотая пластина с дарственной надписью многое могла рассказать гражданину майору если не о самом Льве Волошине, то о его связях. В то время, когда был сделан подарок, даритель являлся всего-навсего бизнесменом – крупным, удачливым и богатым, но далеким от политики. Зато теперь его имя знала вся страна, и если он больше не работал в Кремле, так только потому, что перестал считать это экономически выгодным для себя. Поэтому Лев Георгиевич не без оснований полагал, что разглядывание данного пистолета послужит гражданину майору хорошим уроком.

– А скажите, – опять встрял оперативник, которого заинтересовали беллетризованные мемуары Льва Георгиевича, – это дело с контрабандным золотишком вы уже описали в какой-нибудь своей книге?

– Еще не успел, – ответил Волошин. – Дело-то не кончено! Ну-ну, не надо напрягаться, это всего лишь шутка.

– Шутка ли? – задумчиво проговорил майор. Лицо у него было неглупое и усталое, на безымянном пальце правой руки поблескивало тонкое обручальное кольцо. – И никакого Кита вы, конечно, не знаете…

– Знаю, – сказал Волошин. – Большого синего знаю, полосатика, кашалота… да много разных, всех сразу не упомнишь. Вас который интересует?

– Зимин Павел Андреевич его зовут, – сказал майор. – А Кит – это кличка.

– Не припоминаю, – заявил Лев Георгиевич.

Он был удивлен, хотя и не подал виду. Фидель раскололся и сдал Кита – это было понятно. Но Фидель не знал ни имени, ни фамилии новороссийского партнера, так откуда они известны этому майору? Лев Георгиевич почувствовал, что ситуация начинает выходить из-под контроля, и ему это не понравилось.

– То есть вы незнакомы? – гнул свое упрямый опер.

– Естественно, – подпустив в голос толику надменного раздражения, подтвердил Волошин.

– Странно. А вот ваш племянник утверждает, что лично вас познакомил у себя на даче. Теперь припоминаете?

Лев Георгиевич стиснул зубы – разумеется, только мысленно. Племянник! Ну конечно! А то кто же еще… Гены пальцем не раздавишь. Иными словами, кровь есть кровь, и рано или поздно она себя покажет. Что с того, что племяшу по наследству от отца досталась дурацкая птичья фамилия? По крови-то он Волошин, и с этим ничего не поделаешь. Сколь веревочке ни виться… Вычислил племяш Кита. Вот так запросто взял и вычислил.

Получалась очень интересная история. Алексей – он кто? Хирург, добрый доктор Айболит, дока по части сращивания сломанных костей и удаления воспалившихся аппендиксов. А Кит – человек-лягушка, морской дьявол, и притом в чинах, не чета капитан-лейтенанту медицинской службы, который всем, что имеет, обязан жене – бизнеследи из мешочников. И при этом упомянутый каплей вот так запросто взял и вычислил матерого спецназовца. Вычислил-вычислил, тут сомневаться не приходится. Иначе откуда московскому мусору знать фамилию крученого новороссийского кавторанга?

Получалось, что Кит – просто кусок дерьма в красивой обертке. На словах у него все схвачено, а на деле его запросто переиграл рыжий сопляк с убеждениями – принц в белом халате, странствующий рыцарь со скальпелем наперевес, Донкихот Новороссийский – победитель ветряной оспы…

– Что-то такое как будто… Правда, очень смутно, сложив губы симпатичным сердечком, сказал Лев Георгиевич. Если бы Киту не посчастливилось оказаться сейчас в этой комнате, Волошин порвал бы его на ленточки голыми руками. – Нет, ей-богу, не помню. Вино, шашлыки… Ну мало ли с кем познакомишься после третьего стакана!

– Спустя какое-то время он разыскал вас в Москве, продолжал освежать его память въедливый и чересчур хорошо информированный мент, – под предлогом покупки для жены дорогого, эксклюзивного, как сейчас принято выражаться, подарка.

– Очень может быть, – с любезной лисьей улыбкой признал Лев Георгиевич. – Но я действительно этого не помню. Вы сказали – под предлогом? И какова же, по-вашему, была его истинная цель?

– Налаживание канала поставки и сбыта контрабандных ювелирных изделий через сеть принадлежащих вам торговых точек, – четко, как по писаному, отбарабанил майор.

– Ай-ай-ай, – огорчился Волошин, – как нехорошо. А знаете, даже если все было именно так, как вы говорите, доказать это в суде будет ох как нелегко!

– Докажем, – бодро заверил его майор. – Возьмем Кита с поличным, надавим, он и расколется. Согласитесь, какой ему резон вас выгораживать? А добровольная помощь следствию ему потом зачтется. Да и не ему одному…

Конец фразы красноречиво повис в воздухе. Лев Георгиевич, который уже все понял и без этого намека, задумчиво поскреб указательным пальцем кончик носа и медленно обвел взглядом кабинет, в котором хозяйничали оперативники. Старинные часы в затейливо изукрашенном бронзовом корпусе размеренно тикали на каминной полке, за окном нежились под лучами летнего солнца и благоухали живицей сосны. На вощеном паркете лежали пятна солнечного света, включенный ноутбук тихонько шуршал вентилятором, кожаное кресло на шарнирной опоре было уютным и мягким, в углу поблескивало полированным красным деревом антикварное немецкое пианино. Да, пианино… Пианино – это вещь. В лагерной самодеятельности пианисту и по совместительству знатоку и исполнителю комических куплетов цены не будет. Если активно участвовать в самодеятельности и прилежно шить какие-нибудь там тапочки, лет через пять, глядишь, заработаешь УДО – условно-досрочное освобождение. Имущество конфискуют, а от бизнеса за пять лет останутся рожки да ножки – друзья-конкуренты поделят все поровну и сожрут, даже не поперхнувшись. Конечно, всего, что скопил Лев Волошин, родное государство у него не отберет – руки коротки. Так что с голоду он не подохнет. А вот шанс отбросить коньки в зоне, не дождавшись этого самого УДО, у него имеется. Да и вообще, что он потерял в зоне?

А главное, кто во всем виноват?

– Кто виноват и в чем секрет, что горя нет и счастья нет… – вторя собственным мыслям, рассеянно пробормотал Лев Георгиевич.

– Попасть в тюрьму легко, – подлил масла в огонь майор, – а вот выбраться оттуда намного труднее. Возьмите для примера хотя бы Ходорковского.

– Да уж, – вяло согласился Волошин. – Говорят, он отказывается становиться на путь исправления и не хочет шить тапочки?

– Ему же хуже, – пожал плечами майор.

– Да уж, – повторил Лев Георгиевич, живо напомнив себе самому Кису Воробьянинова в исполнении артиста Анатолия Папанова.

В это время на столе зазвонил телефон. Многоопытный Лев Георгиевич вопросительно посмотрел на майора.

– Разумеется, – сказал тот, – нужно ответить. Только не забывайте про помощь следствию…

– Которая мне зачтется на суде, – закончил за него Волошин и снял трубку.

Глава 23

– Это я, – сказал Кит, услышав в трубке произнесенное знакомым голосом «алло».

– Легок на помине, – обрадовался Волошин. – Как здоровье, как дела?

– Здоровье в порядке, – незаметно для стороннего наблюдателя рыская глазами во все стороны, светским тоном заверил его Кит. – А вот с делами творится что-то странное. Ты не в курсе, что случилось с нашим Фиделем?

– А что с ним случилось? – удивился Лев Георгиевич. – Честно говоря, я с ним не общался уже дня три, так что, сам понимаешь…

– Мне почему-то показалось, что у него неприятности, – сказал Кит.

– Какого рода? – насторожился Волошин.

Зимин помедлил с ответом. Если бы салон, которым заведовал Фидель, подвергся налету, Лев Георгиевич, вопервых, узнал бы об этом в числе первых, а во-вторых, не стал бы скрывать этого от делового партнера. Значит, хозяин либо действительно ничего не знал о случившейся с его доверенным лицом неприятности, либо знал, но почему-то посчитал нужным скрыть это от Кита. И еще эти микроавтобусы, и сержант, которому отчего-то вздумалось проверять документы у безобидного, совершенно не похожего ни на нищего, ни на гастарбайтера, ни тем более на исламского террориста старика…

– Морду ему кто-то начистил, – сообщил Кит. – Еле языком ворочает, бедняга.

– Надо же, – сочувственно произнес Волошин. —Значит, где-то нарвался.

– А ты, значит, не в курсе?

– Да откуда? За больничным он ко мне не обращался.

– То есть ничего серьезного?

– Я думаю, ничего. А что это ты так озаботился его здоровьем? Ты, вообще, где?

– Неподалеку, – расплывчато ответил Кит.

– Рад это слышать, – сказал Волошин, и Кит почемуто не уловил в его голосе радостных ноток. Более того, он уже начал догадываться почему. – Тогда, как я понимаю, все в порядке. Ты с ним уже договорился?

– Естественно.

– Тогда все в порядке, – повторил Лев Георгиевич. —Желаю удачи.

Кит снова огляделся по сторонам и подумал, что удача ему сегодня понадобится больше, чем когда бы то ни было.

– И тебе того же, дорогой, – сказал Кит.

Ему подумалось, что следовало бы предупредить друга Леву о том, что все далеко не в порядке, но его большой палец уже надавил на клавишу отбоя. Вряд ли старый лис действительно пребывал в блаженном неведении по поводу состояния собственных дел, а если и пребывал, то тем хуже для него. Киту требовался жирный кус, чтобы швырнуть его наступающим на пятки гончим псам, а альтруизм никогда не входил в число его недостатков. Все в порядке – значит, все в порядке. На том и порешили.

Он посмотрел на часы. До условленного времени оставалось около пятнадцати минут. В этот момент задняя дверь одной из стоявших в аллее легковых машин открылась и из нее выбрался какой-то человек, показавшийся Киту смутно знакомым. У человека была фигура Фиделя Коновалова, его походка и его же прическа, но вместо лица Зимин с содроганием разглядел нечто бесформенное, неузнаваемое, вдоль и поперек заклеенное пластырем.

Кит бросил голубям остаток булки. Все было ясно. Машина, из которой выбрался Фидель, торчала тут уже минут двадцать. Машина была не его – доходы господина Коновалова уже давно позволяли ему ездить на чем-нибудь посолиднее отечественной «Волги -2410», – и приехал он, против обыкновения, не один. Его привезли на казенном автомобиле – возможно, даже в наручниках, – а когда подошло назначенное время, расковали и выпустили на исходную позицию.

Проходя мимо Кита, Фидель скользнул по нему равнодушным, неузнающим взглядом и заковылял дальше, к скамейке, на которой у них была назначена встреча. Зимин лихорадочно размышлял. Если сейчас встать и пойти куда глаза глядят, уйти ему не дадут. В такой ситуации его не спасет никакая маскировка: засевшие повсюду менты остановят его просто на всякий случай и непременно обыщут. Продолжать сидеть на скамейке и делать вид, будто кормишь голубей, тоже бессмысленно: подождав какое-то время и ничего не дождавшись, оперативники обязательно обратят внимание на старика, который уже битый час мозолит им глаза, и, опять же на всякий случай, поинтересуются содержимым его чемодана и рюкзака.

Налицо была западня – примитивная, но действенная, и от того, что Павел Андреевич ее видел, ровным счетом ничего не менялось. Ему, как и Ивану Одинцову сутки назад, вспомнился «Колодец и маятник» Эдгара Аллана По правда, по другому поводу. Давно почивший в бозе американец с его богатой фантазией очень живо и достоверно описал ситуацию, в которой очутился Кит: вокруг него неумолимо сжимались железные стены, загоняя в зияющий бездонный колодец.

Кит достал из кармана пиджака пачку «Мальборо» и вытряхнул оттуда сигарету.

– Молодой человек! – окликнул он Фиделя. Особой необходимости в этом оклике не было, но Кит просто не мог позволить человеку, который его сдал, остаться безнаказанным. Еще в самом начале совместной работы он предупредил, что не потерпит обмана и предательства, а таких обещаний отставной кавторанг Зимин на ветер не бросал. Кроме того, этот дополнительный штрих и потраченная на него минута уже ничего не могли изменить в общей картине. А раз так, к чему отказывать себе в невинном удовольствии? – Огоньку не найдется? – спросил он, когда Фидель обернулся и, не найдя вокруг никого, кроме себя, кому мог быть адресован этот возглас, придал своей разбитой физиономии вопросительное выражение.

Коновалов подошел к скамейке, на ходу шаря по карманам в поисках зажигалки. Найдя искомое, он высек огонь и поднес зажигалку Киту, который к этому времени уже поднялся на ноги.

Зимин склонился над зажигалкой, прикрывая ладонями пугливый огонек, и, не выпуская изо рта сигареты, негромко поинтересовался:

– Что ж ты делаешь-то, сучонок? Тезка и его боевой друг, товарищ Че, тебя бы не одобрили.

Коновалов вздрогнул. Взгляд его упал на татуировку с изображением веселого китенка, глаза округлились от ужаса.

– Держите его! Это он! – заверещал он на весь бульвар.

Кит коротко и точно ткнул его в кадык кончиками вытянутых пальцев, и крик оборвался на полуслове, перейдя в невнятный, мучительный хрип. Коновалов еще падал, прижав обе ладони к разбитой гортани, а Зимин уже перемахнул через низкую ограду сквера и, увертываясь от возмущенно сигналящих машин, бросился бежать через дорогу.

На свой оставленный на скамейке багаж он даже не оглянулся.

От припаркованного в неположенном месте микроавтобуса наперерез ему бежали четверо. Кит выхватил из-под пиджака пистолет и, не останавливаясь, на бегу свалил их одного за другим. Двое, он знал это наверняка, были убиты наповал, как и Фидель, который уже начал остывать, когда к нему подбежали, чтобы оказать помощь. Наступил момент истины – открытое противоборство его одного со многими, долгожданный случай доказать свое неоспоримое превосходство над кишащим вокруг серым быдлом.

Он в два прыжка пересек тротуар и вихрем ворвался в вестибюль какого-то офиса. Здесь навстречу ему из-за стола с компьютером выскочил охранник в форменной одежде. На его лице была написана твердая решимость призвать к порядку распоясавшегося старикана, который влетел в солидное учреждение так, словно у него случился острый приступ диареи и он опасался не добежать до сортира. Охраннику повезло меньше, чем проводнику спального вагона: доказательство того, что внешность бывает обманчива, на сей раз было облечено в форму пули, которая с негромким хлопком вылетела из оснащенного глушителем ствола пистолета системы Стечкина и навылет пробила ему горло раньше, чем оттуда вырвался грозный окрик.

Охранник опрокинулся на спину, сшибив со стола компьютерный монитор, который лопнул со звуком, похожим на выстрел, и осыпал вестибюль дождем искр. Кит с грохотом распахнул ногой дверь какого-то кабинета, как ненужный мусор, смахнул в сторону сидевшего за письменным столом клерка в строгом деловом костюме, схватил, обрывая провода, тяжелую копировальную машину и швырнул в окно. Ксерокс вывалился наружу вместе с дождем стеклянных осколков и оборванными лентами вертикальных жалюзи; следом за ним в образовавшийся проем выпрыгнул, на лету сдирая накладную бороду, вырвавшийся из западни Кит.

Он оказался в тесном внутреннем дворике. Справа виднелся узкий проход, в конце которого шумела соседняя улица. Кит двинулся было туда, но тут в проходе, откуда ни возьмись, появился какой-то человек и опрометью бросился к нему. Кит выстрелил, но не попал, потому что преследователь успел отпрянуть за выступ кирпичной стены. Не дожидаясь ответного выстрела, Зимин бросился в противоположную сторону, кошкой взлетел на гребень глухого кирпичного забора и оттуда, обернувшись, выстрелил еще раз. Преследователю снова удалось уклониться, избежав верной смерти. Он двигался и реагировал чересчур быстро и точно для обычного человека, пускай себе и считающегося профессионалом по части поимки вооруженных преступников, и, только осознав этот странный факт, Кит наконец узнал его в лицо.

* * *

Ивану удалось незамеченным уйти из «Эльдорадо» и из надежного укрытия пронаблюдать за тем, как прибывшие на место происшествия упакованные в бронежилеты плечистые сержанты и прапорщики департамента охраны грузят в «воронок» капающего кровью и стенающего на всю улицу Фиделя Коновалова. В стонах потерпевшего то и дело слышались ссылки на чистосердечное признание и явку с повинной; угрюмые менты, которым его признания были нужны как прошлогодний снег, затолкали его в машину и увезли в отделение. Ивана это вполне устраивало. Он не сомневался, что после полученной встряски Фидель выложит следователю все, что знает о сотрудничестве своего хозяина с Китом. Это должно было связать по рукам могущественного Льва Георгиевича Волошина, да и при встрече с Зиминым дополнительная страховка была нелишней: Иван не без оснований предполагал, что на эту встречу Павел Андреевич явится вооруженным и готовым к любым сюрпризам.

Переночевал он в привокзальной гостинице и утром с огромным трудом поборол искушение встретить прибывающий из Новороссийска поезд. Во избежание недоразумений Кита надо было брать с поличным, во время передачи денег, чтобы ни у него, ни у Волошина не осталось лазеек, через которые они могли бы ускользнуть от возмездия. Иван не стал полностью полагаться на столичную милицию и заблаговременно прибыл к месту встречи, которое ему назвал Коновалов во время памятного разговора по душам в забрызганном кровью, густо заблеванном, когда-то роскошном кабинете.

Благо времени в запасе было с избытком, он прогулялся к Чистым прудам и нашел их, во-первых, не такими уж чистыми, а во-вторых, не настолько живописными, чтобы воспевать их красоту в стихах и песнях. Обсаженные чахлыми деревьями прямоугольные ямы в земле не произвели на него никакого впечатления, и Одинцов покинул их безо всякого сожаления, направив свои стопы туда, где вскоре должны были развернуться главные события. Прогуливаясь вдоль бульвара, он издалека наблюдал за тем, как одна за другой выходят на позицию набитые оперативниками машины. Западня была устроена на совесть, и, если бы речь шла о поимке рядового уголовника или даже матерого резидента иностранной разведки, за результат можно было бы не волноваться. Но речь, увы, шла не об иностранном резиденте, а о ветеране российского подводного спецназа; будучи коллегой главного участника предстоящих событий, Иван в течение одной минуты насчитал не менее пяти щелей, через которые сам без особых усилий выскользнул бы из расставленного столичными сыщиками капкана.

Отыскав глазами скамейку, возле которой должна была состояться встреча, Иван прикинул, каким путем стал бы отходить, если бы оказался на месте Зимина. Такой путь вскоре обнаружился; сверившись с часами и убедившись, что время еще есть, он обошел вокруг квартала и составил более полное представление о театре будущих военных действий. В том, что упомянутые действия начнутся, он почти не сомневался: московским оперативникам следовало проявить чудеса профессионализма, чтобы тихо и незаметно для окружающих упаковать такого человека, как Павел Андреевич Зимин.

Вернувшись на бульвар, он обнаружил, что замеченный им раньше седобородый старикан в поношенной одежде попрежнему сидит на скамейке и все так же кормит наглых столичных голубей. У старика при себе были чемодан и линялый брезентовый рюкзак, с виду полупустой. Этот багаж заставил Ивана насторожиться, но старик выглядел чересчур дряхлым, да и у сержанта, который подошел к нему проверить документы (явно по наводке засевших вокруг оперативников, которым старикан со своей поклажей тоже, надо думать, бросился в глаза), он подозрений не вызвал. Заезжий пенсионер даже угостил стража порядка яблочком, для чего ему пришлось поднять крышку чемодана. Ивана это, впрочем, ни в чем не убедило: замаскировать криминальный груз какой-нибудь безобидной ерундой наподобие грязного белья или тех же яблок – трюк не новый и оригинальностью не блещет.

Потом из черной «Волги», которая торчала на бульваре уже минут двадцать, выбрался Коновалов. Иван досадливо крякнул: столичные сыщики явно недооценили профессионализм противника. Если Зимин где-то поблизости, то появление Фиделя из задней двери откровенно казенной «Волги» послужит для него предупреждением, не менее красноречивым, чем если бы бульвар был оцеплен омоновцами в полной боевой выкладке.

Вид у заведующего ювелирным салоном «Эльдорадо» был такой, словно накануне он пережил лобовое столкновение с поездом метро. «Дипломатия», – с кривой улыбкой подумал Иван. Угрызений совести он не испытывал, справедливо полагая, что Коновалову досталось поделом. К тому же дозированное насилие было и остается наилучшим методом ведения допроса в условиях, приближенных к боевым. Оснований думать, что допустил передозировку, у Одинцова тоже не было: в конце концов, Фидель был жив и даже не утратил способности самостоятельно передвигаться.

Когда он проходил мимо скамейки, на которой сидел старик с чемоданом, рюкзаком и голубями, Иван напрягся, но Коновалов не обратил на седобородого гражданина внимания. Зато упомянутый гражданин вдруг сунул руку в карман, вынул оттуда сигареты и окликнул Фиделя – судя по жесту, которым сопровождался оклик, попросил огоньку. Коновалов дал ему прикурить; старик склонился над зажигалкой, прикрывая ее ладонями, и вдруг Коновалов завопил на весь бульвар:

– Держите его! Это он!

Далее события начали разворачиваться с кинематографической быстротой. Старик сделал короткое, малозаметное движение правой рукой. Фидель захрипел и, схватившись обеими руками за горло, повалился на асфальт, заставив топтавшихся вокруг скамейки голубей испуганно захлопать крыльями и разлететься. Судя по всему, у господина Коновалова была сломана гортань, и Иван мимоходом занес его в список потерь – к счастью, со стороны противника.

Мнимый старец уже перемахнул через ограду и, ловко уклоняясь от несущихся по бульвару машин, с отнюдь не старческой резвостью несся через дорогу. Его седая борода трепетала на ветру, старомодная шляпа с дырочками свалилась с головы. Седой парик сбился на сторону, и старик на бегу сорвал его и швырнул в ветровое стекло машины, которая чуть его не сбила. На солнце блеснул гладко выбритый череп; вслед за черепом заблестел вороненый ствол удлиненного тяжелым глушителем «стечкина», и четыре оперативника, бежавшие наперерез вырвавшемуся из ловушки зверю, один за другим покатились по земле, как сбитые кегли.

Это «кино» Иван досматривал уже на бегу. Почти не снижая скорости, он наклонился и подобрал с асфальта выпавший из руки убитого сыщика пистолет. Кит уже успел нырнуть в стеклянную дверь какого-то офиса; оценив разделявшее их расстояние и скорость, с которой двигался поддельный старикан, Иван свернул в узкий проход между двумя строениями, с разбега перемахнул через глухой железный забор, пробежался по крышам каких-то гаражей и спрыгнул в очередной проход, который вел с соседней улицы во двор того самого здания, куда только что вбежал Зимин.

Кит уже был там, во дворе. Под ногами у него среди битого стекла валялся обвитый матерчатой лентой ксерокс в треснувшем светло-сером корпусе. Седая борода куда-то исчезла, и торчавшие под носом растрепанные накладные усы в сочетании с бритым черепом придавали Зимину странный вид. Заметив Ивана, Кит вскинул руку с пистолетом. Одинцов нырнул в укрытие, и предназначавшаяся ему пуля безобидно чиркнула по кирпичной стене, выбив из нее облачко красноватой пыли.

Иван бросился вперед. Зимин уже сидел верхом на кирпичном заборе. Обернувшись, он выстрелил навскидку, и Ивану лишь чудом удалось увернуться от пули, которая, будь он менее проворным, наверняка поставила бы точку в его биографии. Почти сразу Кит выстрелил еще раз; Иван припал на одно колено, пропуская верную смерть у себя над головой, и выстрелил в ответ.

Оседлавшая гребень забора фигура неуверенно покачнулась, задержалась на мгновение и медленно, будто нехотя, свалилась по ту сторону ограды.

– Это тебе за Машку, старый козел, – сказал Одинцов.

При этом ему подумалось, что право сделать этот выстрел должно принадлежать Юрию Машкову – просто потому, что Машка по милости этого вурдалака потерял не только веру в людей, но и сына, из которого всю жизнь пытался, но так и не сумел воспитать человека. Вряд ли Виктор подался бы в криминал, если бы его не втянул в свой сомнительный бизнес разговорчивый и дружелюбный сосед по даче. Поэтому, будь у него такая возможность, Иван с удовольствием приволок бы Кита за шиворот обратно в Новороссийск, поставил перед Машковым и сказал: «Стреляй». И Юрий, скорее всего, выстрелил бы.

Подтянувшись на руках, Одинцов легко забросил свое послушное тело на забор. Цементный гребень ограды был слегка запачкан красным. Кит лежал внизу на груде какихто тарных ящиков, зажимая рукой окровавленный бок. Увидев Ивана, он поднял пистолет, прицелился и нажал на спуск. Раздался металлический щелчок бойка, упавшего на пустой патронник. Осознав, что обойма «стечкина» пуста, Кит тяжело завозился, встал и, выбравшись из груды переломанной тары, корчась, заковылял прочь. Он был упрям и не желал сдаваться. В Иване это не вызвало ни удивления, ни уважения: ничего иного он просто не ожидал.

На ходу Кит выщелкнул из рукоятки пистолета пустую обойму и, вынув из кармана мешковатых брюк, загнал на ее место новую. Одинцов спрыгнул с забора, и треск ломающихся под его ногами гнилых досок заставил Зимина остановиться и повернуться к нему лицом. Трясущейся окровавленной рукой Кит передернул ствол пистолета, досылая в него патрон.

– А может, не стоит? – спросил Иван. – Все равно ведь отбегался.

– Хрен ты угадал, щенок, – сказал Зимин и с неожиданной легкостью плавно вскинул руку с пистолетом.

Иван выстрелил долей секунды раньше. В переносице Кита возникла круглая черная дырка, из которой немного погодя толчком выплеснулась, пачкая фальшивые седые усы, алая кровь. Предсмертная судорога заставила согнуться лежавший на спусковом крючке палец; «стечкин» глухо кашлянул, и пуля с тупым шлепком влепилась в стену в метре от цели.

– А это тебе за Витьку, – напутствовал Одинцов, хотя точно знал, что Кит его уже не слышит.

Тесный захламленный дворик вдруг наполнился вооруженными людьми, которые все одновременно кричали страшными голосами и тыкали в Одинцова пистолетами. Иван бросил ставший ненужным «макаров» на землю и лениво поднял руки, безучастно думая, чем все это для него кончится. Вряд ли за свои подвиги он удостоится правительственной награды или хотя бы очередного звания. В самом лучшем случае его, надо полагать, ожидал очередной перевод – может быть, на Балтику, откуда не так давно приехал Машка, а может, и куда подальше – к примеру, на Северный флот. Эта перспектива его не особенно беспокоила: служба – она и в Африке служба. Немного огорчало, что не удалось по-настоящему поработать бок о бок со старыми друзьями, но к подобным вещам он давно привык относиться философски: чего не можешь изменить, о том и печалиться не стоит. И вообще, по-настоящему думать Иван Одинцов в данный момент мог лишь о том, что в камере, быть может, ему наконец-то удастся выспаться.

Content

Сергей Малинин
Морской спецназ. Звезда героя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23