А.С. Гладких, Р.В. Кондратенко, К.Б. Назаренко

«Орел» в походе и в бою. Воспоминания и донесения участников Русско-японской войны на море в 1904–1905 годах

© А.С. Гладких, Р.В. Кондратенко, К.Б. Назаренко, составление, 2014

© Издательско-полиграфический комплекс «Гангут», 2014

Введение

Эскадренный броненосец «Орел» – единственный корабль типа «Бородино», уцелевший в Цусимском сражении. Остальные погибли почти со всем личным составом (кроме списанных до боя): спаслись только юнкер Максимов и полтора десятка нижних чинов команды «Князя Суворова», принятые миноносцем «Буйный», а также матрос С.С. Ющин с «Бородино». Это существенно ограничивает круг материалов, позволяющих судить о том, что происходило на новейших броненосцах российского флота под огнем противника.

В нашем распоряжении, кроме воспоминаний офицеров и нижних чинов «Орла», только рапорты и показания в Следственной комиссии командующего эскадрой, вице-адмирала З.П. Рожественского и нескольких чинов его штаба: флаг-капитана, капитана 1 ранга К. К. Клапье де Колонга, флагманского штурмана полковника В.И. Филипповского, капитана 2 ранга В.И. Семенова, флагманского минного офицера лейтенанта Е.А. Леонтьева, флаг-офицера лейтенанта Н.Л. Кржижановского, младшего флаг-офицера мичмана В.Н. Демчинского. Однако в силу своего служебного положения большинство из них находилось в боевой рубке и центральном посту «Князя Суворова».

Между тем, мы располагаем как официальными рапортами и показаниями старшего офицера «Орла» капитана 2 ранга К.Л. Шведе, старшего артиллерийского офицера лейтенанта Ф.П. Шамшева, старшего судового механика полковника И.И. Парфенова, младшего артиллерийского офицера лейтенанта Г.М. Рюмина, младшего штурманского офицера лейтенанта Л.В. Ларионова, вахтенных начальников лейтенантов К.П. Славинского и С.Я. Павлинова, вахтенных офицеров мичманов князя Я.К. Туманова, О.А. Щербачева, трюмного механика поручика Н.М. Румса, корабельного инженера, младшего помощника судостроителя В.П. Костенко, так и письмами командира корабля, капитана 1 ранга Н.В. Юнга, дневниками и записками Л.В. Ларионова, мичмана князя Я.К. Туманова, сигнальщика В.П. Зефирова, а также артиллерийского кондуктора К.М. Торчкова, предположительно машинного квартирмейстера 1-й статьи И. А. Тарутина, рулевого Ф. Соколова. В совокупности они дают достаточно полную картину пережитого личным составом броненосца в походе и бою.

Большая часть этих документов увидела свет на страницах сборников донесений и показаний моряков 2-й эскадры флота Тихого океана «Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV», публиковавшихся с 1907 по 1914 год, но некоторые до недавнего времени оставались неопубликованными.

При более близком знакомстве со всеми теми материалами, которые дошли до нас, можно убедиться, что печатались наиболее информативные, в своей совокупности рисующие картину боя достаточно полно и всесторонне. Не вошедшие в их состав лишь вторят первым, хотя и не лишены некоторых интересных деталей. Однако как первые, так и вторые нуждаются в должной критике, без которой оценить степень достоверности и полноты сообщаемых сведений невозможно.

Надо сказать, что от излишнего доверия к данным, фигурирующим в упомянутых материалах, остерегает довольно заметный разнобой в цифрах, который можно проиллюстрировать на нескольких примерах, в частности, касающихся запасов угля. К сожалению, сколько-нибудь точными данными об остатках топлива на броненосце к началу боя 14 мая исследователи не располагают. Казалось бы, можно принять в расчет опубликованные показания старшего офицера, капитана 2 ранга К.Л. Шведе, будто утром этого дня на корабле находилось 1090 т угля, и корабельного инженера В.П. Костенко, что эти же запасы достигали 1100 т[1]. Однако другие источники показывают, что упомянутые цифры не отражают действительного положения.

Следует оговориться, что в опубликованных показаниях В.П. Костенко есть разночтение: на одной странице (с. 288) автор говорит о 1100 т, а на другой (с. 289) приводит перечень мест хранения угля, из которого следует, что общее его количество достигало всего 1080 т. Если же обратиться к подлиннику показаний В.П. Костенко от 5 сентября 1906 года, а они записывались допрашиваемыми собственноручно, то можно увидеть, что он указал иное количество топлива, хранившегося «на спардеке в коечных сетках» – 25 т, но затем кто-то, явно спустя некоторое время и другими чернилами, зачеркнул в этом числе двойку, оставив только 5 т, отчего и общий запас понизился с 1100 до 1080 т. Едва ли эта правка произведена самим В.П. Костенко, так как в своих позднейших воспоминаниях «На “Орле” в Цусиме» он и вовсе писал о запасе в 1200 т, который мог сохраниться на броненосце ко входу в Корейский пролив. Между тем, 5 т в коечных сетках фигурируют в показаниях К.Л. Шведе[2]. Можно предположить, что, за исключением этой, остальные цифры заимствованы В.П. Костенко из данных старшего офицера.

Заслуживает внимания то обстоятельство, что в первом случае В.П. Костенко приводит не точные, а расчетные данные. Известно, что 15 апреля он сильно порезал левую ступню, был переведен на госпитальное судно «Орел» и вернулся на броненосец только 5 мая, причем, по словам младшего судового врача, А.П. Авророва, к началу боя «нога его находилась еще в лубке (гипсе. – Р.К.), он у нас и находился в перевязочном пункте»[3]. Разумеется, не будучи в состоянии передвигаться по кораблю самостоятельно, В.П. Костенко не мог следить за изменением запасов топлива и ориентировался на чужие сведения и оценки.

Между тем, согласно «тетради», в которую по приказанию старшего офицера крейсера «Алмаз», капитана 2 ранга А.П. Дьячкова сигнальщики каждое утро заносили «утренние рапорты», в данном случае флажные сигналы о наличии угля на кораблях эскадры, к 8 часам утра 13 мая запасы топлива на «Орле» составляли 1095 т[4]. Разумеется, спустя сутки, при расходе, как можно судить по таблице, около 113 т (в источниках фигурирует и другая величина – согласно В.П. Костенко, а также флагманскому минному офицеру лейтенанту Е.А. Леонтьеву с «Князя Суворова», расход достигал 125 т в сутки[5]), должно было оставаться около 982–987 т.

Запасы угля на броненосцах типа «Бородино» в последние дни перед Цусимским сражением согласно тетради сигнальщиков «Алмаза»

Составлено по: Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 5. Показания в Следственной комиссии. – Пт., 1914. – С. 69. Запасы «Князя Суворова» неизвестны, так как он, будучи флагманским кораблем, сигналов не поднимал.

Старший механик «Орла», полковник И.И. Парфенов, по какой-то причине воздержался от оценки запасов топлива по состоянию на утро 14 мая и указал только приблизительную емкость угольных ям (в нижних и верхних ямах примерно по 600 т)[6]. Однако сохранились его показания в Следственной комиссии по делу о сдаче 15 мая 1905 года эскадренных броненосцев «Орел» и «Император Николай I», броненосцев береговой обороны «Генерал-Адмирал Апраксин» и «Адмирал Сенявин», от 8 февраля 1906 года. Тогда И.И. Парфенов заявил: «В момент сдачи оставалось около 600 тонн угля. До Владивостока дойти хватило бы. Суточный расход в день сдачи для 14-узлового хода был бы в пределах от 200 до 300 тонн»[7].

Если учесть, что в бою «Орел» двигался со скоростями, не превышавшими 11 уз, а ночью после боя и утром 15 мая – едва ли быстрее 11,5–12 уз, то за прошедшие с начала боя (13 ч 49 мин 14 мая) часы он едва ли сжег указанные И. И. Парфеновым 200–300 т. Отсюда легко заключить, что утром 14 мая в ямах броненосца могло оставаться менее 900 т, спустя же несколько часов запас еще сократился. Примечательно, что в воспоминаниях В.П. Костенко указывается, что утром 15 мая «Орел» сохранял еще 750 т угля, то есть, исходя из приводимых старшим механиком цифр расхода, за сутки до этого мог иметь его в пределах 950–1050 т[8].

Примечательно, что в расчетах В.П. Костенко фигурирует запас в 2000 т угля при выходе из бухты Ван Фонг, расход к «12 часам дня 14-го» в 1400 т и 520 т, принятые во время погрузок в море 5 и 10 мая. Между тем, согласно публикуемому дневнику машинного квартирмейстера И.А. Тарутина, когда «Орел» покидал берега Аннама, на нем было 1926 т топлива, 5 мая погрузили 175 т, 10 мая еще 235 т, после чего, с учетом расхода, запас составил 1265 т. Эти цифры уступают данным «тетради сигнальщиков “Алмаза”». К слову, фигурирующие там 1288 т на 11 мая вполне могут оказаться результатом неверного прочтения записи из-за плохого почерка вахтенного сигнальщика или ошибкой последнего в разборе сигнала. Если это предположение имеет основания, то при суточном расходе около 113 т к утру 14 мая на «Орле» вполне могло оставаться приблизительно 926 т. Но как бы ни было, данные И.И. Парфенова и И.А. Тарутина заставляют относиться к цифрам не только В.П. Костенко или К.Л. Шведе, но и остальных, как к оценкам, причем по большей части завышенным.

Заметим, что такое завышение наблюдается и в показаниях Следственной комиссии офицеров других кораблей. В частности, согласно утверждениям старшего механика броненосца «Сисой Великий», полковника С.Э. Боровского: «Угля в начале боя было около 900 тонн…». Между тем, сохранившийся «утренний рапорт» того же механика от 14 мая 1905 года свидетельствует, что угля имелось 600 т, а расход за предыдущие сутки составлял 78 т. Добавим, что журнал сигнальщиков «Алмаза» показывает на утро 13 мая запас «Сисоя Великого» в 673 т угля[9]. Другими словами, чудом уцелевший аутентичный документ дает значение, на треть меньшее, нежели позднейшие показания лица, этот документ составившего.

Столь же осторожно следует подходить и к оценке офицерами и нижними чинами «Орла» скорости корабля, особенно после боя, в ночь с 14 на 15 мая и следующим утром. Прежде всего, их мнения по этому вопросу заметно расходятся. Так, С.Я. Павлинов утверждает, что броненосец в это время шел «от 13 до 13^1/2 узлов» при 90–95 оборотах гребного вала. К.Л. Шведе писал о 12–13 узлах. И.А. Тарутин же и вовсе полагал, что «Орел» имел 14-узловой ход. Помощник старшего судового механика, штабс-капитан К.А. Скляревский показывал: «Шли всю ночь и на другой день оборотов 85–90, узлов 13^1/2 (на пробе при меньшем углублении и 107 оборотах, чистой подводной части, отборном угле, свежих кочегарах – дали 17,5 узлов)»[10].

Однако ночью и утром «Орел» шел в кильватер броненосцу «Император Николай I», а за ним, в свою очередь, двигались броненосцы береговой обороны «Генерал-Адмирал Апраксин» и «Адмирал Сенявин», офицеры которых дружно указывают заметно меньшие скорости. Так, контр-адмирал Н.И. Небогатов показывал: «Наконец, в 1-м часу ночи позатихло, атаки миноносцев прекратились. В это время старший штурман сделал наблюдение (у нас ничего не было: компасы и все остальные приборы были сняты и спрятаны, потому что иначе мы остались бы без всяких инструментов). Штурмана определили место, и оказалось, что мы идем со скоростью 11,2 узл.»[11].

О том, что и после указанного расчета скорость «Императора Николая I» не увеличилась, говорят показания как Н.И. Небогатова, старшего механика броненосца, капитана М.И. Хватова, а главное – старшего штурмана, лейтенанта Н.Н. Макарова. В частности, во время суда адмирал рассказывал, что вызвал к себе старшего механика и приказал идти как можно быстрее: «Он говорит: “Я теперь имею 94–93 оборота, но я не надеюсь идти так все время. Позвольте сбавить мне обороты до 85–86”. Я говорю: “Я вам не указываю числа оборотов, а приказываю идти возможно скорее, но так, чтобы машина выдержала”. Кап. Хватов исполнил мое приказание, и в результате получился ход только в 11,2». Сам же М.И. Хватов пояснял: «Дело в том, что в справочной книге скорость хода “Николая I” 14 узл., а на суде все показывают скорость хода 11 узл. Это противоречие объясняется тем, что 14 узл. – скорость предельная, даваемая на испытании, когда все в отменном порядке, котлы чистятся, употребляют отборный уголь. После долгого перехода в 15 000 миль этих условий не могло быть. Кроме того, во время боя была разбита дымовая труба, что вовсе лишило котлы тяги, а к довершению всего носовое отделение было залито водой и давало крен на нос. Все это уменьшило ход броненосца до 11 узл.»[12].

Согласно показаниям старшего штурмана «Императора Николая I»: «Вечером 14 мая, после 9 часов, определил свое место по звездам. Курс был назначен NO 23°, но держали правее градусов на восемь, т. к. девиация сильно изменилась, точно определить ночью ее не мог, потому главных компасов не было. В 6 час. утра 15 мая сделал 1-е наблюдения солнца, около 9 час. вторые, получил точное место корабля. В это время с левой стороны открылся остров Дажелет. Ход все время был ШД узлов при полном обороте машин»[13].

Близкие значения фигурируют и в показаниях командиров броненосцев береговой обороны. Так, командир «Генерал-Адмирала Апраксина» капитан 1 ранга Н.Г. Лишин объяснял: «15 числа ход “Апраксина” был 11 узлов, несмотря на то, что машины работали 110, а иногда и 115 оборотов; такой плохой ход был потому, что носовое отделение броненосца было затоплено, и он сильно буравил воду…». Ему вторил командир «Адмирала Сенявина», капитан 1 ранга С.И. Григорьев: «Наибольший ход, который мог дать броненосец береговой обороны “Адмирал Сенявин” в бою 14 мая и во время ночных минных атак с 14 на 15 мая, был 11^1/4–11^1/2 узлов». Не противоречат последним и показания флаг-капитана штаба командующего III броненосным отрядом, капитана 2 ранга В.А. Кросса: «…Во время же боя ход колебался от 8 до 11^1/4 узла (больше мы не могли дать, как оказалось утром 15 мая)»; вахтенного офицера «Императора Николая I», прапорщика по морской части А.А. Шамие: «…Мы едва могли дать 11^1/2 мили в час»; а отчасти и мичмана барона Г.К. Унгерн-Штернберга: «Ночью мы шли от 11^1/2 до 12^1/2 узлов…»[14].

Подобные расхождения в оценках можно объяснить тем, что на «Орле», двигавшемся в кильватер флагману, оставшиеся в строю офицеры, в большинстве своем получившие ранения и контузии, да к тому же руководившие приведением броненосца в порядок после боя, видимо, не ставили перед собой задачу точного определения скорости, равно как и места корабля. Скорость оценивалась по показаниям тахометра, без учета влияния обрастания подводной части корпуса корабля.

В пользу такого предположения говорит, в частности, и сопоставление показаний прапорщика по механической части В.И. Антипина с показаниями других лиц. По словам В.И. Антипина: «Очень часто приходилось закрывать поддувало, продувать котлы и вообще принимать меры, чтобы избавиться от излишнего давления пара; были моменты, когда давление по манометрам доходило до 300 фунтов, тогда как предельное 250 ф[унтов] (предохранительные клапана, очевидно, не исправно действовали); в продолжение всего боя 14 мая пару менее 220 ф[унтов] не было… Ход был почти полный, и пар держать было не так легко; меня стало беспокоить, что люди видимо (т. е. заметно. – Р.К.) кладут последние силы, с самого утра работает одна и та же боевая смена, и заменить некем…»[15].

Между тем, согласно показаниям флаг-капитана штаба командующего эскадрой, капитана 1 ранга К.К. Клапье де Колонга: «Чтобы всем судам нашей эскадры держаться соединено и маневрировать, она не могла иметь более 10 узлов…». Флагманский штурман полковник В. И. Филипповский утверждал: «В бою у нас ход был 9 узлов…». По словам Н.И. Небогатова: «Так как во время боя I-й отряд не держал более 9 узлов ходу, то и мой отряд ни одного момента не испытывал неудобства от недостаточности хода, напротив, по временам приходилось даже уменьшать ход, так как бывали случаи, что мой отряд набегал на I-й». Показания адмирала уточняются показаниями флаг-капитана штаба командующего III броненосным отрядом капитана 2 ранга В.А. Кросса: «Во время же боя ход колебался от 8 до 11^3/4 узла (больше мы не могли дать, как оказалось утром 15 мая», а также старшего флаг-офицера того же штаба лейтенанта И.М. Сергеева: «Трудно указать, какой ход мы имели в дневном бою, он менялся от самого большого до малого, и в среднем был, никоим образом не более 9–10 узлов»[16].

Таким образом, движение со скоростями «от 8 до 11^1/4 узла», а преимущественно около 9 уз, оценивалось В.И. Антипиным как «почти полный» ход. Разумеется, 28-летний прапорщик, вчерашний техник губернского земства, попавший на флот с началом войны, а на «Орле» распоряжавшийся в кормовых котельных отделениях (№ 3 и 4), ориентировался исключительно по давлению пара в котлах (причем оперировал величинами, отличавшимися от спецификационных, так как по спецификации «наибольшее рабочее давление в котлах 21 кил[ограмм] на кв[адратный] сант[иметр]»[17] [18], т. е. около 300 фунтов на квадратный дюйм), что никак нельзя признать достаточным для определения скорости. Соответственно и все другие оценки этого параметра чинами котельной, равно как и машинной, команды имеют ограниченное значение: их трудно соотнести с действительной скоростью корабля.

Примечательно, что возможность увеличения скорости не согласуется с показаниями И.И. Парфенова, от 8 февраля 1906 года, о состоянии машинной команды: «Потери машинистов и кочегаров убитыми и раненными в машинных и кочегарных отделениях не было, но все люди были сильно переутомлены, так как никто не имел отдыха за 1^1/2 сутки при непрерывной усиленной работе и постоянном нервном напряжении. Кроме того, от дыма от пожаров, попадавшего в машинные и кочегарные отделения, сильно разъедало глаза, и многие угорали, а от ядовитых газов, спускавшихся в машинные отделения вместе с сыпавшимися осколками снарядов, некоторые испытывали отравление газами, выражавшееся в рвоте. На переутомление команды немало действовала также температура в машинных отделениях: от 42 до 44 °R (52–55 °C. – Р.К.) в самом прохладном месте. При этом надо заметить, что в бой вступили с надорванными силами от продолжительного перехода»3.

Правда, и сам И.И. Парфенов отдал дань оптимистическим оценкам достижимой скорости. По его словам: «Так как часть моих записок была сожжена на брон[еносце] “Орел”, а другая часть пропала вместе с моими вещами, то ответить, основываясь на цифровых практических данных, какой ход мог дать броненосец в момент сдачи, я не могу. Принимая в соображение качество угля, а также, что подводная часть давно не красилась в доке, что котлы были 1 у сутки под большим ходом и, наконец, все люди были переутомлены, я считаю, что в течение первых 6 часов, пока хватило бы отборного угля, можно было бы развить скорость до 16 узлов, а потом не более 14–15»[19]. Однако, по нашим оценкам, указанные И.И. Парфеновым значения следует уменьшить, как минимум, на 0,7–1 уз[20].

Определенный разброс существует и в отношении хронометража событий. Моменты времени указываются разные. Так, по словам старшего офицера «Орла», капитана 2 ранга К.Л. Шведе, «Бородино» погиб около 19 ч 12 мин, перестрелка же с японцами прекратилась примерно в 19 ч 35 мин, с наступлением темноты, после чего начались атаки японских миноносцев. Заход солнца К.Л. Шведе относит к 19 ч 30 мин. Между тем, Н.Г. Лишин утверждал, что бой завершился около 19 ч 15 мин и тогда же заходило солнце, а японские миноносцы показались примерно в 19 ч 45 мин. Н.И. Небогатов также показывал, что окончание боя и заход солнца имели место около 19 ч 15 мин, но к этому же времени относит и появление японских миноносцев[21].

Нет единства и в описании обстоятельств сдачи кораблей японцам 15 мая. В частности, К.Л. Шведе указывал, что машину «Орла» остановили «некоторое время спустя» после 10 ч 38 мин, когда на «Императоре Николае I» был поднят сигнал о сдаче. По словам И.И. Парфенова, это произошло ровно в 11 ч утра, а вот младший врач А.П. Авроров показывал, что лишь «около 12 час[ов] дня выяснились подавляющие силы неприятеля», и лишь затем «началась стрельба», завершившаяся сдачей[22].

Несомненно, подобные разночтения в показаниях «орловцев» и других моряков объясняются тем, что все они не имели возможности фиксировать точные моменты времени, а спустя несколько недель, тем более месяцев, память уже подводила не только при попытках эти моменты указать, но и при определении последовательности событий. Особенно сильно должно было сказываться на запоминании состояние моряков: многие из офицеров «Орла» уже в начале боя получили ранения. Так, ранен в лицо и контужен был К.Л. Шведе, несколько раз ранен и контужен Ф.П. Шамшев, ранен князь Я.К. Туманов, серьезно ранены в голову Л.В. Ларионов, К.П. Славянский, а Г.М. Рюмин писал, что с 3 часов дня, после ранения, у него «все перепуталось, и я чувствовал только сильную боль в спине и страшное желание заснуть». Кроме того, сказывалась и необыкновенная нагрузка на психику. Так, старший офицер крейсера «Олег», капитан 2 ранга С.А. Посохов, спустя много лет писал о «том высоком напряжении нервной системы, которая проявилась <Так!> у нас у всех после боя и выразилась в слуховой и зрительной галлюцинациях»[23]. Но «Олег» не подвергался столь интенсивному расстрелу как «Орел», поэтому определенные проблемы с восприятием происходящего у офицеров броненосца могли проявиться и ранее – во время боя.

В связи с этим заслуживают внимания показания старшего минного офицера «Орла», лейтенанта И.Н. Никанова, на допросе 10 марта 1906 года признавшего, что получив «минут через 20» после начала боя контузию, он дальнейшее помнит «лишь с трудом, отдельными эпизодами, без ясной связи одного с другим» и не может «отвечать, в каком порядке одно следовало за другим»[24]. Едва ли другие раненные офицеры броненосца находились в лучшем состоянии, что некоторые из них и признают. Недаром во время суда психиатр Яновский отмечал, что С.Я. Павлинов, Ф.П. Шамшев, К.Л. Шведе имели контузии и находились 14–15 мая в «ненормальном состоянии»[25].

С другой стороны, показания офицеров «Орла» Следственной комиссии и более поздние воспоминания трудно назвать индивидуальными. Прежде всего, потому что в японском плену офицеры много общались, обменивались впечатлениями, даже совместно работали над описанием боя, о чем говорит, в частности, название записок лейтенанта С.Я. Павлинова. Сказался, видимо, и доклад В.П. Костенко об итогах боя, прочитанный собранию офицеров в августе 1905 года в Киото, во время которого докладчика «поддержали офицеры “Орла”, в особенности Славянский и Щербачев»[26].

Сличение показаний некоторых лиц подтверждает их сходность, которую трудно объяснить, учитывая несинхронность наблюдения происходившего: они находились в разных местах корабля, занимались разными делами. В частности, легко согласиться с тем, что лейтенант К.П. Славянский, стоявший на вахте с 12 ч 00 мин 14 мая вместе с мичманом О.А. Щербачевым, излагает последующие события едва ли не теми же словами, что и О.А. Щербачев. Однако весьма близки их показания, например, и относительно событий, предшествовавших совместной вахте. Нельзя не отметить и схожесть этих показаний с «записками» С.Я. Павлинова. Между тем, сравнение перечисленных документов с записками лейтенанта Л.В. Ларионова, видимо, основанными на дневниковых записях, показывает, что младший штурман корабля, находившийся перед боем, по сути дела, в тех же местах, что и К.П. Славянский с О.А. Щербачевым, излагает события несколько иначе.

Видимо, неоднократный обмен мнениями, совместное обсуждение произошедшего 14–15 мая до известной степени повлияли на формирование у многих офицеров некой усредненной картины событий. И впоследствии, придаче показаний, они, несомненно, не только, а возможно, и не столько излагали то, что видели своими глазами, сколько рисовали образ произошедшего, сформировавшийся в их сознании после общения с сослуживцами. Поэтому их показания нуждаются в тщательном анализе. Впрочем, учитывая, что во многих случаях офицеры не указывают, где именно в тот или иной момент находились, что делали, оценить достоверность показаний, прежде всего в отношении тех событий, которые не затрагивали их непосредственно, крайне трудно.

Следует учитывать специфику большинства публикуемых материалов, представляющих собой показания в Следственной комиссии. Сформирована она была согласно циркуляру Главного морского штаба № 275 от 19 декабря 1905 г., который гласил: «Принимая во внимание, что участники боя 14-го мая начали возвращаться из плена и частью могут быть уже допрошены, назначается три нижеследующие следственные комиссии…». Первая, под председательством адмирала И.М. Дикова, «для всестороннего выяснения обстоятельств боя 14-го мая», вторая, под председательством вице-адмирала Я.А. Гильтебрандта, «для предварительного следствия по делу о сдаче 15-го мая» кораблей, остававшихся под командованием контр-адмирала Н.И. Небогатова, и третья, под председательством вице-адмирала К.К. Де-Ливрона, «для предварительного следствия по делу о сдаче 15-го мая» миноносца «Бедовый»[27].

Надо сказать, что следствие с самого начала было поставлено в определенные рамки. Как писал 9 марта 1906 г. исполнявший должность начальника ГМШ контр-адмирал А.А. Вирениус адмиралу И.М. Дикову: «…Морской министр просит разбор дела о Цусимском бое начать с момента ухода эскадры с острова Мадагаскара»[28]. Такой подход позволял не касаться причин длительной задержки эскадры, против которой неоднократно выступал вице-адмирал З.П. Рожественский, настаивавший на скорейшем движении вперед, и снимал часть ответственности за поражение с центрального аппарата Морского министерства, а также оставлял за рамками следствия все обстоятельства, связанные с попытками приобрести боевые корабли у стран Латинской Америки.

Заметим, что вне установленных хронологических рамок оказалось совещание 11 декабря 1904 г. во дворце генерал-адмирала, согласно протоколу которого сам великий князь Алексей Александрович и главный командир флота и портов и начальник морской обороны Балтийского моря вице-адмирал А.А. Бирилев считали нецелесообразным задерживать З.П. Рожественского на Мадагаскаре, тогда как великий князь Александр Михайлович, при некоторой поддержке вице-адмирала Ф.В. Дубасова, настаивал на том, что 2-я Тихоокеанская эскадра слабее японского флота и нуждается в усилении, почему ее не следует отправлять в дальнейшее плавание до присоединения подкреплений[29].

Таким образом, следствие изначально ставило командующего 2-й Тихоокеанской эскадрой в невыгодное положение. Что касается офицеров броненосца «Орел», то по отношению к ним была проявлена разумная снисходительность. Император Николай II, видимо, по докладу занявшего должность морского министра А. А. Бирилева, исключив 22 августа 1905 г. из службы, с лишением чинов, Н.И. Небогатова и командиров броненосцев береговой обороны С.И. Григорьева и Н.Г. Яншина, вопрос о таких же мерах по отношению к К. Л. Шведе повелел отложить до выяснения обстоятельств.

Позднее, 22 февраля 1906 г., Следственная комиссия своим постановлением ходатайствовала о «полном освобождении от следствия и суда» раненых – лейтенантов Ф.П. Шамшева, Л.В. Ларионова, К.П. Славинского, мичманов О.А. Щербачева, A. Д. Бубнова, князя Я.К. Туманова. 27 февраля император соизволил удовлетворить это ходатайство. Спустя месяц, 22 марта, аналогичное постановление, которое также было удовлетворено, комиссия вынесла в отношении лейтенантов И.Н. Никанова и B. А. Саткевича.

Нижние чины броненосца оказались в еще более выигрышном положении, так как согласно приказу морского министра Главное военно-морское судное управление еще 30 сентября 1905 г. ориентировало Следственную комиссию: «…Преступные же деяния нижних чинов после спуска пред неприятелем флага или во время плена оставлять без расследования, как учиненные лицами, не принадлежащими к составу российского флота»[30]. По этой причине на допросах практически все они выступали как свидетели. Надо сказать, что в подавляющем большинстве показания нижних чинов, сохранившиеся в фондах РГАВМФ, весьма лаконичны и малоинформативны, поэтому в настоящей публикации предпочтение отдано дневникам.

В ходе следствия, с целью уточнения тех или иных обстоятельств, некоторых офицеров «Орла» допрашивали повторно. В частности, Г.М. Рюмина 18 и 23 января, затем 9 февраля 1906 года, К.Л. Шведе 3 февраля и 18 апреля, И.И. Парфенова 8 февраля и 18 апреля, Ф.П. Шамшева 9 и 17 февраля, О.А. Щербачева 15 февраля и 1 мая. В основном это было вызвано необходимостью разобраться с показаниями нижних чинов, которые, как можно понять, искажали действия и слова офицеров. Высказываясь по этому поводу 25 апреля 1906 года, ревизор броненосца, лейтенант С.Н. Бурнашев подчеркивал в показаниях нижних чинов «сплошную неправду, за исключением нескольких фактов, но освещенных совершенно неправильно», И.И. Парфенов 18 апреля также опровергал показания нижних чинов, а К. Л. Шведе в тот же день так пытался объяснить данное явление: «Вообще, я полагаю, что показания нижних чинов, не имеющие общего с истиной, могли возникнуть по той причине, что люди эти, боясь ответственности за прежние свои поступки, думают, что своими показаниями могут чего-нибудь достигнуть, если навредят кому-либо»[31].

Учитывая, что некоторые нижние чины «Орла» давали показания еще в ноябре-декабре 1905 года, в частности, на борту парохода Добровольного флота «Киев» во Владивостоке и Нагасаки, можно предположить, что сказанное ими, хотя бы в общих чертах, могло быть известно, по крайней мере, некоторым офицерам «Орла», и последние, в своих показаниях 1906 года, принимали в расчет необходимость оправдаться в глазах Следственной комиссии. Во всяком случае, влияние таких соображений можно усмотреть в показаниях К.Л. Шведе от 15 сентября, когда он подробно объяснял, почему «Орел» не мог ни прорваться, ни сражаться с японцами в момент сдачи отряда Н.И. Небогатова.

Офицеры «Орла» по-разному отнеслись к следствию. Так, лейтенант Г.М. Рюмин признал себя виновным в том, что не потопил «Орла» перед сдачей корабля японцам, лейтенант В.Л. Модзалевский, поручик Н.Г. Русанов – в «несопротивлении сдаче», капитан 2 ранга К.Л. Шведе, полковник И.И. Парфенов, лейтенанты И.Н. Никанов, Н.М. Румс, мичман Н.А. Сакеллари, прапорщик В.И. Антипин, напротив, виновными себя не признавали. Правда, на суде К.Л. Шведе говорил, что «он еще до сих пор не может отдать себе отчета в том – виновен он или нет»[32]. С.Я. Павлинов же, не признававший себя виновным на следствии, признал в зале суда. Отразилось ли такое отношение к вопросу о виновности в сдаче корабля неприятелю на показаниях офицеров «Орла», мы судить не беремся – для этого нет необходимых материалов. Во всяком случае, описываемые в предлагаемых читателю материалах повреждения броненосца и состояние его команды вполне согласуются с той картиной, которую помогают нарисовать фотографии, сделанные японцами после сдачи отряда Н.И. Небогатова.

В целом, как нам представляется, вошедшие в сборник материалы позволяют с достаточной полнотой представить Цусимское сражение, хотя и не могут быть напрямую, без дополнительного анализа различных источников, использованы при попытках детальной реконструкции картины событий 14–15 мая 1905 года.

Письма командира броненосца, капитана 1 ранга Н.В. Юнга

Николай Викторович Юнг родился 23 октября (cm. cm.) 1855 года. В 1873 году поступил в Морской корпус, спустя три года выпущен гардемарином. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Позднее служил старшим офицером (с 1892) на крейсере 1 ранга «Генерал-Адмирал» и броненосце «Полтава». Командовал: пароходом «Славянка» (1895–1896), учебным судном «Воин» (1896–1897), крейсером 2 ранга «Вестник» (1897–1898), учебными судами «Моряк» (1898–1899) и «Верный» (1899–1901), крейсером 1 ранга «Генерал-Адмирал» (1901–1903). Произведен в капитаны 1 ранга 6 декабря 1901 года. К октябрю 1904 года был 59-м по старшинству среди капитанов 1 ранга русского флота.

Н.В. Юнг был опытным моряком, о чем свидетельствует факт получения им в 1898 году ордена Св. Владимира с бантом за 20 морских кампаний. Это означало, что за 21 год службы офицером Н.В. Юнг провел в плавании не менее 10 лет.

В Цусимском сражении Н.В. Юнг был тяжело ранен и скончался на борту корабля 16 мая 1905 года.

Н.В. Юнг никогда не был женат. Видимо, самым близким ему человеком была его сестра Софья Викторовна Юнг (в замужестве Востросаблина). Письма к ней и публикуются ныне. Оригиналы их хранятся в Институте русской литературы Академии наук, машинописные копии – в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (фонд Л.В. Ларионова).

14 октября 1904. Виго

Дорогая Соня, вчера мы прошли в Виго, не заходя никуда. На пути случился инцидент, о котором, наверное, шумят во всех газетах[33]. Думаю, что этот случай нам немало повредит при дальнейшем нашем плавании. Все стараются насколько возможно затруднить наш поход, и без того очень тяжелый. Испания и та предъявляет свои требования нейтралитета. Все это, конечно, надо было предвидеть, с самого начала я считал посылку эскадры при таких условиях безумием и теперь остаюсь при том же мнении. Чем все это кончится, трудно и предвидеть. Нигде не дают ни угля, ни провизии, ни воды, все это должно быть с собой, а уголь даже не позволяют с порта грузить с своих транспортов.

Надо удивляться, что в совете у Государя, когда обсуждался вопрос окончательно относительно посылки эскадры, не нашлось ни у кого гражданского мужества прямо сказать, что посылать не следует. Уповаем на Бога, что с его помощью как-нибудь да доберемся до Востока. Стоим здесь второй день, наши пароходы с углем стоят бок о бок, а грузить не разрешает испанское правительство, идут переговоры. Все что буду тебе писать про плавание, никому не рассказывай, это должно быть в тайне.

Сегодня посылаю в штаб отряда экипажа доверенность на твое имя на получение моего добавочного содержания за долговременное командование судами[34]. Эти деньги тоже присоединяй к моему жалованью для покупки рент.

Что делается в действующей армии – ничего не знаем, поправились ли, наконец, дела.

В наш приход на Восток я не верю, и думается мне, что благодаря противодействию всех держав мы где-нибудь застрянем до конца войны.

Всего хорошего.

Крепко всех целую.

Любящий тебя брат Николай.

[P.S.] Доверенность прилагаю к этому письму.

Наконец пришло разрешение грузить уголь, разрешили взять угля всего по 400 т., а нам нужно по 900 т., но мы берем полностью.

17 октября 1904. Виго

Дорогая Соня, письмо твое подучил вчера; приятно было убедиться, что письма до нас будут доходить, где бы мы ни были.

Пока стоим здесь в ожидании улажения инцидента, бывшего в Немецком море[35].

Все наши командиры уверяют, что видели миноносцы, шедшие на нас в атаку, хотя ни я, ни один из моих офицеров не видели [миноносцев], а, напротив, заметив, что стреляют по рыбацким пароходам, я приказал, у себя на «Орле» прекратить пальбу. Мой корабль идет в колонне концевым, а потому может быть, от него и не было видно миноносцев.

Случай, конечно, прискорбный, но из 2-х зол лучше было открыть пальбу, чем рисковать быть взорванным и потерять сразу более 800 человек и корабль. Из рыбаков, судя по английским газетам, убито 2 и ранено 30[36]. Все это неизбежность войны. Когда-то она окончится, какая масса людей уже погублена.

Буду писать тебе при первой же возможности.

Что касается до меня, то я чувствую себя поряд[оч]но, временами бывает упадок сил, а потом опять ничего. Бог даст, дотяну до конца и вернусь домой благополучно.

Всего хорошего. Тебя, Колю и Сонюшку крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

[P.S.] Если будут какие интересные сведения с войны, сообщай и, если можно, посылай вырезки из газет.

22-го окт[ября] 1904. Танжер

Дорогая Соня, вчера мы пришли в Танжер, это в Гибралтарском проливе. Погрузили уголь и, кажется, сегодня двигаемся дальше.

Пока погода нам очень благоприятствовала, дай то Бог, чтобы и дальнейшее плавание было при таких же обстоятельствах.

Немного тяжело, что нельзя съезжать на берег, хотя немного побродить по земле; я уже и не запомню, когда был последний раз на берегу. В Виго я получил от Н.Г. Бланка очень милое письмо, он узнал из газет, что я назначен на «Орел» и прислал мне горячие, добрые пожелания. Не имею никаких сведений, что делается у Куропаткина, поправились ли его дела. Чем окончится эта несчастная война – одному Богу известно. Буду счастлив, когда можно будет вернуться домой, а затем выйти в отставку; тяжело все время плавать, с годами в особенности это чувствуется. Адмиральство меня не прельщает, я не честолюбив. При нашей же русской всегдашней безалаберности, проявляемой во всем, служить очень и очень тяжело. Теперь единственно молю Бога, чтобы он дал благополучно завершить это плавание.

Всего хорошего, дорогая Соня. Тебя, Колю и Сонюшку крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

[P.S.] Напиши тетушке, что ее письмо получил. В следующий раз будет время – ей напишу.

24 октября 1904

Дорогая Соня, сейчас получил твое письмо; не горюй, Бог даст весь наш поход окончится благополучно, во что я глубоко верю.

Время летит быстро, и не заметим, как окончится война, и я вернусь домой, а там я твердо решил, дослужив до 35-ти лет службы, выйти в отставку и успокоиться. Пенсии и то, что я скопил за службу, с меня хватит с избытком. Путь нам предстоит очень большой, и еще не очень скоро мы дойдем до нашей цели. При первой возможности буду писать.

В Либаву ты напрасно бы приехала, так как мне ни разу не удалось съехать на берег.

Всего хорошего, дорогая Соня.

Всех Вас крепко целую.

Любящий тебя брат Ник[олай].

[P.S.] Посылаю это письмо с пароходом, который доставил нам уголь в Белый Б… [обрыв текста]

30 окт[ября] 1904. Дакар (Африка, у Зеленого Мыса)

Дорогая Соня, сегодня пришли в Дакар; благодарение Богу, пока погода очень благоприятствует, дай Бог, чтобы и дальше было так же. Но все-таки переходы очень тяжелы – с мостика не сходишь весь переход и последние дни уже не чувствуешь ног под собой. Да, виновник войны много взял греха на душу, не так-то она оказалась для нас легка, как, может быть, казалась.

Здесь постоим четыре дня и затем дальше.

Пока здоров, только бы выдержали нервы до конца.

Тебя и Сонюшу крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

14-го ноября 1904

Дорогая Соня, пока плавание наше идет очень благополучно, дошли уже до экватора и за все время не имели ни разу хотя мало-мальски свежей погоды: дай Бог, чтобы и дальше было так же. Вчера мы подошли к реке Габун в Сенегамбии и стоим в открытом океане для погрузки угля. Заходим все в глухие места, где нельзя получить хоть какие-нибудь известия о России; находимся в полнейшей неизвестности, что делается у нас и как идут дела в Манджурии. Неужели до сих пор не поправились.

Раньше, чем обогнем Африку, писем не получим, но зато там нас ждет все, что посылалось нам с выхода из Виго. Да, тяжелое наше плавание, как буду счастлив, когда оно окончится и когда можно будет вернуться в Россию; только, наверное, это еще не скоро случится, все, конечно, зависит от того, какой оборот примет война к нашему подходу к театру военных действий. Завтра утром посылаем почту в Россию.

Всего хорошего, дорогая Соня.

Тебя, Колю и Сонюшу крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

Ангра-Пекена. 2 дек[абря]

Дорогая Соня, пользуюсь случаем, что можно отправлять отсюда письмо, пишу несколько строк. Во-первых, здоров, во-вторых, плавание тяжелое и каторжное, что я, соответственно, предвидел раньше.

Ходим по таким трущобам, где человеческой души не было. Отсюда пойдем, чтобы уже обогнуть Африку, идем на Мадагаскар, где надеемся получить почту.

Целую всех вас.

Любящий тебя брат Николай.

Мадагаскар. 16 дек[абря] 1904

Дорогая Соня, сегодня утром мы пришли на Мадагаскар; думал получить здесь почту, но оказалось, что ничего не получили. Встали в такой опять трущобе, где нет телеграфа, и почта приходит один раз в месяц, и теперь вот уже два месяца, как без всяких известий; так и плывем, отрезанные от мира.

Обогнули Африку довольно благополучно, хотя все-таки в шторм попали у мыса Доброй Надежды.

Сколько здесь простоим – ничего не известно, а затем предстоит очень большой переход – [надо будет] перевалить через весь Индейский Океан. Чем окончится наше мытарство – одному Богу известно; просто даже не верится, что наступит когда-нибудь конец войны. Если удастся со временем благополучно вернуться домой, никогда не забуду этого похода. Мне в особенности досталось тяжело, только что вернулся из заграницы, сделав последний переход почти без отдыха в 50 дней, как назначили на «Орел», на эту каторжную постройку, а затем без передышки – в это плавание. Единственно уповаю на Бога, что все окончится благополучно. Временами чувствую себя ничего, временами нервы дают себя знать; но, в общем, здоров.

Всего хорошего, дорогая Соня.

Целую вас всех.

Любящий тебя брат Николай.

28 дек[абря] 1904. Мадагаскар. Нози-Бе[37]

Дорогая Соня, вот мы добрались, наконец, до Мадагаскара, где соединились с остальными нашими судами, прошедшими Суэцким каналом. Рассчитывали получить здесь почту, но пока не получили; последнее письмо, полученное мной от тебя было в Виго, с тех пор ничего нигде не получил. Шли все время по таким трущобам Африки, что трудно было и ожидать, что придет почта. Что с нами будет дальше – пока ничего неизвестно. Мое личное мнение, что как было безумно отправлять нашу сравнительно слабую силу из Кронштадта, так и теперь безумно посылать дальше, когда весь наш флот на Востоке уничтожен, и мы ничего сделать не можем с нашими старыми судами, которые взяты для счета, за исключением пяти новых броненосцев. Этого слишком мало, чтобы иметь перевес над Японцами и их отразить. Вот к чему привела вся наша гнилая система, флота нет, армия тоже ничего не может сделать. Чем окончится вся эта кровавая драма трудно даже предвидеть. Молю Бога, чтобы это скорее окончилось, хотя на благоприятный исход войны для России трудно рассчитывать; теперь уже поздно, надо было до войны иметь силу, тогда бы Япония не решилась начать с нами войну.

Про наше плавание скажу, что оно было очень тяжелое, хотя погода очень благоприятствовала. Нервы понемногу начинают раздергиваться и чувствую, что уже устал, нужен отдых, а его, кажется, никогда не дождешься.

Всего хорошего, дорогая Соня, всех вас крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

2-го янв[аря] 1904. Мадагаскар. Нози-Бе[38]

Дорогая Соня, так мы и не дождались почты, на которую так рассчитывали. Дали на адрес на Одессу – Гинсбургу, но оказалось, что через него мы получили только в Виго, а затем нигде ничего. Некоторые дали адрес через Главный морской штаб, и эти письма дошли, точно так же и я получил от Коли письмо от 6-го ноября, адресованное через Штаб. Пока стоим здесь и, кажется, скоро тронемся дальше к Зондскому проливу, где, судя по газетам, нас поджидают японцы.

Чем окончится вся наша эпопея трудно даже предсказать, так как от Зондского Архипелага до Владивостока путь остается еще не маленький, а японцы будут тревожить все время.

Вот действительно будет истинное счастье для бедной России, когда закончится эта война, так бессмысленно начатая, благодаря слабоумию и недальновидной политике. Как было больно и жалко смотреть и слушать нашего принципала, провожавшего нас в Ревеле, и говорившего, что мы идем сломить упорство врага и отомстить за «Варяга» и «Корейца». Сколько в этих словах и детского, и наивного, и какое глубокое недопонимание серьезности положения России. Какой тут может быть разговор об отмщении, когда надо выпутываться России из ее ужасного положения, видимо им совершенно не сознаваемого, я не верю в благоприятный исход войны, уж слишком мы были неподготовлены, да никогда и не готовились как в армии, так и во флоте, все всегда рассчитывалось на небось, на авось, да как-нибудь. Уж если турок мы еле одолели в 78 году, так с японцами потруднее. Россия выйдет из этой войны и разоренной и потерявшей несметное количество жизней. Ты себе представить не можешь, какя мечтаю, по окончании войны, если благополучно вернусь, выйти в отставку, не дожидаясь даже полной пенсии, до которой еще осталось мне три с небольшим года. А вернусь ли – одному Богу известно, его одного святая воля. Про наше плавание скажу, что пока все шло благополучно и сделали такой огромный переход кругом Африки без всяких приключений и получая все – уголь, провизию и разные материалы со своих транспортов. В-общем, плавание очень тяжелое и не дай Бог никому.

[Подпись отсутствует]

5-го января 1905. Мадагаскар. Нози-Бе

Дорогая Соня, Наконец мы получили сегодня так давно ожидаемую почту, от тебя получил семь писем, от Всеволода два, от Коли два, от тетушки два и одно от Н.Ю. Старынковича. Ты себе представить не можешь, как было приятно получить такое количество писем после почти трехмесячного нахождения без всяких известий. Пока все стоим еще здесь. Когда тронемся дальше – неизвестно, но думаю, что скоро. Жара здесь невозможная и приятно будет выйти в океан, все посвежее будет, что же касается до встречи с японцами, то все равно рано или поздно встретиться должны, этого не избегнешь. Судя по газетам, война затянется надолго, хотя, по моему мнению, благоприятного исхода ждать трудно. Сколько мы ни прибавляй войска, Япония в это время успеет раньше нас сосредоточить большую армию, благодаря близости расстояния. Что же касается до флота, то, как я писал и раньше, решающего значения мы иметь не можем, так как наша эскадра слабее, да и подойдет к театру военных действий, порядком поиздерганной большими переходами. Хотя, кто знает, может быть, счастье повернется в нашу сторону и, может быть, одолеем япошек. Наш бывший японский морской агент Иван Иван[ович] Номота[39], которого ты видела у меня на «Славянке», теперь командует крейсером и сражается против нас, вот было бы недурно этого шельмеца забрать в плен.

Да, а все-таки какое это будет счастье, когда все это окончится. Еще никогда Россия не переживала такого несчастья, и [все] только благодаря слабоумию и уж очень недальновидной политике, уж про нашу дипломатию не говоря, она всегда была ниже всякой критики и только при Александре III была на высоте, так как он сам лично вел ее. Будь он жив, можно с уверенностью сказать, что этой войны не было бы и [ли], во всяком случае, он ее предупредил бы. Ведь и мир проповедовать надо умеючи[40], а то вместо всеобщего мира вышла резня такая, какой еще не бывало.

Пока, до следующего письма.

Всех Вас крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

14-го янв[аря] 1905. Мадагаскар. Носси-Бе

Дорогая Соня, послезавтра уже месяц, как мы пришли на Мадагаскар, а когда тронемся дальше пока неизвестно. Стоим вне телеграфного сообщения и ничего не знаем, что творится в России и в Манчжурии; один раз получили письма и этим все ограничилось.

Видимо, война затянется надолго, а я, грешным делом, все-таки не верю в благоприятный исход; поздно взялись за ум, японцы слишком далеко зашли и вышибать их назад нелегкое дело. Наша слабая эскадра делу не поможет, преобладание на море все-таки останется за Японией, и она беспрепятственно будет подвозить войска и боевые запасы. У нас думают, что мы придем во Владивосток, и затем, соединившись с Владивостокскими крейсерами, пойдем громить японцев, но это не так; нам еще до Владивостока придется выдержать не один бой; после первого же сражения, вдали от своего порта поврежденным судам и уйти будет некуда починиться, а пополнять запасы угля – это нешуточное дело. Пока мы беспрепятственно грузим в нейтральных портах, а ведь там негде будет, погрузка же в море – это один миф, об этом могут мечтать только люди, не видавшие моря и не знающие, какое количество угля пожирает каждый броненосец. Такой броненосец, как «Орел», сжигает в день на ходу до восьми тысяч пудов[41], легко сказать, и я думаю, что нам благополучно до Владивостока не добраться. А боевые запасы, если мы их расстреляем, нам неоткуда их пополнить и мы останемся с одними кулаками. Нет, всегда скажу, что посылка нашей эскадры – необдуманная вещь и все рассчитано на авось. Дай Бог, конечно, чтобы удалась наша экспедиция, но плохо верится в благоприятное окончания. Как обо всем этом подумаешь, тяжело становится на душе. Интересно знать, что думают там у нас, наверху. Не находятся ли в блаженном неведении, полагая, что все обстоит благополучно. Посылка нашей эскадры мне напоминает испанскую армию, которая была рассеяна и испанскую эскадру адмирала Камар в последнюю испано-америк[анскую] войну, которая тоже рассеялась и дальше Порт-Саида не ушла[42]. Да, грустно, очень грустно. Напиши, получила ли переведенные деньги на Credit Lyonnais[43] и посланные денежным письмом 175 руб.

Любящий тебя брат Николай.

5 февраля 1905. Мадагаскар

Дорогая Соня, вот уже скоро два месяца, как мы стоим на Мадагаскаре и когда тронемся дальше – ничего неизвестно. Должно быть, будем ждать подкрепления. Жара здесь теперь просто нестерпимая и положение ужасное, ввиду неизвестности о дальнейшей нашей судьбе. Спрашивается, чего же думали раньше, когда ясно было, что наша эскадра слабее по сравнению с Японской и в таком составе решающего значения на море иметь не может. Да, какое будет счастье, когда эта несчастная война наконец окончится и победой для России.

Письма получаем здесь очень редко, а телеграфных известий никаких, так как тут телеграфа нет.

Здоровье мое в удовлетворительном состоянии, хотя одно время заболел инфлуэнцией и пролежал четыре дня, но теперь поправился совсем.

Тебя и Сонюшу крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

18 февраля 1905. Мадагаскар. Носси-Бе

Дорогая Соня, вот уже пошел третий месяц, как мы стоим здесь в полной неизвестности, когда тронемся дальше. Жара нестерпимая и не скажу, чтобы настроение у всех было веселое, хотя в реляциях и телеграммах обыкновенно в таких случаях пишут: «Дух войска превосходный». А по-моему, начинается полное нравственное разложение эскадры; команды не съезжают на берег уже полгода, при постоянных погрузках угля все обносились и оборвались, ходят без сапог, так как их уже давно нет и ропот команд [звучит] на всех кораблях. Масса нарушений дисциплины, и что ни корабль, то судебные дела.

Адмирал, видимо, желая себя очистить, отдает самые гнусные приказы; и все это вместе взятое всех гнетет, и все с нетерпением ждут, чтобы скорее окончилась эта невозможная обстановка. Чем бы ни кончилось, только кончилось бы.

По получаемым здесь отрывочным сведениям, кажется, в Манчжурии дела наши не поправляются, а во всей России волнения и беспорядки. Как все это грустно и тяжело. Как тут не пожелать скорейшего окончания этой драмы.

Пожалуйста, уведомь меня, получила ли ты высланные мной на Credit Lyonnais 6000 фр. и в денежном письме 175 руб. Меня очень беспокоит, не было ли больших хлопот в получении по переводным бланкам из Лионского Кредита, сумма большая, и будет досадно, если сразу не получить. Да, кстати, сообщи, сколько тебе выдают из Штаба Сводного Отряда и сколько всего накопилось с моего ухода. Я теперь расходую на себя очень мало и сберегаю для будущего. Бог даст, война окончится и, если я вернусь благополучно, выйду в отставку и тогда, получив хотя половинную пенсию, да плюс [проценты] с капитала, могу жить не бедствуя; а может быть, куплю маленькую усадьбу, чтобы иметь свой угол и интерес к жизни. Уведомление о деньгах пошли сразу по трем адресам: 1. через Главный Морской Штаб по городской почте; 2. В Одессу Гинсбургу; и 3. прямо на Мадагаскар Nossi-be.

Тебя и Сонюшу крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

2-го марта 1905

Дорогая Соня, сегодня получил твое письмо от 25-го января. Завтра в 12 час. дня мы трогаемся дальше; переход предстоит очень большой без захода в какой-либо порт, будем переваливать через Индейский Океан. А там, куда закинет нас и чем все кончится, одному Богу известно. Вчера получили здесь ужасное известие, что половина Армии Куропаткина уничтожена; по французским известиям 60 т[ысяч] убитых, 80 т[ысяч] раненых и 40 т[ысяч] сдалось, взято 560 орудий и 23 знамени, и что Куропаткин отступает по всей линии, преследуемый японцами. Просто даже не верится в такой погром[44]. Ведь тогда нечем продолжать войну; ожидать, что обстоятельства могут перемениться к лучшему нельзя. Напротив, японцы теперь могут отрезать Владивосток, и [так] как [японцы] уже недалеко до Харбина и, чего доброго, с Владивостоком повторится Порт-Артур. Ах, кто мог ожидать, что эта война будет для нас такая несчастная.

Надо признать, что кампания проиграна и бесполезно продолжать ее, только понесем еще большие потери; и так уже погибло столько жизней. Говорят, Куропаткин отказался [от командования армией] и вместо него назначен Главнокомандующим Сухомлинов[45]; кого ни назначай, делу не поможешь, это не простая, случайная победа японцев, а победа грамоты над безграмотностью; в Японии нет ни одного человека неграмотного, тогда как Россия одна из самых неграмотных стран. Наши верхи всегда думали, что в этом вся сила России, ну а дело-то теперь показало другое. Эта война раскрыла, я думаю, многим глаза. Господи, хоть бы скорее окончилось это ужасное время.

Всего хорошего, дорогая Соня. Сонюшку и Женю целую.

Любящий тебя брат Николай.

[P.S.] Если приедет тетушка, поцелуй ее за меня.

4-го апр[еля] 1905. Камрань (Аннам)

Дорогая Соня, как я уже тебе писал, мы благополучно сделали переход от Мадагаскара сюда. Пришли в полном порядке, и тяжелый угольный вопрос был решен блистательно, – пользуясь штилями, хотя и при большой океанской зыби, спускали паровые катера и баркасы и с помощью их перегружали уголь с наших транспортов. Работа была очень тяжелая, но зато мы подошли к Тихому океану, имея почти полный запас угля. Долгая стоянка в Носси-Бе, при томительной жаре всех изнервничала, и мы рады, что это бесконечное стояние кончилось; все приободрились духом и уже нет того угнетенного состояния, в которое стала приходить эскадра в Носси-Бе. Удачный переход через Индейский океан в 4^1/2 т[ысячи] миль всех приободрил, до последнего матроса. Погрузки в океане не обошлись без маленьких несчастий, – один броненосец[46] утопил паровой катер, но людей спасли, да трем или четырем матросам повредили мешками с углем ноги, небольшие переломы, что случается и при обыкновенной службе. Это сравнительно настолько маленькие несчастья, которые и считать нельзя. С минуты на минуту ждем появления японской эскадры, все тверды духом и с верой смотрят на Адмирала, который своей решительностью и разумными распоряжениями сумеет дать отпор японцам.

Из газет узнали о погроме армии Куропаткина. Какое это несчастье, – наши на мир теперь не пойдут и война, следовательно, затянется еще на очень долгое время. Вот к чему привела наша слабоумная дипломатия и ложная политика – разорили Россию вконец, да что погибло людей. Такой ужасной войны еще не бывало. Когда, наконец, Господь смилуется надо мной и даст снова мирно зажить. Я, слава Богу, здоров, хотя к концу перехода, продолжавшегося месяц, очень утомился, теперь же отоспался и отдохнул. Здесь есть телеграф, послал тебе телеграмму и в «Новое время»[47] от всего корабля.

Сонюшку целую. Где Коля?

Любящий тебя брат Николай.

8 апр[еля]1905. Камрань

Дорогая Соня, вот уже неделю, как мы стоим здесь, но японцы пока нас не тревожат. Скоро, по всей вероятности, тронемся дальше. Отсюда до Владивостока хотя всего 2600 миль, сравнительно небольшое расстояние, но этот переход будет самым трудным. Все дело в угле, до сих пор мы спокойно пополняли уголь, как в портах, так и в открытом море, ну а теперь это вряд ли удастся, а с тем количеством, которое помещается на наших броненосцах, нам этого расстояния не одолеть. Мы и так грузим на корабли уголь почти в двойном количестве, заваливая все, что только можно. Господь Бог, может быть, поможет нам и теперь, и, если удастся сделать в море хотя [бы] одну погрузку, тогда мы дойдем свободно, не считая, конечно, столкновения с Японскими судами и миноносцами. В каком виде мы дойдем до Владивостока, трудно даже предвидеть; японцы, конечно, примут все меры и все пустят в ход, чтобы нам нанести наибольший вред. Счастлив буду, если удастся дожить до мира; какое поистине тяжелое время мы переживаем, а конца войны и не видно. Все надеялись, что на суше дела поправятся, а там неудача за неудачей и, наконец, этот колоссальный погром армии Куропаткина. Как тяжело на душе, ты себе представить не можешь, все сердце изболело. Следовало бы давно заключить мир, не дожидаясь разбития армии; кампанию все равно надо считать проигранной, но тогда условия мира могли бы быть более легкие, чем теперь. Да, в какую пучину несчастий ввергли Россию, и именно в то время, когда мы же проповедовали о всеобщем мире и всеобщем разоружении. Просто насмешка над этой Га[а]гской конференцией[48]. Неужели Господь не смилуется и не даст нам скоро мира.

Всего хорошего, дорогая Соня. Бог даст, еще увидимся. Сонюшку крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

16 апр[еля] 1905

Дорогая Соня, поздравляю тебя и Сонюшу с Светлым Праздником. Как я тебе писал, французское правительство принудило нас оставить бухту Камрани, вследствие настояний японцев. Мы вышли в море и держались вблизи берегов шесть дней, не имея возможности никуда зайти, а дальше идти нельзя было, так как надо было пополнить всем запас угля.

На шестой день Адмирал привел нас в необитаемую бухту Ван-Фонг в 45 милях севернее Камрани. Здесь мы спокойно погрузились и пока еще стоим. Японцы не тревожат. Может быть, дождемся Небогатова.

Уход отсюда, во всяком случае, не за горами. Соединившись с Небогатовым, у нас сила будет порядочная, но единственно, что нам связывает руки – это транспорты, для защиты их придется отделить часть боевых судов. Но Господь Бог, может быть, нам поможет.

Пользуюсь случаем послать письмо через пароход, который нам привез уголь и сегодня уходит в Сайгон.

Всего хорошего. Всех крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

[P.S.] Если тетушка в Петербурге, поздравь ее за меня с Праздником и поцелуй.

25 апр[еля] 1905

Дорогая Соня, пока стоим в прежней бухте, завтра переходим в другую. Со дня на день ждем прихода Небогатова. Недалеко то время, когда двинемся дальше. Японцы нас, видимо, поджидают в Корейском проливе. Чем все кончится, одному Богу известно. Нас сильно связывают транспорты, а без них тоже не обойдешься. Сегодня привезли для команды сапоги, а то ведь ходили босиком.

Крепко целую.

Любящий тебя брат Николай.

[P.S.] Чувствую себя так себе, по временам нервы дают себя знать; уж очень долго тянется такое напряженное тяжелое состояние.

ОР РНБ. Ф. 422. Ед. хр. 378. Л. 1-24. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии К.Б. Назаренко

Дневник мичмана князя Язона Константиновича Туманова

Князь Язон Константинович Туманов родился в Тифлисе 2 октября 1883 г. в знатной армянской семье. Его отец и дядья (Константин, Василий, Георгий Михайловичи Тумановы) были известны как общественные и литературные деятели. В 1901 г. Я.К. Туманов поступил в Морской корпус, из которого был досрочно выпущен в составе так называемого «царского выпуска» сразу после начала Русско-японской войны (28 января 1904 г.). В марте 1904 г. молодой мичман был назначен вахтенным офицером на броненосец «Орел», находившийся в достройке. Я. К. Туманов проделал с «Орлом» весь путь на Дальний Восток, в Цусимском сражении командовал 75-мм батареей левого борта, был тяжело ранен. Согласно перевязочному свидетельству, у него из спины было извлечено двадцать восемь мелких осколков и еще два из руки.

В плену Я.К. Туманов сначала находился в госпитале в Майдзуру, затем вместе с другими офицерами «Орла» в Киото. После возвращения из японского плена и четырехмесячного отпуска, был назначен (в августе 1906 г.) вахтенным начальником на крейсер «Память Азова», затем (в феврале 1907 г.) штурманским офицером минного крейсера «Уссуриец». Поскольку его корабль находился в ремонте, в летние кампании 1907 и 1908 гг. Я. К. Туманов командовал катером № 2 Петергофской морской охраны. В декабре 1907 г. был произведен в лейтенанты.

Затем Я. К. Туманов служил на канонерской лодке «Карс» Каспийской флотилии и на канонерской лодке «Хивинец», служившей станционером на острове Крит. В 1913 г. князь поступил в Николаевскую морскую академию, но в связи с началом Первой мировой войны не окончил ее, а получив чин старшего лейтенанта, продолжил строевую службу на эсминцах Черноморского флота. Сначала Я.К. Туманов состоял в должности старшего офицера эсминца «Капитан-лейтенант Баранов», затем командовал эсминцем «Живучий». В августе 1915 г. Я.К Туманов был назначен исправляющим должность старшего флаг-офицера по оперативной части штаба командующего флотом. 30 июля 1916 г. произведен в капитаны 2 ранга «за отличие»[49], с августа 1917 г. командовал вспомогательным крейсером «Император Траян». За время Первой мировой войны Я.К. Туманов был награжден мечами к ордену св. Анны 3 степени, полученному ранее, орденами св. Станислава 2 степени с мечами, св. Владимира 4 степени с мечами и бантом. Другими словами, он «собрал» все боевые награды, доступные в его чине, кроме ордена Св. Георгия.

В 1918 г. Я.К. Туманов перебрался в Армению, и некоторое время командовал небольшой флотилией на оз. Гогча, затем вернулся в Россию и стал командующим Волжско-Каспийской флотилией Астраханского краевого правительства. Вначале 1919 г. перешел в Вооруженные силы юга России (А.И. Деникина). С июня того же года он возглавил отдел морской контрразведки портов Черного моря, а 28 марта 1920 г. был произведен в капитаны 1 ранга П.Н. Врангелем «за отличие».

После эвакуации белых войск из Крыма, оказался сначала в Югославии, в 1924 г. переехал в Уругвай, затем в Парагвай, где несколько лет преподавал в морском училище. Во время конфликта с Боливией 1928 г. и парагвайско-боливийской войны 1932–1935 гг. являлся советником парагвайских командующих речными силами, служил начальником отдела личного состава флота. В 1936 г. – капитан 2 ранга парагвайского флота. После окончания войны продолжал службу преподавателем военно-морского училища.

Я.К. Туманов был «кирилловцем» – в 1939–1954 гг. являлся уполномоченным главы российского императорского дома («императора Всероссийского» Владимира Кирилловича) в Парагвае, председательствовал в парагвайской группе РОВСа. Умер князь Я.К. Туманов в Асунсьоне от рака горла 28 октября 1955 г.[50].

Князь Я.К. Туманов состоял в браке с дочерью действительного статского советника Надеждой Константиновной Чабовской, у них была дочь.

Интересы Я.К. Туманова не ограничивались службой. Он автор беллетризованных мемуаров о походе 2-й Тихоокеанской эскадры «Мичмана на войне»[51], о плавании «Хивинца» по Средиземному морю («По Адриатике»), ряда статей в «Морском журнале».

Во время плавания 2-й Тихоокеанской эскадры Я. К. Туманов вел дневник. Тетради дневника, включающие записи за 30 октября 1904 – 20 апреля 1905 г. во время Цусимского сражения, очевидно, были убраны вниз вместе с вещами Я.К. Туманова. Тетрадь с записями за 21 апреля и последующие дни оказалась утерянной во время боя. В японском плену, в городе Киото, товарищ Я.К. Туманова по службе на «Орле», лейтенант Л.В. Ларионов, начавший собирать материалы по истории 2-й Тихоокеанской эскадры, переписал от руки сохранившиеся тетради, позднее он заказал, по меньшей мере, два экземпляра машинописной копии переписанного текста[52]. Кроме того, во владении А. С. Новикова-Прибоя (возможно, через Л.В. Ларионова) оказалась одна из сохранившихся подлинных тетрадей дневника Я.К. Туманова, с записями за 30 октября 1904 – 13 марта 1905 г.[53]. Рукописные и машинописные копии практически идентичны оригиналу, различия между ними сводятся, в основном, к опискам и опечаткам. В машинописной копии по ошибке дважды перепечатан один из листов (63, 64) и пропущен текст, который должен был быть помещен на листе 63. Этот пробел восстановлен по рукописи. Все слова, вписанные в машинопись латинскими буквами, набраны курсивом.

Записки велись с выхода броненосца из Кронштадта, но часть их утеряна во время событий 14 и 15 Мая 1905 г. (прим. Л.В. Ларионова. – К.Н.)

Дакар. 30-го Октября

Сегодня пришли сюда после семисуточного перехода из Танжера. Во все время перехода не случилось ничего достойного внимания. Землю видели только раз, на третьи сутки к вечеру высокие берега Канарских островов. Вчера по настоянию докторов слег в постель. Несмотря на всё нежелание, пришлось покориться. После обеда началась грандиозная погрузка угля. Принимали до 2200 тонн и насыпают его всюду, куда только можно: в палубах, кочегарках и даже на юте. Жара невыносимая; спасаюсь от нее только благодаря Павлинову[54], который дал мне    свой вентилятор. У старшего доктора[55] в каюте 52° тепла[56] (65 °C. – К.Н.), а в операционном пункте 62° (78 °C. – К.Н.). Говорят, что после погрузки угля офицеров отпустят на берег. Для меня это не имеет никакого значения, ибо и с разрешением, и без разрешения берега мне не видать, как своих ушей. Понаехали, конечно, поставщики с всевозможными тропическими предметами обихода, как то: касками, белыми костюмами, туфлями и т. и. Конечно у него сейчас же порасхватали все, что было можно и наши офицеры расхаживают уже в английских касках, белых туфлях и кителях местного производства.

1-го Ноября

Сегодня на эскадре случилось несчастье. Умер от солнечного удара лейтенант Нелидов[57], или, как его все называли, «дядя Ваня». Похороны завтра.

2-го Ноября

Хоронили Нелидова. От нас был послан в распоряжение адмирала[58] катер с Бубновым[59], которой рассказал мне процедуру похорон. Французы нарядили в процессию свои войска, и когда катер с гробом подошел к пристани, то по одной стороне ее шпалерами стали белые войска, т. е. французы, а по другой колониальные – негры. Проводив гроб до могилы, при опускании тела они вместе с нашими матросами произвели салют в три залпа. Сегодня офицерство гуляет по берегу, причем многие не брезгуют знакомиться с прелестями негритянок. Вечером приехали к нам гости французские офицеры – артиллеристы. За стеной моей каюты, когда ужин подходил к концу, я слышал громкие крики, прерываемые звуками кек-уока[60]. Очевидно, дело обстоит благополучно и гости в фоне (так в тексте. – К.Н.).

Часов в 10 вечера они уехали, причем в открытый иллюминатор долго слышно было все усиливающееся: «hip, hip, hip, Урра». Завтра в 3 часа дня уходим.

3 Ноября

Снялись с якоря, идем в Габун [61]. В самом углу Гвинейского залива в широте NO 15° впадает в океан река Габун, по имени которой названа эта французская колония. До сих пор Габунг (у Туманова этот топоним пишется неодинаково. – К.Н.) только раз видел русское военное судно – этим судном был «Скобелев»[62].

Габунг. 13 Ноября

Сегодня пришли сюда после десятисуточного перехода, причем дело не обошлось, конечно, без приключений. Придя на вид берега, не нашли ожидаемого маяка; эскадра застопорила машины и в поиски за маяком был отправлен «Роланд». После довольно долгого пропадания «Роланд», наконец, принес известие, что искомый маяк находится в 25 милях севернее. Пришлось повернуть обратно. Оказалось, что течением нас снесло к югу настолько, что мы очутились в S полушарии, а именно в широте SO 3° Таким образом, сами того не подозревая, мы перешли экватор. Подходя к Габуну, по сигналу адмирала, со всех судов спущены были шестерки и паровые катера, на буксире которых эти шестерки вышли вперед и в строе фронта пошли впереди эскадры, делая промеры. Эта осторожность была принята адмиралом вследствие ненадежности местного исследования. Должно быть, вследствие того обстоятельства мы стали на якорь очень далеко от берега, в 4^1/2 милях. Едва успели бросить якорь, как уже узрели идущих к нам наших милых сопутников – угольщиков. Видна густая растительность, на берегу настоящий девственный лес, пальмы и т. и. береговые прелести. Костенко[63] даже выразил искреннее желание побегать кругами «а ля “Вторник”»[64] по песочку, который узкой и ослепительной полосой блистал вдоль берега. Вскоре, впрочем, береговой пыл остыл, так как на «Суворов» к адмиралу приехал губернатор и предупредил его, чтобы мы были осторожны, так как несколько дней тому назад четыре европейца отправившиеся на охоту на слонов, были съедены дикарями. Мы было не поверили его словам, но справившись в книге с описанием Африки, убедились в справедливости его слов. Это место, одно из самых диких мест Африки, и здешняя публика не прочь полакомиться жарким из европейца, причем этим пиршествам она придает религиозный характер. По словам губернатора в здешнем городе Libreville не более 150 европейцев. Весело должно быть им здесь живется. Наш последний переход был очень тяжелый, жара невыносимая. На кочегаров и машинистов жалко смотреть. Дня не проходит, чтобы одного, другого не стащили бы в лазарет.

Костюмы наши отличаются простотой замечательной; на голое тело одеты белые брюки и китель. Сплю я на циновке, купленной в Дакаре, а под голову подкладываю кожаную подушку.

На матраце и пуховой подушке спать немыслимо. Занятия идут по тропическому расписанию, т. е. рано утром и вечером. С 11 до 4 дня команда отдыхает. Занятия, главным образом, заключаются в организации боя. Каждый вечер в кают-компании, под председательством старшего офицера разрабатывается план учения на следующий день: в таком-то часу, по такому-то румбу показывается неприятельская эскадра, состоящая из стольких-то судов и такого-то типа, идущих таким-то ходом и таким-то строем. Пробивается боевая тревога. В таком-то часу 6-дм[65] орудия начинают пристрелку, и пристрелявшись, уже вся крупная артиллерия открывает огонь. Эскадры сближаются, и по мере сближения огонь открывает более мелкая артиллерия – 75-мм, за ней 47-мм орудия. В таком-то часу – первые раненые. Санитары с носилками уносят их к операционному пункту, в котором, между прочим, сегодня +68 °Р (85 °C. – К.Н.). В таком-то часу мы получили подводную пробоину в таком-то месте. Водяная тревога. Под означенное место подводится малый пластырь, примерно затапливаются для выравнивания крена противоположные отсеки и т. д. В таком-то месте, в таком-то часу пожар. Пожарная тревога. Вооружаются помпы, проводятся шланги. Примерно затапливаются соседние с пожаром погреба и т. п. Кроме того, офицеры следят за правильной наводкой комендорами орудий, установкой прицела на даваемые расстояния, беспрерывно идет подача снарядов. Подача электрическая, в случае внезапной порчи динамо-машины и остановки тока, немедленно переводится на ручную, то же самое делается с повреждением башен. В случае прекращения электрического освещения, во всех погребах должны находиться фонари, с заранее зажженными в них свечами. Все это обязательно проделывается каждое учение. Нельзя не согласиться с разумностью таких учений, и они, безусловно, дадут благой результат в бою не бутафорском, а настоящем. Это ученье к 8 часам утра обыкновенно кончается и затем до обеда идут специальные судовые работы.

Сегодня, в первый раз после болезни, вышел в кают-компанию, и выходил даже наверх.

18-го Ноября. Стоянка в Габуне

На другой же день нашего сюда прихода началась погрузка угля в таком же громадном количестве, как и в Дакаре, т. е. вдвое более нашего полного нормального запаса, этот ад продолжался двое суток, после чего наших офицеров стали посылать грузить уголь еще на транспорты. Дня за три до ухода на эскадре разыгралась целая драма, долгое время служившая темой для пересудов в кают-компаниях всех кораблей. Дело было так. По приказу адмирала в 6 часов вечера на рейде прекращалось все движение и, кроме дозорных шлюпок, обходивших свои корабли, ни одна шлюпка не имела права идти по рейду под страхом расстреляния. 15 числа на «Дмитрий Донской» была приглашена к ужину одна из сестер милосердия с «Орла». Эта сестра пробыла на «Донском» до полночи и в первом часу ночи, по приказанию командира, была подана шестерка, чтобы отвезти сестру домой. В эту же шлюпку сели проводить сестру три офицера, причем один даже сделал это по приказанию командира. К несчастью, эта шестерка была поймана лучом прожектора с «Суворова» и едва она успела высадить сестру на «Орел», как подошедший дежурный катер арестовал ее и доставил на «Суворов». Офицеров потребовали к адмиралу, к несчастью, все трое были пьяны. Что им говорил адмирал, неизвестно, только на другой день появился приказ, по которому все три офицера списывались в Россию для отдачи под суд за неисполнение приказа адмирала. Вслед за этим приказом появился другой, более общий, но обидный уже для всех. В этом приказе адмирала объявлялось, что на эскадре появляются признаки гнилости и растлевания, недобросовестное отношение к службе, могущее повлечь за собою ужасные последствия, примером чего служит первая эскадра, где проспали японские миноносцы и вместо поддержки армии, флот обречен на пассивную оборону, и эта, надеющаяся на поддержку флота армия, кровью заливает его грехи. В заключение адмирал предписывает своему младшему флагману иметь постоянное строгое наблюдение за «Донским».

В тот же день все три офицера были свезены на берег для отправки на уходящем на днях в Европу почтовом пароходе в Россию. Эти приказы наделали массу шума. Все осуждали адмирала. Действительно, по всему видно, что эти приказы написаны под горячую руку. В проступке офицеров нет неисполнения общих распоряжений, это громадная разница, и когда она выяснится на суде, адмирал будет поставлен в очень неловкое положение. Затем, смягчающим вину обстоятельством является еще и то, что эти офицеры не только ехали с ведома командира и старшего офицера, но один из них даже по приказанию командира. Гораздо больше шуму наделал второй приказ, в котором с грязью мешалась первая эскадра Тихого океана. В особенности возмущены были офицеры, плававшие раньше в Тихом океане на этой эскадре и сроднившиеся с ней. Это было им тем более обидно, что наша 2-ая эскадра Тихого океана, в смысле безалаберности и боевой неподготовки смело может дать много, если не все 100 очков вперед первой.

16-го числа вечером неожиданно, по сигналу адмирала, было дано разрешение отправить на берег на завтра половинное число офицеров с судов эскадры, причем предписывалось им прибыть на «Роланд», который к 8-м часам утра должен был сняться с якоря для следования в Libreville, отстоящий от места нашей стоянки на 22 мили.

Как ни жалко было расставаться с привольным житьем на правах больного, но желание побывать на берегу пересилило и я подал рапорт о выздоровлении. Каково же было мое удивление и ужас, когда вернувшийся от командира старший офицер[66] (он относил ему список желающих ехать на берег офицеров), объявил мне, что я назначен на погрузку угля на транспорты. Я отправился немедленно лично к командиру[67] и после долгих и убедительнейших доводов в необходимости побывать после долгой болезни на берегу для массы покупок, выпросил разрешение подсмениться кем-нибудь из офицеров на погрузку угля. Олег[68] был так любезен, что предложил мне поехать вместо меня (так в рукописи, вероятно, следует «себя». – К.Н.), за что, конечно, я ему был бесконечно благодарен. На другой день без четверти 8-ми был уже на «Роланде». Все в кителях без погон, белых брюках, туфлях и касках. Один за другим подходили катера, высаживая все новые и новые партии офицеров. Прибыл и катер с госпитального «Орла» с докторами и сестрами милосердия. Да, я забыл сказать, что сестра, бывшая на «Донском» и наделавшая столько шуму, оставлена адмиралом на 3 месяца без берега. Забавно. Итак, приехали сестры. Боже мой, приехала партия сестер 10, и одна другой некрасивее. Наконец второй раз катер подвез еще несколько сестер, между которыми была одна, если и не красивая, то очень миленькая и стройная шатенка, с очень светлыми глазами. Несмотря, однако, на такой скверный контингент сестер, они не могли пожаловаться на отсутствие кавалеров, которых было более чем достаточно. В 9 часу снялись с якоря и пошли Libreville. После полуторачасового хода [против течения] реки Габун из чащи пальм и еще каких-то невиданных деревьев показались чистенькие домики Libreville'я еще через полчаса мы уже стояли на якоре кабельтовых в 3-х от берега. Недалеко стояла французская канонерская лодка, местный станционер, судя по наружному виду, постройки времен Очакова и покорения Крыма. Начали спускать шлюпки, т. к. пассажиров было много, а шлюпок только две, да и те маленькие, то прошло довольно много времени, пока все дамы были перевезены на берег. Я пошел вместе с Сакеллари[69] и мичманом с «Анадыря», оказавшимся очень симпатичным малым. Прямо против пристани стоял губернаторский дом, очень красивый, хотя и небольшой, перед которым ходил часовой. Часовой был негр в синем мундире и красной феской [на голове] с громадной синей кистью. На плече его было ружье, приходившееся, должно быть, ровесником вышеупомянутой лодке. Вообще я слышал, что французы не вооружают свои колониальные войска современным оружием из боязни, в случае восстания, в лице своих же войск найти серьезных врагов. В этом я убедился вскоре тут же в Libreville, когда проходя мимо казарм местных колониальных войск, состоящих исключительно из негров, увидел во дворе и при входе старинные медные пушки с зарядными ящиками, так заржавленными, что их можно было принять за старое железо, выброшенное за негодностью и пролежавшее там, по крайней мере, с десяток лет. Против ворот стоял часовой – здоровеннейший негр, становившийся при нашем проходе смирно.

С пристани мы отправились сначала в магазин, чтобы успеть сделать покупки, ибо с 12 до 2 часов дня, во время самой сильной жары, магазины закрываются. Магазин оказался прямо таки «Мюр и Мерилизом»[70] или, по крайней мере, петербургским «Александром», только в миниатюре, так как в нем можно было достать все, что угодно. Так как народу туда набилось масса, всего-то в Libreville магазинов два или три, то прошло довольно много времени, прежде чем нам удалось удовлетворить свои потребности. Впрочем, мы не пользовались услугами приказчиков, а зайдя за прилавок, сами находили все нужное и, выбирая, откладывали в сторону, после чего уже приносили все к кассе, где хозяин сосчитывал общую стоимость и, подавая счет, написанный так, что легче было бы разобрать шифрованную депешу, произносил такую цифру, что волосы становились дыбом. Наконец, с покупками дело было кончено. Желудок давал себя знать довольно основательно, предвкушая удовольствие пообедать на берегу, мы отправились в ресторан, находящийся тут же, на берегу моря. Впрочем, не только ресторан, но и вообще все в этом городе находилось рядом, так как весь Libreville, пожалуй, поместился бы в Морском корпусе. Мы уселись на веранде, выходящей на море, за грязным деревянным столом и стали ждать. Налево от нас сидела компания французских офицеров, а направо, должно быть, местные плантаторы из зажиточных буржуа. Мимо него сновали грязные негритосы-подростки с тарелками и бутылками, подбадриваемые таким окриком хозяина-француза, что после каждого крика по крайней мере с полчаса звенело в ушах, как после орудийной стрельбы. На нас никто не обращал никакого внимания, несмотря на то, что мы громко заявляли свои требования и претензию. Наконец, хозяин смилостивился и вот на нашем столе появилась скатерть, вся залитая красным вином и еще чем-то в высшей степени подозрительным. Поданные затем тарелки были буквально матовые от не смытого как следует сала, оставшегося на них от кушанья нашего предшественника, и только после долгой и основательной чистки носовыми платками стали принимать блестящий вид. Сакеллари не преминул сострить, что их, наверное, негритосы моют своими ногами. Однако нам так хотелось есть, что эта острота не произвела никакого впечатления, и мы с нетерпением стали ожидать появления первого блюда. Наконец появилось так долго ожидаемое блюдо. Если бы мы не были в таком чудесном расположении духа, то без сомнения, в ресторане произошла бы драма, поводом к которой послужило бы это с позволения сказать блюдо. В грязной глубокой тарелке в массе растопленного жира плавали какие-то куски. Что представляли из себя эти куски, мы так и не узнали, причем на все наши расспросы хозяин, сделавшийся вдруг страшно любезным, отвечал только, что это очень вкусное и хорошее блюдо. Сакеллари объявил торжественно, что это жареный боа-констриктор, и рискнул попробовать, но сейчас же скорчил кислую гримасу и выплюнул обратно. Блюдо убрали. Да, перед этим нам подали сыр. Сыр был покрыт какой-то желтоватой жидкостью и спереди и сзади, и с боков, так что пришлось скоблить бортов, как говорит Мопассан, после чего уже можно было его есть с хлебом, таким жестким, что мы серьезно побаивались за свои зубы. Все это мы запивали лимонадом, приготовления 1901 года, как было написано на бутылке. Наконец, появилось второе блюдо. В глубокой же тарелке была горсточка вареных бобов и зеленого горошку. Крик радости вырвался из нашей груди. Слава Богу, хоть и не сытно, но, по крайней мере, знаешь, что ешь. Горох был быстро уничтожен. На радостях была потребована бутылка вина. Третье блюдо опять привело нас в уныние. Это были консервы из какого-то мяса, но консервы такие скверные, что мясо походило скорей на мочалу, чем на мясо. К нему, конечно, тоже никто не коснулся. Ко всему этому нужно прибавить, что все блюда подавались в таком миниатюрном количестве, что если б действительно было что-нибудь вкусное, то их не хватило бы даже на одного ребенка, а не то что на трех голодных мичманов. В заключение нам подали по мангустану[71], после чего хозяин, мило улыбаясь и низко кланяясь объявил нам, что с нас требуется получить только 39 франков.

Голодные, потеряв целый час золотого времени, ушли мы из этого единственного в своем роде ресторана. После недолгого совещания, мы решили идти на почту, чтобы купить коллекцию марок, очень оригинальных. Их три серии. Самые дорогие и самые большие изображают тропический лес; следующие, поменьше и подешевле – женщину с копьем, и, наконец, самые дешевые и самые маленькие (эта самая маленькая вдвое больше русской марки) изображают из себя падущего (так в тексте. – К.Н.) ягуара. На почте была такая же давка, как и в магазине, и там пришлось ждать довольно долго, пока дождались своей очереди. До отхода парохода оставался час времени, и мы пошли прогуляться. От почты шла большая не то аллея, не то улица, вернее последнее, так как все улицы Libreville'я представляют из себя аллеи из пальм и деревьев манго в чаще которых прячутся чистенькие беленькие домики. Земля совершенно красная, так как состоит исключительно из красной глины. По дороге мне посчастливилось встретить негра, несшего дротики, национальный музыкальный инструмент и железный, хотя с виду очень страшный меч. Конечно, все это я у него купил и впоследствии своим мечом возбуждал всеобщую зависть. Что касается местного населения, то оно исключительно состоит из негров и за 4-х часовое пребывание в городе я не встретил и 10 европейцев, исключая офицеров канонерской лодки. Костюмы негров отличаются живописностью и замечательным разнообразием. Заметно большое пристрастие к ярким цветам. Большинство негров очень здоровый и крупно-сложенный народ. В особенности мне нравится их чисто военная выправка, которая сделала бы честь любому нашему гвардейцу. Они держатся замечательно прямо и ходят, высоко подняв голову, только, к сожалению, сильно размахивают руками. Народ совсем не безобразный, у большинства правильные черты лица; портят только их широкие губы. Негритянки попадаются иногда прямо красивые.

К 1/2 ч. 3-го собрались все на пристань.

Командир французской канонерки был так любезен, что прислал в наше распоряжение 2 своих вельбота, которые с помощью еще 2-х своих роландских шлюпок стали перевозить нас обратно на «Роланд». Несмотря на помощь французских вельботов, переправа производилась очень медленно благодаря массе покупок, причем одних бананов было так много, что их хватило бы по крайней мере на всю эскадру. К 4 часам дня, вместо 3-х, как предполагалось раньше, мы снялись с якоря и пошли обратно. К 6 часам вечера были уже на месте, где толпились масса катеров, и начался разъезд, похожий на разъезд театральный, или, по крайней мере, с большого бала.

Сегодня в 4 часа снялись с якоря. В 9 часов вечера прошли экватор. Празднества никакого не было, да и не имело смысла, так как все мы уже два раза его переходили. А жаль. Итак, мы в южном полушарии.

Great Fish bay (пустыня Колохари). 24-го ноября

Вчера пришли сюда. Great Fish bay находится на широте S 16°33′ и представляет из себя залив длиной в 10 миль и шириной в 3 [мили]. Берег материка представляет из себя песчаные холмы с полнейшим отсутствием не только какого-нибудь жилья, но даже деревца или кустика. На длинной же косе, образующей этот залив, находится несколько жалких домиков, опять же без признаков растительности. Кто живет в этих домиках, счетом около 2-х десятков, не более, – никому из нас неизвестно, да и не интересно, так как в данную минуту мы уже далеко от этого неприветливого уголка земного шара. Вообще же этот кусочек Африки принадлежит португальцам, которые не замедлили напомнить нам о своем существовании, едва только стали мы на якорь. Дело в том, что сейчас же по прибытии нашем в залив откуда-то взялась португальская канонерская лодка, командир которой (каково нахальство) явился к адмиралу с протестом против нашей стоянки в португальских владениях. Что возразил ему на это адмирал – неизвестно, но протест этот не имел никакого результата и мы продолжали спокойно стоять и грузиться углем, а португальская канонерка в скором времени куда-то ушла. Некоторые злые языки говорили, что якобы адмирал вместо ответа предложил португальцу поднять его суденышко на стреле любого броненосца, не желает ли, мол, он покрасить свою подводную часть.

Грузили уголь мы с англичанина «Tepton». У кормовых трюмов был я и Титов[72]. В самом начале погрузки подходит он ко мне и говорит: «Не хотите ли, князь, посмотреть акулу»? Я, конечно, выразил большое желание посмотреть на это чудовище и пошел за ним на полуют парохода. Каково же было мое удивление и разочарование, когда вместо ожидаемого чудовища увидел небольшую рыбешку, не больше полу-аршина длины. Я было выразил сомнение, акула ли это действительно, и высказал это Титову, на что тот даже обиделся, как мог он, мол, ошибаться в таких вещах и не знать акулы. Однако все видевшие ранее акул подтверждали справедливость слов Титова, да и я не мог не видеть отличительных признаков этого бича тропических вод. Тут же с полуюта два человека из команды парохода ловили их прямо на удочку с громадными крючками, на которые насаживали куски соленой трески. Вскоре была поймана еще одна акула, побольше первой. Цвет кожи ее блестящий, коричнево-синий и очень ровный, громадная приплюснутая голова с замечательно красивого зеленого цвета глазами: рот помещается внизу, под головой, так, что для того, чтобы принять пищу, акула должна переворачиваться на спину и подплывать к пище вверх брюхом. На спине у акулы у спинных плавников по одному очень острому роговому шипу. Сила ее поразительна. Так, несмотря на малую ее величину, удержать в руках бьющуюся акулу невозможно. Часа за полтора двумя удочками наловили их штук 10-ть, причем матросы «Tepton» забавлялись тем, что привязав к хвосту акулы пробку, пускали ее обратно в воду, но так как пробка тянула хвост вверх, то несчастная акула уходила в воду перпендикулярно головою вниз и обречена была находиться в таком положении неопределенное время, пока каким-нибудь чудом не избавится от пробки. Одну акулу взяли на судно и пустили в ванну. Но когда вечером кому-то из офицеров понадобилось взять ванну, старший офицер приказал ее выбросить. Последний переход был очень спокойный и, что всего удивительней, замечательно прохладный. Несмотря на то, что здесь, т. е. в южном полушарии, теперь лето, по своей прохладе оно сравниться не может с зимой в тропиках северного полушария. Тогда как там мы изнывали от жары, ходя чуть ли не в чем мать родила, – здесь по ночам на вахте только-только можно стоять без пальто. Это объясняется холодным течением Бенгуэльским, идущим с юга вдоль берегов Африки. Температура воды на поверхности +10 °R (13 °C. – К.Н.). Сегодня в 3 часа дня снялись с якоря.

Angra Pequena. 18 ноября

φ = 24° 33’ S[73]

Переход из Great Fish bay был прям таки холодный. Термометр падал до +8° (10 °C. – К.Н.) и это в тропиках, да еще летом. Благодаря же ветру было еще холоднее и по ночам на вахте стояли в пальто и даже меховых тужурках.

27-го ноября, т. е. вечером, мы вышли из тропиков. С вечера начало свежеть. Сегодня утром ветер еще усилился, а когда мы подходили к месту стоянки, достиг почти степени шторма от 8 до 9 баллов. Наверху еле возможно было стоять. Океан прямо таки кипел, хотя волна была не очень большая, благодаря близости берега и тому еще, что ветер не успел развести за короткий промежуток времени большого волнения. Опять произошло то же, что было в Габуне и Great Fish bay т. e. долго искали входа. Исключая Габуна, в обоих последних случаях нисколько не следует винить штурманов, происходит же оно от того, что благодаря песчаным берегам воздух пропитало мельчайшим раскаленным песком от чего над берегом образуется такая мгла, что в расстоянии мили его совсем не видно. Очень же приближаться к берегу рискованно, ибо в этих местах едва ли бывал кто-либо из всей эскадры и приходится полагаться исключительно на карты, так как лоцманов здесь не существует. Да и к чему бы они были, когда здесь нет не только какого-либо порта, но даже и деревушки. Берега залива открыты совершенно с NW, представляют из себя голые песчаные холмы, ни одного дерева, ни одного кустика – раскаленный песок и изредка камень. Над заливом носятся в громадном количестве какие-то большие птицы, очень похожие на наших гусей, только почти черные. Некоторые из офицеров видели таких пингвинов. Я их не видел, но зато мне посчастливилось увидеть громадную медузу. Голова ее замечательно похожа на мухомор, красного цвета и грибовидной формы. Из этой головы болтается не то раздвоенное туловище, а не то прямо ноги желтоватого цвета студенистое вещество. Медуза подплыла к самому нашему борту и затем быстро пошла к низу. Встали на якорь с катастрофой, отдав первый якорь, начали постепенно травить канат, в начале все шло прекрасно, но когда задержали канат на 40 саженях он натянулся и лопнул как нитка. Сила ветра была такова, что броненосец накренило градуса на 2, на 3, что для такой громадной бандуры довольно чувствительно, немедленно отдали левый якорь и на 11-ти саженной глубине вытравили его до 80 сажен. Несмотря на это слабины каната не было никакой и он оставался весь день вытянутым как струна. Вслед за броненосцами из мглы стали показываться крейсера, а за ними транспорты. Качало их страшно. В особенности «Аврору» и «Донского». На нихжалко было смотреть. «Аврора» чуть не въехала в «Ослябя», так как несмотря на положенный руль на борт, не сворачивала в сторону ни на йоту. Дала обеим машинам задний ход и тогда только отошла от опасного соседства. Почему-то адмирал воспретил становиться на якорь как крейсерам, так и транспортам и приказал им крейсировать в расстоянии 10 миль от берега. Вскоре «Нахимов» дал знать, что у него повреждение в холодильнике и требуется немедленная починка. Оказалось, что у него в холодильнике текут трубки и ему надо переменить 4000 сальников. Адмирал приказал «Нахимову» стать на якорь, приступить немедленно к починке повреждения и окончить работу в 2 дня. Вслед за ним пришли «Камчатка» и «Метеор» и почему-то тоже стали на якорь. Остальные остались болтаться в море.

У нас на днях случилась большая неприятность. Прапорщик Титов заболел нервным расстройством. Стал заговариваться и нести околесину. Оказывается, что это у него не в первый раз. Это в минуту сознания он сам сказал доктору. Сегодня на моей вахте он вылез наверх и стал взбираться на верхний передний мостик. Модзалевский[74] ему заметил, чтобы он наверх не ходил, так как может простудиться. Действительно, холод был собачий, а Титов вылез в одном кителе. На это он возразил, что он, мол, вышел освежиться, так как в каюте очень душно, взобравшись на мостик, он молча начал шагать взад и вперед. Затем подошел к сигнальщику и спросил его: «Флаг спустили уже»? «Точно так ваше высокоблагородие», – ответил сигнальщик. «Хорошо, что без боя спустили, – заметил Титов и затем продолжал, – тут скоро должны англичане прийти. Английские крейсера»! Походив немного на мостике, он увидел внизу Модзалевского и крикнул ему: «Пожалуйте сюда»! Модзалевский ответил, что не может прийти, так как он на вахте и должен быть у машинного телеграфа, так как каждую минуту может понадобиться дать ход машине. «Куда мы пойдем! – возразил Титов, когда у нас нет совсем угля». (Угля у нас есть, по крайней мере, на двадцатисуточный переход.) «Вот сейчас подойдут транспорты, мы погрузим уголь и тогда пойдем». «Эй, сигнальщик, – обратился он к сигнальщику, – подымай сигнал, чтобы транспорты подходили к нам». Видя, что дело заходит далеко, я побежал в кают-компанию и сообщил старшему доктору, прося как-нибудь увести его оттуда. Г.А.[75] действительно удалось справиться с ним и убрать с мостика, причем тот сразу его послушался. Г.А. говорит, что это рецидив, который может кончиться самоубийством. Он поручил прапорщикам Андрееву-Калмыкову[76] и Леончукову[77], которые живут с Титовым в одной каюте, следить за ним неустанно и припрятать от него подальше всякое оружие. Ужасно тяжелое впечатление производит такой больной, и в особенности на корабле, где каждый из нас является членом одной семьи. Его, наверное, отправят на госпитальный «Орел» или даже совсем спишут в Россию.

Теперь 2 ночи, почти совсем стихло, и уже со всех судов отправляют на свои транспорты офицеров, чтобы приготовить все к погрузке угля, которая завтра уже должна быть начата с раннего утра.

Атлантический океан. 4-го Декабря

На другой день, т. е. 29-го ноября, с утра опять задул ветер и к полдню усилился до степени шторма. О погрузке угля опять нечего было и думать. К вечеру решено было начать погрузку угля баркасами, так как при качки подойти пароходу вплотную было невозможно без опасения проломить себе борт. Вместо «Tepton» нам дали германский пароход «Ceres», на борте которого с утра находился «Олег».

Утром 30-го я получил приказание отправляться с баркасами и людьми на «Ceres». Дуло сильно. Несмотря на то, что я пересадил, всех людей в корму и нос был сильно поднят, баркас все время принимал волну, которая сейчас же промочила меня до нитки. Паровой катер, ведший баркас на буксире, еле выгребал против ветра. К счастью, «Ceres» стоял недалеко, но зато у него не было подветренной стороны, ибо он, благодаря течению, ходил на своих двух якорях взад и вперед, подставляя ветру то один борт, то другой. И вот, когда левый борт, к которому я подходил, обращался в наветренный, становилось очень нехорошо: баркас становило прямо на дыбы, и было страшно за борт, так что я боялся, что вот-вот борт разлетится вдребезги. О воде и говорить нечего: ее вливалось так много, что боцманмата Ведищева, стоявшего на баке, сшибло с ног. Опасаясь разбить баркас или набрать столько воды, что он потонет, я начал по возможности быстро высаживать людей, после чего вылез сам и, выгрузив из баркаса мешки, сдал его Щербачеву, который отправился обратно на броненосец. Вскоре пристал на другом баркасе Калмыков. Ему посчастливилось более чем мне, и в его баркасе было воды совсем мало. Наконец, все люди были уже на палубе «Ceres». Я поставил их во фронт, пересчитал и велел давать обедать. Меня и Калмыкова капитан пригласил в кают-компанию обедать. Вначале я был в большом затруднении, ибо, как и Калмыков, в немецком языке смыслил столько же, сколько свиньи в апельсинах. К счастью, помощник капитана немного говорил по-французски. Хотя нельзя сказать, чтобы и на этом языке я говорил, как парижанин, но, во всяком случае, знал его настолько, чтобы вместо хлеба не просить розог. Вскоре дело пошло как по маслу, особенно с благосклонным участием коньяку. Когда же после обеда капитан раскупорил шампанское, то беседа стала совсем непринужденная. Не знаю, насколько меня понимал помощник, которого звали Walter Shtroker, что же касается меня, чем обед [более приближался к концу, тем я все менее и менее смыслил в том, что говорил мне herr Shtoker (разночтение в рукописи. – К.Н.). Это, впрочем, объясняется не столько количеством выпитого вина, ибо пил я мало, сколько тем, что господин Shtoker к концу обеда все чаще и чаще стал забывать, что я не говорю по-немецки, и когда я провозгласил тост за Германию и германского Императора, ответил горячею речью исключительно на немецком языке, в конце которой провозгласил тост за Россию и русского Царя. Хотя речь эта произвела на капитана и самого Shtoker гораздо более сильное впечатление, чем на меня, и в особенности на Калмыкова, однако я не преминул в самых лестных выражениях выразить свою глубочайшую признательность за высказанные немцем трогательные чувства к России, в заключение чего, в маленькой темной кают-компании, в которой табачный дым стал, что называется, хоть топор вешай, четыре груди слились в один дружный крик «Hoh» и «ура» и послышался энергичный звон чокающихся бокалов. Давно уже команда кончила грузить уголь, давно уже легли спать, пропев все песни, имеемые в запасе, со стола кают-компании давно уже были убраны остатки обеда, а мы все еще сидели под зажженной лампой, окутанные облаками табачного дымка и оживленно, с позволения сказать, беседовали на языке, могущем поставить в тупик любого лингвиста. Но нет, говорят, компании, которая бы не расходилась. Разошлись, в конце концов, и мы. Опасаясь продолжения беседы, если я останусь отдыхать в кают-компании, я поторопился предпочесть ей штурманскую рубку, уверяя помощника, что там койка подлиннее, нежели диваны в кают-компании, несмотря на то, что она была не только не длиннее, но, пожалуй, даже и короче. Итак, диван в кают-компании перешел в распоряжение Калмыкова, который абсолютно ничем не рисковал, ибо на все расспросы по полнейшему незнанию других языков, кроме русского, мог отвечать только улыбками, что с успехом могло быть им проделано и во сне.

Итак, я улегся в штурманской рубке и, несмотря на толчки от одной стенки койки к другой от качки, заснул, как убитый.

Ничего не может быть утомительнее разговора на языке, которого знаешь менее, чем наполовину. Приходится в уме переводить с русского языка, причем сплошь и рядом подыскивать тождественные слова взамен тех, которые не знаешь. В начале это ничего, легко, но чем дальше, тем труднее. Не могу писать дальше, пришел Шупинский, вдребезги пьяный, и не дает писать.

Индейский (так у Туманова. – К.Н.) океан.

9 декабря [19] 04 г.

Продолжаю. Итак, в начале мне совсем было не трудно поддерживать разговор на французском языке, но чем далее, тем труднее и труднее и наконец так устаешь рожать фразы, что уже голова не в состоянии работать, и начинаешь говорить уже всякую ерунду, пересыпая речь русскою руганью.

Несмотря на порядочную качку, я быстро уснул и спал бы довольно долго, если бы в начале 5-го часа утра меня не разбудил помощник капитана. «Ceres» снимался с якоря, чтобы идти к «Метеору» принимать воду. Было почти совсем тихо и рейд совершенно покоен. Занималось чудное утро. Едва мы успели подойти к «Метеору», как за нами прислали шлюпку с требованием идти к «Орлу» для погрузки угля. Спустя короткое время мы стояли уже у «Орла» и погрузка угля началась, но часа через 2 снова начало свежеть, и «Ceres» должен был отойти.

Наконец, в ночь на 1-ое декабря стихло окончательно и к вечеру мы приняли полный запас угля. Не спав всю предыдущую ночь и проработав весь день, я завалился тотчас же по окончании погрузки спать, а в это время в кают-компании пригласили обоих новых знакомых и начался drop[78]. В начале все шло по-хорошему: сварили «жженку», кстати сказать, полную ендову и выпили ее. После жженки, когда публика уже подпила и для новой жженки материала не хватило, Ларионов[79] смешал оставшиеся напитки, как то мараскин, бенедиктин и марсалу[80] и этой дрянной [смесью] стали поить немцев. На другой день мне рассказывали, что у бедных немцев в буквальном смысле лезли глаза на лоб, когда их заставляли пить этот страшный напиток, не иначе как стаканами.

Часу во 2-м ночи, когда уже все было выпито, бедные немцы покинули гостеприимный борт «Орла». Вот то на другой день, должно быть, проклинали они русское гостеприимство.

3-го декабря весь день тралили вокруг броненосца, ища потерянный якорь. До обеда на катере был я и за каких-нибудь 3–4 часа успел превратиться если не в араба, то по крайней мере в краснокожего индейца. До того сердито африканское солнце. К вечеру якорь был найден. Спущенный водолаз обвязал концевое звено цепи крепким 5[-дюймовым] перлинем, который подан был нам в клюз и взят на шпиль. Затем мы подняли якорь, на котором до того стояли, и стали медленно выбирать перлинь. К счастью, был полный штиль, и все шло благополучно. Когда конец цепи подошел к клюзу, за него взяли, на всякий случай еще 8[-дюймовый] перлинь и затем уже, втянувши цепь под полубак, приклепали к канату, затем положили стопора и очутились, таким образом, на потерянном якоре.

4-го утром в 9 часов снялись с якоря. Идем в порт Santa Maria на северо-восточном берегу острова Madagaskar. Весь переход предполагается сделать в 13 дней. 6-го декабря у нас 6 именинников. В этот день комиссия превзошла самого себя, и обед был великолепный. Вечером, конечно, был генеральный дроп. Было выпито 23 бутылки шампанского, причем напились даже маленький доктор и Сакеллари, зрелище редкое. Вскоре к ним присоединился и Гире[81], которого тоже я в первый раз видел пьяным. Из всех пьяных он самый симпатичный. Серьезный и вместе с тем веселый. Пел все время, аккомпанируя себе не гитаре и, несмотря на то, что все умирали со смеху от его песен, у самого ни улыбки. В заключение был грандиозный пляс, после чего все разошлись спать, причем, конечно, Шупинского сволокли за ноги, а я пошел на вахту. На этой вахте в 1 час 15 минут обогнули мыс Игольный, мы переменили курс на NO 81° и начали огибать Африку с восточной стороны, подымаясь к острову Мадагаскару.

Такими образом, 7-го декабря в 1 час 15 минут мы находились в самой южной точке нашего пути, а именно в φ = 38° и, если не ошибаюсь, 15'. Мыс Доброй Надежды, который был виден 6-го числа весь вечер, в виде нескольких больших гор, замечательно красивых, вершины которых были покрыты облаками, совсем не оправдали своего названия. Седьмого числа с вечера начался шторм. Утром [в] 8 ровно [разыгрался] во всю. К счастью, шторм был попутный и нас мало качало. Но зато, что делалось с крейсерами и транспортами, то не поддается описанию. Их клало так, что палубы были видны как на ладони. За кормой у нас вздымались не волны, а горы. Подымается сзади гора такая, что не видно «Ослябя», и несется прямо на броненосец. Вот-вот, кажется, упадет на броненосец и закроет его всего, но не тут-то было: корма начинает медленно подниматься и, смотришь, верхушки волны под тобою и «Орел», уткнувшись глубоко носом и задравшись кормой, некоторое время несется вперед, пока волна не подойдет под нос, и, подняв его, опустит корму в пропасть, за которой поднимается другая, а там третья и т. д. и. т. д. Иногда, впрочем, когда рулевой вильнет рулем, верхушка волны вкатит на ют, и тут ей уже не попадайся на пути. Мы не успели убрать с юта всего угля и теперь с жалостью смотрели, как его смывало иногда такой шальной волной за борт. Пускать людей на ют нечего было и думать. Зато внутри броненосца было гораздо хуже. Не было почти ни одного иллюминатора, ни одного порта, который бы не тек, и с каждой волной в каждый такой иллюминатор мы получали небольшой гостинец в виде ведра-другого воды. Но так как портов много, а иллюминаторов еще больше, то таких ведер было довольно много, и к обеду уже в батарейной палубе, включая сюда и кают-компанию, было воды по щиколотку. Обедать в кают-компании было невозможно, и мы перебрались в адмиральское помещение. После обеда начали выкачивать воду, которая с глухим рокотом перекатывалась при размахах броненосца с борта на борт. Пустили в ход все брандспойты и быстро выкачали из батареи всю воду, но с кают-компанией бились весь день, так как сквозь 12[-дюймовую] башню вода лилась потоками, Во всех каютах, конечно, также был потоп. В 4 часа вступил я на вахту. Часов в 6 вечера вахтенный начальник заметил, что нам навстречу плывут весла. Он высказал предположение, что где-нибудь на переднем корабле разбило шлюпку. Действительно, вдруг навстречу показался плывущий разбитый катер, весь исковерканный и наполненный водой, он все-таки держался на воде и производил он очень тяжелое впечатление, как бы нечто живое. Вокруг него плыли анкерки и много спасательных поясов. Кому-то из команды удалось распознать на катере Суворовскую флюгарку.

Почти одновременно с этим с «Авроры» была получена телеграмма, в которой командир «Авроры» доносил своему адмиралу, что у него волной снесло и разбило в щепки вельбот.

Наконец, к вечеру стало стихать.

Сегодня уже стихло значительно, хотя зыбь осталась громадная и покачивает всех изрядно.

То обстоятельство, что мы мало подвержены боковой качке, для нас в высшей степени выгодно, ибо мы можем, не стесняясь волнением, стрелять из своих башен даже в сильный шторм, что едва ли могут делать японские низкобортные броненосцы.

Федор Петрович[82] в восторге от этого открытия. Да, забыл написать про Титова. Он вторую уже неделю живет в лазарете в отдельной каюте. Помешался несчастный окончательно. Почти не приходит в сознание. Мало кого узнает. Временами приходит в буйство так, что приходится одевать сумасшедшую рубашку и привязывать к койке. Недавно ударил по лицу старшего доктора и схватил его за горло. К счастью, поблизости случились санитары, которое оттащили его от доктора, которому пришлось бы плохо. Адмирал приказал в первом же порту списать его в госпиталь.

15-го декабря. Индейский океан

Сегодня утром на «Ослябя» умер кочегар от воспаления обоих легких. Адмирал приказал похоронить его сегодня же в океане. В 5 часов вечера «Ослябя» увеличил ход и вошел в середину эскадры, приблизительно на траверз «Бородино». Мы все повысыпали наверх и, вооружившись биноклями, стали смотреть, что будет дальше. В это время на «Ослябя» команда собралась на юте – очевидно, шло отпевание. Затем видно было, как насаживалась доска. Несколько минут спустя доска вдруг сильно наклонилась, и с нее соскочило что-то завернутое в белое, взвился дымок, раздался выстрел, всплеск и все было кончено. «Ослябя» стал уменьшать ход и занимал в строю свое место. Вся эта короткая, но в высшей степени драматическая процедура произвела на всех нас очень тяжелое впечатление. Вскоре, впрочем, все позабыли о только что происшедшем, так как все внимание сосредоточилось на телеграмме, которая стала получаться на станции. Очевидно, телеграфировали очень издалека, так как на нашем телеграфе, поставленном на близкое расстояние, ничего нельзя было разобрать. Пока передавали на «Суворов», спрашивали оттуда разрешение поставить аппарат на дальнее расстояние, пока пришел оттуда ответ, прошло довольно много времени. И, несмотря на то, что затем мы поставили на дальнюю дистанцию, все-таки ничего не разобрали и все устанавливали телеграф до тех пор, пока телеграфирование не прекратилось. На ночь все-таки приняли все меры предосторожности против внезапной минной атаки.

17-го декабря [19]04 г. С.-Мари

Вчера около полудня пришли на свое якорное место. Стали между островом Мадагаскаром и небольшим островом St. Магу, против городка носящего то же название. Сейчас же по прибытии спустили 4 шлюпки, по две с каждого борта, для [от]скребывания обросшей подводной части и окраски борта. Жара стояла страшная. После обеда начали погрузку угля с «Кореи» баркасами, так как застали здесь только двух угольщиков. Угольщиков, конечно, взяли себе «Александр» и «Бородино», а нам был назначен по приказу адмирала «Tapton», с которого мы грузили в Great Fish bay. Когда же сегодня утром пришел «Tapton», то его почему-то дали «Ослябя». Сегодня пришел еще один немец, которого взял себе «Суворов», а мы до сих пор грузили себе баркасами с «Кореи», по 8 или 10 тонн в час и будем, должно быть, так грузить до тех пор, пока какой-нибудь аристократ эскадры, вроде «Александра III», не окончит погрузку, и, получив первую премию, [сможет] почить на лаврах и передать нам свой пароход. Вскоре после обеда пришел сюда и [госпитальный] «Орел», который привез из Капштадта новости. Насколько эти новости, выброшенные из английских газет, достовернее, неизвестно, но только вскоре по всей эскадре стали передаваться и комментироваться известия, вроде следующих: наша Порт-Артурская эскадра потоплена нами же самими, причем, корпуса их сохранены. В России сильное брожение, требуется конституция и призываемые в ряды войск запасные отказываются являться по назначению и много других более мелких, но, безусловно, для нас невыгодных сообщений.

Сегодня ревизор привез с «Орла» газеты, в которых, действительно, оказалось все вышеупомянутое, но опять же это не есть подтверждение фактов, и я лично пока ни во что не верю. Кроме того, на «Орле» сообщили, что в Капштадте слышали, якобы там находится японский адмирал Ногу, который имеет несколько зафрахтованных парусников, цель которых заключается исключительно в выслеживании нашей эскадры. Это известие весьма правдоподобно, так как очень похоже на японцев, и кроме того, в океане мы, действительно, встретили на этом переходе большого парусника, который шел нам напересечку, имея возможность пройти впереди нас, спустился и прошел под кормой «Ослябя». Говорят, адмирал, чтобы обескуражить Ногу и показать ему, как он скверно за нами следит, послал в Петербург телеграмму следующего содержания: «Имею остановку в Дурбане, где грузился углем», причем телеграмма послана нарочно не шифрованная. Это известие опять-таки требует очень и очень основательной проверки, прежде чем ему можно будет поверить. Завтра на пароходе Messagerie Maritime[83] уходящем в Европу, едет Бибиков[84], списанный в Россию по болезни. У него в печени завелись камни, ездивший сегодня к нему маленький доктор и Бубнов говорят, что он болен очень серьезно, и лежит в постели.

18 декабря. St. Магу

Утром рано подошел к нам наконец «Tapton», который уступил великодушно «Ослябя», взяв себе только что пришедший полный пароход. Погрузка пошла быстро. После обеда всех ужасно напугал капитан. Выскочил на верхи и кричит: «Шторм ревет, а вы ничего не делаете, подымайте скорей шлюпки». (Был полный штиль.) Затем, схватившись обеими руками за голову, он так начал ею трясти, что ударился головой о пиллерс. Арамис собрался уже позвать доктора, но тот скоро успокоился и сошел вниз. Просто изнервничался до галлюцинаций, чему, кроме того, много помогало ей <Так!> бессонные ночи во время похода.

19 Декабря [19] 04 г. St. Магу

Погрузка продолжается. Утром из Тамотавы [пришел] «Роланд». Все стали с нетерпением ждать доктора. Наконец, последний приехал и, прошедши предварительно к командиру, спустился затем в кают-компанию. Новостей масса: эскадра японская в составе 2-х броненосцев, 6 крейсеров и 12 миноносцев 10 дней тому назад прошла Сингапур, направляясь на запад, кроме того, в Таматаве доктору сообщили, что дней 5 тому назад здесь проходил какой-то японский крейсер. Пропал один угольщик-немец, шедший к нам сюда. Очевидно, арестован этим крейсером, затем подтверждалось известие о добровольном потоплении нашей эскадры в Артуре. Артур держится. В России большие реформы: чуть ли не конституция. Были небольшие беспорядки – несколько убитых и раненых. Кают-компания, с приездом доктора, стала буквально заваливаться всевозможными яствами, преимущественно фруктами, как-то: апельсинами и бананами. Появилась свежая зелень, громадные омары и даже четыре поросенка и целая корзинища гусей. После обеда привезли еще серию ящиков: там были напитки и картошка.

К вечеру начало свежеть и пароход, в конце концов, пришлось отправить, недопринявши 700–600 тонн. После ужина развелась уже такая волна, что пришлось подымать все шлюпки, кроме миноноски, которая в полном вооружении и под парами всю ночь должна оставаться на бакштове, и дежурного катера. Арамис[85], конечно, метался как угорелый, получал от командира фитили и ужасно удивлялся и возмущался, что никто из офицеров ему не помогает. Нахальство поразительное, а про бесстыдство и говорить нечего.

20 Декабря. St.-Магу

Целый день, с небольшими перерывами, идет дождь. Свежо по-вчерашнему. Утром во время отбоя, в погребе 12[-дюймовой] башни, упавшим снарядом сломало матросу ногу. Кажется, Олег (мичман О.А. Щербачев. – К.Н.) вляпался в громадную историю, так как, не присутствовав в башне в это время, хотя он ни в чем не виноват и предупредить это несчастье своим присутствием не мог, находясь в башне, но в другое время мог, пожалуй, сильно поплатиться. Теперь же я не думаю, чтобы стали раздувать эту историю. Откуда-то пришло известие, что японская эскадра стоит на Сейшельских островах, где грузится углем. Сейшельские острова отсюда приблизительно в 800 милях и бой может произойти со дня на день, а Фильки (контр-адмирал Д.Г. фон Фелькерзам. – К.Н.) все нет да нет. Впрочем, стали появляться утешительные признаки: в приказах адмирал упоминает суда эскадры Фелькерзама[86].

Так, завтра утром мы снимаемся с якоря и идем на 15 миль выше, где станем за мысом и будем продолжать грузиться углем, и в диспозиции этой стоянки указаны места для Филькинских судов. Очевидно, у адмирала есть точные сведения о месте пребывания Фелькерзама и соединение двух отрядов произойдет именно там, а не в Antongel Вау, как говорили раньше.

Сегодня вечером усиленно готовятся к отражению минной атаки. По сигналу адмирал требует особенной бдительности и бодрствования трети офицеров и половины команды всю ночь.

Завтра снимаемся с якоря в 6^1/2 час. утра.

21-го декабря. Там же, на 15 миль выше

В 6 часов утра сегодня был послан на паровом катере на «Метеор» отвезти завтрак нашей команде, оставшейся там за свежестью погоды. Исполнив данное мне поручение, я возвращался уже было обратно, но когда подошел к борту «Орла», к великому моему удивлению, мне приказали держаться около броненосца и по съемке с якоря следовать за ним до места новой стоянки. Дул сильный ветер, с океана шла крупная зыбь и, идя против ветра, паровой катер так зарывался в волну, что обдавало всего водой. К тому же временами шел дождь, который не давал мне обсохнуть, так как, не предвидя дальнего путешествия, я не взял с собой дождевика. Снялись с якоря лишь в восьмом часу. Дождь перестал, а так как шел уже за броненосцем по ветру и меня не обдавало волной, то ветер быстро меня высушил, и стало совсем хорошо. В 10 час стали на якорь на новом месте, за косой, выдающейся от острова Мадагаскара по направлению на остров St. Магу. Стоянка здесь гораздо спокойнее, нежели прежняя, и завтра мы будем продолжать грузиться углем. Предположение мое об имеющихся у адмирала сведениях о Фильке оказалось неверным. Фильки все нет и нет. На ночь приняли все меры предосторожности против атаки миноносцев. Ночью теперь стоит на вахте еще и третий офицер. С правой стороны привязали и поставили сетевое заграждение.

23 Декабря

Вчера и сегодня днем погрузка угля – ночью приготовления к отражению минной атаки. Фильки все еще нет. Утром сегодня адмирал послал в поиски за Филькой крейсера.

Наконец, вечером пришел громадный немецкий пароход «Acilia» и принес от Фелькерзама известие. Он находится в 400-х с лишком миль выше нас, и не может прийти к нам на соединение, так как на «Наварине» и каком-то миноносце имеются повреждения.

Завтра утром мы сами идем к нему. Очевидно, адмирал боится быть разделенным японцами.

24-го Декабря. Индейский океан

Вчера вечером со мной случилась не столь неприятная, сколь курьезная история. Эта история служит к тому же очевидным доказательством нервного расстройства командира. Дело было так: как только адмирал получил известие Фелькерзама, привезенное «Acilia», и узнал, таким образом, его местонахождение, сейчас же созвал к себе всех командиров судов, очевидно для передачи им инструкций и объявил им на завтра поход. К 6 часам вечера командир вернулся на броненосец и сейчас же приказал мне (я стоял на вахте) и маленькому доктору ехать на миноноске на «Орел» за Гирсом.

В это время наши миноноски вместе с миноносками других судов готовились идти в ночной дозор. До спуска флага оставалось около получаса. Мы с доктором, в чем были, выскочили на миноноску и полетели к «Орлу», который стоял довольно далеко под самым берегом. Подходя к нему, мы еще издали увидели Гирса, который стоял на трапе и, очевидно, ждал нас. Через 8 минут мы уже отваливали обратно. За эти 8 минут флаг был уже опущен, и формальное движение шлюпок между судами было уже запрещено. Мы подходили уже к самому броненосцу, когда вдруг увидели другую миноноску, несущуюся нам навстречу. «Стоп машина. Что такое?» – «Командир приказал не возвращаться на броненосец, а идти прямо в дозор»! – отвечают с миноноски. Вслед за этим, подойдя к нам борт о борт, с нее вылез Модзалевский и Русанов[87], назначенные в дозор, а на той остались Бубнов и Мозжухин[88]. Николай Македонтович[89] возмутился и, обратившись к Модзалевскому, сказал: «Я как врач не могу допустить, чтобы больного офицера везли на всю ночь на миноноске в море, где он должен находиться под открытым небом и под дождем, а потому я беру на себя всю ответственность и прошу вернуться на броненосец». Модзалевский согласился и подошел к броненосцу.

Едва мы подошли к корме «Орла», как оттуда послышались хриплые вопли командира, подхватываемые Калмыковым и конечно уже старшим офицером: «Зачем вы вернулись? Как вы смели вернуться! Отправляйтесь в дозор!». Едва дождавшись сравнительного затишья, Николай Македонтович крикнул своим тоненьким голоском: «У нас есть больной офицер»! Не успели они договорить, как снова послышались вопли прежнего содержания, но еще громче, так что заглушали хрипоту командира. Тогда Модзалевский дал ход и пошел на свое место в дозор, а вслед нам из лазаретного иллюминатора несся крик сумасшедшего Титова: «Поезжайте, господа, поезжайте»!

Мы очутились в пиковом положении: одетые более чем легко, я не ужинавший и, конечно, голодный. Македонтович, не только не ужинавший, но и не обедавший, так как был утром на берегу; но хуже всего было Тирсу, который не мог согнуть больную руку, и попавший после полного удобства и комфорта в ночной дозор. Но как бывалый офицер он совершенно спокойно относился к своему положению, я тоже очень быстро успокоился, в особенности, узнав, что на миноноске взято Модзалевским кое-что подзакусить. Но бедный Николай Македонтович, на котором гораздо реже, чем нам, благодаря его профессии, отражались сумасбродные вспышки нашего командира, бесновался без конца. Он долго строил различные планы, как он подает рапорт флагманскому врачу, как будут ругаться с командиром («пускай посадит потом под арест, но, по крайней мере, выслушает сначала от меня вещи не совсем приятные»). Наконец он начал мечтать даже о том, как бы хорошо вышло, если бы ночью была атака, и нас потопили бы японцы. Сейчас следствие: «Куда делись Гире, Туманов, Марков»? «Потонули на катере»! «Почему они очутились на катере»? «Так-то и так-то»! Вот-то влетело бы командиру! И т. д. и т. д.

Неизвестно долго ли продолжал он фантазировать и как далеко зашел бы в своих мечтах, если бы внимание его не было отвлечено появившимся ящиком, из которого выглядывала голова сыру, хлеба и какая-то жестяная коробка. Появившийся чайник окончательно уже успокоил расходившегося доктора, и мы принялись закусывать. После чая, уговорившись предварительно относительно ночного бдения, мы начали прилаживаться на ночлег и после долгих усилий и всевозможных комбинаций умудрились поместиться вчетвером в маленьком открытом помещении перед каютой. В самой же каюте отдыхать не было никакой возможности, так как там работала динамо-машина и жара стояла умопомрачающая. И так мы, с позволения сказать, устроились. Лучшее место, конечно, было предоставлено в распоряжение больного, трое же уместились в положения, отчасти только похожие на горизонтальные и то при условии различных вывертов ног, рук и туловища. Пятый оставался на верху, на вахте.

Ночь прошла спокойно, и к пяти часам утра мы возвращались уже обратно. Было совсем светло, когда мы подошли к трапу. На трапе стоял старший офицер, который приказал всем нам идти к командиру. Но командир сам уже ждал нас на шканцах. Тут нас ожидал сюрприз, который никак нельзя было предвидеть. Прочитав краткую, но громоносную речь на тему о военном положении вообще, а нашем в частности, сей почтенный муж объявил Бирсу строгий выговор за то, что тот не был готов немедленно съехать с «Орла», затем, обратившись к Македонтов[ич]у сказал, что он его также не хвалит, а мне объявил, что я арестовываюсь за неисполнение приказания, ибо я должен был отваливать от госпитального судна сейчас же, как начнут спускать флаг. Хотя я получил только одно приказание привезти Гирса, а относительно спуска флага не было даже и намека, однако я промолчал и, приложив руку к козырьку, сказал: «Есть», уж больно мне улыбалась перспектива отдохнуть, хотя бы и под арестом. Получив разрешение идти я немедленно отнес саблю в каюту старшего офицера и, бросившись в койку, проспал до 6 часов вечера с перерывом для обеда. Давно уже я не отдыхал так сладко. Теперь, в ночь под Рождество, сиречь в сочельник, сижу у себя в каюте, пишу дневник, пью чай, словом чувствую себя вполне по-праздничному и не только не чувствую никакой тяжести этого ареста, но даже возбуждаю всеобщую зависть.

В это время, когда я спал, мы снялись с якоря, и я проснулся уже в океане. С нами идет «Светлана» и миноносцы «Бедовый» и «Бодрый», которых мы встретили уже по выходе нашем из залива.

25 Декабря. Индейский океан

Часов в 9 утра вошел ко мне Арамис и выразил удивление, увидев меня в койке, т. е. не исполняющим служебные обязанности, так как должен был стоять на вахте. На мое замечание, что я сижу под арестом, он возразил, что я и не думаю быть арестованным. Все это было сказано тоном грубее обыкновенного, ибо вообще-то тон Арамиса редко принимает интонацию, необходимую для простой хотя бы вежливости. Причину сегодняшней экстраординарной грубости я скоро узнал: оказалось, что когда утром сегодня командир узнал о том, что я вчера просидел под арестом, то вставил Арамису фитиль за то, что тот допустил это без приказа, а приказа не последовало от того, что он, командир, не сажал меня под арест, а слова его «я вас арестую» были лишь предупреждением на следующий раз.

Я конечно, как только Арамис вышел, оделся и вступил на вахту. Тем дело и кончилось. Днем был салют по случаю дня рождения Алексея Александровича[90]. За обедом комиссия превзошла сама себя: о консервах не было ни слуху, ни духу. К моему удивлению за столом не было драки. Даже Шупинский скромничал. По крайней мере, когда я спустился в 1/2 1-го с вахты, увидел его вполне трезвым. Такому трезвенному настроению способствовала сильно жара, которая сегодня прямо-таки невыносимая. Кроме того, обостряющиеся все более и более отношения между кают-компанией и старшим офицером как-то скверно действуют на общее настроение, и сегодняшний день прошел далеко не так оживленно, как это можно было бы предположить. Все рано разошлись спать.

26 Декабря. Там же

Все идем. Вечером пришли на траверз бухты Nossi-Bé, и даже видели долгое время прожектор сторожевого миноносца из отряда Фелькерзама. Адмирал не решился в темноте входить в бухту и становиться между массою судов на якорь по диспозиции, и поэтому пока мы будем идти малым ходом дальше и ночью повернем обратно с расчетом войти в Nossi-Bé утром.

27 Декабря. Nosi-Bé (так в рукописи. – К.Н.)

В 10-м часу утра мы подходили уже к стоянке Фелькерзама. Чудное утро. Штиль полный. Давно уже видна филькинская эскадра, стоящая с многочисленными транспортами под самым берегом, который довольно высокой горой поднимался прямо от воды. Еще задолго до нашего прибытия вышел нам навстречу французский миноносец, держа сигнал «добро пожаловать». Дойдя до эскадры, он повернул обратно и пошел на траверз Адмирала. Нечего и говорить, что все, кто только мог, выползли наверх. Подойдя к эскадре Фелькерзама, транспорты, идущие в левой колонне, взяли влево, а мы, пройдя передние корабли в стройном порядке, стали поворачивать вдоль эскадры и прорезая корму какого-то угольщика-немца становиться по очереди на якорь в указанных вышками местах впереди первой линии Фелькерзамовской эскадры. Маневр был проделан замечательно, точно и красиво. На рейде, кроме филькинской эскадры, кстати сказать, подкрасившейся и начистившейся к нашему приходу, а потому очень блестящей на вид, стоит масса транспортов, между которыми 5 добровольцев[91]. Кроме того, тут же стоит французский крейсерок, носящий должно быть, судя по своему дряхлому виду, название «дедушки французского флота».

Берега бухты замечательно красивы, довольно высокие горы сплошь покрыты богатейшею растительностью, среди которой, благодаря нашей близости от берега, можно простым глазом различать то тут, то там громадные пальмы. В особенности красива немецкая фактория, ослепительно белая, выглядывающая из гущи пальм и других каких-то деревьев на самом берегу моря. Левее ее небольшой красный пригорок облепила своими хижинками туземная деревушка, а левее деревушки сквозь зелень виднеются белые домики небольшого городка Nielwille.

После обеда с «Сисоя» привезли почту. Какое же было мое разочарование, когда после такого долгого томительного ожидания вестей, я не получил ни одного письма, ибо это была почти исключительно адресованная через Главный Морской штаб, а не через Гинсбурга, как адресуют мне. Многие не получившие почты по той же самой причине посылали на голову несчастного Гинсбурга всевозможные далеко не лестные пожелания, от которых, если бы они исполнились, ему конечно не поздоровилось. Но так как этого, очевидно, не случилось, то он, наверное, и до сих пор благодушествует себе в Париже не думая, конечно, о том, как мы все жаждем вестей с родины. Ну, черт с ним, когда-нибудь будем торжествовать мы, а получающие через Штаб плакать. Кроме писем, получилось несколько номеров «Котлина» и «Либавского Вестника». Несмотря на то, что эти газеты были от начала Октября, на них набросились, буквально, как дикие звери, смакуя и комментируя на все лады старые новости.

Кроме новостей газетных, появилось масса, если так можно выразиться, изустных, привозимых офицерами с судов эскадры. Но так как их масса, в большинстве случаев противоречащих друг другу, и, кроме того, что самое важное, я хочу спать, то обхожу этот вопрос молчанием. Сегодня заболел [и] Модзалевский и Славянский[92] и отправились на белый «Орел». Офицеров у нас остается все меньше и меньше, взять других неоткуда, а работы не только не убавляется, но еще и прибавляется.

28 Декабря. Nossi-Bé

Сегодня был сигнал адмирала: «Ежедневно с 6 часов утра до 11 часов дня больных и слабых отправлять гулять на берег с доктором». Был совет наших обоих докторов, на котором решено к числу слабых причислить меня и Сакеллари. Конечно, ни я, ни он ничего не имели против этого. Командир охотно согласился отпускать нас по очереди с условием, что мы будем наблюдать за командой. Завтра моя очередь.

29 Декабря. Там же

Утром рано, в 6 ч. меня разбудили. Когда я поднялся наверх, команда была уже в сборе и все готово к отправлению. К 7-ми часам баркас на буксире парового катера доставил нас на берег.

Чтобы для команды было меньше соблазна, мы с Николаем Македоновичем решили идти гулять в лес, а не останавливаться в городе. Так мы и сделали.

Город Hell-Ville (так в рукописи. – К.Н.) крошечный городок с десятком – другим европейских домов не представляет из себя ничего примечательного. Есть церковь, дом губернатора, почта, местная полицейская часть и наконец жалкий кафе, называющийся громко «Caféde Paris». Все эти здания с небольшим числом магазинов расположены на одной улице. Дальше идут уже жалкие лавчонки индусов (торговцы здесь почти исключительно индусы) и, наконец, окраины города состоят из негритянских домиков, построенных из бамбука. Население города, за исключением торговцев-индусов и горсточки белых, состоит исключительно из негров.

Выйдя за город, мы сразу очутились в чудном тропическом лесу, наполненном гамом и криком всевозможных птиц. Матросы, не бывшие на берегу с самого Кронштадта, радовались как дети, останавливались перед каждым невидимым ими доселе деревом и закидывали нас вопросами, на которые мы по возможности давали ответы и разъяснения. Пройдя верст 7–8 мы сделали привал и, отдохнув немного, тронулись в обратный путь. К 12 часам дня мы были уже на корабле. У «Орла» в это время стоял пароход «Hercoules» под Норвежским флагом, погрузка угля была уже в полном разгаре. Сейчас же после обеда пришлось стать на погрузку, причем я так устал после прогулки (с непривычки отмахать верст 15), что еле выстоял свое время.

Сегодня рано утром на «Бородино» задохлось двое трюмных, полезших в отсеки, не приняв мер предосторожности. В 4 часа дня тела умерших подали на миноносец, который отвез их в море и похоронил.

Пришел «Урал».

30-го Декабря

Погрузка угля продолжается до 6 часов вечера. В 6 часов вечера пароход отошел от борта и мы вздохнули облегченно. Опять несчастье: на «Урале» упавшим темберлеем[93] убило на месте прапорщика по механической части Попова[94] и тяжело ранило лейтенанта Евдокимова[95]. Похороны завтра. Я назначен на катер отвезти гроб с телом прапорщика с «Урала» на берег.

Этого Попова я знал, когда мне было лет 14–15. Будучи еще реалистом, ехали мы с братом по Волге и познакомились на пароходе с сыном командира этого парохода, который ехал держать экзамен в Морское Инженерное Училище. Мы превесело провели время и расстались друзьями. После этого я его видел только раз мельком, спустя несколько лет. Я был уже кадетом в плавании, в каком-то порту встретились мы с отрядом судов Морск[ого] Инженерного Училища. Гуляя по берегу, я встретил несколько человек инженеров; лицо одного из них показалось мне знакомым и, вглядевшись в него, я узнал Попова. Но он, очевидно, меня не узнал, и мы разошлись. С тех пор я его не встречал. После этого стороной до меня дошло, что из училища его выгнали. Этим и объясняется, что он теперь прапорщик, а не инженер-механик. Очевидно [он] после объявления войны держал экзамен на прапорщика и поступил на службу. Вот она судьба. Думал ли я тогда, на пароходе, будучи еще реалистом, беседуя с злополучным Поповым, что когда-нибудь мне придется везти его бездыханное тело, да еще на Мадагаскаре!

31 Декабря. Nossi-Bé

Утром я, Щербачев, Можжухин и капитан[96] поехали на берег. Гуляли также все вместе, причем капитан был очень мил и нисколько не напоминал того страшного командира, которого мы привыкли видеть на корабле, беснующимся и трясущимся от ярости при всяком пустяке. Бедняга, не бывши на берегу с Кронштадта, радовался как дитя и болтал без умолку. Погуляв в лесу и по городу, мы зашли в кафешку, и выпив какой-то воды с гренадином[97] и со льдом, вернулись на судно. На корабле уже готовили катер под похороны. Буртики на нем полированы, медяшки отдраивались, внутри красилось все белой краской, весла и люки были уже вымыты.

В половине 3-го за ним пришел паровой катер с «Бородино» и повел на буксире на «Урал».

Подойдя к «Уралу» я вышел наверх, и явившись к старшему офицеру, получил инструкции.

Едва я успел спуститься в катер, как на палубе «Урала» послышалось церковное пение. Панихида кончилась и гроб выносили. Подойдя под стрелу, на которой должны были подать мне на катер гроб, я стал ждать. Минут через пять на стреле уже качался как какой-нибудь ящик солонины, белый гроб с прибитой на крышке треуголкой. С переднего и заднего конца его завели оттяжки, которые подали на катер. Точь-в-точь как у нас шлюпки спускают. После этого стрелу начали понемногу потравливать, пока гроб не опустился в катер. Как только я принял этот редкий груз, сейчас же приспустил до половины свой флаг и, освободивши гроб от строп, покрыл его большим Андреевским флагом. Все готово. Бородинский катер дал малый ход вперед, и мы тронулись. С «Урала» грянул выстрел. Погребальный салют из 3-х выстрелов с долгими промежутками. На судах, мимо которых мы проходили, команда стояла во фронт и музыка играла «Коль Славен».

Подойдя к пристани, я застал уже там массу народа. Стояла под ружьем полурота гвардейцев с «Александра III». Толпилось много офицеров с других судов; тут же стоял Губернатор, командир [французской канонерской] лодки «Capricorne»[98] и еще каких-то два или три француза. За нашими гвардейцами французские матросы стали с носилками и какой-то еще колымагой. За ними виднелись два белых креста деревянных, один более или менее приличный, а другой попроще. Я недоумевал, зачем два креста. Может быть, сделали на выбор, какой больше понравится. Вскоре мое недоумение разрешилось, когда вынесли гроб, привезенный мною, я вышел за ним, приказав катеру отойти в сторону, чтобы не мешать приставать паровому катеру, шедшему за мной и на котором, как я думал, был Рожественский. Каково же было мое удивление, когда по приходе этого катера полурота взяла на караул, музыка заиграла «коль славен», из этого катера вынесли второй гроб. Оказалось, что сегодня утром, опять-таки на «Урале», умер матрос от солнечного удара. Через несколько минут подъехал Рожественский, вышел на пристань, подошел к Губернатору и другим французам и поблагодарив их за внимание, уехал. Остались Фелькерзам и Энквист[99]. Гробы положили один на колымагу; другой на носилки, которые понесли французские матросы и шествие тронулось. В толпе офицеров несли на носилках вроде палантинов, но без верха, 3-х дам-француженок. Очевидно жены местных аристократов, которые тоже пожелали проводить покойников.

Посреди дороги случился инцидент, могущий кончиться печально, но к счастью все обошлось благополучно. Быки, запряженные в арбу, испугались музыки, и один из них, вырвавшись из ярма, стремглав бросился прямо в толпу и врезался в полуроту. Как он никого не поранил своими рожищами, я понять не могу; пролетев сквозь всю полуроту, он понесся дальше, никем не задерживаемый, потому что все живое при его приближении пряталось кто куда, и скоро скрылся из виду. Другой же бык страшно бился в ярме, стараясь вырваться, но ему, к счастью не удалось, а справиться одному с тяжелой арбой ему было не под силу. Наконец, кто-то догадался и остановил музыку. Кладбище, находящееся сейчас же за городом, очень маленькое и бедное, но производит хорошее впечатление, настолько насколько вообще кладбище может производить хорошее впечатление. Это происходит благодаря тому, что оно расположено прямо в тропическом лесу и громадные деревья спускают свои в ветви прямо над могилами.

После очень короткой службы (а короткая она была, видите ли потому, что было очень жарко, да кроме того в этих местах вечером очень опасно снимать шляпу: можно заболеть лихорадкой), гробы были опущены в могилы при троекратном ружейном залпе. Где только нет могил русских моряков. Появились они и в Nossi-Bé.

На обратном пути веселый марш огласил улицы Nielwille и приводил в восторг негрепуров, бежавших за музыкой и глядевших на все с разинутыми ртами и вытаращенными белками.

Офицерство, конечно, набилось в кафешку, выпить чего-нибудь холодненького.

К ужину вернулись на корабль.

Пришел «Терек».

Под встречу Нового Года кают-компанию убрали пальмовыми листьями и всевозможными видами тропической растительности. Об этом позаботился Федор Петрович [Шамшев], привезший все это с берега на шестерке. Когда же постлали еще и ковер, то наша кают-компания приняла вид прямо царской.

1 Января 1905 г. Nossi-Bé

Вот и Новый Год! Что-то он нам принесет!

Встреча Нового Г ода началась у нас великолепно. Был командир, который и провозгласил в полночь тост за кают-компанию и поздравил с Новым Г од ом. Вслед за тем бак, т. е. мичмана, поднялись один за другим и, подходя к командиру, чокались с ним и поздравляли с Новым Годом. Затем, не подходя к Арамису, возвращались на свои места. Это была небольшая демонстрация против старшего офицера. Все шло великолепно, пока не напился Шупинский. Тут уже загорелся у него спор с старшим доктором, который кончился в конце концов ссорой. Когда же Шупинский до того дошел, что опрокинул играющий граммофон на стол и начал ругаться абсолютно со всеми, мне стало до того противно, что я ушел из кают-компании и лег спать.

Весь фасон был испорчен.

Сегодня я не преминул сказать ему об этом. Впрочем он и без того ходил, как в воду опущенный. Видно и ему самому совестно за свой вчерашний поступок.

Вечером поехали на берег. В кафешке составилась пулька, и я до 6 часов вечера с удовольствием сыграл в винт[100].

Поговаривают, что простоим здесь очень долго в ожидании «Олега» и «Изумруда», которые только 28-го Декабря вышли из Порт-Саида.

2 Января. Там же

После обеда был опять на берегу Nielwille начинает надоедать.

3 Января

Сегодня утром проверка десантного расписания и посадка людей в шлюпки. Командир, конечно, галдел, как зарезанный. Попадало сильно Арамису, который только пыхтел в ответ и старался держаться от командира на приличной дистанции.

Сегодня на ночь иду в дозор на миноноске.

5 Января

Вчера был у нас знаменательный день. Вечером, неожиданно, когда мы уже сидели за ужином, появился громадный пакет с почтой. Наконец-то получилась Гинсбургская почта! При появлении пакета, в кают-компании произошло что-то в высшей степени небывалое. Свежий человек, попавший в это время туда, мог бы смело подумать, что по какой-нибудь неизвестной причине все офицеры сошли с ума. Адский дикий рев, который заглушил бы залп 12[-дюймовой] башни, продолжался по крайней мере минут 10, пока не появился старший офицер, без которого нельзя распечатать почту. Все сейчас бросились к пакету и таскали его из угла в угол, неизвестно чего ради. Наконец явился и старший офицер, привлеченный очевидно дикими криками восторга. Вскрыт первый пакет, и из него аппетитно выглянули ряды плотно собранных, как бы спрессованных писем. Начали выкликать фамилии, но это было совершенно лишнее, так как каждый, вперив горящий взор в магическую пачку, заранее узнавал знакомый почерк, и письмо буквально вырывалось из рук Арамиса. На целую пачку «Нового Времени» никто не обратил внимания.

Наконец, письма розданы. На мою долю досталось 20 писем. Я еще никогда в жизни не получал сразу такую массу. Да и шутка сказать, 3 месяца не имелось ни строчки ниоткуда. Вслед за тем наступило молчание. Все углубились в чтение. До ужина почти никто не притронулся. Когда письма были прочитаны и перечитаны, общее внимание перешло на газеты. Решено, во избежание трепки и расхватывания, сшивать по несколько газет вместе и тогда уже читать. Эту работу, т. е. сшивание, а не чтение, взял на себя маленький доктор и удалившись в каюту обер-аудитора[101], чтобы никто ему не мешал, принялся с помощью фельдшера сортировать и сшивать газеты. Часам к 9 весь стол кают-компании был завален ими. Почти все были в сборе и с редким вниманием читали знаменитую статью Кладо, наделавшую столько шуму[102]. По окончании чтения этой статьи все пришли в такой восторг, что тут же решено было послать Кладо приветственную телеграмму, которая тут была составлена и одобрена всеобщей цензурой[103]. После этой статьи не хотелось как-то другое, чтобы не портить впечатления, и мы долго еще беседовали все на ту же тему, возмущаясь аресту Кладо за такую статью, и восхищаясь тем, что попало по морде (специальное выражение) нашему министерству и в особенности г[осподам] дипломатам. Было около 2-х часов ночи, когда я лег спать. Улегшись в койку, достал было все письма, чтобы снова перечитать их, но не выдержал и заснул, как убитый.

С утра сегодня началась погрузка угля, которая кончена к 12 часам дня, так как надо было принять только 200 тонн. После обеда поехали на берег. Я, Саткевич[104], Сакеллари, Зотов[105] (старший штурман с «Суворова») сели играть в винт. Сегодня везло мне адски, и обыграл всех троих, но так как играли по очень маленькой, то выиграл всего около 12 франков.

Вечером чувствую себя очень скверно: болит голова и колоссальная слабость во всем теле. Должно быть, напекло сегодня голову во время погрузки угля.

Nossi-Bé 9 Января

До сих пор торчим в этой дыре и когда уйдем – Аллах ведает. Почти каждый день ездим на берег, где играем в винт. Некоторые не без успеха прохаживаются по макашону[106]. Раза два переметывался и я. В первый раз выиграл около 4-х фунтов, а во второй не сделал ничего. С каждым днем игра в макао все увеличивается. Теперь играют уже на 4–5-ти столиках, причем трудно протискаться к столу – до того он бывает окружен игроками. Сплошь да рядом выигрыши и проигрыши доходят до суммы в несколько тысяч франков.

Вчера был назначен на погрузку угля на «Корею». Поехал в 6 часов утра. К этому же времени туда прибыла команда с других броненосцев (всего 8 кораблей, считая «Нахимова»), с каждого также по офицеру. Таким образом, нас оказалось 4 мичмана и 4 прапорщика [плюс] старший офицер «Наварина», капитан 2-го ранга Дуркин[107], наблюдающий за погрузкой. Погрузка была скверная, благодаря неудобству из-за заполнения ям и трюмов, где приходилось все время разгребать уголь, чтобы было место, куда его сыпать. Несмотря на это, я с удовольствием провел на «Корее» целые сутки. Это станет вполне понятно, если принять во внимание почти безвыездное пребывание на «Орле» в продолжение 8-ми месяцев. Совершенно другая обстановка, другие люди, уютная кают-компания. Словом, в часы отдыха чувствуешь себя пассажиром, а не одним из членов судового состава.

Встретил там двух прапорщиков, призванных из Каспийского моря. Один из них знал Леву и папу и часто бывал в Петровске и Шуре, нашлись общие знакомые, и мы оба с удовольствием перенеслись далеко отсюда в обстановку, не имеющую ничего общего с настоящей.

Утром сегодня, приехавший с «Суворова» мичман рассказал, что на «Малайке» ночью был бунт команды. Побили командира и ранили помощника. Адмирал приказал рассадить всю команду по карцерам эскадры и в случае нашего ухода до высадки им положенного срока, выбросить их на берег.

Наступило дождливое время года. Уже несколько дней почти не переставая идет дождь, достигающий временами такого размера, что человек, попавший под него, в один момент промокает до нитки. Впечатление такое, как будто с неба льют воду ведрами. Адмирал не преминул воспользоваться таким обилием пресной воды, тем более, что она ничего не стоит, и приказал собирать дождевую воду в тент. Если не ошибаюсь, «Наварин» в одну ночь получил таким образом около 20 тонн воды. В общем, эта погода навевает тоску и если она продолжится два месяца, как предсказывают, то мы положительно заболеем сплином (конечно, при условии, что мы будем торчать здесь эти два месяца без учений).

10 Января

Сегодня получены два очень интересных приказа Адмирала. В первом из них сообщается о мерах, предпринятых против нас японцами. Во-первых, в Зондском архипелаге находится крейсерская эскадра с миноносцами и купленными в Англии и Америке подводными лодками[108]. Во-вторых, здесь же (очевидно, на Сейшельских островах, ибо они принадлежат англичанам) находятся разведочные японские суда, которые сносятся по телеграфу со своими агентами в Таматаве и даже здесь в Hell Vill’e.

Наконец, в этом же приказе сообщается, что вчера на пароходе «Messagerie Maritime» прибыл сюда тип, говорящий по-русски, блондин с длинными волосами. Он высадился на берег и вошел в какие то сношения с поставщиком эскадры. Ввиду этого адмирал категорически воспрещает впуск на суда кого бы то ни было и предписывает строжайшую бдительность, как днем, так и ночью.

Второй приказ разбирает вероятнейшее положение вещей в бою и согласно с этим предписывает некоторые, конечно общие, инструкции. Адмирал говорит, что японцы, обладая большим ходом, будут держаться на дальней дистанции, ибо к такой силе, которую мы представляем в данный момент, приближаться им не выгодно. В этом же приказе строжайше предписывается беречь снаряды и стрелять, по возможности, только наверняка. О глубокой разумности последнего приказания нечего и говорить, ибо это наше больное место, ограниченность снарядов, пополнять их будет негде до прихода во Владивосток (на транспортах только один комплект), а до прихода туда может быть несколько боев.

Сегодня вечером все офицеры были приглашены к командиру для совещания. Разбирали различные вопросы по всем специальностям относительно мер, которые должны быть приняты в бою. Образцом служил циркуляр комиссии, собравшейся во Владивостоке под председательством Скрыдлова[109], после боя 1-го августа. Хотя там разбирались меры, применяемые к крейсерам «Россия», «Громобой» и «Богатырь» относительно их артиллерии, а также слабых мест, но все-таки этот циркуляр принес нам большую пользу, показав способ защиты различных предметов, имеемых на каждом военном корабле. На нашем совете решено ежедневно на день защищать прожектора угольными мешками и койками, спускать сигнальные фонари Степанова, Ратьера и т. д.; койками же будет защищена и боевая рубка и верхние динамо-машины. По медицинской части предписано иметь 42 ящика с перевязочными средствами во всех местах, где могут быть раненые. Таким образом, легко раненые, вместо того, чтобы идти в операционный пункт и отвлекать докторов от тяжело раненых, будут перевязываться на месте санитарами и возвращаться в строй.

Относительно шлюпок решено: иметь в рострах баркасы и полубаркасы, наполненные водой; мелочь будет выброшена за борт. Шлюпбалки будут повалены, а катера до боя [будут] находиться на срезе, а при начале боя [будут] сброшены за борт. Кроме этих существенных вопросов, разбирали множество мелких, как например, относительно снабжения команды водой, об офицерских вещах и т. д.

Эти два приказа и сегодняшний совет приподняли общее настроение и в кают-компании, по возвращении от командира, начались шумные дебаты. Все эти приготовления указывают на скорый поход. Давно пора, а то застоялись уже здесь.

Вчера, вернувшись с «Кореи», нашел у себя в ящике маленький крестик, с изображением распятого Спасителя, выточенный из какого-то белого камня. Оказалось, что этот крестик, один из многих присланных на эскадру иерусалимским патриархом и освященных на Гробе Господнем. На каждый броненосец пришлось по 25 крестов на команду и по 6 на офицеров. Офицерские крестики разыгрывались по жребию, и один из них достался мне, командные уже решено разместить по кораблю в местах наиболее подходящих, как-то: в башнях, батареях, боевой рубке, машине и т. д.

14 января

Вчера, в 8 часов утра снялись с якоря все броненосцы и крейсера: «Алмаз», «Дмитрий Донской» и «Аврора». Вышли в океан для практической стрельбы, стрельба была неважная, зато показала недостатки боевой организации корабля. Так, например, в кормовом каземате, где я находился со своими комендорами, вследствие засыпки моей батареи углем, целик и расстояния получались сразу из трех мест и совершенно отлично друг от друга. Неудивительно поэтому, что снаряды ложились очень далеко от щита, ибо ни я, ни комендоры не знали чему верить: циферблату, переговорной трубе из рубки или носовой передаче?

Хорошо стрелял «Ослябя», который получил сигналом благодарность адмирала. Ну, да и то взять, что у нас не было ни одной практической стрельбы с самого [начала] существования «Орла».

К 7 часам вечера вернулись в Nosi-Bé и стали на якорь по новой диспозиции. Мы стоим теперь на месте «Донского». Сегодня с раннего утра погрузка угля баркасами, почему именно баркасами, у нас объясняется тем, что подозрительный тип, прибывший на «Messagerie Maritime» объехал 3-х или 4-х немецких угольщиков, почему адмирал боится швартовать немцев у борта военного корабля. Благодаря этому и погрузили за весь день 58 тонн.

На днях среди Нахимовской команды было сильное брожение, смахивающее если не на бунт, то во всяком случае на демонстрацию. Причина та, что команда «Нахимова» с самой России не ела хлеб (только сухари) и свежего мяса. В первом случае не виноват никто, т. к. на «Нахимове» нет хлебопекарни, а во втором бесспорно виноват командир[110], который не хотел брать на борт быков, ожидая специального по этому вопросу приказа адмирала, когда же «Нахимов» пришел сюда, то «Киев» предлагал командиру его присылать к нему хлебопеков, т. к. на «Киеве» имеется хлебопекарня. На это командир «Нахимова» ответил, что каждую минуту эскадра может сняться с якоря, и он останется без 4-х человек команды. И Нахимовская команда продолжала есть сухари. Результатом всего этого вышло то, что в один прекрасный день она стала во фронт и, вызвав командира и ревизора, начала требовать хлеба. Вызванный наверх караул не вышел. Говорят даже, что команда кричала: «За борт командира и ревизора». Чем удалось успокоить команду, я не знаю. После этого появился приказ адмирала, который начинается так: «Среди верных царских слуг, на крейсере 1 ранга «Нахимов» появились холуи японские…». Затем адмирал говорит, что когда будут найдены зачинщики, с ними будет поступлено по всей строгости закона, а пока предписываю командиру «Нахимова» арестовать всех ротных командиров, а 4-х фельдфебелей сместить на оклад матросов 2-й статьи.

Факт этот, бесспорно, очень грустный сам по себе, наводит на еще более грустные размышления; хорошо еще, что дело кончилось так благополучно, а повторись оно еще раз – Бог знает, чем еще оно кончится. Дело может дойти до того, что прямо страшно и подумать, а такие ли лишения предстоит нам вытерпеть впереди? Теперь только начинаешь понимать, как тщательно надо было выбирать командиров на нашу эскадру, и к сожалению приходишь к заключению, что есть в нашей эскадре командиры, которые оставляют желать многого.

Однако возмездие не замедлит проявиться над нахимовской командой даже до нахождения виновных и оттуда, откуда совсем оно не ожидалось. Во время хода, вчера, когда эскадра шла на стрельбу, с «Нахимова» упал за борт матрос и, несмотря на принятые энергичные меры к спасению, утонул. Как знать, может быть это и был один из зачинщиков?

16 января

В 9 час. 43 мин. утра на эскадренном броненосце «Орел» пятью поросятами стало больше – родила свинья. Целым обществом ходили смотреть на молодое поколение и еле пробились сквозь толпу матросов. Матросов масса. Мерзость ужасная.

17 Января

В 6 час. утра отправился с командой на пароход «Acilia» грузить в баркасы уголь. Я знал, что негры торгуют водкой и продают ее команде, а потому все время принимал самые строгие меры, чтобы не случилось сегодня того же, что было вчера (у Сакеллари было масса пьяных матросов и пароходное начальство обвинило их, что они якобы напились ихним вином, украв его из ахтерлюка). Поэтому я не подпускаю близко к борту ни одного негра. Но видно уже судьба моя была такова, что должны были сегодня напиться матросы. Выждав момент, когда я сошел в кают-компанию, чтобы пообедать, несколько мерзавцев купили-таки какую-то сногсшибательную жидкость. Жидкость действительно была сногсшибательная, т. к. не успел я пообедать, как мне доложили, что есть один пьяный матрос.

Я немедленно пошел на ют и, действительно, в баркасе увидел клевавшую носом фигуру. Последовало приказание обыскать его и одна за другой извлеклись из его пазухи 3 бутылки с какой-то подозрительной жидкостью. Очевидно, он вез это на броненосец для чего и забрался в баркас. Я приказал исполнить его желание, т. е. отвезти его на броненосец и сдать вахтенному начальнику вместе с бутылками. После этого все как будто шло спокойно. Но именно как будто; когда в 5 часов я стал собираться обратно, и вся команда вылезла из трюмов, из нее стали выделяться типики, еле стоявшие на ногах. Нос парохода был страшно высок от воды, спускаться пришлось по штормтрапу, и к тому же, баркас бросало на крупной зыби так, что трезвому было трудно садиться, а не то, что пьяному.

Что мне было делать? Тут вдруг пришла мне гениальная мысль, я приказал унтер-офицеру обвязывать пьяных беседочным узлом и спускать их на баркас, как мешки, Таким образом, благополучно были спущены двое. Третий, некто Племьянов, совался все это время помогать и смешил команду, а меня приводил в бешенство. Наконец я добрался и до него. Но тут он вдруг заартачился и стал сопротивляться вязавшим его людям. Я был взбешен до того, что весь дрожал, и мне стало невероятных усилий сдержаться, чтобы не избить его тут же. Я подошел к нему вплотную и крикнул ему: «Если ты не перестанешь артачиться е… т… м… (в рукописи вымарано. – К.Н.), то я тебя выброшу за борт»! Видно, тон мой был очень решительный и, действительно, в эту минуту я готов был убить его, потому что он сразу замолчал, затем заплакал, опустился на одно колено и сказал: «За борт? Бросайте! Что ж бросайте! Что наша жизнь – тьфу!». Затем вдруг пришел в ярость и стал сыпать такими проклятиями и ругательствами, что волос дыбом становился. Я дал знак спускать его.

Когда он очутился в баркасе и освободился от конца, то схватил громадный пустой анкерок и пустил его в унтер-офицера, но тот увернулся, и анкерок попал в другого пьяного, лежащего пластом на дне баркаса. Этот только приподнял голову и промычал что-то в ответ, а удар был такой, что мог сшибить с ног геркулеса. Видя, что дело заходит далеко, я приказал баркасному унтер-офицеру связать его по рукам и ногам. Когда Прокопенко подошел к нему с ворсой в руках, сидевший с ним рядом машинист вырвал у него из рук ворсу. В баркасе никто не пошевелился, чтобы помочь Прокопенко, которой остановился в нерешительности. А Племьянов уже открыто бранил меня матерными словами, честил командира, честил весь флот. Положение мое было незавидное. А тут еще на мостике собрались пароходные офицеры и с любопытством смотрели, что будет дальше. Надо было принять самые решительные меры.

Меня опять осенила гениальная мысль. Я воспользовался антагонизмом [между] машинной и строевой командами, и т. к. Племьянов был строевой, то я быстро выбрал из остающейся на пароходе машинной команды 4 человек и приказал им немедленно во что бы то ни стало связать Племьянова и положить его под банки, машинисты быстро спустились в баркас, и повалив Племьянова, скрутили ему назад руки, связали их, затем ноги и бросили его под банки, откуда все еще продолжала литься ужасная ругань. Чтобы не подвергаться оскорблениям пьяного матроса, я переменил свое первоначальное намерение сесть в баркас и приказал паровому катеру подать к трапу, затем взяв на буксир баркас, я вернулся на броненосец.

Едва я вышел из катера, как приказано было снова подать катер к трапу, и в него сел командир, отправившийся затем на белый «Орел». Оказалось, что он серьезно заболел в предыдущую ночь, и взамен его пока назначается на завтра (завтра идем в море на стрельбу) Клапье-де-Колонг[111]. В то время как командир садился и отваливал, из баркаса неслась ругань моего Племьянова. Командир только морщился. После командира попало бедному Гирсу. Он стоял на вахте и приказал вынести Племьянова на бак, а тот, услышав это приказание, начал изощряться в ругани над Гирсом.

Завтра подаю рапорт командиру о всем происшедшем. Гире делает то же самое. Это может очень скверно кончиться для Племьянова, но что же делать. Надо же когда-нибудь положить конец таким безобразиям, а то скоро у нас команда превратится в разбойников с большой дороги и будет на офицеров бросаться с ножом.

18 января

Ходили сегодня на стрельбу, сошла удачнее первой, несмотря на то, что погода была скверная: дождь, туман, и на крупной зыби броненосец качало. Мы все в восторге от нового командира. У Колонга спокойствия непочатый край, а мы так отвыкли от спокойных ходовых вахт, благодаря нашему командиру, что прямо было приятно стоять вахту. Он смело прибавлял и убавлял от 10 до 15 оборотов, и несмотря на это не только место наше почти все время сохранялось не хуже, но даже лучше, чем когда Юнг канителил с одним или двумя оборотами, нагоняя или отставая от переднего мателота в продолжение целой вахты. Положим, когда сегодня с 80 оборотов Колонг перешел сразу на малый ход, «Бородино» чуть не въехало нам в корму, и был момент, когда катастрофа казалась неизбежной, но зато он так спокойно сказал: «Самый полный ход вперед», что прямо любо на него смотреть. «Бородино» успел положить руля и отойти чуть влево, а мы вылетели вперед.

Завтра опять с утра на стрельбу.

19 января

Ходили на стрельбу. Стреляли еще лучше, чем вчера.

20 января

Пришел «Messagerie Maritime», привез почту. Получил 4 письма. Целый день провел на «Суворове» на дежурстве.

22 января

Вернулся с «Орла» командир.

23 января

Были на берегу. Начинаем совершенно чувствовать себя здесь, как дома. Перед губернаторским домом играла музыка, привлекшая гораздо больше негров, нежели офицеров, которые играли в кафешке в карты. День закончился инцидентом. Пьяный матрос с госпитального «Орла» побил прапорщика по механической части с «Урала», причем, разбил ему в кровь всю физиономию. Прапорщик был в форме с погонами, это обстоятельство наводит на грустное размышление. Значит, никто из нас не гарантирован от такого инцидента, ибо, очевидно, офицерская форма не производит на матросов никакого впечатления. Придется ходить с револьвером. Когда же, наконец, будет положен этому конец. Говорят, что виновника не удалось задержать, т. к. он удрал, но зато задержали его товарища, через которого, очевидно, удастся добраться и до героя.

24-го января

Ночью вернулся с «Суворова» Шупинский, бывший дежурным, и рассказал следующий случай. Наш дежурный катер был подан к суворовскому трапу, чтобы отвезти старшего флаг-офицера Свенторжецкого[112] на белый «Орел». Сей гробокопатель (как называет Кладо штабных) с важностью проследовал на катер, не только не подав руки Шупинскому, но даже не ответив на отданную честь.

Затем между ними произошел следующий диалог: Шупинский, прикладывая руку к козырьку: «Куда прикажете везти? – «Нагоспитальный "Орел"» – «Разрешите отваливать?» – «Отваливайте».

Шупинский (рулевому): «Заболотный, отваливай на “Орел”».

Свенторжецкий (указывая на штурвал Шупинскому): «На руль, пожалуйста».

Шупинский опешил и переспросил: «Что-о?».

Свенторжецкий: «На руль».

Шупинский: «Нет, на руль я не встану».

Свенторжецкий: «Тогда к трапу».

Шупинский: «Заболотный, к трапу».

Свенторжецкий (после того, как катер снова пристал к трапу): «Можете быть свободными», и после этого отправился на «Орел» один. Шупинский вышел наверх и доложил о всем происшедшем стоявшему тут флаг-капитану, на что тот ответил: «Разберем, разберем».

После этого «Суворов» разделился на два лагеря. Одни, преимущественно штабные, стояли на стороне Свенторжецкого, судовые офицеры – сочувствовали Шупинскому. После этого, вахтенные флаг-офицеры стали делать относительно Шупинского прямо-таки гадости, вызывая его ежеминутно наверх и задавая идиотские вопросы, в роде следующего: «У Вас какой дежурный катер № 1 или № 2, и т. д.». В конце концов, чтобы не бегать взад и вперед, бедный Андрей Павлович принужден был сесть в штурманскую рубку, тут же наверху и сидеть там все время. В заключение всего, Андрей Павлович был отпущен домой в половине 1-го ночи, тогда как дежурный катер с «Нахимова» уволен в 6 часов вечера.

Когда об этом узнали у нас, в кают-компании поднялись шумные толки по поводу зазнавшихся штабных гробокопателей, причем на их головы сыпалось немало проклятий и ругани за действительно гадкий поступок. Начали судить, что делать – решено, в конце концов, послать Свенторжецкому письмо, в котором от лица всей кают-компании показать ему всю некрасивую сторону его поступка и выразить свое порицание. В 2 часа дня уже был получен приказ. Очевидно, Свенторжецкий поставил адмирала на свою точку зрения, ибо приказ гласит, что «мичман Шупинский, находящийся при руле парового катера» и т. д. Кончается приказ так: «Снисходя к молодости Мичмана Шупинского, не предаю его на этот раз суду, а предписываю арестовать на 7 суток с приставлением часового».

С этим же приказом прислали и приказ о прапорщике с «Урала». Прапорщик Зайончковский[113], который оказывается также пьян во время мордобития, лишается офицерского звания, исключается из кают-компании и не увольняется на берег до прихода в русский порт.

Итак, возвращаюсь к Шупинскому. Когда получен был приказ, то он уже окончательно утвердил нас в нашем намерении послать Свент[оржецкому] письмо. Больше всех, конечно, горячился Бубнов, который тут же предложил Шупинскому вызвать Свенторжецкого на дуэль по окончании войны, написав ему, однако, об этом тотчас же. В заключение он утешил Шупинского, дав торжественную клятву, что в случай, если Шупинский будет убит на дуэли, то он, Бубнов, заменяет его и также стреляется. После Бубнова должен становиться я, за мной Щербачев и, наконец, Сакеллари. Несмотря на то, что эта мысль пришлась всем по вкусу, ее решено отложить до более подходящего времени, ибо конца войны еще не видно, а мы сами задолго до дуэли можем отправиться к праотцам без благосклонного участия Свенторжецкого, а лишь при помощи какого-нибудь прескверного японского снаряда. Итак, решено послать письмо. После многих совещаний, споров и переделок письмо, наконец, было составлено. Вот оно:

«Милостивый Государь Владимир Евгеньевич.

Кают-компания броненосца "Орел " считает своим нравственным долгом, частным образом, высказать Вам, Милостивый Государь, свой взгляд на Ваш поступок с ее членом мичманом Шупинским, т. е. на случай, имевший место 23-го Января. Вы воспользовались правом старшего, какое Вам давал дисциплинарный устав, и Вашим положением, строго держась на законной почве, но сделали это в невежливой форме и без видимой необходимости для службы, исключительно из личной прихоти.

Находя мотивы вашего всего поступка с товарищеской точки зрения недостойными, кают-компания броненосца “Орел” не может отказать себе в праве осудить его нравственную сторону и считает своим долгом указать, что раз он не был вызван требованием дела, он противоречит сложившимся во флоте традициям товарищеских отношений, безотносительно к старшинству в чине.

Кают-компания эскадренного броненосца “Орел”».

Вся тонкость этого письма состоит в том, что под него никак не подкопаешься. Тут нет ни слова ни про приказ, ни про адмирала, напротив, говорится, что он действовал правильно, т. е. законно, а все-таки не понравится ему это письмо и ох как не понравится, а в особенности не понравится за то, что абсолютно нельзя ни под что подкопаться, даже нет ни одного резкого выражения. Это называется, хоть мягенько, а все-таки по морде, интересно знать, ответит он что-нибудь или нет? Вероятнее, что ничего не ответит. Конечно, скоро об этом будет знать вся эскадра и, без сомнения, все симпатии будут на нашей стороне, ибо уже теперь приходилось слышать сочувствие, с кем бы из офицеров эскадры наши не встречались. Славная у нас кают-компания. Мало найдется кораблей в нашем эскадре, где же так единодушно все встали на защиту своего чуть ли не самого младшего члена, даже Бубнов сегодня за ужином громогласно провозгласил, что, «пожалуй, наша кают-компания будет лучше генерал-адмиральской». Конечно, никто не вздумал обижаться на это заявление, сказанное от души, и все только рассмеялись в ответ. Даже командир выразил свое сочувствие и одобрил письмо, а Арамис выхлопотал даже у него, чтобы к каюте Шупинского не приставляли часового, на что последовало разрешение.

31 января. Nossi-Bé

На другой не день, т. е. 25-го января, мы получили от Свенторжецкого ответ на наше письмо, собственно говоря, получила не кают-компания, а старший офицер. Как человек не глупый, он вполне резонно рассудил, что гораздо легче иметь что-нибудь и бороться против одного человека, нежели против многих, будь этот один человек хотя бы и старше его в чине. Потому он, т. е. Свенторжецкий обращается исключительно к Арамису, как к председателю кают-компании, и следовательно, как скрепившему наше письмо своим разрешением, а также и одному из обвиняющих его, т. е. Свенторжецкого. В своем письме он говорит, что считает себя оскорбленным совершенно незаслуженными упреками от целого общества офицеров, обвиняет Шупинского в невежливости и в заключение говорит, что т. к. он не допускает частных писем такого содержания от целого общества, то подает начальству рапорт, с просьбой предать его суду посредников.

Вскоре после этого приехал на «Орел» Колонг и беседовал с командиром по этому делу. Он обещал приложить все старания, чтобы потушить дело, пока еще оно не дошло до адмирала. Видно, его старания не привели пока ни к чему, т. к. на другой день после посещения «Орла» было получено от него частное письмо, адресованное командиру, причем, к этому письму был приложен рапорт, поданный ему Свенторжецким. В письме этом Колонг пишет, что он берет на себя задержать рапорт сутки, не подавая его адмиралу, присылает его, т. е. рапорт, нам для прочтения и просит вернуть его не позже суток. В заключение он прибавляет, что если Свенторжецкий не возьмет свой рапорт обратно, то может приключиться большая неприятность как командиру, так и старшему офицеру.

После этого письма Арамис повесил нос, а капитан начал гнуть в обратную и укорял даже Никонова[114], что мы послали письмо в то время, как он не советовал. Между тем, последними словами его, когда ему показали наше письмо, были: «Ну, а вот впрочем, делайте, как знаете»! Впрочем, что сделано, того уже не воротишь, да в кают-компании никто не думал отступать. Единственно неприятно было то, что могли пострадать из-за нас Арамис и командир.

После небольшого совещания было решено послать Свенторжецкому ответ на его письмо, адресованное, хотя не кают-компании, а Арамису, но которое является ответом на кают-компанейское письмо. В этом письме кают-компания броненосца «Орел» заявляет Свенторжецкому, что никто не может запрещать или разрешать поступать ему так, как ему заблагорассудится (а в своем письме к Арамису, Свенторжецкий, не прямо говорит, что подаст рапорт, а просит разрешения подать) (Должно быть, он считает это джентльменством высшей марки, все равно, что спрашивать своего врага: «Разрешите вам треснуть в морду!») Затем совершенно резонно дается ему понять, что он несправедливо набрасывается на старшего офицера, ибо не в его власти было воспрещать послать наше письмо, даже если бы он был против этого, ибо как председатель кают-компании он имеет в частных делах лишь свои два голоса, которые могут быть покрыты большинством голосов и, наконец, опираясь на его же слова, что ему в высшей степени неприятно возникновение глухой борьбы на эскадре в такое время, кают-компания предлагает ему путем личных объяснений дойти до какого-либо результата в ту или другую сторону.

Предложение было принято, и в один прекрасный день Гире поехал на «Суворов» объясняться. Объяснение было очень долгое и результатом его [стало] следующее: Гирсу удалось доказать ему, что он поступил с Шупинским невежливо и Свенторжецкий согласился или извиниться перед Шупинским, или дать ему удовлетворение, смотря какое требование он ему предъявит. Итак, с этой стороны вопрос исчерпан. Теперь остается другой еще инцидент, который также надо было уломать, это оскорбление Свенторжецкого всей кают-компанией «Орла».

Свенторжецкий требует, чтобы кают-компания перед ним извинилась, это бы еще ничего, можно было бы устроить, написав ему так: по получении извинения Вашего перед Шупинским, кают-компания считает себя удовлетворенной и в свою очередь приносит свое искреннее сожаление и извинение за причиненные Вам в письме от такого-то числа неприятности. Но дело в том, что Свенторжецкий непременно настаивал на том, чтобы в извинительном письме не было ссылки на Шупинского, ибо он считает полученное им оскорбление совершенно особым и ничего общего не имеющим с делом Шупинского. Очевидно, он хочет, чтобы у него в руках был документ, ставящий нас в очень некрасивое положение. Вот, мол, вся кают-компания перед мною извиняется в том, что поступили относительно меня бестактно и глупо, с этим уже не может согласиться наше самолюбие. Несмотря на все старания Гирса убедить его, что это невозможно, тот стоял все время на своем. Так Гире и приехал обратно, покончив с одним делом, но не подвинув другое не на йоту.

В кают-компании предложение Свенторжецкого возбудило только смех. Однако к чему-нибудь да надо было прийти. Однако пока мы еще не пришли ни к чему, т. к. нас отвлекло в сторону другое дело, более веселое и приятное. Решено в воскресенье пригласить с белого «Орла» несколько сестер и провести денек в женском обществе, которого мы были лишены с лишком 5 месяцев. С «Бородино» попросили музыку, закатили на славу обед и превесело провели время, чему немало способствовало также очень приятное пение сестры Клэм. Голос не сильный, но очень мягкий. Принимая во внимание еще и то, что кроме матросской ругани (да и офицеры не очень-то отставали) ничего за 5 месяцев мы не слышали, станет вполне понятно, что все пришли в дикий восторг, когда в нашей кают-компании, убранной тропической зеленью (тоже вещь давно не виданная) зазвучал женский сопрано.

Наконец, сегодня было послано Шупинским письмо Свенторжецкому и сейчас получен от него ответ. Содержание его неизвестно, т. к. Шупинский в дозоре и письмо лежит нераспечатанным. С этим же ответом получена небольшая записка от него же Бирсу, в которой он просит кают-компанию дать ему ответ решительный завтра вечером по постановке на якорь (завтра уходим на эволюции). Но так как наш ответ зависит от содержания письма, полученного сейчас Шупинским, то решено обсуждение вопроса отложить пока до его возвращения, т. е. до завтрашнего утра.

4 февраля

Действительно, сейчас же по постановке на якорь был послан Свенторжецкому ответ, содержание которого мне неизвестно, ибо я был на дежурстве и оставался все время ухода эскадры в море здесь. Потом только по возвращении на броненосец я узнал подробности. Оказалось, что письмо к Шупинскому заключало в себе извинение в самой вежливой и корректной форме. Наше же письмо к нему было очень неопределенное, т. е. оно хотя и не заключало в себе формальной ссылки на извинение перед Шупинским, но также и не было формальным извинением, а так, что-то среднее. В этот же вечер был получен ответ, обрадовавший и отчасти удививший всех. Письмо опять было адресовано на имя старшего офицера и заключало в себе приблизительно следующее:

«Милостивый Государь, многоуважаемый Константин Леопольдович!

Благодарю Вас за то письмо, которое я получил сегодня тотчас же по постановке на якорь от кают-компании броненосца “Орел”. Спешу Вас уведомить, что все документы, как и письма, относящиеся к возникшему между нами делу, мною уничтожены. Твердо уверен, что отныне между нами упрочатся товарищеские отношения и никогда больше не возникнет такой переписки, не только в такое тяжелое время как теперь, о котором, может быть, эскадра и не помышляет (на что он намекает – неизвестно), но и во время глубокого мира. Прошу Вас передать кают-компании мои уверения в совершенном уважении.

Уважающий Вас и преданный лейтенант Свенторжецкий».

Нечего греха таить, что у нас все сильно обрадовались такому благополучному исходу довольно грязного дела, в которое мы попали. Этот же день, т. е. 1 февраля, ознаменовался приходом «Олега», «Изумруда», «Риона», «Днепра» и двух миноносцев – «Грозного» и «Громкого». Они еще в море встретились с нашей эскадрой и по приказанию адмирала прямо после громадного перехода приняли участие в общих маневрах. Вечером все вместе вернулись на якорную стоянку. На другой день все пошло по-старому. Кажется, конца не будет стоянке в Носси-Бе. Почти каждый день кто-нибудь да умирает, и то и дело видишь отваливающий от госпитального «Орла» миноносец с приспущенным флагом. Это дежурный миноносец идет в море хоронить покойника, и вслед за ним с судов торжественно несутся по рейду стройные звуки «Коль Славен». Грустное зрелище.

Nossi-Bé. 2-го Марта

Давно не брал в руки пера и не дотрагивался до своего дневника. Да и что было записывать, жизнь наша также в высшей степени однообразна. Одни и те же ученья, редкие выходы в море на стрельбу и на эволюции и, наконец, последнее время бесконечные погрузки угля. Таскали нашего бедного брата – мичмана с транспорта на транспорт и в заключение, как последний аккорд, мы 2^1/2 дня грузили уголь у себя, приняв около 2600 тонн. Такого количества угля еще никогда не было на нашем броненосце. Что ж делать, приказано взять и взяли, и я уверен, что если бы приказали взять 3000, взяли бы и 3000.

Небольшим развлечением для меня явился как-то суд особой комиссии, назначенной на нашем корабле, под председательством Юнга. Добровольский предложил мне и Сакеллари быть делопроизводителями суда, на что, конечно, мы охотно согласились, так как, во-первых, предстояло интересное нахимовское дело о бунте из-за сухарей, а во-вторых, как для меня, так и для Сакеллари, представляла интерес уже и самая процедура суда, ибо как мне, так и ему приходилось впервые присутствовать при решении человеческих судеб, а тем паче принимать в нем участие. Вскоре, однако, выяснилось, что делопроизводитель нужен только один, а не двое, и один из нас должен был остаться за флагом. Мы бросили жребий, который, к моему огорчению, пал на доктора Ватсона (новейшие клички: я – Шерлок Холмс, а Сакеллари – доктор Ватсон, почему – неизвестно). Я тем более был огорчен, что дело должно было слушаться при закрытых дверях и поэтому остаться в тайне. Однако вскоре я утешился и думаю, что для этого постарался Добровольский, т. к. я был назначен дежурным офицером и имел право присутствовать на суде. Положим, что обязанность моя была не из особенно лестных, ибо она заключалась только в вводе и выводе подсудимых и свидетелей, но я не обращал на это внимания и очень был доволен своим назначением. Первое время в кают-компании надо мной подшучивали, называя то Держимордой, то Свистуновым, но, видя, что я и на это не обращаю никакого внимания, перестали.

Ровно в полдень раздался с нашего корабля пушечный выстрел и на грот-брам-стеньге взвился гюйс. Это обозначало, что началось заседание суда особой комиссии. Подсудимых было 5 человек, обвинявшихся: четверо – в том, что не расходились из фронта и кричали «хлеба, хлеба», а пятый в том, что громко произнес фразу: «Командира и ревизора следует придушить». Свидетелей было человек 5–6 офицеров с командиром Родионовым во главе и 8 человек нижних чинов. Суд начался. Место – адмиральская столовая. За длинным столом посредине сел командир. По одну сторону его Лейтенант Храповицкий[115] и Никонов, по другую – Саткевич и Богданов[116]. За маленьким отдельным столиком сидел Сакеллари, а рядом с этим столиком сиротливо на стуле примостился я.

Проговорив обычную фразу: «Объявляю заседание суда открытым», после чего все сели, председатель приказал ввести подсудимых. Когда вслед за приходом подсудимых, прочитав им, в чем их обвиняют, председатель спросил, признают ли они себя виновными, все отвечали, что не признают. Тогда началась скучная история: записывание имени, отчества, фамилии, вероисповедания и т. д. Затем введены были мною свидетели и перед стоявшим тут же аналоем начали принимать присягу, причем, я вздохнул облегченно, когда они кончили, ибо наш о. Паисий[117] не читал, а прямо выжимал из себя слова присяги, которые за ним повторяли все свидетели. Когда присяга кончилась, все свидетели были удалены, кроме командира «Нахимова» капитана 1 ранга Родионова, который, подходя к столу и стоя навытяжку, отвечал на те же вопросы, которые задавали и подсудимым, т. е. о имени, фамилии, летах и т. д., после чего начал пространный рассказ о происшедшем.

Мне было жалко смотреть на старика, который стоял навытяжку, тогда как перед ним сидели лейтенанты и даже мичмана. Допрос свидетелей продолжался более 3-х часов и видимо всех утомил. Из свидетельских показаний я вынес следующее впечатление: преступность ни одного из подсудимых не была доказана. Фразу «командира и ревизора следует придушить» слышал лишь один вахтенный мичман, другие же свидетели показали, что они слышали фразу: «Командиру и ревизору следует это внушить». О присутствии во фронте двух из обвиняющихся в крике «хлеба, хлеба» не показал никто, а против двух других показали лишь боцмана, сказавшие, что они узнали их голоса во фронте. Это довольно сомнительно, ибо очень трудно из 600 человек различить отдельно чьи-либо [голоса]. Итак, когда суд приступил к составлению приговора, у него имелись вышеизложенные данные. К этому времени, как подсудимые, так и свидетели были удалены из залы суда. Вышел и я с Ватсоном, т. к. и мы не имели права присутствовать при составлении приговора.

Я с большими интересом ждал конца совещания, которое продолжалось довольно долго, и лишь в 6-м часу я получил приказание ввести подсудимых и пропустить всех желающих, ибо приговор читается при открытых дверях. Когда введены были подсудимые, все встали и председатель начал читать краткий приговор. Все пятеро обвиняются в оном же, в чем обвинялись и до суда, причем, применяя законы военного времени по статье такой-то и такой-то, первый, т. е. обвинявшийся в произнесении фразы: «Командира и ревизора следует придушить», приговаривается к аресту на 7 недель на хлеб и на воду. Затем следующие двое, против которых не показал никто из свидетелей, за недостаточностью улик считаются по суду оправданными, а двое последних, против которых показали боцмана, что слышали их голоса, приговариваются к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы на 4 года каждый.

Этот последний приговор меня ужасно поразил: я считал первого, предлагавшего так просто поступить с ревизором и командиром, гораздо более виновным, чем эти двое последних и заслуживающих сугубого наказания, а оказалось наоборот. Подсудимые выслушали приговор довольно равнодушно, чему, впрочем, немало помогло то обстоятельство, что они очень мало поняли из того, что им читали. Так, например, когда они вышли назад, и я за ними их проводить, то приговоренные к каторжным работам обратились ко мне с вопросом, как, мол, это понять: сначала оправдали, а потом приговорили к каторжным работам. Я чувствовал себя очень скверно и, запинаясь, объяснил им, что оправданы первые двое, а они и не думали быть оправданными, вслед за этим я поспешил ретироваться, ибо мне теперь уже была очень неприятна моя обязанность. Гюйс спустили, и подсудимые вскоре разошлись по своим карцерам, не исключая и оправданных, не могущих быть выпущенными до утверждения приговора адмиралом.

Этот день внес некоторое разнообразие в нашу жизнь, а затем снова потекли скучные, жаркие до полного изнеможения, дни. Раза два-три в воскресенье приглашали сестер и устраивали обед с музыкой, приглашенной с «Бородино». Еще реже ездим на берег. Пришел на днях «Иртыш» и вместо ожидаемой громадной почты привез несколько жалких писем. В последние дни из России стали приходить скверные слухи. Из разных источников узнавались подробности громадных беспорядков.

Из Маньчжурии вести были еще хуже, а в последнее время говорится о полном поражении Куропаткина. На эскадре все как-то приуныло. Как вдруг по ней прошел словно электрический ток: все встрепенулось, «на днях уходим», пронеслось как молния по эскадре и апатии как не бывало. Деятельная приемка материалов, спешная погрузка угля, все, действительно, указывало на скорый уход. И вот, наконец, сегодня это «на днях» превратилось в завтрашний день, в чем уже нет никакого сомнения, ибо был сигнал по всей эскадре: «Завтра к полдню иметь разведенными пары». На продолжительность же нашего похода указывает приказание «отвязать сети». Итак, уходим. Что заставило адмирала принять, наконец, это решение, неизвестно. Говорят, что он получил из России разрешение действовать по собственному усмотрению, но я думаю, что просто ввиду скверного положения на сухопутном театре войны, адмирал спешит прийти во Владивосток до осады его с суши, как бы там ни было, во всяком случае, уходим. Слава Богу!

3 марта

Сегодня счастливый день. Наконец-таки покинули очертевший Носси-Бе. В 2 часа 30 минут дня на «Суворове» взвился сигнал «сняться с якоря» и через 5–10 минут вся масса кораблей уже медленно выползала из рейда, занимая свои места в походном строю. Вечером, когда стемнело, от одного края горизонта до другого потянулся ряд огней, целый город, да и только. Интересно перечислить идущие корабли, – это, наверное, единственный пример со времени существования парового флота, совместное передвижение такого громадного количества кораблей. Итак, в данный момент в строю находятся эскадренные броненосцы: «Князь Суворов», «Александр III», «Бородино», «Орел», «Ослябя» (флаг Фелькерзама), «Сисой Великий», «Наварин»; крейсера 1 ранга: «Нахимов», «Олег», «Аврора», «Дмитрий Донской», «Светлана»; крейсера 2 ранга: «Алмаз» (флаг Энквиста), «Жемчуг», «Изумруд»; «экзотические» крейсера: «Рион», «Днепр», «Кубань», «Терек», «Урал»; миноносцы: «Бедовый», «Буйный», «Бравый», «Быстрый», «Блестящий», «Бодрый», «Безупречный», «Грозный», «Громкий»; транспорты: «Анадырь», «Иртыш», «Китай», «Корея», «Князь Горчаков», «Метеор», «Юпитер», «Меркурий», «Киев», «Владимир», «Воронеж», «Ярославль», «Тамбов»; мастерская «Камчатка»; буксирный и спасательный пароход «Русь»; госпитальное судно «Орел», да еще пароход-рефрижератор Гинсбурга – итого 46 вымпелов. А как подумаешь, что из этих 46 судов и десятка не наберется страшных для японцев, как-то обидно становится.

Индейский океан. 4 марта

В ночь на сегодня с «Киева» получена была телеграмма, что матрос бросился в воду и утонул. Около полудня обогнули северную оконечность острова Мадагаскара и легли на NO 69°. Курс ведет прямо к Малакскому проливу, но рандеву еще адмирал не показывал. Часа в 3 дня с «Жемчуга» упал за борт матрос. Очень быстро была опущена двойка, за двойкой вельбот и матрос был выловлен. Погода тихая, зыбь.

Индейский океан. 8-го Марта

Сегодня с раннего утра эскадра застопорила машины для погрузки угля. Вещь небывалая – погрузка угля громадной эскадрой среди океана, да еще Индейского океана! Англичане, наверное, рты разинут, когда узнают про этот фокус. Итак, эскадра остановилась, и к кораблям стали подходить заранее назначенные транспорты. Нам и «Бородину» достался «Китай». Погрузка производилась баркасами и, несмотря на крупную зыбь, шла довольно быстро: мы грузили приблизительно 17–18 тонн [в час], «Бородино» также, а «Александр» и «Суворов» умудрились более чем по 20 тонн [в час]. Конечно «Бородино» и «Орел» своевременно получили [сигнал] «АНУ» («адмирал изъявляет свое особенное неудовольствие») за скверную, по мнению адмирала, погрузку, но мы были довольны и этим, тем более, что у нас работал только один паровой катер, ибо другой был неисправен. За день было нами погружено 149 тонн, «Бородино» – 189; «Александр» – 240. Перед самым концом погрузки у нас случилось несчастье: у борта «Китая» сорвавшийся со шкентеля мешок с углем упал на матроса, конечно, упавшие с высоты 2–3 саж. 6 пудов сделали свое дело и матрос, окровавленный и без чувств, свалился на дно баркаса. В это время я подошел на паровом катере и, увидев кучку людей над лежащим матросом, осведомился, в чем дело. Мне рассказали о происшедшем, причем, на мой вопрос, что у него повреждено, ответили, что поломок никаких нет, но что, наверное, сильно повреждена голова, т. к. она была в крови. Я распорядился немедленно перенести его на паровой катер, причем, приказал тащить его за руки и за ноги и особенно осторожно обращаться с головой, когда я привез его на броненосец, оказалось, что голова у него только ушиблена, но зато сломана нога. При этом известии я с горечью вспомнил, как бесцеремонно обращались с его сломанной ногой, оберегая невредимую голову.

В 4 часа дня поднят был сигнал: «Окончить погрузку угля и поднять шлюпки».

Очень оригинальное и вместе с тем красивое зрелище представляла сегодняшняя погрузка угля: от горизонта до горизонта разбросались корабли эскадры и между ними шныряли паровые катера с баркасами и полубаркасами на буксире, то подымаясь, то совсем скрываясь за громадной океанской зыбью. И такими жалкими и мизерными казались эти создания рук человеческих на мощной груди океана, которая, казалось, дышала, образуя громадную медленно катящуюся зыбь. Через час эскадра шла уже в своем походном порядке, прежним курсом NO 69°. Часов в 7 получена с «Суворова» телеграмма: «“Алмаз”, соберите транспорты, вблизи находятся чужие крейсера». Попозже получена другая телеграмма, менее приятная, чем предыдущая, а именно: «“Орел” все время держался очень далеко от транспорта, требую, чтобы в следующий раз отходили не дальше 2-х кабельтовых. Внушите офицерам и команде, что стыдно быть всегда хуже всех». Последняя фраза была в особенности нам неприятна, тем более, что в медленной погрузке угля были виноваты все, кто угодно, но только не офицеры, всегда идущие очень охотно навстречу всякому улучшению и новой организации. Вся вина исключительно падает на старшего офицера, который, не делая сам абсолютно ничего, терпеть не может, когда начинают проявлять усиленную деятельность офицеры, и не только не помогает им, но даже выдумывает всевозможные препятствия. Конечно, нарвавшись несколько раз на неприятность, махнешь на все рукой и сам перестаешь что-либо делать.

Индейский океан. 11 Марта

Опять с утра погрузка угля. Погрузка 246 тонн, т. е. почти на сто тонн больше прежней погрузки и больше всех остальных судов, исключая «Бородино», которое на несколько тонн перешибло нас. В 5 час. опять повернули дальше. Курс NO 75°.

Индейский океан. 13-го Марта 1905 г.

Именины Добровольского. Наверху дует если не шторм, то во всяком случае очень свежий ветер. Временами идет дождь. Небо в тучах. А у нас в кают-компании весело и уютно. На столе синим огнем пылает жженка, лампочки почти все потушены, так что в кают-компании темно и временами лишь вспыхивающее синее пламя освещает фантастическим светом серьезные лица специалистов по приготовлению жженки – Павлинова и Славянского, нагнувшихся над самой ендовой. Весь наш репертуар уже спет, и мы ждем лишь сигнала от приготовляющих жженку, чтобы, когда ее начнут заливать шампанским, диким плясом вокруг стола завершить музыкально-вокальное отделение и тогда уже приступить к чарочке. Наконец, над ендовой высоко поднимаются с двух сторон две бутылки шампанского, тушится последняя лампочка, мы беремся за руки, образовав вокруг конца стола полукруг и при фантастическом свете догорающей, под потоком шампанского, жженки, под бурные звуки канкана начинается пляска диких, продолжающаяся до крайнего изнеможения, до последней вспышки синего огня. После этого сразу зажигаются все люстры, кают-компания заливается потоками света, и вы уже видите поднос, уставленный бокалами с дымящейся жженкой. Имениннику чарочка!

16-го Марта

Вчера и сегодня погрузка угля. Вчера приняли 275 тонн за тот же промежуток времени, что и раньше; сегодня 221, потому что грузили только до 2-х часов. В 3 часа дня пошли дальше. Курс чистый О. Идем по параллели 2' южной, почти что по экватору.

17-го Марта

Сегодня легли на NO 80° прямо на Малаккский пролив.

21-го Марта

Опять погрузка угля. Это уже последняя до места якорной стоянки, причем погружено броненосцами нашего [типа] до 1800 тон[н], с таким расчетом, чтобы к приходу в Малаккский пролив батарея была очищена. С утра чувствовал себя довольно скверно и когда в 11 час. пошел на смену Шупинскому, меня начало укачивать. Часам к 2-м я почувствовал себя настолько скверно, что попросил ревизора[118], который грузил на броненосце, поменяться с ним местами. В то время, как я с ним переговаривался, катер стоял борт о борт с баркасом, а одна нога моя была на самом буртике катера. Вдруг я почувствовал такую сильную боль в ступне, что вскрикнул и схватился за ногу. Качнувшимся баркасом так придавило мне ногу к катеру, что первое ощущение было таково, как будто у меня уже не существует, по крайней мере, трех пальцев. Когда на броненосце уже снял сапог и осмотрел ногу, то дело оказалось сущими пустяками. Были слегка раздавлены два пальца, и из-под ногтей сочилась кровь. Погрузка окончилась в 3 час. Погрузили 291 тонн.

22-го Марта

Наконец, на 20 сутки перехода, был поднят сигнал, объявляющий рандеву, идем в Камран, бухту в 200 мил[ях] севернее Сайгона.

Вечером старший доктор читал в кают-компании лекцию о подаче первой помощи на месте ранения, до того как раненого принесут на перевязочный пункт. Тут же демонстрировались жгуты и бинты. Конечно, после лекции г[опода] офицеры начали практиковаться в накладывании повязок, причем были выдумываемы самые невозможные места ран.

Сейчас получилась с «Терека» телеграмма командующему эскадрой, такого содержания: «Команда, не расходясь из фронта, требовала смены старшего офицера. Старший офицер просит о немедленном списании. Команда не права». Ответная телеграмма адмирала гласит: «Разжаловать фельдфебелей в матросы 2 статьи. Будет назначено судебное следствие». И это накануне встречи с неприятелем! Не угодно ли идти с такой командой в бой! Сегодня в первый раз взяли транспорты на ночь внутрь эскадры, т. е. между двумя колоннами броненосцев.

Малаккский пролив. 23 Марта

Сегодня около полудня вошли в Малаккский пролив. Изредка очень далеко справа показывается берег и снова пропадает, как только горизонт начинает туманиться. Это синеют горы Пулавее. Идем 10-узловым ходом с транспортами в середине. В 3 часа миноносцы отдали буксиры и пошли самостоятельно.

Вечером, около 8 часов у нас лопнула паропроводная труба у одного из котлов. Пришлось выйти из строя и застопорить машину. К счастью, дело обошлось без человеческих жертв – ибо кочегары быстро успели выскочить. Повреждение быстро было исправлено, и мы пошли дальше.

24 Марта

Снова чувствуется близость земли, вода приняла совершенно иной цвет – зеленоватый, тогда как океанская вода синяя. Стало гораздо жарче. Зато пролив – как зеркало. Раза два-три налетали сильнейшие шквалы с таким проливным дождем, что идущего впереди нас в 2-х кабельтовых не было видно. Мимо прошли несколько пароходов; навстречу попадается много плавающих корчаг и даже целых стволов. Вначале пылкая фантазия в каждой корчаге видела подводную лодку, но, в конце концов, [фантазия] успокоилась, и на них никто уже не обращал внимания. Есть возможности минной атаки. По сигналу адмирала прислуга спит у орудий. Треть офицеров бодрствует.

Китайское море. 26 марта

Около 3-х часов дня прошли Сингапур и вышли из Малаккского пролива. Когда мы проходили Сингапурский рейд, нам навстречу вышел небольшой пароходик с русским консулом на борту. Пароходик держал сигнал: «имею почту лично для адмирала». К нему был послан миноносец «Бедовый», принял бумаги и на словах узнал существенные новости. Отвезя бумаги адмиралу, командир «Бедового» Баранов, пройдя вдоль фронта броненосцев, объявил следующее: «Японский флот находится у острова Борнео. Куропаткин сменен, назначен Линевич». Вечером получилась телеграмма, адресованная на «Алмаз» и «Ослябя» от командующего эскадрой, следующего содержания: «Для адмирала лично: японский флот находится у острова Борнео, острова Лабуан. Миноносцы и крейсера у острова Натун, вчера могли узнать о нашем движении».

27 Марта

Часов в 8 вечера с «Олега» передали семафором: «Подробные новости: весь японский флот стоит на севере Борнео. Пять подводных лодок ждали нас у маяка Малакка. Небогатов[119] 22 вышел из Джибути, командующий армией Линевич, Куропаткин командир 1-й Манджурской армией. Армия отступила за Телии»[120]. Вслед за этим получена телеграмма от командующего эскадрой Энквисту: «При встрече с главными силами неприятеля пришлите “Олега” и “Аврору” помочь броненосцам. Вы с “Алмазом”, “Дмитрием Донским”, “Рионом”, “Днепром” и вторым отделением миноносцев защищайте транспорты. Старайтесь держаться на одном курсе с эскадрой, чтобы впоследствии соединиться с броненосцами». Времена становятся тревожные. Последние дни готовимся к бою. Убираем сверху уголь, снимаем все дерево прочь, защищаем важные места сетями, стальным тросом и т. и. Моя батарея уже готова. Офицеры укладывают свои вещи в сундуки и убирают их вниз в места, защищенные от снарядов, дабы не остаться голым, если останешься живым; в кают-компании снимают зеркала. Впечатление такое, как все перебираются на другую квартиру.

30 Марта

Сегодня адмирал выкинул номер, поразительный по своему нахальству и лихости. На носу у неприятеля стала эскадра грузиться углем баркасами. Каждую минуту мог показаться неприятель и вступить в бой, и тогда, пожалуй, пришлось бы пожертвовать своими шлюпками. К счастью, этого не случилось, и погрузка преблагополучно окончилась в 3 часа дня. Мы погрузили 254 тонны. Непонятно только то, что адмирал вздумал грузиться перед самой якорной стоянкой. До Камрана остается 67 миль. Единственное объяснение, которое можно дать этому загадочному случаю, это желание адмирала прийти туда задолго до темноты, дабы успеть всей эскадре втянуться и стать на якорь засветло. Госпитальный «Орел» ушел позавчера в Сайгон. На борту «Орла» ушел Семенов[121], бывший старший офицер «Дианы». Поэтому поговаривают, что «Диана» соединится с нами, что-то трудно этому поверить.

7-го Апреля. Камран

С приходом сюда началась такая страда для нас – мичманов, что не было даже времени раскрыть дневник. Теперь жизнь начинает понемногу течь регулярно, как всегда на якоре, и есть более или менее определенные часы свободного времени, 31-го Марта, ранним утром подошли мы к самому входу в Камран и, выслав в бухту минные катера для исследования рейда и расстановки вех на местах стоянки судов, сами стали грузиться углем, чтобы не терять времени даром. Под вечер послали в бухту транспорты, а сами остались крейсировать у входа на ночь, ибо эскадра в этот день все равно не успела бы втянуться туда же и стать на якорь засветло.

Утром 1-го Апреля, после 29-ти суточного перехода стали на якорь. Бухта Камран очень удобна для стоянки не только всей нашей эскадры, но если бы эскадра была в 10 раз больше и то места хватило бы всем и еще осталось бы много. Она представляет из себя двойной громадный залив, окруженный со всех сторон довольно высокими горами, спускающимися прямо к воде, почему даже самым большим судам можно становиться очень близко от берега. В первую бухту, поменьше, с моря ведут два прохода – широкий и узкий, а из этой уже бухты, третий проход ведет в большую, совершенно уже защищенную от всяких ветров, зыби и тому подобной прелести. В эту большую вошли транспорты, а броненосцы и крейсера остались в маленькой, чтобы при первой надобности выйти быстро в море. Одним словом, лучшей стоянки нам и не придумать.

Придя сюда, мы сразу расположились и стали распоряжаться здесь, как у себя дома. Первым делом, маленький, опасный для нас проход загородили боном. Для этой цели прибуксировали туда все боты с добровольцев, расставили их в самом узком месте пролива через равные промежутки в ряд и, затем, протянули от одного бота до другого швартовные цепи, принайтовив их концы к скалам на берегу. После этого у самого пролива поставили «Жемчуга» и пролив сделался для нас безопасным. В большом проливе (нельзя же его запереть боном) организовали следующую дозорную службу: днем выходит в море крейсер и крейсирует у входа, заходя в соседние бухточки и осматривая их. По ночам же выходят миноносцы (по 4 в ночь), которые крейсируют уже у самого входа. Еще ближе, уже в самом проходе, стоят миноноски, в количестве половинного числа имеемых на эскадре минных катеров. В безлунную ночь будет высылаться другой крейсер, который с первым образовывает световую преграду. При такой организации дозорной службы внезапная, а следовательно и удачная атака японских миноносцев немыслима, и в этом отношении мы спокойны. Усиленная бдительность и готовность эскадры к отражению минной атаки, однако, не ослаблена.

На другой же день нашего прихода началась наша страда – погрузка угля. Принять должны 1900 тонн, т. е. столько, чтобы хватило до Владивостока, ибо больше остановки не предполагается, ввиду того, что батарею заваливать углем теперь нельзя, решено на общем совете засыпать кают-компанию. Мы же перебрались в адмиральское помещение. Ревизор отправился на берег. Здесь есть небольшой поселок, в котором живут два-три европейца и столько же, приблизительно, десятков аннамитов.

Аннамиты[122] – те же китайцы, как по типу, так и по костюму. Желтолицые, косоглазые, с косами, очень неудобные в житейском отношении тем, что нет возможности различить мужской пол от женского, не только по костюму, но даже и по формации тела. Женщины – такие же плоскогрудые и безбородые, как и мужчины. Тут есть даже почта и телеграф, расположенные верстах в 10 от поселка, через весь залив. Объясняется это тем, что главная мандаринская дорога (от Сайгона на Пекин, Нанкин и Кантон) не проходит через поселок, а почта и телеграф должны находиться при ней, почему, неизвестно. Почта идет в 8 дней раз, на Сайгон.

Природа жалкая: растительности почти никакой, кроме низкорослого кустарника, покрывающего в изобилии окружающие залив горы, в поселке, впрочем, встречаются банановые и кокосовые пальмы, насаженные руками европейцев. Эти европейцы рассказывали, что почти сейчас же [за] поселком начинается чудная охота, в окрестностях масса слонов, тигров и пантер. Объясняется такое изобилие зверей тем, что туземцы почитают их своей святыней и никогда на них не охотятся. Эти же европейцы говорят, что сами аннамиты нисколько не уступают в зверских наклонностях своих богов. Так, европейца, зашедшего далеко от поселка, ждет якобы неминуемая смерть от милых обитателей этой страны. Жарко колоссально.

На второй или на третий день нашего прихода пришел из Сайгона «Орел» и привез много новостей, между прочим, рассказывали о циркулировавших в Сайгоне слухах о громадном морском сражении между нашей и японской эскадрами у севера Борнео. Действительно, в привезенных «Орлом» же Сайгонских газетах, кроме агентской телеграммы (Гаваса[123]) о происшедшем бое, помещено даже чуть ли не подробное описание его. Так, например, «бой был такой жестокий, – пишет Сайгонская газета «…» (пропуск в машинописи. – К.Н.), – что на 16 (?) миль окружности тряслась земля». Результаты боя следующие: с нашей стороны потоплены – «Донской», «Аврора» и «Блестящий», с японской – 6 крейсеров потоплено и 4 тяжко повреждены. Очевидно, какой-нибудь биржевой шантаж.

На берегу в Камране узнали, что приблизительно за месяц до нашего прихода, заходили сюда 2 японских крейсера. Съехавшая на берег шлюпка осведомилась, нет ли здесь телеграфа. На это им ответили, что телеграфа здесь нет никакого, и попросили их поскорее отсюда убираться, что, конечно, они и сделали.

Приблизительно в одно время с белым «Орлом» пришел сюда французский крейсер II ранга [«Descartes»] под флагом Вице-Адмирала, командующего французской Тихоокеанской эскадрой[124]. В тот же день французский адмирал был у нашего с визитом. Должно быть, дал ему ценные сведения. Вчера, однако, с [ «Descartes»] приезжал на «Суворов» флаг-офицер, просит от имени его адмирала развести бон, загораживающей узкий пролив, ибо этот бон не дает рыбакам входить в бухту и заставляет их делать крюк, чтобы войти широким. Говорят, что на «Суворове» решили поступить с боном, как с петербургскими мостами, т. е. разводить его и снова наводить. Наводить решено его на ночь, днем же проход оставлять открытым. Не знаю, согласится ли только на это французский адмирал.

Вчера узнал, что Небогатов 4-го числа прошел Коломбо.

Ван-Фонг. 17-го Апреля

8-го Апреля на эскадре пронеслась весть, что державы требуют нашего немедленного ухода из Камрана, и что Англия даже угрожает в случае еще одного малейшего нарушения нейтралитета передать весь свой Тихоокеанский флот Японии. С первого взгляда покажется, пожалуй, очень страшным (?) то обстоятельство, что это известие не только никого не обескуражило, но даже подбодрило всех. Раз забили такую тревогу, значит, наш приход сюда сильно не понравился японцам, и боятся они нашей эскадры здорово, все говорит за это предположение. Стояли мы на Мадагаскаре более 3-х месяцев, мало того, что стояли, а даже не терпели ни в чем недостатка. Нужды нет, что Носсибейские портовые средства ничтожны, зато у нас были три французских миноносца, бегавшие за всем необходимым в Маюнгу и Диего-Суарец. И никого это не возмущало, не пугало, потому что английские морские авторитеты решили, что миссия 2-ой Тихоокеанской эскадры окончена и Мадагаскар – конечный пункт похода. Почему же они пришли вдруг к такому заключению? А вот почему: «Куда пойдет дальше эскадра Рожественского? – гласят английские газеты устами авторитетов, – через Индейский океан – о нет! Этот подвиг является колоссальным по трудности даже для английских броненосцев, несмотря на то, что английские моряки всесторонне знакомы с Индейским океаном. Как же можно допустить, чтобы русские, с маленькими миноносцами, в составе такого громадного количества кораблей, из которых только немногие могут сделать этот переход со своим запасом угля, решились на такое безумие»! Одним словом, английские моряки пришли к одному заключению «куда, мол, дуракам чай пить»! Цель же похода эскадры до Мадагаскара они объясняют намерением, устрашив японцев, добиться более выгодных для нас условий мира.

И вдруг, Рожественский не только решился сделать этот переход, но совершает его благополучно и, сделав, не останавливаясь, около 3^1/2 тысяч миль, останавливается чуть ли не перед носом театра войны и ожидает небольшого подкрепления, чтобы с полными силами ринуться на врага. Командиры наших угольщиков рассказывают, что весь интеллигентный Сингапур с лихорадочным вниманием следит за нашим последним походом, составлялись колоссальные пари между англичанами: пойдет через океан наша эскадра или не пойдет; затем, когда она вышла, каким проливом мы пойдем Зондским или Малаккским, дойдем ли благополучно, будет ли бой и т. д., и т. д. Да мне кажется, что не один Сингапур волновался, весь мир следил за нами!

Итак, забили тревогу: Рожественский на носу! Да еще с дня на день ждет подкрепления! И вот полетели, наверное, ноты, протесты и тому подобная дипломатическая ерунда. Результат – «убирайтесь вон – стоять нельзя».

Ах, нельзя? – сделайте ваше одолжение 9-го числа все боевые суда снимаются с якоря и идут в море. Отойдя миль 5–6, т. е. перейдя с запасом нейтральную черту – «Стоп машина! В открытом море ведь не возбраняется стоять». В бухте остались только транспорты, спешно нагружавшиеся углем. Эскадра днем стояла с застопоренными машинами, а ночью ходила 3-х узловым ходом, держась все время против бухты, дабы оградить свой транспорт от покушения японцев. Так продолжалось 4 дня. Все это время я был на пароходе Добровольного флота «Воронеж», нагружал углем. 13-го числа утром вышли в море транспорты и, соединившись с эскадрой, пошли все вместе еще немного на север в бухту Ван-Фонг в 25 милях от Камрана.

Ван-Фонг, очень глубокая бухта, врезавшаяся далеко в материк, защищенная с трех сторон довольно высокими горами, но открытая с моря, совершенное пустынна. На берегу ни деревушки, ни даже хижинки, стали на якорь (до следующей вышибки, должно быть), пришло еще 2 или 3 угольщика-немца. Начали погрузку угля. 12 евангелий читали под грохот лебедок и ссыпающегося в ямы угля[125]. На другой день, в пятницу, как выносили плащаницу, я не видел. Наконец, к 2-м часам дня 15-го приняли около 1000 тонн и отпустили пароход. Странная страстная неделя: в тот же день пошел в церковь на вечернюю службу. Поп, певчие, иконы, свечи – все как следует. Публика только какая-то странная: все черные, как трубочисты, в угольной пыли, поминутно входят, торопливо крестятся, поставят свечку и быстро куда-то уходят. А в проходящие через церковь 2 угольные шахты с грохотом сыплется уголь и временами заглушает своим шумом даже певчих (это убирают с палубы уголь в ямы). В самом разгаре службы вызвали всех наверх ставить сетевое заграждение. А по окончании всенощной чуть ли не прямо из церкви бежишь заряжать на ночь орудия и подкатывать к ним снаряды.

В субботу думал немного отдохнуть и привести себя в порядок. Не тут-то было: пошли всякие другие приемки – машинное масло, мука, быки и так далее. Наконец, после обеда принялись за приборку корабля. Но разве можно в 4–5 часов привести в порядок корабль при теперешних обстоятельствах. В общем, кое-где вымыли, кое-что покрасили, поприбрались, и броненосец хоть снаружи принял мало-мальски праздничный вид. Небольшой скандал вышел только с трубами. Одну трубу выкрасили, а другую не успели, так и осталась одна труба некрашеная. Ночью во время службы и разговения усиленная бдительность – приказание адмирала. Половина плутонговых командиров на своих местах. На разговении присутствовал командир и до тех пор, пока он не ушел, было скучно и натянуто. Дело в том, что в последнее время отношения между ним и офицерами стали очень скверными. Изнервничался он до того, что временами можно принять его или за сумасшедшего, или идиота. Предъявляет офицерам непосильные требования, кричит и беснуется, как исступленный. Со старшим офицером рассорился окончательно. На убеленного сединами человека кричит, что посадит его под арест. Благодаря этому, Арамис ищет поддержки в офицерах и стал очень милым человеком, нет худа без добра!

Когда ушел командир, стало оживленнее, засиделись до света.

Сегодня, первый день Пасхи ознаменовался у нас очень скверным инцидентом, которому я придаю большое значение. Утром для команды зарезали больную корову и стали варить из нее пищу. Когда один матрос громко сказал, что корова эта умирающая, командир, слышавший это замечание, приказал посадить его под арест на хлеб и воду. Результат вышел плачевный: команда стала во фронт и громко стала требовать освобождения арестованного. На приказание разойтись не трогалась с места. Повторилась нахимовская история. Это все еще ничего бы, инцидент можно бы было уладить, но как поступил командир: он, не выходя из рубки, отдает приказание немедленно выбросить за борт пайки [из] больной коровы, зарезать лучшего быка и выпустить арестованного […] (пропуск в машинописи. – К.Н.). Когда мы узнали о последнем, у нас опустились руки.

Страшно подумать, что будет дальше. Несмотря на очевидное желание командира скрыть эту историю от адмирала, Всеволод Львович[126], стоявший во время этого инцидента на вахте, подает рапорт и обещает, в случае, если рапорт застопорится у командира, требовать чтобы делу был дан законный ход.

20 Апреля. Китайское Море

Пасхальная история разрешилась вчера самым неожиданным для нас образом. В 9-м часу утра на «Суворове» был поднят сигнал: «“Орлу” ожидать адмирала». Боже, какая поднялась у нас полундра. Приборка началась сразу такая, какой не запомнил уже «Орел» давно. Но что можно сделать в каких-нибудь 20–30 минут. Не успели поставить трапа, как к нам уже подходит адмиральский катер. К счастью, адмирал не вздумал взбираться по наскоро поставленному для него штормтрапу, а крикнул мимоходом «поставить трап», проследовал дальше на «Ослябя». Наконец, трап поставлен, наверху наскоро прибрано, команда и офицеры во фронте. Конечно, все это время на командира и жалко, и противно было смотреть, до того он волновался, суетился и до того выглядел растерянным.

В скором времени подходит адмиральский катер, и вслед за тем на шканцах показывается высокая осунувшаяся фигура адмирала. Узнав, что команда у нас разбита на смены, которыми заведуют офицеры, он приказал поставить команду во фронт по сменам, офицерам стать против своих смен. Тотчас же по отдаче приказания команда стала перестраиваться. Адмиралу должно быть показалось, что команда двигается вяло, потому что он гаркнул: «Бегом, бараны!» Это был такой грозный и вместе с тем презрительный окрик, что адмирал казался колоссом в своем величии, а все остальные, действительно, стадом баранов. В следующее затем мгновение перестроение было готово, и все с замиранием сердца следили, что будет дальше. Адмирал потребовал зачинщиков. К нему тотчас же были приведены 8 человек, замеченных в тот день, как наиболее дерзкие и нахально требовавшие освобождения арестованного. Среди этих 8 человек находился матрос Тимофеев, давно уже отличавшийся, как первый кандидат на Сахалин. Адмирал…

На этом слове записки прерываются, т. к. остальная часть их утеряна 15 Мая (примечание Л.В. Ларионова. – К.Н.)

20 Августа 1905 г. Япония. Киото. Лейтенант Ларионов.

ОР РНБ. Ф. 422. Ед. хр. 17; Ф. 524. On. 2. Ед. хр. 57. Л. 2-84; ОР РНБ. Ф. 524. On. 2. Ед. хр. 57. Л. 2-91. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии К.Б. Назаренко

Дневник неизвестного моряка с эскадренного броненосца «Орел» (17 сентября 1904 года – 19 мая 1905 года)

Публикуемый документ имеет не вполне ясное происхождение. В Великом Устюге в 2000 году в одном из деревянных зданий, которое пошло на снос, случайно обнаружили старинную рукопись. В настоящее время дневник хранится у директора ООО «Городская юридическая служба» Сергея Валерьевича Попова, который его нашел. С согласия хозяина рукописи часть дневника была скопирована и позже, без точной ссылки на источник информации, опубликована вологодским историком и антикваром А.В. Быковым в газете «Пятницкий бульвар» № 5(33) за 2005 год. В 2007 году текст, с разрешения С.В. Попова, опубликован в сборнике «Лодия».

Имя автора рукописи неизвестно, но из текста явно следует, что он был моряком эскадренного броненосца «Орел» – одного из сильнейших кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры, во время Русско-японской войны 1904–1905 годов направленной с Балтики на помощь осажденному Порт-Артуру. Эскадра под командованием вице-адмирала З.П. Рожественского прибыла на Дальний Восток уже после падения крепости и была наголову разгромлена превосходящими силами японского флота в Цусимском бою 14–15 мая 1905 года. Тяжело поврежденный броненосец «Орел» 15 мая был сдан противнику. Все эти обстоятельства и нашли отражение в публикуемом дневнике. Он охватывает период с 17 сентября 1904 года (даты выхода «Орла» из Кронштадта) по 19 мая 1905 года, когда моряки броненосца уже находились в японском плену. Интересно отметить, что те же события позднее были описаны соплавателем автора – баталером броненосца «Орел», а в будущем известным советским писателем А. С. Новиковым-Прибоем в знаменитом романе «Цусима».

Автор дневника, подобно своему знаменитому сослуживцу, будучи в плену, также старательно собирал информацию о судьбе других русских кораблей, погибших при Цусиме. В качестве своеобразного приложения к собственному дневнику со слов очевидцев им была более или менее подробно описана гибель еще восьми кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры – эскадренных броненосцев «Князь Суворов», «Сисой Великий» и «Наварин», броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков», броненосных крейсеров «Адмирал Нахимов», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах», эскадренного миноносца «Буйный». Весьма осведомленный информатор предоставил автору дневника сведения о сдаче в плен эскадренного броненосца «Император Николай I». Поскольку документ имеет утраченные листы, то, вероятно, существовали также описания гибели и других кораблей.

Научное значение дневника, даже при его общей насыщенности «информационным балластом» и давно известными фактами, бесспорно. Публикуемый источник содержит множество исторически ценных и важных деталей. Так, несомненный интерес вызывает описание автором Гулльского инцидента, пасхального бунта на «Орле», обстоятельств сдачи «Орла» и его перехода в японский порт Майдзуру, некоторых бытовых подробностей матросской жизни. Вместе с тем описание Цусимского сражения во многих деталях недостоверно и, видимо, в значительной степени сделано с чужих слов. Здесь необходимо также упомянуть, что именно этот фрагмент дневника (13 скопированных с рукописи листов) был опубликован в Вологде А.В. Быковым к столетию Цусимского сражения под заголовком «Неизвестный защитник Отечества. Цусима: Из дневника».

Сам источник представляет собой потрепанную временем, но достаточно хорошо сохранившуюся записную книжку в твердом переплете, объемом 68 листов в линейку. Распавшийся блок сшит нитками и скреплен скотчем, причем, в неверной последовательности. Страницы не пронумерованы, нижний фрагмент первого листа утрачен. Дневник написан черными чернилами крупным, разборчивым почерком. По всей видимости, текст был в несколько приемов переписан набело с подлинного дневника, о чем свидетельствуют сплошной текст без абзацев, неизменность почерка при описании событий разных дней, некоторые характерные для механического переписывания ошибки и исправления. В дневнике присутствует также достаточно много сокращений, иногда весьма произвольных. Записи следуют не за все дни, возможно, часть их была опущена при переписывании. При этом отсутствуют, как правило, описания тех ходовых и стояночных дней, когда служба шла обычным чередом, и событий, достойных отдельного занесения в дневник, не происходило.

Дневник позволяет дать несколько штрихов и к портрету самого автора. Безусловно, он являлся представителем нижних чинов экипажа корабля. Но человек этот был весьма любознателен и наблюдателен. В сферу его внимания попадали события, происходившие не только на «Орле», но и на других кораблях эскадры. При этом он не просто концентрировал и фиксировал полученную информацию, а иногда пытался по-своему переосмыслить ее. В дневнике встречаются авторские рассуждения, оценочные реплики, замечания. Кроме того, автор рукописи был человеком религиозным и аккуратно отмечал христианские праздники. Что же касается его явно невысокого уровня грамотности, то он вполне соответствовал обычному для тех лет уровню образования нижних чинов.

По дневнику сложно сделать однозначный вывод о корабельной должности, которую занимал автор. Из текста можно заключить, что он входил в состав машинной команды. Бросается в глаза его хорошая осведомленность во многих специфических вопросах морского дела. Он хорошо ориентируется в местоположении эскадры, регулярно отмечает координаты корабля и другие штурманские данные, не раз приводит сигналы флагмана, знает точное количество погруженных тонн угля и состояние котельно-машинной установки. Все это позволяет предположить, что, помимо машинистов и кочегаров, автор контактировал с матросами других корабельных специальностей – сигнальщиками, рулевыми; возможно, получал информацию и от офицеров. Но кем же был он сам?

Поскольку дневник был обнаружен в Великом Устюге, то поиски автора, очевидно, следует вести среди устюжан. Согласно данным Российского государственного архива Военно-морского флота и Великоустюгского центрального архива, на эскадренном броненосце «Орел» служили четверо уроженцев Великоустюжского уезда: матрос 2-й статьи Арсений Григорьевич Малков, матрос 1-й статьи Николай Федорович Марков, хозяин трюмных отсеков 1-й статьи Василий Савватиевич Коптяев и машинный квартирмейстер 1-й статьи Иван Александрович Тарутин. В Цусимском бою А.Г. Малков погиб, а Н.Ф. Марков был ранен. Поскольку эти факты не нашли отражения в дневнике, авторство данных лиц исключается. Таким образом, на роль автора остаются два претендента: В. С. Коптяев и И.А. Тарутин. При этом первый из них занимал корабельную должность, обстоятельства службы на которой в дневнике совершенно не зафиксированы. Зато при описании Цусимского сражения встречается весьма показательная фраза: «Мы, не сменяясь, стояли в машине более 30 часов». Эти слова явно указывают на то, что автор дневника принадлежал к машинной команде, а следовательно, таковым с высокой степенью вероятности можно признать унтер-офицера броненосца «Орел», машинного квартирмейстера 1-й статьи Ивана Александровича Тарутина.

При публикации текст источника исправлен в соответствии с нормами современной орфографии и пунктуации. Восстановлена верная последовательность записей, сплошной текст дневника разбит на абзацы с поденным описанием событий. Убраны встречавшиеся повторы, исправлены явные описки и неточности в написании ряда фамилий, топонимов и названий судов. Для сохранения простонародного колорита оставлено без изменений искаженное написание некоторых профессиональных жаргонизмов и слов разговорного обихода: «фрунт» (фронт), «скрепившись» (накренившись), «дадено», «ихний» и т. п. Авторские сокращения, за исключением общеупотребительных, раскрыты в квадратных скобках. Датировка событий в тексте и комментариях сохранена по Юлианскому календарю (старому стилю).

Географические названия даны в транскрипции начала XX века.

Город Кронштадт, 1904 г. 17-го сентября в 4 часа дня снялись с якоря с большого рейда, пошли в Ревель[127]. Пройдя 10^1/2 верст, встали на мель; подняли сигнал, прося помощи. Пришли пароходы и с ними главный командир вице-адмирал Бирилев[128], сняли с мели и поставили на глубокое место. В 10 ч. ночи стали на я [корь].

18[-го] чис[ла] сентября… (далее дефект рукописи: нижний фрагмент листа утрачен. – С.Г.). Государь император с князьями и свитой взошел на корабль[129], поздоровался с офицерами и командой, взошел на кормовой мостик, приказал [вызвать] команду на шканцы. Слова Государя: «Смотря по вашему молодцеватому виду, я надеюсь на вас, братцы, вы сумеете постоять [за мату]шку Русь…» (далее тот же дефект рукописи. – С.Г.).

28-го сентября в 6 ч. утра вышли из города Ревеля в Либаву[130], вся эскадра. В кильватер «Суворову» «Александр III», «Бородино», «Орел»[131].

29-го сентября в 12 ч. дня пришли в Либаву. В 6 ч. вечера вошли в гавань и стали на бочку.

1-го октября в 2 ч. дня снялись с бочки, вышли на рейд.

2-го октября в 8 ч. утра вышли из города Либавы.

4-го ок[тября в] 8 ч. утра стали на якорь[132]. С правой стороны город Копенгаген, Дании.

5-го ок[тября] в 3 ч. ночи начали с германского парохода грузить уголь, кончили вечером.

6-го ок[тября в] 7 ч. утра снялись с якоря, пошли в море. [В] 10 ч. вечера вышли из строя по случаю повреждения рулевого привода, встали на якорь. Стояли 1 час, окончили [исправлять] повреждения, снялись с якоря, стали догонять эскадру.

7-го ок[тября] в 8 ч. утра пришли в бухту (слово неразборчиво. – С.Г.), где уже стояла вся эскадра с вечера[133]. Начали погрузку угля с германского парохода, но вскоре прекратили после того, как был на «Суворове» консул, причина неизвестна. В 10 ч. снялись с якоря по приказанию адмирала[134] все приготовить по-боевому, команде спать одевши[сь] на своих местах[135].

8-го ок[тября] шли Немецким морем[136] в 3 отряда, в невидимом расстоянии друг от друга, в следующем порядке: 2 крейсера при мастерской «Камчатка» и транспорт «Анадырь»; броненосцы «Суворов», «Александр III», «Бородино», «Орел» друг от друга на расстоянии 2 и 3 кабельт[ов]а[137], в кильватер. [В] 7^1/2 час. вечера получили по беспроволочному телеграфу с транспорта «Камчатка», что она атакована миноносцами неприятеля. По какому румбу неприятель] – на вопрос ответ не знал. Погода была ветреная, с зыбью. В 9^1/2 ч. вечера проиграли тревогу, минную атаку, в 12^1/2 ч. ночи отпустили вниз. Вдруг по носу показались плывущие мелкие без огней суда наперерез нашего курса. «Суворов» осветил [их] боевым фонарем[138] и стал стрелять, и остальные броненосцы последовали его примеру. По проходящим мимо нас маленьким паровым судам под поставленным грот-триселем[139] стреляли мы изо всех орудий, кроме 12-дюймовых пушек. В это время с левой стороны «Аврора» сопровождала «Камчатку», которую приняли за неприятеля, выстрелили несколько снарядов, попали в «Аврору», сделали пробоин четыре незначительных; один из них попал в каюту священника и оторвал ему руку, и ранило комендора в ногу. У нас оторвало у 75-миллиметровой пушки дуло. С правой стороны в батарейной палубе выпустили снарядов около 400 штук.

9-го октября в 6 ч. вечера начали входить в Английский пролив. Была мертвая зыбь.

10-го ок[тября][140].

13-го ок[тября] в 10 ч. утра пришли в Испанию, г. Виго. «Суворов» стал салютовать, нам тоже отвечали с крепости. Стали на якорь «Суворов», «Александр III», «Бородино», «Орел» и «Анадырь» – транспорт, а остальных судов нет. Подошли германские пароходы с углем. Грузить не позволили, вечером пароходы от борта отошли. В 3 ч. дня вице-адмирал Рожественский выезжал на берег насчет разрешения] на погрузку угля. 14-го ок[тября] подошел транспорт, в 3 ч. дня начали погрузку угля.

15-го ок[тября] вечером покончили погрузку угля, безостановочно грузили всю ночь, погрузили всего 950 тонн.

16-го началась мойка судна.

18[-го] добавили в транспорт «Анадырь» 150 тонн.

19-го в 7 ч. утра снялись с якоря в числе 5 судов, неизвестно по какой причине стояли так долго, кажется, по причине разбития английских рыбачьих пароходов[141]. Один из них, поврежденных пароходов, пришел во французский порт, при осмотре которого оставили в порту. Рассказывал один испанец, нашли плавучие мины по левой и правой стороне, где проходили.

20-го ок[тября] английские крейсера начали конвоировать с обоих сторон: с правой стороны 3 и с левой 4. На ночь некоторые скрывались. [В] 10 ч. утра в машинной кладовой заметили пожар, загорелась пакля и ветошь. Начали качать воду, в 5 часов вечера пожар был потушен. В 10 часов веч[ера] пожар возобновился, но вскоре потушили.

21-го ок[тября] в 3 ч. дня пришли в город Танжер, султана Мароккского, под покровительством Франции, и стали на якорь, где стояла наша эскадра без миноносцев, 1 крейсер английский и 2 французских. Салют отдан и получен ответ со всех конвоирующих судов. Английские суда прошли дальше Танжера, 1 английский крейсер пришел к нам и стал на якорь, и что-то начал семафорить своим другим судам и ушел. В 4 часа вечера пришел госпиталь «Орел»[142]. В 5 ч. веч[ера] приступили к погрузке угля с германских транспортов.

22-го окт[ября] в 3 ч. ночи окончили погрузку, погрузили 320 тонн. В 7 ч. утра начали мыть судно.

23-го окт[ября] в 7 ч. утра снялись с якоря следующие суда: «Суворов», «Александр III», «Бородино», «Орел», «Ослябя», «Аврора» – первый строй; второй строй – «Камчатка», «Метеор», «Анадырь», «Корея», «Малайя»; III – «Адмирал Нахимов», «Дмитрий Донской», госпиталь «Орел» напротив нас[143]. С «Суворова» был два раза сигнал, чтобы госпиталь «Орел» шел в дальнем расстоянии от нас.

24-го погода была очень теплая.

28-го окт[ября] в 5 ч. дня начали переходить тропик, так вступили в жаркие места. Жара доходила до 30 гра[дусов] Реомюра][144], команда окачивалась 2 ра[за] в день. Страшно удушливо.

29-го в 12 ч. дня дали средний ход, очевидно, с целью прийти в Дакар утром.

30-го окт[ября] в 9 ч. утра пришли в порт Дакар, африканский материк, принадлежит Франции. Стали на якорь, стали приготовляться к погрузке полного груза угля по приказанию адмирала заполнить все кладовые, бани, прачечные и батарейную палубу. Увидели натуральный цвет негров: черно-сизые, которые приехали к нашим судам на маленьких челноках, лавируя у борта. Им бросала команда деньги около его шлюпки, и он сразу бросается в воду и через несколько минут выныривает и показывает брошенную монету; даже за несколько франков ныряет по подкилью судна с одного борта на другой. Когда им покажем монету и бросаем, то они прыгают сразу [в] воду несколько человек и начинают между собой драку, и один из них, более ловкий, ловит монету [в] воде и выныривает наверх, и показывает брошенную монету и вылезает на свой челнок с благодарностью. В 12 ч. дня начали погрузку угля с германского транспорта.

Ноябрь. 1-го но[ября] в 5 ч. утра закончили погрузку угля, погрузили 2200 тонн. Грузить было очень жарко[145]. Весь день мыли судно.

2-го скончался лейтенант Нелидов[146] с броненосца «Ослябя», на госпитале «Орел», от солнечного удара. Был свезен в 5 часов вечера на берег, с «Ослябя» было 3 пушечных выстрела. Вся эскадра приспустила до половины флаги, и музыка играла «Коль славен Бог»[147].

3-го приняли 15 быков и в 3 ч. дня снялись с якоря в количестве тех же судов, и спасательный пароход «Роланд». Температура 25 градусов] Реомюра. Команда окачивается 2 раза в день.

4[-го] температура] 25 градусов]. Мертвая зыбь.

5-го мертвая зыбь, в 5 ч. пошел дождик.

12-го в 4 ч. вечера на траверзе остров Св. Фомы.

13-го в 8 ч. утра подошли к берегам, но не к назначенному месту, почему около 12 ч. дня вернулись обратно. Затем были спущены катера, и только в 5 ч. вечера встали на якорь, стали приготовляться к погрузке угля. Местность живописная, тропические растения застилают все, не оставляют голого клочка земли. Встали на якорь близ города Либревиль, или при устье реки Габун, от берега миль 5, не более.

14-го ноября в 10 ч. утра подошел английский транспорт «Лондон», и начали погрузку угля. Жара была невыносимая. В ночь [на] 15 ноя[бря] был проливной дождь, гром сильно гремел, и молния сильно освещала.

15-го в 5 ч. веч[ера] прекратили погрузку, погружено 950 тонн. До двенадцати часов убирали уголь с полубака.

16-го некоторые ездили на берег, привезли обезьян и некоторых тропических растений и т. п. Ход – [за] 9 суток 20 часов прошли 1911 миль.

18-го в 3 ч. дня снялись с якоря, в 9 ч. вечера перешли экватор.

19-го была мертвая зыбь до 20-го. Ветер холодный. 1-е отделение исповедывалось.

23-го мертвая зыбь уменьшилась, температура воздуха утром 10 градусов] Реом[юра]. 1-е отделение приобщалось[148]. В 1 ч. 30 мин. дня встали на якорь в бухте Грейт-Фиш, португальские владения, где уже стояли транспорты. В 2 ч. подошел английский транспорт «Лондон», начали принимать уголь. Берег – материк высокий песчаный и низмен[ный] песчаный.

24-го закончили погрузку угля в 5 ч. ут[ра], погрузили 600 тонн. В 4 ч. дня снялись с якоря, была мертвая зыбь. Ход – [за] 4 суток 20 часов прошли 1 тыс. 30 миль.

25-го начала говеть 2-я вахта. Полуденная астрономия: долгота 11° остовая, широта зюйдовая 19 градусов. Температура нар[ужного] воздуха 10 градусов] Реом[юра]. По сигналу адмирала Рожественского «Адм[иралу] Нахимову» – арестовать вахтенного начальника первый раз на 4 суток, 2-й раз [на] 9 суток.

26-го ветер холодный, температура воздуха +12 градусов]. 2-я вахта исповедывалась. «Орел» – Красный Крест – ушел от эскадры в город Капштадт[149], взявши со всех судов корреспонденцию. Ход имели средний около 7 узлов [в] 1 час[150].

27-го около 12 часов ночи перешли тропик Козерога[151]. 2-я вахта приобщалась. Небольшая зыбь, температура 15 градусов]. Полуденная долгота 24°53′ зю[вдовая], широта 13°48′ о[стова]я[152].

28-го открылся в 6 ч. утра песчаный берег. Дул сильный ветер. В 1 ч. 30 ми[нут] дня стали на якорь в бухте Ангра Пеквена (слово неразборчиво. – С.Г.). При травлении у нас лопнул канат, отдали левый якорь. В другой бухте стояли транспорты. Берег местами низменный и каменистый, как и грунт. На месте стоянки на мысу находился маяк, и неподалеку от маяка на самом мысе деревянный крест, поставленный мореплавателем Бетсом. Как первым прибывшим на это место, им поставлен был мраморный крест, но который впоследствии заменили деревянным, а 1-й же отвезли в Капштадтский музей, где [он] и находится и теперь.

29-го ветер дует с той же силой, транспорты с углем не подходят. На днях заболевши прапорщик г. Титов тихим помешательством, теперь стал переходить в буйное[153].

1-го декабря ветер затих. В 9 час. подошли транспорты и начали грузить уголь. В [?] (пропуск в тексте. – С.Г.) ч. ветер начал усиливаться, и транспорты отошли от борта.

2-го в 4 часа ночи ветер стих, транспорты подошли вторично и начали продолжать погрузку. В 6 ч. вечера погрузку закончили. Штиль и ясно, температура 10 град[усов].

3-го штиль. Пошли искать потопленный якорь, к вечеру нашли.

4-го туман. В 8^1/2 ч. утра туман стал, рассеиваться. В 9 ч. 30 минут утра снялись с якоря, была мелкая зыбь.

5-го была литургия освященных даров и всенощная.

6-го праздник святителя Николая Чудотворца и день ангела командира[154], литургия и молебен. [В] 12 ч. дня открылись берега горы Столовой, Африки, с левой стороны. В 4 ч. дня стали огибать мыс Доброй Надежды, очень высокие горы. Малая зыбь.

7-го те[мпература] +12 Ре[омюра].

8-го с утра ветер начал усиливаться, к вечеру дошел до 8 баллов, большая зыбь. Качка была бортовая, так что волны попадали на борт судна и смывали уголь с юта, и много было воды в палубе. Если смотришь впереди нас на судно, то скрывается все судно за волнами, только видно одни мачты, фактически же] 4 кабельт[ова] судно от судна. Около 5 ч. вечера [с] «Суворова» сшибло гребной катер, на «Авроре» сломало катер.

9-го декабря утром ветер уменьшился, [а] к полудню подул с такой силой, [что] на транспорте «Малайя» испортилась 1 машина, почему и отстал и скрылся из виду за горизонтом.

10-го малая зыбь. Температура] за эти 3 дня 10 градусов].

11-го дек[абря] темп[ература] 15 градусов. Вечером останавливалась эска[дра] по случаю отставания «Камчатки» от нехватки паров ввиду плохого угля. Негодного угля выбросили около 100 тонн с «Камчатки».

12[-го], [в] воскресенье, суда пошли другим порядком: «Дмитрий Донской» по левую сторону транспортов, «Адмирал Нахимов» сзади их, «Аврора» по правой стороне [от] нас. Температура] 15 градусов], ветер около 4-х баллов.

13-го тем[пература] воздуха 17, ветер ок[оло] 4-х баллов, малая зыбь.

14-го тем[пература] 22 гра[дуса], штиль. Команда окачивалась. С рассветом открылись берега острова Мадагаскар, к полудню берег скрылся.

15-го темпе[ратура] 22 гра[дуса]. В 4 ч. веч[ера] приспустили на всех судах флаги, и с броненосца «Ослябя» с выстрелом из пушки спустили по доске с правого борта на юте умершего матроса. Команда на всех судах стояла во фрунте, отдавая долг по товарищу.

16-го дека[бря] в 7 ч. утра открылись берега острова Мадагаскара и остров Свят[ой] Марии, берега покрыты зеленью. Температ[ура] 25 градусов], штиль. В 4 ч. веч[ера] получили непонятные знаки по беспроволочному телеграфу. Встали на якорь, глубина 29 сажен[155], в середине между островами. В 4 ч. дня пришел Красный Крест – «Орел», из города Капштадта. У маяка Святой Марии стояло 2 транспорта, английский и германский, с углем. На «Суворов» приехал консул, дал сведения следующие: в Мозамбикском проливе крейсируют японские суда военные, 8 крейсеров и миноносный отряд[156]. Один из транспортов с углем подошел к «Бородину», другой к «Ослябе». Мы начали грузить уголь с «Кореи» на своих шлюпках, нашей эскадры не видно.

17-го грузили уголь катерами, темпер[атура] 20 градусов]. К ночи были вооружены минные катера пулеметами и скорострельными пушками 47-миллиметровыми и минами, отправлены к выходу [из] пролива. В 2 ч. дня пришли отставшие транспорты от нас, «Малайя». Стали грузить уголь. Круглые сутки стали получаться непонятные телеграммы по беспроволочному] телеграфу, полагают, от японских судов, а не от «Малайи», как раньше полагали.

18-го в 9 ч. утра подошел английский транспорт с углем к борту. Всех транспортов собралось 5 штук. На ночь высылали на оконечность островов свои разведочные суда и минные катера в полном вооружении. Всю ночь наша эскадра освещает боевыми прожекторами весь горизонт. Ночью шел сильный дождь.

19-го шла погрузка угля. В 4 ч. был ветер, дошел до 5 баллов. По случаю зыби транспорт отошел от борта и стал на якорь, на нем осталось угля 350 тонн.

20-го утром окатили палубу. Ветер и зыбь тоже. Вечером подняли гребные суда.

21-го утром минные паровые катера осматривали кругом всю эскадру, затем в 8 ч. утра все снялись с якоря и пошли в другую бухту, через косу влево, около Мадагаскара, где зыбь была меньше. Встали на якорь. В 11 ч. дня транспорты с углем подошли к нам, к борту [подойти] не решаются ввиду зыби.

22-го утр [ом] зыбь уменьшилась, ветер затих. Подошли транспорты и началась погрузка угля. В 4 ч. дня зыбь возобновилась, транспорт отошел. В 6 ч. вечера начали ставить минное сетевое заграждение. На всех судах огни были потушены сигналом ад[мирала] Рожественского, дабы скрыть эскадру от неприятеля. В сумерках на горизонте замечены огни неизвестно какие. Боевая прислуга увеличена.

23-го утром подошел транспорт, начали погрузку угля. Днем пришел транспорт «Циния», 4-мачтовый, и отдельно от него транспорт «Роланд». Вечером транспорт отошел от борта и стал на якорь. Огни были везде погашены, со всех судов были посланы минные катера в дозор, по два с каждого судна. Всю ночь опять были видны огни на горизонте. Утром по приказу а[дмирала] Рожественского снялись с якоря крейсера.

24-го декабря в 8^1/2 ч. утра снялись с якоря, пошли подле берега ост[рова] Мадагаскар, шли разными курсами. В 11 ч. дня встретились с крейсером «Светлана» и 2[-мя] миноносцами – «Бедовый» и «Бодрый»[157]. Последний был с повреждениями в машине, почему с мастерской] «Камчатка» были взяты мастеровые, и миноносец взяли на буксир. Темп[ература] 25 град [усов]. К 7 часам вечера успели прибраться и служили всенощную.

25-го праздник Рождества Христова. В 9 ч. 30 ми[нут] утра отслужили литургию, и в 12 ч. дня был салют в 21 выстрел. Весь день шли разнообразными курсами, «Светлана» пошла вперед.

26-го ночью по случаю повреждения у нас машины шли малым ходом. В 6 ч. в[ечера] т[емпература] 25 г[радусов]. В ночь 2-я эскадра светила в небо фонарем боевым.

27-го взяли курс к берегам. Видны были высокие острова. В 11 часов дня встали на якорь в Носси-Бе, в северной загорной части бухты острова Мадагаскар. Здесь стояли следующие суда: «Сисой Великий», «Алмаз» (яхта), «Светлана», «Наварин», «Адм[ирал] Нахимов», «Аврора», «Жемчуг», «Дмитрий Донской», затем несколько транспортов: «Тамбов», «Воронеж», «Киев», «Ярославль», «Владимир», «Юпитер», «Меркурий», «Китай», «Метеор», «Князь Горчаков», «Корея», «Камчатка», спасательный «Роланд» и миноносцев 7 штук; и иностранные угольщики привезли для нас уголь. Тем[пература] воздуха 22 град[уса] Рео[мюра]. Негры-торговцы на своих челноках привозили товар: ананас, кокос, бананы и разный товар – табак, рубашки, ножи, трубки. Русских монет не принимали.

28-го день очень жаркий, 26 градусов]. В 1 [ч.] дня пришел вспомогательный крейсер «Урал». Транспорт «Малайя» начли разгружать; груз, материал развозят по судам.

29-го в 1 ч. дня подошел транспорт к борту с углем, началась погрузка. Вследствие сильной жары [с] 11 ч. дня до 2 ч. дня погрузка была остановлена, команда обедала и отдыхала.

30-го в 6 ч. утра покончили погрузку угля, всего угля погружено 2400 тонн. В 4 ч. дня было свезено с броненосца «Бородино» 2 кочегара для погребения в море на миноносце, задохнувшихся в угольных ямах во время погрузки угля.

1905-го 1-е января. [В] продолжение до 2-го января температура 25 градусов.

2-го и 3-го было артиллерийское учение на шлюпках и на броненосце.

4-го утр [ом] подошли транспорты, в 2 часа начали погрузку угля, вечером кончили.

5-го я ездил на берег гулять, смотреть природу. Ходили в лес тоже, громадный есть дуб, пальма. Видели, как растет ананас, кокос, бананы и множество тропических деревьев и цветов, которые у нас только можно увидеть на окнах в горшках. Народ черный, ходит голый. Покупали молоко, 2 бут[ылки] молока стоят 1 франк, на русский счет 37^1/2 коп. Каждую ночь идет сильный дождик. Видели негров и негритянок.

С 6-го до 12-го дни шли, в них ничего не было, только у нас в машинах очень много было работы и очень торопились: каждую минуту нужно быть готовым. Жара в машинном отделении была нестерпимая. Команда едва держится на ногах, температура в машинном отделении 45 градусов] по Реомюру, меньше не бывает 40 градусов].

13-го утром снялись с якоря, весь броненосный отряд и крейсера в количестве 11 судов пошли в море на стрельбу практическими снарядами по спущенным щитам. Стрельбу открыли в 12 ч. дня, до 2 ч. стреляли, в 6 ч. вечера возвратились обратно. Мы встали на «суворовское» место, а он на наше, «орловское».

В 7 ч. веч[ера] 17-го. Дни проходили спокойно. Ходили в дежурство миноносцы и минные катера каждую ночь, и ставили минное сетевое заграждение на всех судах, и заряжали орудия на всю ночь.

18-го ходили на стрельбу и 19-го тоже.

20[-го] пришел французский пароход почтовый, привез корреспонденцию.

25-го ходили на стрельбу.

26-го тоже и 30-го ходи[ли] тоже.

1-го февраля ходили на проверку компасов.

2-го тоже ходили и встретили «Олега» и «Изумруда», «Риона» и «Днепр», и 2 миноносца[158]. При приближении судов кричали «ура» с обеих сторон.

8-го ходили в океан на маневры, чуть мы не столкнулись с бро[неносцем] «Бородино» борт о борт.

С 9[-го] по 19-е никуда не выходили. Были тревоги боевые, и водяные, и пожарные, и шлюпочное учение; по вечерам минные атаки: по ночам посылают свои судовые минные катера в разные стороны на разведку, потом их ищут боевыми фонарями, и они стараются подойти к нашим судам незамеченными. Которому из них удастся подойти незамеченным, то тому катеру от адмирала благодарность.

19-го подошел транспорт, с которого начали грузить уголь.

21-го закончили погрузку угля, погрузили и старого [всего] 2300 тонн.

23-го догружали 200 тонн.

26-го было развлечение разного рода для команды, с призами (разные вещи). Играла музыка, был любительский спектакль, хор песенников, балалаечников и танцоров, ходьба с живым поросенком по круглому дереву на вышине одного аршина, [с] завязанными ногами попарно вперегонку и бег в мешке, тоже вперегонку. Кто вперед прибегал, тот и получал 1 приз из вещей. Было очень много смеху. Горячее участие принимал во всех увеселениях команды господин Гире, артиллерийский лейтенант[159]. Команда осталась очень довольна г. Гирсом и три раза качала [его] на руках с кликами «ура».

28-го пришел транспорт «Иртыш».

1-го марта начали погрузку угля до 2500 тонн.

3-го в 2^1/2 ч. дня снялись всей эскадрой из порта Носси-Бе: прощай, остров Мадагаскар! В 6 ч. вечера у нас у левого главного холодильника лопнуло несколько трубок, почему все пошли малым ходом. Мы пошли под одной правой машиной. [В] 10 часов вечера повреждения исправили, дали полный ход. Простояли в Носси-Бе 2 месяца, 4 дня, 3^1/2 часа[160].

4-го полуденная астрономия 11°35′ зюйдовая, 49° остовая. В 2 ч. 15 м. с «Жемчуга» упал матрос за борт, плавал 15 минут, был пойман с Красного Креста («Орел»), на шлюпке.

5-го в 6 час. вечера остановили ход, миноносцы были взяты на буксир транспортами, [в] 7 ч, дали ход. Весь день ход останавливали.

6-го ход остановили по случаю бро[неносца] «Бородино» – в 1 час ночи вышел из строя.

8[-го] в 6 ч. утра застопорили машины и спустили гребные суда и паровые, с подошедших ближе транспортов начали погрузку угля. Небольшая мертвая зыбь. В 4 ч. был один матрос пришиблен мешками с углем, сорвавшимися с лебедки, причем сломало ему ногу ниже колена, одно нижнее ребро и проломило висок. В 5 ч. ве[чера] погрузку прекратили, начали поднимать гребные и паровые суда. Погружено нами 149 тонн. В 6 ч. веч[ера] дали ход на 52 оборота, 7^1/2 узлов. Вечером «Дмитрий Донской», идущий сзади всех, дал сигнал, что в правой стороне видно какие-то 2 боевых судна.

9-го ночью в 12 ч. «Светлана» заметила вправо 3 судна, полагает, что неприятельские. Сигнал адмирала: транспортам не отставать. В 6 ч. остановились, дожидая транспорты отставшие, после чего пошли 5 миль в час. В 9 ч. с бро[неносца] «Ослябя» был спущен труп умершего матроса.

10-го в 6 ч. утра остановились всей эскадрой, спустили шлюпки и стали грузить уголь, в 4 ч. прекратили]. Погружено нами 246 тонн. Команде за усиленную работу дадено командиром по чарке водки. В 5 ч. вечера дали ход 8 узл[ов в] 1 час.

11-го ночью «Сисой Великий» безо всяких повреждений в чем-либо сделал полуоборот, почти обратным курсом прошел довольно порядочное расстояние, потом возвратился обратно на свое место. Адмирал делает сигнал «Сисою»: отдать вахтенного начальника под надзор фельдшера. В 9 ч. ут[ра] госпиталь «Орел» спустил в море труп умершего матроса с мастерской «Камчатка». Прошли 1052 мили[161], полуденная широта 4°5′ зюйдовая, долгота 65°26′ остовая. Транспорты сильно отстают. Адмирал заявляет свое неудовольствие транспортам, пугая, что «вижу на горизонте дым, не отставать». В 3 ч. дня застопорили ход, поджидая транспорт «Ярославль». В 4^1/2 ч. дня дали ход, после чего адмирал оштрафовал администрацию по случаю отставания транспорта] «Ярославль», снач[ала] командира и механика, и тран[спорта] «Юпитер».

12-го с 12 ч. дня шли средним ходом. В 6 ч. веч [ера] по случаю отставания транспортов] застопорили машины, в 8 ч. дали ход. Адмирал делает сигнал: разобщить фонари Морзе, сигналить боевыми фонарями, иметь 9 узлов ход [а].

13-го в 6 ч. ут[ра] дали малый ход, поджидая транспорт «Владимир». Адмирал приказал «Владимиру» идти на правый траверз[162]. В 11 ч. «Владимир» пришел на траве[рз], дали полный ход. В 12 ч. «Владимир» опять стал отставать, почему ход уменьшили. Полуденная широта 2°6′ зюй[довая], долгота 71°14′ ос[товая]. Прошли 1355 миль. В 8 ч. веч[ера] убавили ход до малого, в 9 ч. дали полный ход. Вахтенный начальник крей[сера] «Жемчуг» адмиралом был арестован на 3 суток.

14-го в 6 ч. дали малый ход, транспорты брали миноносцев на буксир. В 1 час дня дали средний ход. Полуден[ная] астрономия – широта Г 23' зюйд[овая], долгота 73°50′ остовая; пройденных миль 1486, температура воздуха 28 градусов]. За невнимание сигналов позывных госпиталю «Орел» адмиралом с «Суворова» дано 3 выстрела, что обозначает] строгий выговор.

15-го [в] 6 ч. застопори[ли] ход, в 7 часов начали погрузку угля своими шлюпками с транспортов. В 4 ч. вече[ра] закончили погрузку, погрузи[ли] 275 тонн. В 5 ч. дали ход.

16-го в 6 ч. застопорили машины и начали погрузку угля катерами. Полуденная широта (астрономия) 0°13′ зюйдов[ая], долгота 77°54′ остовая, пройдено 1718 миль. В 3 ч. дня по случаю увеличившейся зыби погрузку прекратили, погр[узили] 221 тонну. В 4^1/2 дали ход. В 5^1/2 с госпиталя «Орел» спустили труп умершего за борт, с крейсе[ра] «Аврора».

17-го в 8 ч. взяли курс 71° и перешли экватор около 12 ч. дня. Полуденная астрономия: [широта] 0°3′ зюйд[овая], долгота 80°25′ остов[ая], прошли 1854 мили.

18-го зыбь с 8 ч. утра стала увеличиваться. С 12 дня до 12 ночи находили часто шквалы с дождем, зыбь перешла в среднюю. Полуденная астроно[мия]: широта северная Г 16', долгота остовая 83°25′, температура воздуха 18 градусов].

19-го [в] 1 ч. ночи крейсер «Кубань» увидал на горизонте огонь, в 3 ч. 30 минут огонь скрылся, по его же сообщению.

20-го марта назначена была погрузка угля, но по причине зыби была отставлена. В 11 час. дали малый ход. На «Воронеже» испортился холодильник. [В] 12 ч. дали ход 5 узлов [в] 1 час. Полу[денная] астр[ономия]: широта 2°50′ се[верная], долгота 88°53′ остов[ая]; прошли [от Танжера] 9633 мили. «Дмитрий Донской», идущий слева по траверзу, почти на горизонте от нас, увидал в 6 ч. позади себя несколько огней.

21-го в 6 ч. застопорили ход, в 7 часов начали грузить уголь. В 3 ч. прекратили, погрузили 1800 тонн. В 5 ч. дали ход. Полуденная астро[номия]: шир[ота] 3° 27 север[ная], долгота 91°00′ остов[ая], прошли 2402^1/2 мили.

22[-го] шли полным ходом. В 3 ч. построились в боевую колонну: транспорты вошли в середину, разведочный отряд приблизился. На крейсере «Терек» был бунт, команда долго не расходилась[163].

23[-го] в 6 ч. утра открылись 3 маленьких острова по левую сторону. Полу[денная] аст[рономия]: шир[ота] 6°37′ сев[ерная], долгота 95°8′ ост[овая]. В 10 ч. утра открылись берега с правой стороны. В 4 ч. убавили ход, миноносцы отдали буксир, пошли своим ходом. Дали ход до 9 миль [в] 1 час, начали входить в Малаккский пролив.

24-го днем много встретили коммерческих пароходов. Ночью освещали прожекторами, транспорты наши отставали. Адмирал делал сигнал транспорту «Горчакову» за отставание и за несохранение своего места. Сигналом начальство «Горчакова» лишается морского довольствия. В 8 часов вечера у нас лопнула паровая труба от котлов [в] кочегарном отделении, пар стравился весь, но этот котел вывели из употребления и скоро пар подняли на новую, дали полный ход. Полуденная аст[рономия]: широта 5° 17′ сев[ерная], долгота 98°0′ ост[овая]. В этот день смачивали палубу и гребные суда несгораемой жидкостью Новосельского.

25-го, пятница, праздник Благовещенья. Шли подле берега левой стороны пролива. В 2 часа прошли маяк. Транспорты встречавшиеся обходили нас в большом количестве. От адмирала последовал сигнал, что к нам должны присоединиться 4 транспорта германских. Английская лодка прошла, нам сообщил это почтовый пароход, обошедший нас.

26[-го] в 11 ч. построились в 2 колонны. Разведочные суда впереди, затем часть броненосцев, крейсера. В 2 ч. проходили траверз города Сингапур. К адмиралу на катере выехал русский консул, передал на миноносец пакет и что-то сообщил. Через 1/4 часа миноносец «Бедовый» прошел мимо нас от «Суворова» и сообщил нам следующее: японский флот стоит в северной части острова Борнео[164]. Пролив стал узок. Против Сингапура стояло несколько коммерческих судов и один крейсер английский. Против Сингапура небольшой поселок, стоит 12 баков, вероятно, с мазутом. В 9 ч. передавали с «Суворова» по семафору на «Ослябя» следующее лично для адмирала [Фелькерзама[165]]: японская эскадра у острова Борнео.

27[-го] в 7 час. остановили ход, и миноносцы начали грузить уголь. В 10 ч. закончили погрузку угля, пошли в ход в следующем порядке, то есть транспорты в середине. Полуденная астрономия]: широта северн[ая] 22°43′, долгота остовая 105°15′, прошли 3348 миль. Ход дали 9 узлов [в] 1 ч. По остановке «Горчаков» был послан вперед, после «Кубань» и «Терек» шли впереди по правой и левой стороне. Почти на горизонте вправо видны малые острова Борнео. В 9 ч. веч[ера] передали с «Олега», идущего сзади нас, по семафору на «Суворов»: весь японский флот у острова Борнео, 5 подводных лодок ждали нас у маяка[166], Небогатов[167] пришел 22-го марта по старому стилю в Джибути, в Красном море. Эти сведения «Олег» получил с маленького парохода, догнавшего нас. Когда мы проходили Сингапур, батарейную палубу и ют очистили от угля.

28-го днем встречались коммерческие пароходы. В 8 ч. вече[ера] по беспроволочному телеграфу 1/4 часа получались непонятные фразы на всех судах.

29-го в 6 ч. утра прошел по правую сторону [от] нас 4-трубный крейсер [в] 1^1/2 милях, английский, с салютом. «Олег» приблизился к нему, после чего «Суворов» ответил ему на салют. В 8 ч. утра по правую сторону в таком же расстоянии прошел другой 2-трубный английский крейсер, поднял сигнал, что «не делаю салют и не знаю сколько [выстрелов], потому что не вижу адмиральского флага». К нему приблизился «Изумруд», но опоздал, названия крейсера разобрать не мог. В 10 ч. ут[ра] остановили ход, и госпиталь «Орел» подошел и принял больных с «Александра III» и офицера [с] «Суворова». В 11 ч. «Орел» пошел в Сайгон[168]. В 9 ч. вечера дали малый ход по случаю отставания «Наварина» [из-за] повреждения в машине. Малым ходом почти шли всю ночь.

30[-го] в 6 ч. ут[ра] остановились, начали погрузку угля. На случай появления неприятеля дан был сигнал тотчас же гребные суда оставлять на воде. В 2 ч. д[ня] начали получаться по беспроволочному телеграфу непонятные фразы, полагают, что японские.

Весь день на горизонте был дым, видно по разным направлениям. Наш разведочный отряд был послан в дозор на горизонте. В 2 ч. 1/2 была закончена погрузка угля, погружено 254 тонны. В 3^1/2 ч. дали ход по 5 узлов [в] 1 час. Полуденная широта 11° 10' северная, долгота 109°58′ о[стова]я. В 5 ч. веч[ера] с «Осляби» был спущен труп [в] воду умершего матроса.

31-го с рассветом подошли к берегам. Ночью шли, меняя курс через каждый 1 час, очевидно, с целью запутать рассматривающих, хотя горизонт был чистый. Стали подходить к бухте Камранг, у берега заметили какое-то коммерческое судно, стоящее на якоре, но вскоре снялось и пошло полным ходом под прикрытием островов. Вдогонку пошел крейсер «Жемчуг» и затем «Светлана» и «Изумруд», и только в 9 часов они вернулись, отпустив судно, не нашедши его подозрительным; хотя был под флагом германским, а принадлежавший Англии. В 8 часов начали грузить уголь, катера и миноносцы были посланы с тралом, [тралить] вход в бухту. Миноносцы раньше всех вошли в бухту, разведочный отряд стоял на горизонте в дозоре. [В] 2 ч. получили непонятные фразы по беспроволочному телеграфу, некоторые транспорты были посланы в бухту на якорь. В 2 ч. 1/2 прекратили погрузку все броненосцы, и транспорты вошли в бухту на якорные места. Остались одни боевые суда, начали строиться по-походному. В 4 часа пошли на проход мимо бухты, к нам вышли 2 миноносца и пошли с нами, ночью пошли вдоль берегов линия курса.

1-е апреля. 1905 год. 1-го с рассветом зашли в бухту и стали на якорь, пришли 4 транспорта германских, один из них привез нам почту для адмирала, к вечеру еще пришел один и тоже привез почту, и вскоре ушел. Всего от Носси-Бе пройдено 3938 миль.

2-го в 7 ч. подошел транспорт «Князь Горчаков», начали грузить уголь. Пришел французский крейсер, отсалютовал и прошел дальше в бухту, где стояли транспорты. Разведочные крейсера по очереди дежурили за бухтой. В 6 ч. веч[ера] погрузку прекратили, транспорт отошел, поставили минное сетевое заграждение. Увезли в море труп убитого боцмана, стрелой на транспорте «Иртыш».

3-го ут[ром] снова подошел «Горчаков», возобновили погрузку. Вечером погрузку кончили, погрузили 769 тонн, всего 1500 тонн. Завалили кают-компанию офицеров углем. На «Александре III» нехватка по счету 500 тонн, ему приказали погрузить[169]. [В] 12 ч. дня возвратился из Сайгона госпиталь «Орел». Слухи с белого «Орла»[170]: когда проходили Сайгон всей эскадрой, с «Нахимова» упал за борт матрос, который поправлял отличительные фонари, после чего проплавал на воде около 9 часов, был пойман французским крейсером. Госпиталь «Орел», как говорят, его не принял, или не отдали с крейсера, а отправили его как героя в Россию.

4-го производилась приборка на судне. На вопрос одного из командиров адмиралу, когда пойдем, ответ: «Адмиралу лучше знать одному, чем всем».

5-го стали разгружать транспорт «Китай».

6-го снялись с якоря и пошли в море для проверки компасов. «Китай», «Юпитер», «Киев», «Горчаков» пошли в Сайгон в сопровождении разведочного отряда: «Урал», «Кубань», «Терек». В 2 часа возвратились в бухту Камранг и вст[али] на якорь.

7-го в бухте производилась стрельба практическими снарядами и ружейными патронами.

8-го «Урал», «Кубань», «Терек» возвратились.

9-го в 1 ч. дня снялись с якоря всей эскадрой, кроме «Алмаза» и транспортов, исключая «Камчатку», вышли из бухты. На ответ французскому крейсеру адмирал сделал салют, 7 выстрелов. Узнали, что 4 японских крейсера и несколько миноносцев крейсируют между Сайгоном и Сингапуром[171]. От бухты Камранг до Сайгона около 80[-ти] миль. В 6 ч. вечера дали ход 3 узла [в] 1 час. В полночь взяли обратно румб. Была маленькая всенощная на полубаке, без свеч, срочная.

10-го, Вербное воскресенье. В 6 ч. утра подошли к бухте, застопорили машины, «Донской» пошел в дежурство на смену «Светланы». Стояли у входа бухты, «Александр III» грузил уголь катерами. В 5 часов пошли вдоль берегов, к утру вернулись обратно.

[11-го] в 5 ч. подошли к траверзу бухты и стали принимать уголь. В 2^1/2 ч. к «Суворову» [подошел] германский транспорт. В 3 ч. дня [с] «Суворова» сигнал: немедленно прекратить погрузку угля и поднять все гребные суда. В 4^1/2 ч. дали ход 8 узлов. В 6 ч. уменьшили ход и вернулись обратно. Миноносцы, кроме одного, вошли в бухту. Погружено угля 131 тонна.

12-го пришел французский транспорт с провизией. Хотели грузить муку на суда, но простояли до полудня и ничего не нагрузили. В 1 ч. дня подняли шлюпки и держались около бухты.

13-го с рассветом стали выходить из бухты все остальные суда, построились и пошли. В 5 ч. вечера пришли в бухту Ван-Фонг.

14-го утром начали принимать муку с транспорта. «Суворов», «Александр III», «Бородино» грузили уголь. Вечером от «Суворова» подошел к нам транспорт, мы начали пополнять запас угля до 2000 тонн, вместе с тем началось чтение 12[-ти] евангелистов. В церкви стояло людей не [более] 30 [-ти] человек, и то больные и которые не грузили уголь. Погрузка угля шла очень быстро, по 50 и 60 тонн в 1 час. Крейсера поочередно выходили на дежурство.

16-го, в субботу, весь день шла приборка.

17-го, Пасха. [В] 12 ч. началось богослужение. Ночью дозор был усилен, везде по всем направлениям стояли миноносцы и крейсера, наблюдая за горизонтом. В 1^1/2 ч. окончилось богослужение, получили 2 яйца и по сдобной булке и по чарке водки. В 10 часов пробили сбор, собралась команда, командир поздравил с праздником. В 11^1/2 часов обед, суп команда не брала по причине зарезанной больной коровы[172]. Один гальванер стал покупать яйца с приставшей шлюпки, и вахтенный начальник запретил покупать яйца, на что гальванер сказал: «Сами берут свежее мясо и всякую всячину, а нам на свои собственные деньги и то не дают покупать, приложив к столу больную корову». Вахтенный начальник услышал слова гальванера и приказал посадить его в карцер. Команда восстала за этот обед и встала во фрунт, обе вахты, и начали требовать, чтобы сварили новый обед и выпустили из карцера гальванера. Но начальство долго не хотело этого сделать, но команда на этом настояла, и выпустили гальванера из карцера, и начали варить другой обед. И гальванера провели по всему фрунту для доказательства старшим офицером[173], команда разошлась. Обед поспел только к 6 ч. вечера и весь день пришлось быть голодом, вот как нам пришлось провести светлое Христово Воскресение. Команда страшно была оскорблена начальством. Бунт был еще на четырех броненосцах: «Сисой Великий», на «Ослябе», на «Наварине», на «Нахимове»[174].

18-го убирали со срезов уголь.

19-го только что хотели грузить уголь, к нам приехал адмирал. Первые слова его по входе на шканцы были следующие: «Бараны, во фрунт!», с прибавлением русского слова. По отделениям команду еще раньше научила суровая дисциплина быстро становиться во фрунт. Хотя было приказано адмиралом каждое утро ставить команду посменно во фрунт и знакомиться с командой, зная каждому фамилию, но они даже и квартирмейстерам и то не знали, не то что матросам. [Адмирал] пробовал обед, затем построил команду во фрунт повахтенно, «протаскивал» команду и некоторых матросов, которых старший офицер выводил из фрунта как зачинщиков бунта, затем, не обходя команды, не здороваясь и не прощаясь, уехал. После его командир тоже, задыхаясь от злости, прокричал на команду, что «вы мерзавцы, я с вами теперь никогда и здороваться не буду»! После всего начали опять погрузку угля, погрузили 40 тонн.

20-го в 7^1/2 ч. утра снялись с якоря «Суворов», «Александр III», «Бородино», «Орел» и другие боевые суда, кроме «Алмаза» и «Риона», и пошли в море. Пройдя 7 миль, встретились с большими 4-трубными французскими крейсерами, державшими курс к стоящей нашей эскадре. Салют – 15 выстрелов с той и другой стороны. Об ихнем приходе было известно, почему мы и вышли на время его прихода[175]. Мы прошли не так далеко и потом застопорили машины, ожидая выхода французского крейсера из бухты с ихним адмиралом[176]. В 2 ч. дня получили телеграмму по беспроволочному телеграфу с «Риона», что французский крейсер с адмиралом вышел из бухты.

21 [-го] в 8 ч. ут[ра] вошли в бухту и стали на якорь.

22[-го] 2 ч. получались непонятные телеграммы.

24[-го] в 3 ч. пришел большой 4-трубный французский крейсер, салюта не было, вечер[ом] в 8 ч. ушел.

25 [-го] утром пришел французский транспорт с обувью, и мы получили сапоги. В 5 ч. веч[ера] пришел германский транспорт с углем, начали грузить уголь. Французский транспорт в 8 ч. ушел. Адмирал дал сигнал приготовиться к 1 ч. дня следующего дня сняться с якоря к походу.

26[-го] в 6 ч. подошел транспорт, начали грузить уголь. В 7 ч. утра показался большой французский крейсер, 4-трубн[ый], некоторые транспорты и суда начали сниматься с якоря и выходить из бухты. В 8 ч. отошел транспорт, погружено 60 тонн. В 8 ч. стал на якорь французский крейсер, мы в 9 часов начали сниматься, все суда; и с нами пройдя некоторое расстояние, французский крейс[ер] вошел в следующую бухту. Мы застопорили ход и придерживались близ бухты. Адмирал Рожественский вызывал по беспроволочному телеграфу «Владимира Мономаха», ответ получили, стали ожидать 3-ю эскадру. Адмирал Небогатое в 2^1/2 ч. дня показался на горизонте. Проходя навстречу нам, отсалютовали с той и другой стороны и приветствовали друг друга с криками «ура». Суда были следующие: «Импер[атор] Николай [I]», «Генер[ал]-адми[рал] Апраксин», «Адм[ирал] Сенявин», «Адми[рал] Ушаков» и крейсер «Владимир Мономах», затем 5 транспортов под русским флагом. Транспорты 2-й и 3-й эскадры некоторые пошли в бухту, и миноносцы, и часть боевых судов. Мы стали придерживаться на месте. Адмирал Небогатов поехал с рапортом к адмиралу Рожественскому, возвратился около 5 ч. вечера.

27 [-го] утр [ом] броненосцы 3-й эскадры пошли в бухту на погрузку угля. В 1 ч. дня вышли к нам из бухты транспорты с углем: «Воронеж» и «Владимир». В 2 часа спустили шлюпки и стали грузить уголь. В 5 ч. прекратили, погружено 54 тонны. Была небольшая зыбь. Был сигнал, что ночью должны прийти французские миноносцы, своими прожекторами будут освещать свои флаги.

28-го миноносцы не проходили, зыбь увеличилась, погрузки угля не было. Пошли в бухту, к некоторым подошли транспорты, мы начали погрузку шлюпками.

29-го [в] 5 ч. у[тра] прекратили погрузку, погрузили 250 тонн. Всего на судне было 1926 тонн угля. В 7 ч. снялись с якоря и вышли из бухты и стали держаться в море. В 11 ч. пришел транспорт без флага на 20 кабельтовых] от «Суворова», почему и был послан на его осмотр миноносец и «Урал»; оба скрылись, догоняя его за горизонтом. В 2 ч. возвратились, результат: неизвестный транспорт имел направление от о. Формозы[177] и, видно, подозрительный.

30-го из Сайгона пришел Красный Крест – «Кострома»[178], привез небольшую почту. В 12 ч. ушел в бухту.

1-е мая. 1-го утром все суда стали выходить из бухты. В 1 ч. дня дали ход и пошли на восток, ход 7 узлов.

2-го весь день занимались следствием дальномеров[179] по крейсеру «Жемчуг». Полуденная шир[ота] северная 13°59′, долгота остовая 112°55′, прошли 157 миль[180]. Вся команда болела расстройством желудка.

3-го весь день занимались сличением дальномеров. Полуденная] астрономия: [широта] 15°44′ сев[ерная], долгота 115°35′ остовая, прошли 314^1/2 миль.

4-го курс часто меняли. В этот день погрузка была отставлена, так как в 6 ч. утра видно было 4 дымка.

5-го в 5 ч. утра остановились и начали грузить уголь катерами. В 3 ч. прекратили, погрузили 175 тонн. Транспорты опорожненные, «Тамбов» и «Меркурий», пошли в Сайгон. Перед погрузкой был сигнал: если покажется неприятель, то немедленно строиться в боевую колонну, затем, если хватит времени, то поднять гребные суда. Покончили погрузку сигналом. Прошли 350 миль, по карте 130 миль до острова Батана. В 4 ч. построились по-боевому все суда, транспорты в середину, миноносцы на буксирах у транспортов. Шли малым ходом по случаю порчи машины на «Суворове», левой. В 10 ч. вече[ра] дали средний ход. В 11^1/2 ч. веч [ера] заметили на горизонте идущий без огней транспорт, «Олег» был послан к нему. Ночь была лунная, как день.

6-го с рассветом откр[ылись] берега острова Формозы, [принадлежащего] Японии, вправо. В 3^1/2 ч. ночи «Олег» привел транспорт под английским флагом. В 5 ч. утра застопорили ход и поехали осматривать судно. Администрация судна [документов] не показала и осматривать трюмов не позволяла. Адмирал назначил с броненосцев вооруженную команду, после чего по документам оказалось незначительное количество керосина и масла в бочках, тогда как судно было загружено по ватерлинию. Пришлось вскрыть трюмы, сверху оказалось масло. При опросе администрации и команды командир заявил, что он идет из Нью-Йорка в Японию, а дальнейший маршрут получит в Японии. Один матрос сказал, что в трюме есть оружие и пушки.

Командиру предложили идти во Владивосток, но он отказался по причине нехватки угля, после чего команду свезли на «Днепр». К борту подошел наш транспорт и начали погрузку угля, и при ходе 20 оборотов грузили на английский транспорт уголь. Погода – штиль. На рассвете показался другой [транспорт] и был приведен, при осмотре оказался пустой норвежский, почему был отпущен. В 8 час. ветер увеличился и зыбь усилилась, почему наш транспорт от английского отошел. Дали полный ход. В 12 ч. салют [в честь дня] рождения Государя Императора.

7-го проходили острова Филиппины, пройдя [их] меридиан. Широ[та] северная 20° 41′, долгота 122°33′ осто[вая], пройдено 691 миля.

8-го в 9 ч. остановили ход, спустили катер и взяли свою команду 50 чел[овек], с английского задержанного транспорта, грузивших уголь. В трюмах дорылись до 2-й палубы. При разгрузке трюмов еще найдено 2 матроса спрятавшихся англичан; после чего «Кубань» и английский транспорт отправили кругом Японии во Владивосток, пожелав благополучного пути[181]. Широта с[еверная] 22°29′, долгота осто[вая] 125° 01′, прошли 860 миль.

9-го праздник Святителя Николая Чудотворца. В 8 ч. ут[ра] «Терек» пошел по особому назначению. Команда убирала уголь из помещений в угольные ямы. Температура сразу переменилась, сразу 15 градусов]. Это было сильное ощущение. Команда переоделась во все черное[182]. В 9 ч. веч[ера] по курсу был виден луч боевого фонаря, по телеграфу получались непонятные фразы, вероятно, в далеком расстоянии, в течение 20 минут. Широта 25°9′ се[верная], долго[та] 126°13′ остовая.

10-го зыбь уменьшилась, остановили ход и начали грузить уголь катерами, в 3 ч. прекратили. Погружено 235 тонн, всего было 1265 тонн. В 4 часа построились, ход не давали по случаю повреждения на мастерской «Камчатка» машины. В 6 ч. ве[чера] повреждение исправили и дали ход 8 узлов [в] 1 час. Шир[ота] 27°15′, долго[та] 125° 2Г остов[ая], прошли 1150 ми[ль].

11-го в 1 ч. дня ход уменьшили, пошли 4^1/2 мили в 1 час. Температура] воз [духа] 15 градусов], ши [рота] 29° 37, долго [та] 124° 07 ос[товая], прошли 1286 миль. С вечера пошел туман с дождем. Миноносцы буксир отпустили, пошли под своими парами.

12[-го] сильный туман в продолжении дня и ночи, ход име[ли] 4 узла [в] 1 час. В 8 ч. утра отделились от нас следующие транспорты: «Ливония», «Курония», «Воронеж», «Киев», «Ярославль», «Метеор», под конвоированием «Риона» и «Днепра»[183] до меридиана долго [ты] 122°20′. В 9 час. дали ход 8 узлов. Горизонт опять застлало мглой и туманом, шел дождь. Остались с нами следующие транспорты: мастерская «Камчатка», «Анадырь», «Иртыш» – вооруженные, «Корея», «Русь», «Свирь» – невооруженные. Боевые суда следующие: броненосцы эскадренные «Князь Суворов», «Император Александр III», «Бородино», «Орел», «Ослябя», «Сисой Великий», «Наварин», «Император Николай I»; [броненосцы] береговой обороны «Генерал-адмирал] Апраксин», «Адмирал Сенявин», «Адм[ирал] Ушаков»; «Адм[ирал] Нахимов» – брон[еносный] крейсер; крейсера «Олег», «Аврора», «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», «Светлана»; [крейсера] 2-го ранга «Жемчуг», «Изумруд», «Алмаз»; вспомогательный крейсер «Урал», миноносцев 9 штук, Красные Кресты «Орел» и «Кострома» – всего 30 судов, транспортов 3 и 3 под коммерческим флагом, и 2 Красного Креста, итого 38 судов. В 6 ч. вечера по телеграфу получались знаки.

13-го с вечера было приказано с рассветом броненосцам иметь пары для 12-узлового хода, крейсерам для 15-узлового хода. Шли всю ночь около 4 миль в 1 час, погода была туманная, и мгла давила горизонт. 8 ч. утра ход дали 11 узлов в 1 час. Вечером пошли в кильватер.

14-е мая, коронование Государя Императора. С рассветом показался вправо на траверзе в 60 [-ти] кабельтовых неприятельский крейсер, находящийся в тумане. В 9 ч. утра еще показались 4 неприятельских крейсера с левой стороны. В 11 часов обедали. В 11 ч. 45 мин. при расстоянии влево 47 кабел[ьтовых] из 6-дюймовой средней башни дали у нас 1-й выстрел, открыли у нас огонь, и за нами последовали со всех других судов[184]. Неприятель с первых выстрелов стал быстро удаляться и отстреливаться. Ихние снаряды до нас не долетали сажен 20, и у нас стрельбу прекратили.

В 12^1/2 часов дня неприятель показался в числе 19 судов[185], почти по курсу вправо, навстречу нам курс. Подойдя ближе к нам, повернул на курс, попутный нам, при повороте к нам открыл огонь, и мы начали отвечать из батарей и левых башен. Определять расстояние с кормового мостика было нельзя: мешал элеватор, так как неприятель был впереди. В это время снаряды неприятеля ложились с перелетом. Снаряды были разрывные, фугасные, при разрыве их вдали поднимался столб воды с дымом. Перелет снарядов неприятеля скоро перешел в недолет, и тотчас скоро стали попадать в нас.

Стоять было наверху невозможно, стали уходить под прикрытия. В то время в кормовом левом каземате сбило орудие и убило прислугу, и тут было 3 тележки своих снарядов, и они начали лопаться и взрываться, и произошел сильный пожар, но пожар был скоро потушен. В нас начали попадать снаряды, и по судну начались пожары. Попавши в верхнюю кромку боевой рубки, снаряд и разорвался в рубке, и ранило всех, кто был там, исключая двоих (остались не ранены): командира, старшего артиллерийского офицера, старшего минного офицера, 2-х штурманских офицеров, 2-х рулевых, одного убило – вестового командира, и был сильный пожар. За командира заступил старший офицер.

Сзади нас строй кильватера расстроился. «Ослябя» раньше всех вышел из строя: сбило носовую башню и пробоина в носу. Она[186] вышла из строя, несколько времени шла с левой стороны, потом опять взошла на свое место – опять выбили из строя, сильное повреждение, и стала тонуть. С нее стал спасать команду «Урал», но «Урал» тут же с ней стал тонуть[187]. Первый неприятельский корабль сильно скренился и сильно горел, четвертый тоже горел, и еще 2 были скренившись и вышли из строя, из-за туману на ихние места вступили новые. С нашей стороны кричали «ура». У них только выбьют из строя, то сейчас же из-за острова выходит новый и становится на место ушедшего[188].

«Жемчуг» вышел из-за «Суворова» и в первый тут же шедший неприятельский корабль пустил мину, при повороте тут же ему попал снаряд в самую середину, и получился на нем сильный пожар, и он скоро начал тонуть[189]. Неприятель весь огонь направил по нашим четырем головным судам: по «Суворову», «Александру III», «Бородину», «Орлу». У нас на корабле был чистый ад, везде рвались снаряды, и все судно горело. Человеческих жертв было много, и некому убирать – только покажутся люди убрать раненого, тут же падают замертво с ним. Судно все окрасилось кровью[190].

Вскоре «Александр III», весь в пламени, вышел из строя и стал отставать, остался, сзади пошел, и «Суворов», тоже весь в пламени, скрепившись, вышел из строя, а стрелять не переставал. Оба отстали. Головным у нас остался «Бородино» и «Орел». Затем неприятель начал делать минные атаки и делал несколько раз, но каждый раз с большим уроном отступал назад. Неприятельские миноноски гибли одна за другой, и все лезли как мухи, их было около двухсот штук[191]. У нас их отбивали крейсера «Олег», «Жемчуг», отбивали огнем и тараном[192]. Потом сзади напали на «Светлану» и транспорты неприятельские крейсера. «Олег» туда начал стрелять, не переставая, залпами, они отступили.

У нас в носовой башне у левого 12-дюйм[ового] орудия оторвало половину орудия, в 6-дюймовой носовой правой башне получился взрыв и выбило всю прислугу; осталось только 4 башни, а 4 были подбиты. В правой башне на срезе был взрыв, выбило всю прислугу. Из батарейной палубы стрелять было нельзя: орудия заливало водой. У нас весь верх был разбит, трапы разбиты, боевые фонари разбиты и [все] погорело. Что было у нас в это время, я даже и описать не могу. Куда ни посмотришь, везде валяются убитые и все сожжено, в батарейной палубе по колено воды. Снаряд попал в носовой каземат, сбило орудие и выбило прислугу и одного офицера. Шлюпки, мачты, ватерклозеты, трубы стали неузнаваемые, все разбито. Жилая, верхняя палуба вся разбита; люки все провалились вниз, так что нельзя выйти наверх; паровые и минные катера разбиты и упали на палубу. Броненосец наш стал неузнаваем.

В шестом часу «Бородино» сильно начал крениться на правый борт с взрывами в кормовой части и сильным пожаром, стал тонуть, у нас перед носом повернулся кверху килем с вращающимися винтами и сбегающейся командой по килю – ужасные картины! – просящие спасения… Мы повернули, чтобы не наскочить на него, и стали головными. В нас снаряды сыпались, как горох, но в это время «Николай» поднял сигнал: «Следовать за мной», там был адмирал Небогатов. Мы повернули ему в кильватер, остальные за нами. Стрельба в 7 час. вечера стала реже, начались минные атаки. У неприятеля в строю осталось только 7 крейсеров, и те вышли из-за острова уже вечером, часов [в] 5 вечера, а остальные были все разбиты и ушли за остров. Мы думали: «Слава Богу, неприятельская эскадра разбита». На сердце стало полегче, и думали, что через сутки будем во Владивостоке, и дали самый полный ход во Владивосток. Ход был 14 узлов.

Началась минная атака, [отбитая] благодаря «Николаю», «Апраксину», и «Сенявину», и «Изумруду» – они освещали боевыми фонарями[193], у нас их не было: все разбиты. Ночью наш крейсерский отряд разошелся кто куда и с адмиралом Энквистом[194]. Нас оказалось только 5 судов. Было видно и слышно только в разных сторонах огонь и пушечные выстрелы. Еще благодаря мичмана Карпова[195], который, не щадя себя, лез сам во все пожары и тушил их сам под градом снарядов, весь мокрый и оборванный, ободряя команду, которая работала с ним вместе. Всю ночь миноносцы нападали со всех сторон, их топили и стреляли со всех орудий. Ночь была темная. Команда едва держалась на ногах, утомленная 15-часовым боем. Убитые валялись по всему судну, и тут же с ними спала утомленная до невозможности команда. Мы, не сменяясь, стояли в машине более 30 часов.

15-го мая с рассветом начали приводить судно в порядок, чистить и исправлять орудия. Многие орудия были на мостике попорчены. В 7 ч. утра отслужили панихиду по убитым и стали спускать в море в числе 22-х человек и одного офицера. Раненых оказалось около 70-ти человек, и убито 2 офицера: мичман Андрей Павлович г. Шупинский и прапорщик Калмыков[196]. Прапорщика не могли найти: его завалило углем в кают-компании или выбросило за борт.

В 9 ч. утра влево на траверзе открылось 7 силуэтов, то есть судов неизвестно каких. 2 из них, передние, шли большим ходом, чем остальные, и несколько обходили нас. В 10 час. нам дали канировки и по полчарки водки. 2 судна, вперед идущие, от остальных семи были приблизительно на одну милю. В это время мы заметили вдали еще один кильватерный дым в количестве семи, послышалась редкая отдельная канонада. Мы думали, что те семь судов наши, а ближайшие неприятельские, которых хорошо уже рассмотрели. «Изумруд» подходил к ним ближе. 2 судна, идущие к нам ближе, вдруг повернули влево и присоединились к остальным семи судам. Канонады стало не слышно, девять судов наконец приблизились и соединились с остальными семи судами. Все они оказались неприятельскими, с большим числом миноносцев. С левой стороны открылся остров Мацусима. Адмирал Небогатов с «Николая» дал сигнал: приготовиться к бою.

Кроме этих 16-ти больших судов, еще показались 10 судов: всего 26 судов, которые и стали приближаться к нам. У нас открыли огонь и сделали несколько выстрелов, неприятель открыл со всех судов огонь. На «Николае» адмирал спустил национальный флаг, то есть военный[197], и поднял международный, и сигналом «сдаюсь в плен» нам и другим судам передал сдаться. Мы прекратили стрельбу и спустили флаг, и подняли белый. А «Изумруду» приказал уходить, так как он имел ход около 30 узлов в 1 час[198]. «Изумруд» повернул вправо и дал полный ход, и начал стрелять по судам, которые бросились за ним вдогонку. Они тоже по нему открыли огонь, но он скоро скрылся из виду. Неприятель залпом стрелял по «Николаю», и через нас летели снаряды и рвались [в] воде, поднимая столб воды с дымом. На «Николае» подняли японский флаг, но [так как] они не переставали стрелять, то «Николай» поднял белый флаг[199]. Смотрим, на японском головном судне подняли сигнал и перестали стрелять.

Когда у нас разобрали сигнал о сдаче, то некоторые офицеры начали плакать, и команда была очень недовольна сдаче адмирала: пропали все наши труды, перенесенные за восемь месяцев трудного нашего перехода и такого 9-часового боя, которого еще не было в современной истории. Пропали вся наша слава и труд, мы должны с позором явиться в Россию. А в особенности больше всех настаивал, [что] не надо сдаваться, мичман Карпов. Он ужасно плакал, когда спустили флаг. Мичман Карпов и младший инженер-механик Русанов[200] настаивали взорвать или утопить [корабль], но старший офицер на это не согласился: он остался за командира. Командир в это время был при смерти. Когда спустили флаг, пробили тревогу и команде не приказали стрелять.

Когда последовал сигнал всех 4-х судов о сдаче, то неприятель медленно стал приближаться к нам. Миноносцы подошли к нам и к «Николаю», начали переговоры. Подошли неприятельские суда, они все были целы и без всяких повреждений и пробоин. Очевидно, они не участвовали 14-го в бою, даже на орудиях краска не погорела. За «Изумрудом» погнались 4 крейсера. В это время у нас занялись к уничтожению секретных бумаг и начали приводить в негодность пушки, башни и все оружие, динамомашины и все механизмы. Из орудий выкидали все замки, прицелы, и в орудиях [испортили] нарезы. Ружей более 100 штук выкинули за борт.

Сдача была в 11 ч. дня. Тяжело и обидно было смотреть на неприятельские суда и миноносцы, как они шмыгали вблизи нас с улыбающимися физиономиями ихней команды. И, наконец, приехали к нам японцы на судно, и начали ставить караул у крюйт-камер и бомбовых погребов, и нашу команду начали свозить на ихние суда: сначала с вещами, а потом без вещей. Старшего офицера потребовали на «Николая». В 5^1/2 часов послышались выстрелы[201], и неприятельские суда начали быстро строиться в кильватер и пошли туда. «Николай», «Апраксин», «Сенявин» пошли за ними же, при нас остался лишь один миноносец. Из машины и кочегарки наши все вышли, остались одни японцы. [Так как] в котлах еще был пар, то они дали ход машине. Пар скоро сел, в котлах не стало воды, они начали выгребать жар из топок и разводить в других котлах. Вода в трюмах прибывала, выкачивать они не знали, как, и где открыть клапаны, и не могли открыть клапаны для питания котлов. Судно начало крениться на один бок. В 2 ч. ночи миноносец стал пускать ракеты, призывая другие суда на помощь.

16-го мая до 4 ч. утра никого не было, и миноносец ушел. Наши спали как убитые после такого долгого боя. Вечером еще старший офицер и старший механик были свезены на японские суда. Утром японцы оставили машину и кочегарку и вышли наверх, в котлах пару не было, и начали просить нашу команду, чтобы показали, как накачать воды в котлы и выкачать воду из трюмов, угрожая, [что] если потонет судно, то они ни одного не будут спасать. Некоторые наши пошли машинисты и кочегары вниз и начали качать воду в котлы и разводить пары, а потом и выровняли судно от крену и пошли вперед, и выкачали из трюма воду[202]. Миноносец ушедший не возвращался, японцы пошли снова в машину и кочегарку. В 11 ч. дня судно было готово, в 12 ч. дня пошли в ход.

В 12^1/2 ч. дня спустили за борт 4 трупа умерших от ран матросов при японской церемонии, то есть в присутствии взвода японских матросов, 12 человек. Приспустили флаг и 3-х выстрелов залпом из ружей спустили за борт умерших матросов. Батюшка предал их земле[203] и отслужил панихиду. В 1 [час] дня показались на горизонте миноносец и два броненосца, на которых было три трети (так в тексте. – С.Г.) нашей команды, свезенной раньше, и некоторые офицеры. Когда подошли ихние суда, то мы дали ход и пошли за ними. Которые наши машинисты и кочегары были в машине и кочегарке, те щедро награждались японцами всевозможными напитками и винами за то, что они управляли машиной и кочегаркой. В 4 ч. крен возобновился на правый борт. Когда крен стал сильный, то японцы снова все вышли наверх. Наша машинная команда снова начала выравнивать крен. Судно снова выровняли, и японцы отобрали ключи от кингстонов и снова опять пошли вниз, в машину и кочегарку. Команда наша заколола двух свиней и сварила себе ужин. В 7 часов проходили траверз какого-то порта. Вечером тяжело раненый наш командир скончался. Всю ночь шли.

17-го мая в 7 ч. ут[ра] вынесли на ют тело умершего командира, при церемонии японцев начали отпевать в присутствии японских офицеров с обнаженными головами. При спуске трупа японскими матросами сделано 7 выстрелов. С приспущенным флагом спустили труп командира за борт. В 11 ч. утра пришли в бухту нового Майдзуру, и тут же и порт, 2 сух[их] дока. Нас поставили на бочку, и 2 ихние броненосца тоже стали на бочки. Тут же пришли буксиры с баржами для перевозки раненых и нас, и начали перевозить нас на берег, а раненых в госпиталь. Нас привели в новые казармы. Нас японские матросы встретили очень дружелюбно, угощали нас табаком и папиросами. Вечером мы ходили на пристань за своими вещами, вещи все нам отдали на руки.

Очень было тяжело и жалко было покидать нам свой броненосец, даже у меня текли слезы, и многие плакали, оставляя хозяевами японцев на нашем броненосце. Как только отошли от него, то он нам показался очень жалким: [с] сотнями пробоин на бортах, мачты сбиты, реи висят какая как, трубы дымовые все разбиты и весь верх разбит и сожжен, борта стали красные. Я даже не могу описать, какую наш «Орел» представлял из себя ужасную картину; я не знаю, какой бы мог писатель описать его наружный и внутренний вид[204]. Если бы привести его в Петербург и поставить на Неве, то я надеюсь, если бы на него посмотреть, то никто бы не мог узнать его, что это «Орел», и никто бы не поверил, что на нем могли остаться живые люди и как на нем остались наши герои, вытерпели 9-часовой бой. Больше я не нахожу слов. Описать его очень трудно.

Потом выгнали нас всех во фрунт на дворе, пересчитали и дали нам каждому по деревянной дощечке, на которой были написаны номера. Приказали нам воздерживаться – на пол не плевать, и не мусорить, не шуметь; курить на дворе отвели место. Потом посадили нас всех за столы, дали нам по три эмалированных чашечки разных размеров. Затем принесли нам ужин с хорошим белым хлебом и палочки вместо ложек, которыми мы есть рис не умели, над нами они смеялись. Налили нам супу и чаю [с] сахаром, мелким, как песок. У каждого стола прислуживали нам 2 японских матроса. Ужин состоял из мяса [с] соусом и с какими-то кореньями, что нам не понравилось. Чай тоже очень плохой, из деревянных кадок, но хлеб очень хороший. После ужина японцы убрали со стола, вымыли посуду и убрали [в] тут же находящие[ся] шкапики. Потом показали нам койки и 2 одеяла в каждой койке, койки все подвешиваются. В 4 часа вечером привезли 9 трупов умерших моряков-японцев. Их повезли на орудийных тележках.

18-го мая встали, умылись и пошли на проверку на двор. Затем завтрак, чай с хлебом.

19-го один наш раненый в госпитале помер, наших 100 человек ходили его хоронить. Хоронили с почестями, при опускании в землю было 3 ружейных залпа 12[-ти] японских матросов. Отпевал японский священник. По городу едва можно было в два человека пройти, так что очень было много любопытных японцев. Наши певчие пели «Святый Боже». В этот день нам на проверке японские матросы подарили по 2 пачки папирос. Японский экипажный командир объявил нам, что завтра вас будут отправлять в другой город.

Гибель крейсера «Дмит[рия] Донского», со слов одного матроса[205].

Во время сражения 14-го мая мы не получили никаких повреждений, так как в нас почти и не стреляли, в то время как мы действовали с большим успехом; в то же время крейсировали, как нам было приказано адмиралом, и во все время боя только один снаряд разорвался над нами и пробило катер гребной, больше не было никаких повреждений. Когда прекратился артиллерийский бой, [это] было в 8 ч. вечера, мимо нас прошли елевой стороны «Корея», «Анадырь», «Аврора», «Олег», «Алмаз», «Владимир Мономах», «Светлана», на «Авроре» сбита средняя труба. Куда они пошли, неизвестно.

В 10 ч. вечера мы шли одни, тогда было совсем темно. Вскоре к нам подошли 3 наших миноносца: «Бедовый», «Буйный», «Громкий»[206], один из них спросил: «Куда держите курс?» Наш командир[207] ответил на это: «NO 40°». Этот миноносец спросил: «Где “Олег” и “Аврора”», наш командир ответил: «Не знаю, а я иду во Владивосток». И мы шли всю ночь благополучно, миноносцы тоже шли с нами. На другой день, в 8 ч. утра 15-го мая, к нам подошел четвертый миноносец, «Буйный», на нем был адмирал Рожественский. Когда адмирала перенесли на миноносец «Буйный» серьезно раненого, бронено[сец] «Суворов» был сильно поврежден. С адмиралом был его штаб и несколько матросов, не более 10 человек.

Когда «Буйный» приблизился к нам и передал по семафору, чтобы мы приняли команду с бронено[сца] «Ослябя», около 200 человек[208], тогда мы застопорили машину. Миноносец подошел к борту, и мы стали принимать команду. Командир миноносца «Буйный»[209] передает нам, что у него машина испорчена, угля мало, котлы питают соленой водой. Тогда наш командир предложил адмиралу перейти к нам на крейсер, но адмирал не пожелал. С «Буйного» было спрошено по семафору, у кого много угля и машина цела, и есть провизия; тогда миноносец «Бедовый» ответил, что «у меня хватит до Владивостока всего». Тогда мы с крейсера спустили гребной катер, и взяли носилки, и перевезли адмирала с «Буйного» на «Бедовый». Когда уже адмирал был на «Бедовом», то с миноносца передали сигналом слова адмирала нашему командиру: «Держаться ближе к берегу; если будет на вас нападение японцев, то команду вывезите на берег, а судно взорвите или утопите». Миноносец «Бедовый» пошел полным ходом, и за ним пошли остальные миноносцы. Еще был сигнал: «Сегодня или завтра буду во Владивостоке»[210].

Вдруг «Буйный» поднимает сигнал: «Идти не могу». Мы подошли к «Буйному», остановились. Миноносцы были уже далеко. Командир «Буйного» спросил у нас машинного масла и угля. Масла подали 20 банок, и уже насыпали угля в мешки и хотели подавать, но командир «Буйного» сказал, что у него машина совсем не работает, потому что пресной воды совсем нет. Тогда наш командир приказал с миноносца выходить на крейсер. Когда все перешли, то в миноносец «Буйный» стали стрелять. Дали 9 выстрелов, и он все еще не погибает[211]. Хотели уже взять на таран, но побоялись мин, которые были на нем. Но все-таки затопили, и мы пошли, держа курс во Владивосток. Было около 11 часов дня.

Около 4 ч. дня стало видно остров, не знаю какой[212], находился на левой стороне. В 5^1/2 ч. вечера с правой стороны показался дым, за ним 2-й, 3-й, 4-й. Скоро стало видно 4 судна. Сначала мы стали признавать суда за свои: впереди шел с одной трубой, мы думали, «Нахимов». Стали получаться непонятные телеграммы, из этого мы узнали, что эти суда были не наши, а японские. Мы стали прибавлять ходу и стали удаляться влево, они к нам не приближались. В 6 ч. вечера с левой стороны показались 2 судна, оба 3-трубные, мы их признали за своих, за «Олега» и «Аврору», потом еще показались 2 миноносца, тоже с левой стороны, немного позади этих крейсеров. Когда приблизились кабельтов[ых] на 60, тогда узнали, что и эти суда неприятельские. Все офицеры собрались на передний мостик, чтобы обсудить, что делать: сдаваться без боя или нет, или принять бой и погибнуть. Решили сдаться без боя[213], но командир сказал, что без боя крейсер не отдаст.

В этот момент с левой стороны открыли огонь. Тут командир приказал бить тревогу и поднять стеньговый флаг. Справа тоже открыли огонь, расстояние более 60 кабельтовых, и мы начали стрелять с обоих бортов, начали фугасными и бронебойными гостинцами; но плохие эти гостинцы, но не мы их наделяли, а они нас. Как куда попадет, так крейсер горит, люди вопят: «Пришел час для нас, братцы»! Минут через 15 с левой стороны японский головной крейсер стал тонуть, второй загорелся, потом и с правой стороны тоже загорелся и вышел из строя, на его место вступил другой. Вскоре на нем показался огонь, горит и держится на воде. 2 часа продолжался бой, наконец, неприятельские крейсера стали отступать и вскоре совсем скрылись. Хотя и темнелось, но хорошо было видно, [что] заднее судно с правой стороны сильно скренилось на левый борт. Это была канонерка, и она пропала совсем без вести[214].

Как только крейсера ушли, то миноносцы сделали на нас атаку. Их было три: 2 с крейсером с левой стороны и один с правой стороны. Во время атаки поспели пустить в [нас] 5 мин. От этих мин в нас не попала ни одна, в это время мы их расстреляли. В это время мы уже были около самого острова, но неприятель больше не нападал. Время уже было 10 ч. веч[ера]. Мы отдали якорь, чтобы осмотреть свои повреждения. По осмотру оказалось: левый борт сильно пострадал, пробоин было много, но большой опасности не было – все были надводные. Один снаряд попал в кают-компанию и там разорвался, но пожара не было. В кондукторскую столовую попал один снаряд, убило 3-х матросов и был пожар, но затушили. В батарейной палубе побило всю прислугу. Один снаряд разорвался на мостике и был пожар на рострах, и осколками снарядов убило несколько человек; в том числе ранило командира, 2-х штурманов, вестовому командира оторвало руку и выбросило за борт, убило рулевого. Вместо командира заступил старший офицер в конце боя[215].

Спустили барказ и стали перевозить на берег раненых, было уже 12 ч. ночи. 16-го мая все перебрались на берег, кроме машинной команды, которая была боевой смены, и трюмных. В 6 час. утра снялись с якоря и отошли от острова 1^1/2 мили, застопорили ход и открыли кингстоны, и все вышли на барказ и приехали на остров. Вскоре… (далее дефект рукописи: один или несколько листов утрачено. – С.Г.).

[Гибель крейсера «Адмирал Нахимов»]

… миноносца мы потопили, но в это время получили громадную пробоину в носовое отделение. Пробоина была на 22 фута по длине судна от носа. Мы по ним все стреляли, но вскоре и остальные миноносцы ушли, наверное, у них не хватило мин. Судно наше шло задним ходом, хотя шли тихо, пробоину кое-чем заделали. Потом опять показалась миноноска, мы и мало внимания на нее обратили, только освещали вокруг боевыми фонарями своего крейсера[216]. Всю ночь шли черепашьим ходом и откачивали на крейсере воду, но крейсер наш все время погружался [в] воду. Носовое отделение до того погрузилось [в] воду, что стали винты показываться наружу и кочегарку стало заливать водой, это было на рассвете. Когда стало светать, то этот миноносец открыл по нам огонь, но мы на это не отвечали.

В 5 час. утра офицеры, должно быть, говорили командиру[217], чтобы сдаться в плен, но командир рассердился на это и приказал команде: «Спасаться! Сейчас взорву крейсер!». Наскоро спустили минный катер, но миноноска сделала несколько выстрелов, и катер наш затонул. Тогда команда стала прыгать за борт с чем попало, а некоторые стали спускать гребной катер. Тогда командир сказал: «Скачите [в] воду, здесь глубина 5 верст, а до берега 15 верст, все равно погибать, миноносец все равно вас не возьмет». На горизонте показался силуэт судна. У нас кто-то перерезал проводники, приготовленные для взрыва судна. Потом вся команда и раненые все были на поверхности воды. Тут подошел к нам миноносец и стал спасать команду. Крейсер, который был на горизонте, подошел и спустил шлюпки, и стал спасать команду. Крейсер наш медленно погружался [в] воду. Плавающую команду скоро всю подобрали, и наш крейсер скрылся под водой; он как будто ожидал, когда спасут команду. Вскоре пришел на наше место «Владимир Мономах», сильно скренившись на левый борт, спустил шлюпки и стал высаживать команду для спасения, и на этот же крейсер. «Мономах» здесь и погиб.

Гибель эскадренного] брон[еносца] «Наварина».

Из 800 человек остался только один человек в живых[218]. Счастливый моряк из своих сослуживцев, он рассказывал, как его выбросило за борт: «У нас подводных пробоин не было. Я помню, что мы проходили мимо “Сисоя Великого”, а зачем, не знаю. Во время боя все время держались в кильватер “Сисою” и почему-то оказались одни. В это время было уже темно, ча[сов] 9 вечера. Мы освещали прожекторами и отражали минную атаку. Вдруг наш броненосец вздрогнул и стал погружаться [в] воду. Еще раздался взрыв и толчок, и я оказался уже за бортом в воде и в каком-то ящике. Темнота такая, что на 5 сажен ничего не видно и не слышно, кроме всплеска волн. Волнение было сильное: то подбросит на гору, то опустит вниз. Меня носило всю ночь по волнам до другого дня, до 6 часов вечера. Тут шел японский транспорт и взял меня, где были наши моряки с других судов. Так погиб наш “Наварин”».

Гибель брон[еносца] «Сисой Великий». Рассказ «сисойского» матроса.

14-го мая все время держались в кильватер «Ослябе», и в нас совсем не стреляли до тех пор, покамест не вышел из строя «Ослябя». Как только вышел из строя «Ослябя», наш броненосец сразу получил 3 пробоины. Немного вышли из линии, и все [пробоины] в носовом отделении, носовое отделение быстро стало наполняться водой. Вода подходила к жилой палубе, мы задраили быстро все люки. Тут случился в батарейной палубе пожар, мы вышли из строя, чтобы потушить пожар и заделать пробоину. Покамест заделывали пробоину, в это время еще получили несколько пробоин надводных, и броненосец стал погружаться [в] воду носом. Тогда принялись откачивать воду, но многие остались тушить пожар. Не знаю, сколько было время, но пушечных снарядов не стало слышно и было уже совсем темно. Начали подводить пластырь, но подвести не могли, так как пробоины были очень велики. Так и кружились на одном месте: одной машиной вперед, а другой назад; это для того, чтобы разбитый борт был выше от воды. Пускали ракеты, но к нам на помощь никто не пришел.

Всю ночь отливали воду. В 4 часа утра подошел к нам наш крейсер «Владимир Мономах» и миноносец «Грозный». Наш командир[219] просил «Мономаха», чтобы взял нашу команду, но командир «Мономаха»[220] отказался взять команду, говорит: «Я сам погибаю», и пошел дальше. Тогда миноносец «Грозный» [сообщил]: «Я приму только не более 200 человек»; но наш командир сказал, что: «Погибать, так всем погибать, кого же я отправлю, жить всем хочется», так и миноносец ушел, и мы опять остались одни. 15-го мая [в] 8 ч. утра показались 3 японских транспорта. Они подошли к нам и, видя, что мы не открываем огонь, они подошли совсем близко. Наши стали просить спасения, они спустили шлюпки и к нам на броненосец взошли на палубу, и подняли свой флаг, и начали возить раненых на свои суда, а офицеры ихние осматривали броненосец. А когда наши перестали откачивать воду, то вода прибывала, и броненосец сильно погружался [в] воду. Транспорты стали брать нас на буксир, но не успели подать буксир, как «Сисой» перевернулся вверх килем. Нашей команды [в] воде плавало много, но японцы поспели убраться раньше и успели убрать свой флаг. Команду подобрали всю на транспорты. Так погиб наш старик, так погиб наш «Сисой». Последний взгляд – и больше «Сисоя» не видно.

15-го мая. Слова адмирала Небогатова во время сдачи в плен.

Когда на горизонте показалась неприятельская эскадра из 28[-ми] судов, и мы узнали, что эти суда неприятельские, тогда адмирал Небогатов собрал на верхний мостик всех офицеров для обсуждения вопроса, как принять бой или сдаться в плен без боя. Адмирал сначала ознакомил всех с положением судов и поднял сигнал: «Кто сколько имеет снарядов и какие повреждения»? Тогда адмиралу ответили со всех наших 3-х судов, на каком сколько снарядов и какие повреждения. Тогда адмирал сказал, что «сражение дать немыслимо, так как на некоторых судах подбита артиллерия и мало снарядов. Если мы дадим бой, то это будет не бой, а, сознаться, убийство нам подчиненных. А команду надо пожалеть, из которых много имеют жен и детей, которые останутся после них ничем не обеспеченные; а также многие только начинают жить». Изъявили согласие все офицеры, кроме мичмана Волковицкого и барона Унгерн-Штернберга[221], которые вотировали, чтобы взорвать суда или утопить, но скоро и они согласились на сдачу. После этого офицеры, которые настаивали на сдаче, проходя по палубе судна, где стояли кучками матросы, говорили: «Напрасно мы сдались, лучше бы было взорвать судно».

После совещания с офицерами адмирал приказал собрать команду и обратился к команде с речью, в которой высказал свое намерение сдаться, сказал при этом, что: «Бой дать нельзя, поражение наше неизбежно. Мертвые мы пользы России не принесем.

Притом вас много есть запасных и у многих есть дети; а также из них есть, которые только начинают жить. Я не хочу быть причиной вашей смерти и горя ваших близких, и потому сдаюсь. А я уже жил довольно, видел много хорошего и плохого. Мне уже немного осталось жить, не больше как лет пять. Себя мне не жаль. Вашим потом и кровью заработанные, я получал чины и ордена, и за вас я получал почести, за вас приму и позор». При этих словах слезы покатились по лицу любимого адмирала, и остальные слова он говорил, почти плача. Многие из команды, видя это, тоже плакали от избытка чувств к адмиралу. Хотя все знали его доброту и любовь к команде, но того, что происходило перед их глазами, никто не ожидал, то есть никто не думал, чтобы он любил нас не просто как подчиненных, готовых всегда с охотою исполнить его волю, но так, как многих из нас, может быть, не любили отцы и матери. «Всю вину я возьму на себя. Я знаю, что мне будет плохо, и если я так делаю, то единственно из-за того, что сильно жалею вас». Больше [он] не мог говорить и спустился вниз.

Когда у нас спустили флаг, тогда подошел японский миноносец и, взявши нашего адмирала, увезли на флагманское японское судно. Когда адмирал наш вернулся обратно на свое судно, он приказал команду поставить во фронт и обратился [к] команде. Сказал, показывая рукой на неприятельские суда: «Мы дрались с японцами 8^1/2 часов. Смотрите результат нашего боя: у неприятеля цел весь флот, все суда как будто только сейчас вышли из дока. А у нас погибло все. Нам нужно учиться, учиться и опять учиться» – и зарыдал, как ребенок, и спустился в палубу.

«Суворов».

Вся верхняя палуба еще была побита с начала боя. В половине 3-го снаряд попал в командирскую рубку на корме, в которой в это время находились младший флагманский офицер лейтенант] Новосильцев, мичман Казакевич и охотник-студент Максимов, сигнальный кондуктор Мальчиков. Из них только один сигнальщик остался не ранен. В 3 ч. получили пробоину с левого борта в корме ниже ватерлинии. Броненосец начал крениться на левый бок, но скоро крен выровняли. Вторую пробоину получили в носу около бани, в которую во время сильного хода попадало много воды, которая разливалась по всей жилой палубе.

В начале четвертого часа один снаряд попал в боевую рубку. Ранило адмирала Рожественского и командира[222], и старшего фл[аг]-офиц[ера] убило. У адмирала сильно струилась из головы кровь. Несмотря на то, что несколько человек посылали в перевязочный пункт, но оттоль никто не приходил, кто бы мог перевязать адмирала и других. Адмирала перевязал боцман Наумов, употребил для этого для головы полотенца, а для ран, двух на ноге и одна на спине, порвал свою форменную рубаху. Когда его перевязали, то он спустился в центральный пост. Там он оставался недолго и вышел в палубу, и стал ходить по палубе, делая распоряжения, чтобы лучше тушили пожары. Затем ушел в правую среднюю 6-дюймовую башню, где и находился до тех пор, как покаме[ст] не подошел миноносец «Буйный».

Из башни Рожественский спрашивал, как ранен стар[ший] флаг-капитан[223] и куда держите курс. Ему ответили, тогда он приказал идти во Владивосток и сделал распоряжение узнать, в каком положении находится броненосец. Где неприятельская эскадра и где наша, ввиду того, что на броненосце был сильный пожар, и он весь был в огне и в дыму, различить почти было невозможно. Лишь писарю Степанову как-то удалось увидать, что «Суворов» идет в центр неприятельской эскадры, и также увидел, где наша эскадра. Узнал это флаг-капитан, передал в центральный пост, чтобы положить руля на 12 румбов вправо. После этого адмирал спустился по шторм-трапу[224] в центральный пост. Спустя некоторое время он снова вышел оттуда и стал ходить по палубам, делая распо[ряжения] насчет пожаров. Атак как раны у него не были перевязаны еще, то он сильно истекал кровью. Из медицинского персонала никто не выходил, несмотря на то, что за ними посылали несколько раз. Это объясняется тем, что все боялись выйти из перевязочного пункта как из места, более безопасного. Немного погодя еще взяли на 8 румбов вправо. К этому времени артиллерия настолько подбита, [что] только могли действовать две башни 6-дюй[мовых]. Трубы, мачты, мостики – все было перебито так, что наверх подняться не было никакой возможности. «Суворов» из себя представлял не броненосец, а какие-то жалкие остатки – разрушенные, избитые; подобие того, чем он был.

За несколько дней до боя был приказ относительно того, что если «Суворов» выйдет из строя, то к нему должен подойти из миноносцев «Быстрый» или «Бедовый», но на этот раз ни один из них не оказался. Семафором было передано на миноносец «Буйный», который в это время был недалеко от броненосца. Когда адмиралу было доложено, что миноносец подошел, что вам нужно поторопиться перейти на него, он ответил, что нужно позвать флагманского штурмана[225], и что пока он не перейдет последний (то есть флагманский штурман. – С.Г.), он на миноносец не пойдет. Последнее приказание его было настолько категорично, что [о] неудовлетворении его не могло быть и речи.

Прошло порядочно времени, пока из центрального поста явился флагман[ский] штурман. Адмирала вынесли из башни на руках. Он до того обессилел, что ходить не мог, и его понесли на ют, но там не было никакой возможности передать его на миноносец. Пришлось вернуться назад по срезу. Там, где высовываются орудия из батарейной палубы, был открыт полупортик, на который и спустили адмирала. В это время миноносец сильно качало, он то поднимался, то опускался и отходил от броненосца. Является опасность, как бы его не разбило. Адмирал, полагая, что его бросят прямо на миноносец, сказал, обращаясь к тем, которые его принесли: «Я, пожалуй, убьюсь». Уловив такой момент, когда миноносец поднялся вверх и почти сравнялся с полупортиком, в этот момент адмирала так ловко передали, что не причинили никакого вреда и боли, и спрыгнули и сами на миноносец. Все это проделывали под градом неприятельских снарядов. Когда стал миноносец отходить, то адмирал снял фуражку и сказал: «Желаю счастливого плавания». Из оставшихся на «Суворове» никто не спасся[226]. Адмирал во все время боя был хладнокровен, не шумел, не горячился, что с ним бывало раньше.

Гибель «Адмирала Ушакова» с рассказа очевидца.

Мы 14-го все время держались в кильватер «Гене[рал]-адми[ралу] Апраксину». Снаряды неприятельские в нас не попадали долго, потому что «Ушаков» очень низок. Часу в 4-м попал один снаряд в правый борт выше ватерлинии и пролетел в жилую палубу, и там разорвался. Убило 4-х человек и несколько ранило. После этого еще попал один снаряд в носовое отделение и там разорвался, сделал очень большую пробоину. Все носовое отделение скоро заполнилось водой, только поспели одного вытащить матроса, а остальные там были убиты или затопило водой, но скоро поспели задраить двери. И много попало воды в жилую палубу, так что нос очень погрузился [в] воду.

Когда Небогатов поднял сигнал следовать за ним, мы шли в кильватер «Апраксину». Так как адмирал дал полный ход, и у нас сильно заливало носовое отделение водой, то мы не могли держаться за Небогатовым, и нам пришлось отставать. Так что было уже темно, то мы скоро их потеряли и шли всю ночь одни, держа курс на Владивосток. До часу ночи все время на нас нападали миноносцы, но мы их отражали. [В] 2 ч. ночи минная атака прекратилась, не причинили нам никакого вреда. Утром, как стало светать, то мы видели эскадру Небогатова, и так мы шли одни до 4-х часов веч [ера].

В 4 ч. 20 м. показались 2 крейсера неприятельские и сигналом передали нам: «Предлагаем сдаться без боя, как сдался ваш адмирал». Но наш командир[227] не захотел, и пробили боевую тревогу, и открыли огонь. И они тоже открыли огонь к нам. Скоро попал один снаряд с правого борта в батарейную палубу и тут разорвался, и сбило носовое 120-ми[ллиметровое] орудие, и сделался большой пожар, и взорвались свои снаряды. Потом еще один снаряд попал в правый борт, в жилую палубу, напротив кормовой башни, и тут разорвался, и сделался большой пожар. Башни у нас действовали вручную, и то плохо. Судно у нас начало сильно крениться на правый борт. Тогда передали команде спасаться, а минный офицер[228] пошел вниз, скорей взорвать судно. Команда начала бросаться [в] воду, а неприятель все время продолжал стрелять и наводил, как только увидят где кучку плавающих матросов. Судно наше скоро перевернулось кверху килем и стало погружаться, и скоро его не стало видно на поверхности воды.

Старший офицер[229] так и не сошел [с] судна. Когда ему предлагали спасаться, то он отказался, сказал, что «я не уйду с броненосца и вместе с ним погибну», и так и погиб. Еще с ним остался и минный офицер, который ушел вниз и взорвал броненосец. Так погибают наши неустрашимые моряки. И не стало нашего «Ушакова», только на месте образовался сильный водоворот, и потом получился взрыв, и все кончено: море приняло во свою пучину. Мы остались на поверхности воды, кто на чем: кто на койке, кто на кругах и кто на доске. Неприятель сначала ушел, и мы остались среди моря, и думали, что он нас не будет спасать, но, наверное, судьба наша такая, что не пришлось утонуть. Неприятель вернулся обратно и стал нас спасать. Много у нас замерзло в воде, всех убитых и утонуло 87 челов[ек][230].

Лодия. – 2007; – № 1 (4). – С. 49–96. Подготовка к печати, вступительная статья и комментарии С.А. Гладких

Отрывки из дневника рулевого Федора Соколова

Предисловие публикатора

Летом 1906 года, находясь в плавании в Средиземном море на канонерской лодке «Кубанец», я встретился в Пирее с транспортом «Лена», возвращавшимся после войны, с Востока в Россию.

«Лена» шла исключительно с вольнонаемной командой (если не считать 98 человек военнослужащих), которую, по приказанию министра, должна была рассчитать в Пирее. В числе вольнонаемных находился уволенный в запас рулевой Федор Соколов[231], с броненосца «Орел», сделавший на этом корабле поход кругом мыса Доброй Надежды.

Узнав случайно от офицеров «Лены», что Соколов вел во время плавания на «Орле» дневник, я попросил дать его мне для прочтения. Соколов изъявил согласие, но дал лишь последнюю тетрадь дневника, начавшуюся днем 18 марта 1905 года; начала записок, несмотря на все мои просьбы, он дать отказался. Но и полученную тетрадь я обязался возвратить хозяину через 3 часа, так как Соколов, получивший расчет на «Лене», торопился сесть на пароход Русского общества[232], для возвращения в Россию.

Из прочитанной тетрадки, – около 200 страниц, я выписал наиболее интересные места, насколько можно было это сделать за 3 часа времени; настоящие записки и представляют собой эти «места».

Дневник Соколова имеет для меня ценность потому, что он служит как бы продолжением имеющегося дневника мичмана [О.А.] Щербачева, кончающегося днем 28 марта 1905 года.

Будучи веден изо дня в день, он должен быть, по всей вероятности, верен в смысле хронологии событий; угол же зрения и тенденциозность Соколова соответствует, конечно, интеллектуальному развитию автора и той враждебности, которая существовала у команды по отношению к офицерскому составу.

Нужно заметить, что Соколов окончил 3 класса гимназии и Таганрогский мореходный класс и имеет звание штурмана дальнего плавания.

В настоящих записках мною исправлена лишь орфография.

Л. Салом[233]. Фунчал. 4 февраля 1909 г.

1905 год

Индейский океан. 18 марта

Малая зыбь от NW-a с 8 часов утра стала усиливаться. С 12 часов дня до полночи находили шквалы с дождем. Зыбь перешла в среднюю. Температура воздуха + 18° R.

Индейский океан. 20 марта, воскресенье

Полуденная обсервация φ – 2°50′ N, λ – 88°53′ Ost.[234] Сегодня воскресенье и в такие дни, более свободные от работы, г. лейтенант Гирш продолжал пропаганду под полубаком, как более скрытое место от офицеров, так как г. Гирш получал уже выражение неудовольствий от командира за таковые рассказы[235]; сегодня он рассказывал нам о поводах войны, о прошлом Японии, о наших возмутительных делах, о их войне 1896 года и организации нами флота для Японии(?)[236]. Рассказ был прерван тревогой минной атаки, которую ежедневно бьют на ночь. О нашем движении Гирш откровенно сказал, что ничего не знает, так как адмирал очень скрытен.

Жаль, что мы не на якоре, а то бы сплетница «Камчатка» сообщила бы нам что-нибудь. Это адмирал так назвал «Камчатку», потому что на ней встречаются, для починок повреждений, люди со всех судов и в том числе с «Суворова», от которых можно узнать что-нибудь.

Индейский океан. 22 марта

Шли тем же ходом. В 3 часа дня построились в боевую колонну. На вспомогательном крейсере «Терек» ночью был бунт команды, что сообщалось адмиралу; причины неизвестны; ответа на телеграмму от адмирала не последовало. <…>

Малаккский пролив. 23 марта

<… > В 6 часов утра влево, почти по носу открылись Никобарские острова. Легли на Ost. Полуденная обсервация: φ – 6° 37 N, λ – 95°8′ Ost.

В 4 часа дня убавили ход; миноносцы отдали буксиры, и мы начали входить в Малаккский пролив. Полагали встретиться с неприятелем.

Малаккский пролив. 24 марта

Полуденная обсервация: φ – 5° 17 N, λ – 98°00′ Ost. Ночью и днем встречали множество коммерческих пароходов. Транспорты по-прежнему отставали, адмирал выражал неудовольствие то одному, то другому, а транспорту «Князь Горчаков», за отставание и несохранение своего места, поднял сигнал: «Горчаков лишается 6-ой части морского довольствия».

В 8 часов вечера у нас лопнула главная труба от котлов, в кочегарном отделении; пар «сошел», при этом издавал сильный оглушительный рев на большое расстояние. Но вскоре развели пары в других котлах, – всех у нас 20, и в 10 часов вечера дали ход и пошли догонять своих. При подходе к своему месту, от большой инерции судна, чуть было не ударили тараном «Бородино».

Днем адмирал сигналом спросил командиров: «Не применяли ли способ огнетушения, изобретения Новосильского». Ответа не последовало, следовательно, командиры и старшие офицеры о подобных вещах мало думали. У нас, при этом, забегали, засуетились, и по второму сигналу сейчас же смазали сей жидкостью все деревянные части, палубу, шлюпки, предварительно очистив их от грязи.

Малаккский пролив. 26 марта. Суббота

В 2 часа дня прошли траверз Сингапура. К адмиралу Рождественскому[237] выехал на паровом катере русский консул[238] и на ходу передал пакет адмиралу; кроме того, сказал еще что-то и отошел. Через четверть часа «Суворов» прошел близко от нас и командир прокричал нам следующее: «Японский флот стоит в северной части Формозы». То же прокричал и другим судам. В 9 часов вечера прошел с «Суворова» на «Ослябя» семафор следующего содержания: «Лично для адмирала. Японская эскадра – у островов Борнео и Лабуан; у ближайших – миноносцы. Крейсера – у острова Натуна, – могли узнать вчерась о нашем движении».

Южно-Китайское море. 27 марта

Полуденная обсервация: φ – 2°48′ N, λ – 105°15′ Ost. В 2 часа остановили ход всей эскадры; миноносцы грузились углем. «Горчакову», в наказание за отставание, не позволили остановиться и послали вперед. Жутковато было ему идти одному, ведь впереди неприятель; а мы, шутя, называли его разведочным крейсером с шестиузловым ходом. Из Малаккского пролива мы теперь уже вышли, обогнув мыс Буру. В 9 часов вечера с «Олега», идущего сзади всех, передали по семафору: «Весь Японский флот у северных берегов Борнео. Пять подводных лодок ждали нас у маяка Малакка. [Н.И.] Небогатов 22 марта по старому стилю прошел Джибутти <Так!>. Армия отступила на Телин. Главнокомандующий – Линевич; Куропаткин – первым отрядом[239]».

Откуда «Олег» взял эти сведения? Говорят, что от какого-то транспорта; другие – от катера консула, которого адмирал Рождественский не хотел принять. В общем, – не разбери-бери <Так!>. Уголь у нас тает, и теперь ют и батарейная палуба очищена от него, а вместе с тем орудия стали свободны и приводились в порядок.

Южно-Китайское море. 28 марта

<…> Около 8 часов вечера, в продолжение получаса, получались непонятные фразы на всех судах.

<…> В продолжение всего пути от Мадагаскара производились занятия наводкой орудий, определение расстояний, пожарные и водяные тревоги. В первых двух принимали участие лишь специалисты комендоры, а прислуга орудий, из строевых, занималась угольком. Сжигаемый уголь из ближайших угольных ям, днем и ночью пополнялся руками одних строевых, из батарейной палубы, юта и других запасных мест. Эти же строевые стояли вахту с кочегарами, по причине того, что последние не могли управляться вследствие жары. При таковых обстоятельствах строевым приходилось отдыху иногда около четырех часов в сутки, а иногда и совсем ничего, получая при этом прискорбную пишу. Почему водяные тревоги, требующие участия всех, считались уже отдыхами; но ведь это дело получасовое.

Платье на них было всегда рваное, угляное[240]; вот где, я думаю, человек вполне искупил свои грехи. Несмотря на тяжелую лямку строевого, за малейшую его вину он шел под арест, а подчас и в тюрьму, которую заменял при нашей эскадре специальный транспорт «Ярославль», и как говорят, грозные каморки его были давно переполнены. Их можно вполне назвать грозными: при малейшем всеобщем аврале, т. е. бунте, сидящие рискуют быть ошпаренными из торчащих в стенах труб, вместо всякого наказания.

Южно-Китайское море. 29 марта.

В 6 часов утра, по правую сторону от нас, в расстоянии около 1^1/2 миль, прошел четырехтрубный английский крейсер и сделал пушечный салют адмиралу. «Олег» приблизился к нему, после чего «Суворов» ответил тем же салютом. В 8 часов утра, по левую сторону, в таком же расстоянии, прошел другой двухтрубный крейсер и поднял сигнал: «Не делаю салюта, ибо не вижу адмиральского флага». К нему подошел «Изумруд»; с целью узнать название, но опоздал и прошел далеко под кормой, а в ответ на его сигнал, по ошибке, поднял: «Ножи, вилки»; это было комично, а адмирал выразил по этому поводу «Изумруду» неудовольствие. Можно полагать, что английский крейсер ответ «Изумруда» принял за чистую монету и понял как мифический ответ, так как сам, видимо, сделал сигнал с политикой выведать местонахождение Рожественского, ибо у нас три адмирала, а издали отличить вице-адмиральский флаг от контр-адмиральского трудно.

В 10 часов утра остановили ход; белый «Орел» принял через шлюпки больных с броненосца «Александр»[241] и офицера с «Суворова», а в 11 часов белый «Орел» отошел от нас в порт Сайгон, для сдачи больных на берег и отправления в Россию. <…>

Южно-Китайское море. 30 марта

<…> В 4^1/2 часов вечера с броненосца «Ослябя» был спущен за борт труп умершего матроса. Все мы удивляемся частой смертности на сем броненосце, как в пути, так и стоянках, и причины не знаем.

Полуденная обсервация: φ – 11°10′ N, λ – 109°00′ Ost. Параллель Сайгона. Температура воздуха + 19 °R. Барометр 20 м. 84.

Южно-Китайское море. 31 марта

<…> Стали подходить к бухте Камран. При подходе, близь берегов, заметили какое-то судно, стоявшее на якоре, которое, открыв нас, тотчас же снялось с якоря и полным ходом пошло от нас в сторону островов глубокого фарватера. В погоню за ним послали «Жемчуг» и оба скрылись за островами, почему пошли еще «Светлана» и «Изумруд». В 9 часов вечера крейсера вернулись; транспорт был пойман, досмотрен и отпущен, не находя его подозрительным; между тем, транспорт держал германский флаг, по допросам же оказался английский. Мне кажется, достаточно этого, чтобы иметь на него подозрение, не взирая на то, что он снялся с якоря в то время, как заметил нас и пошел по нефарватерному курсу, не останавливаясь при преследовании. Что за гуманное отношение командиров к таковому явлению – не понять, и при размышлении невольно приходишь к заключению, что здесь ничем иным пахнет, как…

Бухта Камран. 1 апреля

С рассветом курс взяли к бухте и к 12 часам дня взошли в бухту и встали на якорья <Так!>. Всего от Мадагаскара прошли 3938 миль.

Бухта Камран. 2 апреля

В 7 часов утра к нашему борту подошел транспорт «Князь Горчаков», и начали грузить уголь, В 6 часов вечера погрузку прекратили. Все суда поставили минное заграждение. <…>

В 2 часа дня вывезен в океан труп умершего боцмана с транспорта «Иртыш». Несчастный был убит стрелой. От нас ездил священник и певчие. Поп не захотел лезть на «Иртыш» по штормтрапу, потому что было жарко, он поехал в одной рясе на голое тело и потому стеснялся лезть. Кончилось тем, что его подняли чуть ли не стрелой.

Бухта Камран. 3 апреля

Утром снова подошел «Горчаков» и грузили уголь в батарейную палубу, не заваливая орудий; все же рельсы тележек были завалены. Погрузили также в кают-компанию офицеров и в буфет. Нами погружено 769 тонн. Всего стало 1500 тонн. А у «Александра» оказался недочет угля; недоставало около 600 тонн, и адмирал приказал догружать. Только теперь для всех стала ясна, к стыду «Александра», причина его призовой погрузки угля. При всех бывших погрузках «Александр» грузил уголь в короткое время и больше всех других, за что получал первый приз, и мы относили его крослоте[242] команды броненосца и говорили, что за ними не угнаться, там лошади, а не люди, и довольствовались вторым и третьим призом. Но денег еще не получали, ожидаем Владивостока.

Пришел из Сайгона белый «Орел»; новостей никаких; говорит, что минер, упавший с «Нахимова», поправляя отличительный фонарь, падение которого никто не заметил, проплавал в воде 9 часов и был извлечен французским крейсером. Сего чудесно спасшегося «Орлу» не дали, а отправили в Россию, как героя. <…>

Бухта Камран. 4 апреля

<… > Командиры съезжались к адмиралу, после чего я слышал рассказ командира, что один из них спросил адмирала: «Когда пойдем отсюда»? Адмирал ответил: «Лучше одному знать, чем всем». Я думаю, что мы ждем третью эскадру. <…>

Бухта Камран. 6 апреля

<…> Некоторые транспорты разгружались, например, «Китай», «Юпитер», для отправления их в Сайгон. Температура воздуха + 23° R.

Камран. 6 апреля

<…> В 8 часов утра снялись с якоря и пошли в море для проверки компасов.

Транспорты «Китай», «Юпитер», «Киев» и «Князь Горчаков» пошли порожние в Сайгон, в сопровождение разведочных крейсеров «Урал», «Кубань» и «Терек».

Сайгон отстоит от нас в 800 милях. В 2 часа дня мы возвратились в Бухту и стали на якорь. <…>

Камран. 7 апреля

<…> В 9–10 часов в бухте всем судам произвели практическую стрельбу по щитам, ружейными пулями; стреляли из всех орудий, причем, напугали бедных малайцев, на их плетеных коробочках, с бананами и другими фруктами.

Камран. 8 апреля

<…> «Урал», «Кубань» и «Терек», сопровождавшие транспорты, возвратились. <…>

Камран. 11 апреля

За молитвой был прочитан приказ адмирала об «экстре». Говорится, что если будет от адмирала телеграмма, с заголовком «экстра», то телеграфист должен крикнуть из телеграфной рубки это слово; услышавшие из команды должны повторять возможно сильнее и т. д., чтобы это слово дошло до администрации, наипаче до командира и старшего офицера, прежде чем прибежит рассыльный с экстренной телеграммой, который, полупив такую телеграмму, должен бежать на мостик и кричать слово «экстра»; встречные должны давать ему беспрекословно дорогу и расчищать ее. Между прочим, сказано, чтобы этим словом не эксплоатировали[243].

Камран. 12 апреля

<… > Пришел французский транспорт с мукой. Со всех судов спустили шлюпки, для приемки муки, которой у нас давно не было, и мы питались сухарями.

Южно-Китайское море. 13 апреля

<…> Ушли из Камрана. Говорят, из этой бухты, как и из Носси-бе, нас попросили удалиться. <…>

Ван-фонг. 14 апреля

Вчера в 5 часов дня пришли в бухту Ван-Фонг. Сегодня шла служба: читали двенадцать евангелий.

Ван-фонг. 17 апреля

Светлое Воскресенье. <…> Командир с нами не христосовался, а только поздравил. В 11 часов «вино и обед». Но тут вышел скандал. Супа никто не хотел брать, а требовали кашу. Вахтенный начальник спросил, отчего не берут суп, ему ответили, что суп из дохлой коровы. В это время подъехал малаец с разными съестными припасами. Минер стал покупать, но вахтенный начальник запретил. Поднялся крик: «Сами жрут яйца, а нам, на собственные деньги, нельзя покупать»! Минер обругал вахтенного начальника матерным словом, тот пошел к старшему офицеру и минера посадили в карцер. Тогда команда стала во фронт. Вышел старший офицер. Мы стали кричать, чтобы выпустили минера из карцера, иначе не будем больше работать, слова его справедливые, только горячие. Старший офицер доложил командиру, но тот не вышел; тогда пришел старший офицер с минером и стал водить его по фронту, говоря: «Вот он, не посажен, смотрите»! Тут мы загалдели и о супе. Старший офицер пошел к командиру, но тот не вышел, после чего старший офицер объявил, что сварят макароны и мы разошлись, чувствуя все-таки обиду и условившись отплатить, когда будем в бою. Кроме нашего бунта, было еще на четырех судах.

Ван-Фонг. 19 апреля

<…> Только что приготовились к погрузке угля, как неожиданно приехал адмирал, которого команда ожидала, чтобы высказать правду, как справедливому отцу, и тотчас же начала о сем говорить с ним. Со вступлением на шканцы он закричал: «Бараны, овцы, во фронт по отделениям», и прибавил русское крепкое словечко.

Потом он взял в работу офицеров; подошел к третьему отделению и стал спрашивать офицеров отделенных фамилии, матросов, с какого года и проч[ее] и увидел, что они этого не знают, так что стал сердиться и кричать на них, что они своей команды не знают. Оно и немудрено, ибо, несмотря на приказ адмирала, никогда нас по отделениям не ставили и сегодня все метались, суетились, не знали куда становиться и, по счастью, адмирал не заметил этого переполоха. Адмирал потребовал и попробовал обед, а затем ему выставили несколько человек, как виновников бунта и по другим делам; над этими он потешался вдоволь, гладил по щекам и закричал: «Отдать под суд». Вот тебе и благодетель! Где же правда? Однако команда притихла, очень уж он страшен и шутить не будет.

Южно-Китайское море. 20 апреля

<…> Снялись с якоря и пошли в океан. <…>

21 апреля

<…> Стали на якорь вблизи бухты Ван-Фонг.

Южно-Китайское море. 26 апреля

<…> Ночью получали какие-то непонятные знаки на всех судах; к утру знаки усилились. Снялись на всякий случай с якоря и вышли в океан. В 9 часов утра получили телеграмму: «Владимир Мономах». Мы начали кричать «ура», значит, третья эскадра идет к нам! Адмирал ответил: «Князь Суворов». Все суда застопорили машины и стали ждать.

В 12^1/2 часов дня на горизонте показалась третья эскадра, а в 2^1/2 часа дня к нам присоединились броненосцы «Император Николай», «Адмирал Сенявин», «Адмирал Ушакова» и «Генерал-адмирал Апраксин», крейсер «Владимир Мономах», транспорт-мастерская «Ксения», буксир «Свирь», госпитальный пароход «Кострома» и транспорты: «Курония», «Ливония» и «Граф Строганов».

Контр-адмирал Небогатов приехал к адмиралу Рожественскому. Третья эскадра привезла нам газеты и письма, вот уж счастливый день!

Вечером стали на якорь вблизи бухты Ван-Фонг.

Ван-Фонг. 28 апреля

Вернулись в бухту Ван-Фонг для погрузки угля на третью эскадру. «Кострома» не так красива, как белый «Орел», почему мы определили ее для себя, а «Орла» с ангелами, которые кости ломают, для офицеров.

Южно-Китайское море. 1 мая. Воскресенье

<… > Утром вышли в море и пошли во Владивосток, по курсу NO 61°.

Южно-Китайское море. 5 мая

<…> Застопорили машины и стали грузить уголь катерами. Опорожненные транспорты «Тамбов» и «Меркурий» пошли в Сайгон.

Южно-Китайское море. 5 мая

<…> С рассветом открылись Филиппинские острова. <…>

Тихий океан. 7 мая

<…> Утром прошли пролив Баши <…>

Тихий океан. 8 мая

Вот уже четвертый или шестой день, как наш любимец, лейтенант Гирш, рассказывает нам под баком кое что. Между прочим он говорил, что адмирал хочет идти в Корейский пролив. Перед нами висит большая карта всего света (длина 3 арш. 2 вершка, ширина 2 аршина) и я наношу на ней все наши пути, а также якорные стоянки, и очень хорошо, как говорит г. Гирш. Многие же, не зная моего звания и не видя, когда я наношу, не верят и говорят, что это офицеры делают.

Восточно-Китайское море. 9 мая

Штиль. Транспорты подошли к броненосцам, и ошвартовившись к борту, стали грузить на ходу уголь.

Счислимое место φ – 25°9′ N, λ – 126°13′ Ost. Курс NW 21°.

Желтое море. 13 мая

<…> Вчера и сегодня получаем какие-то знаки, непонятные нам. Стали разбирать и даже телеграфисты составили фразы, но все чепуха получилась. Неприятель, наверное, близко где-нибудь. <…> Всю ночь шли 2–4 мили в час. Туман, мгла.

Корейский пролив. 14 мая

<…> Около 3 часов дня в боевой рубке ранило командира и старший офицер, капитан 2 ранга Шведе, заменил его[244]. <…>

Японское море. 15 мая

Продолжали идти тем же курсом и ходом. Ночью присоединился «Изумруд». С рассветом 16 мая стали приводить в порядок броненосец. В 10 часов утра нам дали консервы, но аппетита ни у кого не было. Скоро увидели мы массу дымов, а затем и самого неприятеля. <…>

На «Николае» подняли сигнал: «Приготовиться к бою». Семь дымков с левой стороны оказались также неприятельскими. Кроме этих 16 больших судов, появилось еще 10, и грозная сила стала надвигаться. Все стали ожидать «открыть огонь» и верной гибели. Казалось, наступил момент открыть огонь, как «Николай» поднял сигнал «сдаюсь» и по линии прошел семафор: «Николай сдается».

В это время из нашей башни разделся выстрел и в ответ – полетели ядра неприятеля, направленные, впрочем, на «Николай». Наша команда бросилась вниз, но я решился остаться наверху, для наблюдения. В это время горнист играл «отбой» и по всему кораблю прошло известие, что и мы сдаемся. Я немедленно побежал на мостик, где старательно разыскивался японский флаг. Я ничего не понимал и смотрел на все виденное с большим недоумением. На «Николае» уже развевался японский флаг, на остальных судах – сигнал «сдаюсь». «Изумруд» бросился бежать. За ним погналось четыре крейсера, а я вслед слал искренно пожелание «Изумруду» благополучного побега во Владивосток. Остальные суда, с множеством миноносцев, подходили медленно, как бы не доверяя, ближе к нам и со всех сторон и, таким образом, мы оказались в середине неприятеля. Замечательно, что все неприятельские суда, по наружному виду, были чистенькие, даже без царапинок; почему мы все решили, что это английские суда; а если это японские, то вчера мы дрались с английскими. Скоро с японского судна пошла шлюпка на «Николай», куда скоро был потребован и наш старший офицер, заменявший раненого командира.

При сдаче впечатления получались разные; одни плакали притворно или натурально, а других совсем нельзя было разобрать, как, например, слезы старшего офицера, который говорил: «Лучше было, если меня вчера убило, чем видеть такой позор». Некоторые матросы говорили: «Так и нужно; это для России наука, учили бы лучше стрелять»!

После поднятия сигнала о сдаче, принялись уничтожать более ценные вещи, как то: замки от орудий, ружья, порча беспроволочного телеграфа, дальномеры и сигнальные книги. Из ружей успели выбросить около 100 штук. В уничтожении сигнальных книг и штурманских принадлежностей я принимал горячее участие, с помощью кондуктора Сергея Николаевича Мапулевича, в уничтожении чего мне пришлось напомнить штурману. В то же время лейтенант Бурнашев, как ревизор, разделывался с судовой кассой; как я сам слышал от него же, он получил приказание командира выбросить деньги за борт, но он выбросил лишь медяшку, а золото выдал бывшим при нем шести матросам, а кредитки забрал себе (они в кармане не гремят! Ха, ха, ха!). Причем просил, чтобы получившие хорошенько хранили и никому не говорили.

Жалко было смотреть и уничтожать разные вещи, записи, особенно исторический журнал плавания эскадры, где пропала моя грандиозная работа по черчению карты. Я нарисовал две большие карты всего нашего плавания: одну для журнала, а другую лично для штурмана, очень уж он просил. Я очень настаивал в неистреблении, но был бессилен против большинства противоположного мнения офицеров, и мне пришлось уничтожить ее на глазах штурмана.

Во время этих уничтожений большая часть команды бросилась заниматься ревизией офицерских кают; ломали шкафы, сундуки, столы, шкатулки: выбирали деньги и разные ценные вещи. У старшего офицера, как он говорил, несмотря на записку с просьбой, если его убьют, отправить все вещи жене по прилагаемому описку, украли все дочиста. Я сам слышал жалобы раненого старшего артиллерийского офицера, лежавшего неподвижно на койке, как на его глазах прибежали Федоров, Мартынов и Чушук и стали грабить его каюту, несмотря на его жалобы, чтобы они не делали его нищим; забрали у него платье, деньги, золотые, серебряные вещи и очень хорошую часовую цепь, говоря: «Теперь мы здесь господа». В это время мой голос услышал второй артиллерийский офицер[245] из противоположной каюты и позвал. Бедный человек, он лежал весь обнаженный и перевязанный и всеми забытый, и просил меня послать вестового.

Я давно уже рвался на перевязочный пункт к своему дорогому товарищу Валовскому и другим пострадавшим сослуживцам, но разные требования офицеров, вернее, просьбы, – дисциплина сразу исчезла и офицерам приходилось заискивать перед нами, – мешали мне.

Многие матросы на приказание офицеров прямо говорили, что они не начальство, а русские изменники, и хотя были рады несостоявшемуся бою, но дело доходило до кулаков, и немного осталось дворянской спеси.

Было уже около 1 часу дня, когда 1/3 нашей команды была собрана к переходу на японские суда. Все успели уже обогатиться к этому времени, но я ничего подобного не делал. Я очень боялся, что и меня заберут, поэтому я наверх не показывался и, по счастью, меня не тронули.

Наконец, я пошел к раненым, но почти никого не было возможности узнать, настолько они были искалечены; многие при моем приходе завопили; одни опрашивали, что делается наверху, другие убедительно просили принести их платье и дорогие для них вещи, третьи позвать кого-нибудь, четвертые, и очень многие, просили дать пить, и много было других требований, и я был очень рад, что могу хоть чем-нибудь помочь полезным для этих исстрадавшихся и невинно гибнущих товарищей, о которых так плачут бедные наши русские деревни. Одному из таковых, обмотанному с головы до ног ватой и чуть выговаривающему каким-то детским голосом: «Дайте пить, ради Бога», я отказался, так как пришел в затруднение исполнения этого и попросил это сделать санитара. Он оказался командиром броненосца, Виктором Николаевичем Юнгом[246], бывшим первым человеком на броненосце; теперь он лежал на палубе вместе с последним матросом, да еще на самом последнем месте, у входного трапа, и не говорил уже, что «я с вами, мерзавцами, разговаривать не буду», а лишь чуть-чуть слышно, протяжно, завязанным ртом молил «пить». Ага! Так вот где братство, где объединение и равенство! Я около двух часов возился с вещами раненых; найти что-либо было довольно-таки трудно, японские птицы[247] все преобразовали по-своему.

В это же время японцы приказали переносить раненых в адмиральское помещение, куда их складывали с таким же беспорядком. Пришлось мне столкнуться с старшим доктором[248], который вообразил, что он имеет право распоряжаться мной как рабом, которого заставило малодушие офицеров перенести этот удручавший позор русского человека. Офицеров уложили в кают-компанию, а командира – в отдельную каюту. Каков был уход за г. Гиршем, уж не знаю, но манкерство врачей не может говорить в пользу их. Японцы заняли посты у всех входных и светлых люков и принимали машину, причем, долго спорили со старшим механиком о чем-то и грозили, как я понял, взорвать броненосец. Тут один машинист вступил в разговор с японским офицером, но механик не давал ему говорить, так что он вынужден был напомнить ему их способ разговора с нами, после чего японец был очень доволен.

Затем, вместе с 1/3 команды был свезен на японский крейсер старший офицер и все механики. Остальную команду и офицеров поставили на ют, а при попытке пробраться куда-нибудь, винтовка неприятеля, с зловещим штыком и сильным блеском, шла на руку. Но и здесь, тесно сплотившись, ребятишки занялись делом; бутылочки с разными спиртными напитками появились одна за другой у всех, и мы запивали, кто горе, кто радость, что остался жив, а иной – просто-таки что хотелось выпить; ведь давно уже не вкушали сего плода, с самого Кронштадта, и посему пили с особенной жадностью, и хватало на всех[249]. Приходилось удивляться такому запасу алкоголя и верить еще кронштадтским слухам, что офицерами разных спиртных напитков взято на две тысячи рублей. Так вот что нам мешало во многом! Консервов также хватало на всех, и напрасно офицеры плакали в пути, что у них провизии не хватит до Владивостока, и не сегодня, завтра придется кушать дворянским рылом с нами тухлую солонину. Все это говорилось с известной политикой.

Команда до того набросилась на выпивку, что вышло смех и горе: один заснул под краном систерны с ромом для нас; другого, чуть живого, вытащили из систерны, где он ладонью собирал остатки рома, выпущенного кем-то догадливым на палубу. Я тоже пил, но пил насильно, дабы успокоить расходившееся нервы; меня возмущало поведение наших и саркастические улыбки на рожах неприятеля. Многие из них говорили по-русски и понимали все, что говорилось.

Я с нетерпением ожидал ночи, чтобы закрыть глаза и не видеть всего безобразия, когда дело дошло до драк между собой. Друг друга хотели за борт бросать, и безумства доходили до максимального напряжения, только японцы стали усмирять, почему никто не оказался в воде. Такой аврал длился до 12 часов ночи.

В 5^1/2 часов утра 16 мая, в стороне острова послышался гул канонады, все неприятельские суда выстроились в кильватер и пошли туда.

«Николай», «Апраксин» и «Сенявин», как совершенно целые броненосцы, пошли тоже, но куда – не знаю. С нами остался лишь один миноносец.

У нас на гафеле подняли два флага: японский, а под ним наш, а на фок-мачте тоже японский, но не совсем подходящий.

Перед вечером я заходил к раненым, где поп сумел насмешить меня до слез. Уж этакий Трофим!

В полночь я заснул, несмотря на голую палубу и некоторый холод.

Соколов Ф. Отрывки из дневника, веденного на броненосце «Орел» во время похода на войну. – Фунчал, 1909. – С. 1–24. Подготовка к печати и комментарии Р.В. Кондратенко

Копия рапорта старшего судового механика полковника [И.И.] Парфенова 1-го командиру эскадренного броненосца «Орел»

Полковник Корпуса инженер-механиков Иван Иванович Парфенов родился 24 февраля 1862 г. В службе с 1880 г., в чине старшего инженер-механика с 14 мая 1896 г. Переименован в подполковники Корпуса инженер-механиков 1 января 1905 г., произведен в чин полковника 17 апреля 1905 г. Был в заграничном плавании на фрегате «Генерал-Адмирал» в 1884–1885 гг., на канонерской лодке «Манджур» в 1888–1890 гг., на императорской яхте «Полярная Звезда» в 1894 и 1895 гг., в должности старшего судового механика минного крейсера «Абрек» в 1896–1898 гг. В 1899–1904 гг. служил старшим судовым механиком броненосца береговой обороны «Адмирал Сенявин». 11 сентября 1904 г. назначен старшим механиком эскадренного броненосца «Орел». Участвовал в Цусимском сражении. По возвращении из японского плена числился по 7 флотскому экипажу. С 1907 г. в списках чинов не фигурирует.

На основании приказов по морскому ведомству, чтобы старшие механики представляли в Технический комитет, через судовых командиров, самые подробные сведения о всех случайностях по механизмам и котлам, имею донести следующее: К этому считаю необходимым добавить, что при съезде с броненосца «Орел» 15-го мая 1905 года, никому из пленных ничего не было позволено взять с собою; поэтому, а также и оттого, что каюты были разрушены пожарами и неприятельскими снарядами, часть офицерской собственности пропала, а вместе с тем и моя библиотека со всеми моими черновыми заметками и записками, так что в рапорте приходится писать на память. Той же участи подверглись очень дельные заметки поручика [Н.М.] Румса, по трюмам и непотопляемости корабля, которые теперь им пишутся в г. Осака, также на память, и по окончании будут представлены мною при отдельном рапорте.

А. На переходе из Кронштадта в Японское море.

1) Было необыкновенно сильное с внутренней стороны разъедание всех забортных труб с соленою водою. Приходилось в последнее время ставить каждые сутки по несколько бугелей с накладками. Очень задерживалось разъедание прокрашиванием с внутренней стороны труб лаковыми красками. Причину разъедания объясняли боковым сообщением с корпусом[250].

2) На переходе лопались отростки главных паровых труб, не только вдоль трубы, но и поперек и даже один раз вырвало кусок трубы величиною с 2 ладони. Страшный шум и рев выходящего пара от такого лопанья можно себе представить, если вспомнить, что котлы построены на 300 фунтов давления[251] и внутренний диаметр трубы 82 миллиметра или 3^1/2 дюйма. С отростками главных труб за переход было 5 случаев лопанья, 6-й во время боя; один раз с доночной трубой и несколько раз с питательными трубами от автоматов[252]. Причина лопанья, – имею основание полагать, – спешное приготовление броненосца к выходу из России, и вследствие спешки, пережигание металла при работах. Случаи лопанья труб убедили на практике, насколько важна исправность самодействующих клапанов и насколько необходимо в каждую вахту проверять исправность их действия. Конечно, не следует забывать и предохранительные клапана, и многое другое. Лучше всего, относительно самодействующих клапанов, при сдаче вахты говорить: столько-то самодействующих клапанов расхожены[253] и штоки их смазаны салом Бельвиля. Кроме того, в случае лопанья труб надо иметь поблизости пустые угольные мешки, чтобы человек, надев на себя мешок, мог бы подойти к соответствующим клапанам и закрыть их. При этом человека надо привязать за пояс веревкой, чтобы в случае надобности можно было бы его вытащить обратно. Мешок должен быть сухой, и его не следует смачивать пусканием струи холодной воды на человека, идущего закрывать клапана, так как сухой пар быстро превращается в кипяток и обжигает человека. Кроме того, становится невидным там, где было отлично все видно при сухом паре.

3) Следовало бы делать с кочегарных квадратов[254] в шахты дополнительные выходы с самозапирающимися дверями. Этим не нарушилась бы водонепроницаемость кочегарки, но в случае затопления ее, дало бы возможность выйти с квадрата непосредственно наверх. Самозапирающиеся двери нужны, чтобы в случае лопанья труб на квадрате, пар не попадал бы в шахту.

4) Когда на квадратах лопались паровые трубы, вентиляторы с квадратов качали пар вниз, в кочегарни, и выгоняли оттуда людей. Приспособлений же для остановки вентиляторов при таких случаях не было устроено. При постройках судов надо это иметь в виду.

5) Один раз на переходе, в одном котле, из-за лопнувшей трубки в главном холодильнике засорилась коробка у трубы самого верхнего ряда элемента[255], и вследствие этого прекратилась циркуляция в этом элементе. В результате стали плохо держаться у этого элемента предохранительные пробки и выгнутые кверху трубки нижнего ряда стали выпрямляться. Этот случай говорит, что если не держится пробка или часто приходится менять ее, то надо обратить внимание, не, начали ли прогибаться трубки книзу и не есть ли это засорение элемента. Сначала же надо обратить внимание, какой пар идет из отверстия вылетевшей пробки: сухой, или в нем много воды.

6) Для заглушения лопнувшей трубки главного холодильника приходились останавливать одну из главных машин часа на 3 или на 4 и этим задерживать эскадру. Главная задержка и большое неудобство были от наполнения холодильника и выпуска из него воды шлангами через отнятые какие-либо небольшие клапана при холодильнике. Необходимо устроить специальное приспособление для наполнения водою холодильников из кингстона и выпуска ее. За переход лопнуло в обоих главных холодильниках по 6 трубок. Причина лопанья трубок осталась невыясненной потому, что не было времени вынуть хоть одну трубку для осмотра. Сода на переходах впускалась в каждый холодильник по 3 фунта в каждые 4 часа. Не страдают ли так трубки от соды? Щелочи, как известно, разъедают ведь некоторые металлы. Так как минеральные масла не смываются мылом, то может быть практичнее впускать соду в котлы помимо холодильников и только иногда через холодильники; тогда для этого надо только устроить приспособление. Причина разъедания может быть подобная, упомянутой в пункте первом.

7) В рефрижераторной машине трубки холодильников были поставлены не отожженные, поэтому они очень часто лопались. Пришлось поставить отожженные, и тогда прекратилось лопание их. Большое неудобство представляло еще то, что мотор требовал, кроме случайных, еще периодические, каждый день, 2-х часовые остановки для его остывания. Кроме того, ради сохранения провизии необходимо, ввиду всяких возможных случайностей, иметь не одну, а две рефрижераторные машины, а то можно сразу потерять всю провизию, случись поломка с одной.

8) Машинные электрические вентиляторы очень часто останавливали на продолжительное время для охлаждения коллекторов, и тогда машинные отделения оставались без вентиляции. Два же машинных вентилятора в операционном пункте работали всегда с переносными вентиляторами для охлаждения коллекторов, и то приходилось давать им ежедневные отдыхи. Вообще в будущих постройках надо обратить особенное внимание на остановки вентиляторов из-за нагревания коллекторов, чтобы обеспечить машинные отделения необходимой вентиляцией, и иметь в виду, что коллектора будут работать при высокой, обыкновенно, температуре наружного воздуха, а не при той, при которой производят испытания.

9) Необходимо при постройке судна обратить внимание, чтобы вентиляторы брали воздух из такого помещения, где не могло бы быть дыму от пожара, чтобы не повторился случай как на броненосце «Орел», на котором машины и кочегарни почти все время оставались без вентиляции.

10) 4 паровых лебедки, поставленные на верхней палубе для погрузки угля, были устарелого типа. Чтобы вскрыть, например, какую-нибудь ничтожную золотниковую крышку, надо было сделать полную разборку лебедки. Даже громоздкий чугунный барабан, и тот приходилось поднимать.

11) Держать пар для главных машин в одних котлах, а для вспомогательных в других – оказалось непрактичным. Нужно держать пар одновременно для главных котлов, и из тех же котлов расходовать и для мелких механизмов. Причины: 1) Пар не успевает выходить из котла в одну только вспомогательную трубу, даже при полном открытии клапана, поэтому нельзя иметь полное горение в топках. 2) В случае лопанья паровых труб можно оставаться без действия вспомогательных механизмов на более продолжительное время из-за перевода клапанов.

12) На поджатие фланцев питательных труб с 600 фунтов давления, у сальников донок и т. п., за клингеритными[256] прокладками приходилось иметь особенно упорно-тщательный надзор. Коли сальники слабы, и фланцы начинали прогибаться, то на них ставили крепкие железные накладки. В противном случае шпильки сальников, даже из хорошей дюймовой стали, отгибались. Затем после выпрямления, без чего нельзя перебить сальники, они опять отгибались и, наконец, ломались. От перекоса же фланцев на трубах с клингеритом – последний может быть скоро продут во фланце. При ровном же нажатии фланцев, только по временам следует проверять ключом, не отдались ли гайки от сотрясения, особенно на питательных трубах от донок к автоматам с 400 до 600 фунтов давления.

13) Водяные цилиндры питательных донок испарителей скоро разработались. На переходе пришлось вставлять во все цилиндры медные литые рубашки. Даже по два раза. Причина – узкие двойные поршневые набивочные медные кольца, которые при работе, получая слабину, скоблили своими краями поверхность цилиндров. Когда поставили набивочные кольца ординарные, двойной ширины и из белого металла[257], то истирание стенок почти прекратилось. При некотором запасе таких колец белого металла исправность испарителей была бы обеспечена. Менять же рубашки была вещь весьма сложная.

14) Следует выбросить из употребления полускобы на крышках клапанов, заменив их целыми скобами. От изгиба полускобы клапан не закрывается вплотную. Изгибаются же полускобы довольно скоро.

15) Освещение водомерных стекол котлов пиронафтовыми лампочками[258] оказалось очень практичным; эти лампочки сделанные из банок консервованного молока, ставились между водомерным стеклом и котлом, так что вода находилась между светом лампочки и глазом смотрящего. Это очень пригодится в том случае, если погаснет электричество, – кочегарные приборы не останутся без освещения. Этим я хочу сказать, что: 1) лампочки непременно должны ставиться у каждого котла между котлом и стеклом и 2) лампочки должны иметь не плоский фитиль, а сплошной круглый, в виде жгута и без стекла. Такой фитиль дает больше свету, а главное не гаснет даже при сквозняке, и не требует большого ухода и ремонта лампочки.

16) В одной из 8-ми, находящихся в бортовых коридорах, систерне пресной воды для питания котлов, расходились швы со срезанием заклепок в швах от сильного напора помещающейся в ней воды. Оказалось, что вода от действующей донки, рассчитанной на 600 ф[унтов] давления, пробивалась в это хранилище по трубам чрез недействующую донку и клапана и образовала там давление. Для предупреждения такого случая, кроме выведенной предохранительной трубки и водомерных кранчиков, на переходе были поставлены переносные водомерные стекла, длиною около 2^1/2 фут[ов], в деревянной оправе на резиновых шлангах. По этим стеклам было легко наблюдать уровень воды в этих хранилищах, и кочегару, стоящему у донки, не представляло излишнего труда поддерживать один и тот же уровень воды в этих хранилищах. Я нахожу, что эти стекла необходимы.

17) Систерны для извести были поставлены в машинном отделении в таком месте, где было крайне тесно и температура очень высокая, так что крайне неудобно было производить очистку этой систерны; между тем, найти для нее удобное помещение не представило бы никакого затруднения.

18) Ручки пробок у одних продувательных кранчиков вспомогательных механизмов соответствовали открытию крана, когда они стояли вдоль трубы, а у других кранчиков, когда ручки были поперек трубы. Такие кранчики, поставленные в систему продувательных труб, причинили много хлопот, и во время какой-либо неисправности в этой системе, заставляли, совершенно зря, останавливать те мелкие механизмы, которые было бы крайне нежелательно останавливать.

19) Большое неудобство и бесполезная трата времени выходит на подсчитывание для машинной команды мыла по 16 золотников по числу людей, находящихся при разводке пара, действии машин и поддержке пара. Кроме того, бывает вечная претензия команды, что на другом судне, будто, подсчитывают больше мыла и т. д. Необходимо было бы положить для плавания определенное одно и то же количество мыла в месяц на каждого машиниста и кочегара, например – хотя по 3 фунта в месяц, а катерным по 4 ф[унта]. То же следует сделать и для минных машинистов, которые круглые сутки стоят у паровых двигателей; но в положении о выдаче им мыла по 16 золотников в сутки не попало. И в этом случае выходят постоянные претензии.

20) Накладки на трубах мусорных эжекторов несколько раз протирались, несмотря на их дюймовую толщину. Неудобство было в том, что эти трубы проходили чрез угольные ямы, которые чрез это заливались от них водою и наполнялись мелким мусором; таким образом портился находящийся в яме уголь. Накладку не всегда можно было менять из-за имеемого угля в яме, и эжектор, на время такой перемены должен был оставаться в бездействии.

21) Два клапана трубы отработанного пара верхних динамо-машин были установлены над верхней броневой палубой. Пришлось их своими средствами перенести под броневую палубу, чтобы во время боя не было ни одной трубы с паром над броневой палубой. Также пришлось сделать перестановку клапанов на трубах парового отопления, идущих в операционный пункт – по той же причине. Пустить же пар в эти трубы парового отопления во время боя необходимо было для дезинфекционных приборов, находившихся в операционном пункте.

22) Список чертежей был неудовлетворительно составлен, например – имелась масса детальных чертежей фундамента главных машин, а громоздких и сложных предохранительных клапанов на трубах отработанного пара ни одного и проч.

23) Список запасных вещей и материалов надо составлять при постройке машин, постепенно, и не ограничиваться для этого положениями и инвентарями с других судов. Последствие такого порядка привело к следующему: много сортов азбестовой прокладки было неподходящего размера. Банники тоже по размеру не подходили; была большая нужда на переходе в медной проволоке; донок с клапанами много, пружины ломаются, портятся, а менять не из чего. У токарных станков не было угольников – нельзя было устанавливать многих вещей на планшайбу[259]. Являлась несколько раз необходимость во фрезерном станке для зубчаток[260].

24) Сидения в офицерских ватерклозетах устроены в виде высоких деревянных ящиков с двойной спинкой и бочками. Такое устройство громоздко, крайне негигиенично и в пожарном отношении непрактично. В этом отношении очень практично и гигиенично устроено, например, на учебном судне «Океан». Там даже переборки железные устроены не вплотную к палубе, чтобы избежать углы и улучшить циркуляцию воздуха. Кроме того, на «Орле», на фановых трубах, не были поставлены соответствующие клапана, и оттого, даже при небольшой волне, из писсуаров выдувались целые столбы брызг в лицо.

25) Способствовать опрокидыванию броненосцев может: 1) вода на верхней, с офицерскими каютами, палубе при тушении пожара на ней, а также от случайно незапертых кранов после прекращения пожара; 2) от массы воды, попадавшей на батарейную палубу через пробитые борта и полупортики орудий; 3) из верхних угольных ям можно расходовать уголь только тогда, когда в значительной степени опорожнятся нижние; а в бою, так как не хватает людей на перегрузку, можно остаться со значительно пустыми нижними угольными ямами при верхних полных. В верхних и нижних ямах приблизительно помещалось по 600 тонн угля.

Эти три пункта одни из многих; но упомянуты, потому что с ними пришлось много бороться.

Если бы были на батарейной и верхней жилой палубах спускные клапана для стока воды в нижние отделения, откуда бы можно было выбирать эту воду помпой, то не пришлось бы приложить столько труда и хлопот для выравнивания крена. При очень громадных бортовых пробоинах и сильной волне, конечно, и клапана эти на батарейной палубе не могли бы играть роли; но при бывшей волне клапана эти сослужили бы громадную службу.

За неимением какого-либо другого быстрого способа заделывания бортовых пробоин выше ватерлинии, через которые волною вкатывалось громадное количество воды, приходилось заделывать такие пробоины койками, матрасами и мешками.

Может быть, оказалось бы практичным в будущем, во избежание большого крена, иметь на такой громадной палубе, как батарейная, переборки, высотою хоть 1 фут или 1^1/2, чтобы не дать возможности разливаться воде по борту вдоль судна, а пусть лучше идет вода поперек.

Ведь крен от влившейся воды на батарейную палубу сквозь пробитый борт не только способствует опрокидыванию корабля, но и очевидно сильно влияет на перелеты и недолеты снарядов.

26) Грандиозные пожары на броненосце «Суворов», «Ими[ератор] Александр III» и друг[их] не могут ли служить безусловным доказательством, что нельзя идти в бой с таким количеством дерева, какое имелось даже на современных кораблях. В отношении пожара, также непрактична защита людей и предметов от осколков койками. Я считаю, что на броненосце «Орел» не было таких громадных пожаров, главным образом, потому, что перед боем была выброшена и уничтожена масса деревянных щитов[261]; и то пришлось много раз тушить большие пожары.

Б. Различные приблизительные моменты в дни боя.

14-го мая.

Около 9 час. утра была пробита боевая тревога.

10 час. утра офицеры начали обедать.

1^3/4 час. дня начался бой.

7^1/4 час. веч[ера] стрельба кончилась, но отбоя не играли, потому что ожидали ночных атак.

15-го мая.

6 час. утра небоевая смена машинной команды заменила в машине и кочегарнях боевую.

8^1/2 час. утра стали готовиться к бою, потому небоевые смены взяты обратно из машины и кочегарни к орудиям и к подаче.

9^1/4 час. утра пошли на имевшиеся на горизонте дымки и шли с 1/2 часа с 85 оборотами.

9^1/2 час. утра от подбитых орудий отпущены люди для перегрузки угля из верхних ям в нижние.

11 час. утра остановили машины. После этого команда, пришедшая в правую машину, доложила мне о происшедшей сдаче броненосца.

В. Машина и котлы во время боя 14-го и 15-го мая.

Во время боя имели от 75 до 98 оборотов. В среднем 85 оборотов. Уголь до 5 ч. веч[ера] 14-го мая брали из центральных ям, где он был хуже, чем в подвесных ямах и, к тому же, смоченный палубной водой, которой во время боя было в батарейной палубе в большом количестве и которая отчасти стекала в центральные угольные ямы, смачивая находившийся там мелкий уголь. В подвесных же угольных ямах был уголь отборный, лучшего качества; но так как пару хватало, то его держали про запас. Для требовавшегося хода было бы непрактично израсходовать хороший уголь, оставив для экстренных случаев мелкий и мокрый. В 5 же часов вечера, когда потребовали 98 оборотов, пришлось в кормовой кочегарне начать расходовать уголь наполовину с хорошим углем; в носовой же кочегарне так и не встретилось необходимости начать расходовать отборный уголь. В это же время, т. е. около 5 час. вечера, у котла № 1 лопнул отросток главной паровой трубы, но благодаря распорядительности, находившихся там поручика [Н.В.] Русанова и кочегарного квартирмейстера Мазаева, носовых кочегарен не выводили, и потому на ходе броненосца разрыв трубы не отозвался.

Пар за оба эти дня в котлах держался ровно и почти все время по машинному манометру был около 230 фунтов (примерно 16 атм. – Р.К.).

Во время боя, от разрывавшихся снарядов попадали в обе машины осколки снарядов. От одного снаряда чрез парадный ход в обе машины попала, вместе с осколками, масса дыму, должно быть, взрывчатого вещества, но дым этот как-то не распространился по всей машине и скоро рассеялся.

Начавшиеся пожары еще в начале боя заставили остановить вдувную вентиляцию в машины, так как она стала вдувать настолько много дыму, что стало невозможно не только дышать, но и открыть глаза от едкого дыма. Температура в машине после остановки вентиляторов поднялась, но была внизу на площадках не выше чем в тропиках, т. е. не более 44 °Р[262]. То же самое можно сказать и относительно кочегарных вентиляторов, которыми во время боя почти вовсе нельзя было пользоваться, и несмотря на то, что они стояли без действия, в кочегарни все-таки поступало сверху столько дыму, что люди угорали.

С 1/2 8-го вечера 14 мая всю ночь и утро держали от 85 до 95 оборотов – в среднем 90 оборотов.

15-го мая около 9 ч. ут[ра] старший офицер[263] спросил меня о состоянии кингстонов для затопления броненосца. После того мною были осмотрены кингстоны для затопления в правой машине с прапорщиком [Г.Я.] Ленчуковым, а в левой машине со шт[абс-]кап[итаном] [К.А.] Скляревским. Проверены были трюмные, стоящие у этих кингстонов, и приготовлены ключи, в которых могла бы явиться необходимость при затоплении, тогда я поднялся наверх и доложил старшему офицеру, заменявшему в то время командира, что в случае надобности затопить броненосец, кингстоны готовы, и в одних только машинах могут быть открыты 6 кингстонов, кроме кингстонов для затопления погребов и др.

Снарядами повреждена верхняя часть передней дымовой трубы: с нее сорван кусок трубы площадью в 3 квадратных аршина (0,5 м^2. – P.J.) и вместе с ревуном, должно быть, попал во внутрь дымовой трубы. Снарядами и осколками во многих местах пробиты обе дымовые трубы. Трубы излишнего пара от главных котлов и вспомогательных механизмов, идущие параллельно с дымовыми трубами – перебиты. Других же каких-либо повреждений от снарядов, ни машины, ни котлы не получили, кроме мелких вспомогательных механизмов, находившихся на верхних палубах.

За все время боя 14-го, а также 15-го мая, обе машины работали прекрасно, без стука и нагревания. Заливание приходилось пускать только по временам, для предупреждения нагревания, так как в машине была очень высокая температура. Кочегары держали все время пар так, что не представлялось надобности перейти на запасный отборный уголь, имевшийся в подвесных ямах.

Принимая во внимание столь прекрасную безукоризненную работу и состояние машин и котлов при столь тяжелых условиях, я отношу все это заботам, трудам, распорядительности и энергии моих помощников, которым на переходах приходилось иногда более суток, не смыкая глаз, находиться в машине при 42° до 62 °Р (от 52,5 до 77,5 °C. – Р.К.), для осмотра и разбора частей механизмов, которыми они заведывали. А быстрое выравнивание трюмными, во главе с поручиком [Н.М.] Румсом, крена, неоднократно появлявшегося, не указывает ли на причину, почему брон[еносец] «Орел» не опрокинулся, как ему подобные. Заслуживает также внимания героический поступок трюмного старшины Федорова, который во время боя, сходив на перевязку, немедленно, сам с перевязанной головой, явился к месту служения и предложил трюмному механику, что он пойдет вместо него по батарейной палубе, где в это время рвались неприятельские снаряды, для осмотра повреждения корпуса броненосца, говоря: «Туда, Ваше благородие, идти опасно, позвольте, я пойду, а Вы останетесь». Поднятие такого духа в команде я считаю было тоже делом помощников, тем более, что на глазах команды один за другим адски гибли броненосцы, а на своем броненосце повсюду кровь и разрушение, и это не отозвалось вредно на дух и работу команды.

Вследствие всего вышеизложенного, я считаю долгом, кроме состояния машин, донести Вашему высокоблагородию и о заслугах всех моих помощников и молодецкой дружной работе машинной команды, заслуживающих высшую похвалу и поощрение.

Подписал: полковник [И.И.] Парфенов 1.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 3. Донесения и описания участников боя. СПб., 1907. – С. 563–575. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии Р.В. Кондратенко

Показание корабельного инженера ККИ младшего помощника судостроителя [В.П.] Костенко

Костенко Владимир Полиевктович. Родился 8 сентября 1881 г. В 1900 г. поступил в Морское инженерное училище, на кораблестроительное отделение. Окончил курс 6 мая 1904 г. с золотой медалью. Сразу после производства в младшие помощники судостроителя получил назначение помощником строителя эскадренного броненосца «Орел». 26 августа был назначен корабельным инженером на этот броненосец. Участвовал в Цусимском бою и оказался единственным корабельным инженером эскадры, оставшимся в живых. Из плена возвратился в Россию. В августе 1906 г. был арестован за причастность к революционному движению, но под стражей находился всего 22 дня, после чего был освобожден и возвратился на службу в Петербургский порт. В июле 1907 г. ездил в Англию для наблюдения за строительством и приемки броненосного крейсера «Рюрик». С октября 1908 г. служил чертежником (конструктором) технического бюро Морского технического комитета. В июле 1909 г. вторично ездил в Англию. 23 марта 1910 г. был вновь арестован за связи с революционерами, осужден на 6 лет каторги. Наказание отбывал в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Помилован императором Николаем II, но на службу не восстановлен, а по рекомендации морского министра адмирала И. К. Григоровича и председателя МТК генерал-майора А.Н. Крылова поступил на работу в техническую контору Общества Николаевских заводов и верфей. После революции остался в России, продолжая работать на Николаевских судостроительных заводах. В 1924 г. переведен на должность члена правления «Судотреста» в Ленинграде. 27 декабря 1928 г. арестован и приговорен к расстрелу за «вредительство», но вместо расстрела отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения, откуда 30 ноября 1929 г. переведен в Особое конструкторское бюро в Харькове, а 29 октября 1930 г. аналогичное бюро в Ленинграде. Постановлением коллегии ОГПУ от 18 августа 1931 г. освобожден, 1 сентября назначен главным инженером «Проектверфи» (с 1937 г. – ГСПИ-2). 25 февраля 1941 г. последовал очередной арест, с началом Великой Отечественной войны переведен в Златоустовскую тюрьму, 10 июня 1942 г. освобожден, восстановлен в прежней должности. В 1944 г. руководил перемещением ГСПИ-2 обратно в Ленинград. В 1953 г. В.П. Костенко стал главным технологом ГСПИ-2. Скончался 14 января 1956 г., похоронен на Серафимовском кладбище в Ленинграде.

Участвовал в походе 2-й эскадры на броненосце «Орел» в качестве судового инженера: был на «Орле» во время Цусимского боя. На постройку «Орла» был назначен 18 мая 1904 года, вскоре после перехода броненосца из С.-Петербургского порта в Кронштадт для достройки. Пробыл на «Орле» весь период достройки и вооружения. 24 августа получил назначение в число корабельных инженеров, назначенных на эскадру в поход. Был назначен на «Орел», на котором пробыл вплоть до сдачи броненосца. Покинул «Орла» в японском порту Майзуру 17 мая 1905 года.

1) Находясь на броненосце «Орел», в походе вел наблюдения над остойчивостью и нагрузкой корабля. По выходе из Либавы, на первой стоянке у острова Лангеланд, определил, при совершенно спокойном состоянии моря, водоизмещение и начальную остойчивость броненосца. Среднее углубление на ровный киль было 23 [фута] 10 [дюймов] (около 7,3 м. – Р.К.), водоизмещение – 15 300 тонн, начальная метацентрическая высота – 3,06 фута (0,93 м. – Р.К). Переуглубление броненосца было 2 [фута] 10 [дюймов] (0,87 м. – Р.К), перегрузка – 1770 тонн, уменьшение остойчивости выражалось в потере 1 [фута] метацентрической высоты. Собрав с возможной тщательностью сведения о грузах, находившихся на броненосце, получил следующие результаты, относительно состава перегрузки:

Около 650 тонн перегрузки приходилось на корпус, вооружение и механизмы, на изменения в проектных предположениях, на различные добавления к проекту, за 5 лет постройки, и во время снаряжения броненосца на войну в трудный поход.

При постройке значительная перегрузка была получена по разным судовым системам: вентиляционной, водоотливной, пожарной, электропроводке, осушительной и другим. Кроме того, была перегрузка по рулевому, шпилевому устройствам, на башенных установках, на оборудовании жилых помещений. Точных данных распределения весов по этим статьям, не могу привести без весового журнала, но общая цифра близка к 300 тоннам. Приблизительно, до 200 тонн перегрузки было вызвано всякими отклонениями от проекта и крупными переделками. Так, была утолщена броня над казематами; на срезах была внесена защита всех элеваторов листами в 7/8 [дюйма] (около 22 мм. – Р.К.) между нижней броневой и батарейной палубой, были заделаны дейдвуда, добавлены срезы с юта к срезу над батареей, подкреплена грот-мачта, подкреплены некоторые переборки и шпангоуты в междудонных отделениях, устроены стеллажи для сверхкомплектных снарядов.

До 150 тонн было внесено в нагрузку броненосца всякими добавлениями, не предусмотренными проектом. Таковы были стрелы Темперлея, лебедки и приспособления Спенсера-Миллера[264], буйки контрмин и тралы, дальномеры, пластыри Макарова, добавочная машинная вентиляция, аэрорефрижераторы для бомбовых погребов, вентиляционные клинкеты, метлавские[265] плитки на всех кубриках. На одних минных катерах было до 10 тонн перегрузки, на паровых – до 5.

Во время похода, грузы первой категории значительно варьировались, вследствие чего водоизмещение изменялось в крупных пределах. Минимальное водоизмещение было по приходе в Дакар, когда углубление было 27 [футов] 3 [дюйма] (8,3 м. – Р.К), водоизмещение – 14 800 тонн. Максимальная перегрузка броненосцев типа «Бородино» была при выходе из Носси-бе. «Орел» тогда имел водоизмещение 16 800 тонн. Перегрузка была 3270 тонн, т. е. 24 % от водоизмещения, переуглубление – 5 [футов] 1 [дюйм] (1,55 м. – Р.К.). Осадка носом – 31 [фут] 11 [дюймов] (9,7 м. – Р.К.), кормой – 30 [футов] 4 [дюйма] (9,3 м. – Р.К.), средняя – 31 [фут] 1 [дюйм] (9,5 м. – Р.К), дифферент на нос – 1 [фут] 7 [дюймов] (0,48 м. – Р.К). Метацентрическая высота сократилась до 2,25 [фута] (0,69 м. – Р.К), Полупортики оставались на 4,5 [фута] (1,37 м. – Р.К.) от воды; броневой верхний пояс возвышался над водой всего на 2 [фута] (0,6 м. — Р.К).

2) Во время боя водоизмещение броненосца было близко к тому, какое было при выходе из Либавы. «Орел» имел водоизмещение в бою от 15 200 до 15 250 тонн, т. е. перегрузка была от 1670 до 1720 тонн, или, приблизительно, на 12 %, осадка была около 28 [футов] 7 [дюймов] (8,7 м. – Р.К), толстая броня нижнего пояса была на 1 [фут] ниже WL-ии. Поясной защитой WL-HH служил верхний пояс, имевший 6 [дюймов] в средней части судна и 4,5 [дюйма] в оконечностях. Он возвышался на 4^1/2 над WL-ей. Метацентрическая высота была несколько менее 3 [футов], приблизительно, 2,8 [фута]. На броненосце при этом было 1100 тонн угля и до 500 тонн пресной воды, котельной, питьевой и для судовых надобностей, провизии на 3^1/2 месяца, машинного масла на 60 ходовых дней.

Что касается других судов эскадры, то точных цифр, взятых на основании подсчета и поверки грузов, действительно находившихся на судах, у меня не имеется. Но трудно предположить существование существенной разницы в нагрузке «Орла» с другими броненосцами его типа. Из наблюдений над водоизмещением всех броненосцев в походе выяснилось, что «Орел» менее других перегружен. «Бородино» и «Александр III» превосходили «Орла» в начале похода тонн на 150–200. Это объясняется, с одной стороны, тем, что, как первые корабли своего типа, они получили больше изменений, а затем также и количеством взятых грузов. «Александр III» имел громадные запасы всех материалов и инструментов, так как, будучи готов ранее других, он успел завести обширное хозяйство.

Броненосец «Бородино» в начале похода, у Лангеланда, имел среднее углубление 29 [футов] 2 [дюйма] (8,9 м. – Р.К.), водоизмещение 15 500 тонн. «Суворов» же был близок к «Орлу» и превосходил его всего тонн на 50, вероятно, как флагманский корабль и как успевший сделать более полные запасы от Балтийского завода.

Все расходные грузы брались броненосцами, согласно приказам адмирала, поэтому в них нельзя предполагать крупной разницы по судам. Возможно только колебание цифры угля, ибо при больших погрузках часто получались ошибки и просчеты, а также разница в грузах, взятых в Кронштадте и Либаве.

Выходя из Van-Fong’a, 1 мая 1905 года, «Орел» имел около 2000 тонн угля: за 18 суток хода, до 12 часов дня 14-го, «Орел» израсходовал около 1400 тонн; на 2 погрузках, 5 и 10 мая, было принято 520 тонн, следовательно, к бою оставалось не менее 1100 тонн. То же число было получено поверкой угля на судне утром 14-го. Хотя расход угля на переходах у всех четырех броненосцев был приблизительно одинаковый, однако нельзя точно утверждать, что к бою на всех броненосцах типа «Бородино» было одно количество угля, ибо могли быть отступления в количествах погруженного угля, как при выходе из Van-Fong’a, так на погрузках 5 и 10 мая. Но, между прочим, помню, что «Александр III» стоял очень близко к «Орлу» по количеству погруженного угля, а про «Суворова», слышал уже после боя, что на нем было, приблизительно, 900 тонн, но за верность цифры совершенно не могу ручаться, так как она дана лицом, не бывшим в курсе дела.

3) На «Орле» уголь был распределен следующим образом: в ямах помещалось около 940 тонн – в подвесных 100 тонн, в запасных 500 тонн, центральных 840 тонн; 160 тонн оставались распределенными по разным судовым помещениям и в качестве угольной защиты. Из них 45 тонн было в кают-компании, в буфете 20 тонн, в ванных и проходах 30 тонн, в каюте старшего механика 10 тонн. Итого в батарейной палубе 105 тонн, на спардеке в коечных сетках оставалось 5 тонн, на жилой палубе в прачечной 80 тонн.

4) Дерева, при уходе из Кронштадта, на «Орел» было взято до 20 тонн. Большая часть его была сложена в 2-х бортовых коридорах, позади брони и под полубаком. В ростры были взяты запасные упоры к переборкам, крупные брусья, доски и расхожее дерево для погрузок угля. Перед боем, на «Орле» все дерево из ростр было убрано дочиста в нижние помещения и за броню. Упоры разнесены к переборкам, брусья и доски заготовлены в жилой палубе у трапов для заделки пробоин в батарейную палубу; шлюпочные мачты, весла и банки, принадлежности и доски 2-х минных плотиков, были разнесены по разным помещениям жилой палубы или разложены в проходах. Кроме того, на «Орле» была выломана вся деревянная обделка из надстроек и рубок. На носовых мостиках было удалено дерево из ходовой, командирской и штурманской рубок, вынуты рамы и вся деревянная обделка из боевой рубки. На кормовом мостике и под ним также было разобрано все дерево из 2-х рубок. Офицерская кают-компания была дочиста освобождена от мебели и всякой обделки. Мебель была разнесена в разные помещения, частью в жилую палубу, а частью на мостики, в адмиральскую столовую. Из казематов, по возможности, убрали, что было возможно. В кормовом каземате остались только шкафы. Из батареи убраны были командные столы и скамейки, решетчатые люки из рундуков, койки и командные вещи.

5) Выломанное дерево частью было выброшено за борт, частью же запасено для заделки пробоин. Удаление дерева на «Орле» велось в течение перехода Индейским океаном, так как ждали боя в Южно-Китайском море. Все эти меры, как устройство разных искусственных защит, приготовления и заготовки для исправления повреждений, были выполнены по инициативе самого офицерского состава броненосца, с разрешения командира судна. Приказов Командующего, с указанием необходимых приготовлений к бою, не было, а потому каждый корабль делал только то, что находил необходимым сам, не зная какие меры предприняты в этом направлении другими судами. Насколько мне известно, менее всего мер и подготовлений к бою производилось на броненосцах «Суворов», «Александр III» и «Бородино». На броненосцах «Александр III» и «Бородино» мне пришлось быть в Камранге; про «Суворова» говорил флагманский корабельный инженер [Е.С.] Политовский, который, осматривая суда эскадры, заходил на «Орла». Все дерево, отделка жилых помещений, оборудование верхних рубок оставались на них нетронутыми. Между тем, на «Суворове» и «Александре III» было особенно значительное количество горючих материалов, так как они выделялись отделкой кают среди судов эскадры. На «Александре III» были того мнения, что пожары на судах крайне редки, судя по предшествовавшему опыту, а если они и начинаются, то с ними легко справиться. Между тем, если бы пришлось дойти во Владивосток без боя или с небольшими повреждениями, то, опустошив надстройки и жилые помещения, были бы потом принуждены жить в испорченных каютах. На «Александре III» и «Бородине», кажется, и на «Суворове», оставалось масса дерева в рострах, между шлюпок.

Об официальном запрещении Командующего выламывать дерево, я не знаю. Такого приказа или сигнала не было. Но не было, также, никаких распоряжений по эскадре, которые предлагали бы командирам судов произвести работу удаления дерева и всего горючего. Кроме того, пример флагманского броненосца «Суворова» показывал всем судам эскадры, что Командующий не придает значения этой мере.

О разгрузке судов, удалении лишних предметов и тяжестей, не поднималось даже вопроса. Со стороны Командующего, наоборот, всегда исходили распоряжения о добавлении новых грузов. Командиры и личные составы судов не могли входить с ходатайствами о разгрузке, не зная дальнейших планов Командующего. Приказы же принять машинного масла на 75 ходовых дней и провизии на 4 месяца давали повод думать, что эскадра или займет базу южнее Японии, или пойдет во Владивосток через северные проливы, Тихим океаном.

Командир «Орла» просил флагманского инженера поднять вопрос о сдаче на транспорты лишних предметов с броненосца, но, по выходе из бухты Камранг, вопрос этот остался нерешенным, а потому на «Орле» осталась даже мебель из разобранной офицерской кают-компании. Точно также остался нерешенным вопрос об удалении, хотя бы, шлюпок и катеров, на что были выражены предложения флагманскому инженеру во время совещания корабельных инженеров на «Суворове», 5 апреля. Совещание было созвано, по приказу адмирала, для выработки мер к обеспечению непроницаемости переборок на судах. Удаление шлюпок и катеров должно было увеличить остойчивость, так как от одной этой меры центр тяжести судна понизился бы на 3 [дюйма], а сам броненосец уменьшил бы осадку на 2 [дюйма]. Кроме того, эта мера имела бы серьезное значение в пожарном отношении.

6) Хотя «Орел» и принимал серьезные меры против пожаров, но в бою возгораний было очень много, а некоторые пожары потребовали при тушении крайних усилий. Главным образом пожары были по спардеку, в верхней палубе, также на мостиках и рострах. Было 2 пожара в батарейной палубе. Всех пожаров насчитывали до 30. Горели остатки дерева: шлюпки, отделка катеров, решетки коечных сеток, адмиральское помещение, каюты, на баке – палубная настилка, командные рундуки с пожитками в верхней палубе, перлиня, швартовы, пластыря, койки, вьюшки с пеньковым тросом, обвесы коечных сеток, угольные мешки, уборы катеров, краска и шпаклевка, местами обугливался линолеум, из электрических магистралей и проводов выплавлялась смола, горели направляющие элеваторов, фалы, флаги, снасти.

Коечные защиты оказались совершенно неудовлетворительными, койки воспламенялись при первых же осколках, внедрявшихся в них, после чего они плохо поддавались тушению, и будучи затушены, чрез некоторое время разгорались снова.

В угольную защиту по батарейной палубе и в коечных сетках были попадания 6 [-дюймовых] и 12 [-дюймовых] снарядов, но уголь не воспламенялся, хотя его разбрасывало с страшной силой. Угольной защиты хватает поэтому только на один раз, на одно попадание большого снаряда. В кают-компании взрыв 12 [-дюймового] снаряда разметал угольную защиту, имевшую 7 [футов] (2,1 м. – Р.К.) толщины. Горели также чехлы, пожарные шланги, спасательные пояса, матрацы, изоляция паровых труб, ковры, занавески, клеенка, переговорные резиновые шланги.

Самые сильные пожары на «Орле» были в рострах, на катерах, на шкафуте, в адмиральском помещении, в церкви, в каютах батарейной палубы. В адмиральском помещении оставалась вся мебель и отделка: в кабинете адмирала оставались, частью, еще неубранные, мешки с сухарями, там же была сложена некоторая мебель кают-компании. В 2-х шестидюймовых башнях были воспламенения своих патронов, причем, выгорела электропроводка, были попорчены прицелы и некоторые мелкие приборы, обгорела вся прислуга. На носовом и кормовом мостиках были взрывы своих ящиков с 47-мм патронами; в батарее и кормовом каземате 75-мм орудий взорвало несколько патронов, в которые попали осколки, но при этом другие патроны той же беседки не взрывались, а только разбрасывались.

Вред от пожаров на боевом корабле неисчислим. Во время тушения пожаров по открытым местам, гибнет масса крайне ценного личного состава из трюмно-пожарного дивизиона, а иногда и из комендоров. Пожары выводят из строя орудия, особенно мелкие; часто из-за дыма должны прекращать действия башни. На «Орле» некоторое время не действовала кормовая 12 [-дюймовая] башня во время пожара в адмиральском помещении.

Большие пожары могут разобщить части корабля; огонь, разными путями, может быть переброшен в нижние помещения судна. Дым с верхов, с мостиков, спардека и ростр, тянет по люкам, шахтам, вентиляционным трубам и пробоинам в низы, в машины, кочегарни, погреба, операционный пункт, центральный пост, в мастерские, кладовые, шкиперские и т. д. Иногда по вентиляции бросается сплошной огонь, который, выбиваясь по трубам из закрытых мест, может вызвать мысль, что пожарь внизу. На «Орле», при пожаре в 6[-дюймовой] средней правой башне, дым и газы спустились в погреба, прислуга не разобрала, в чем дело и, выбежав наверх, доложила, что в погребе пожар. Командир батареи просил из рубки разрешения открыть затопление, но, не получив ответа, распорядился спустить вниз пожарные шланги и лить воду из них.

Пожары вокруг боевой рубки могут выгнать из нее весь личный состав. На «Орле», вокруг рубки, горели коечные защиты; сзади рубки горела с едким дымом бухта переговорного шланга; из-под мостика шел дым от горевших там пластырей и перлиней[266].

При пожарах накаляется броня башен, что может заставить прислугу выйти. При пожаре в адмиральском помещении, сильно нагрелись поданные трубы 2-х кормовых 6 [-дюймовых] башен, что давало себя чувствовать и в башнях. Дым от пожаров стелет по кораблю и застилает прицелы орудий, мешает определять расстояния. Пожары уничтожают многие приборы, провода, шланги, даже переговорные трубы. При тушении воду льют на палубы не стесняясь, большая часть ее задерживается на палубах, уменьшает остойчивость, увеличивает крен на циркуляциях или при пробоинах. На «Орле, в начале боя, были открыты все пожарные рожки на спардеке и юте, чтобы предохранить палубную настилку от возгорания. Сначала вода сбегала за борт, но когда спардек быль избит осколками от снарядов, рвавшихся выше, и в нем было сделано несколько больших пробоин, то вода стала сбегать в жилые помещения, так что пришлось закрывать в бою все рожки. От пожаров гнутся палубы и переборки, заклиниваются двери. Всякая материя горит с таким смрадным дымом, что люди быстро угорают. При взрывах снарядов внутри помещений вспыхивала краска по стальным переборкам. У «Александра III», который на походе не жалел краски и шпаклевки для наведения блеска и красоты наружного борта, горела краска снаружи судна, вокруг пробоин. Его наружный борт так обгорел, что показалась суриковая красная окраска наружного борта. На «Бородино», еще в начале боя, был большой пожар вокруг боевой рубки. Там рубка была обложена койками снаружи по броне.

7) Подводные части судов обрастали очень мало. Только в вертикальной части борта по броневому поясу и несколько ниже было заметно обрастание морской травой, но не глубже, чем на 10 [футов][267]. В Носси-бе водолазы очищали подводные части и говорили, что ракушек совсем нет. Днище оставалось совершенно чистым. После чистки борта скрябками и проволочными щетками, борт обрастал травою очень скоро, особенно по WL-ии. Между тем, подводные части немецких пароходов, служивших угольщиками, обрастали очень сильно мелкими ракушками, что хорошо было видно, когда они, разгрузившись, всплывали. Чистое состояние подводной части на наших броненосцах надо приписать высокому качеству нашей краски.

Когда опрокинулись «Бородино» и «Ослябя», то они показали совершенно чистые подводные части, о чем рассказывали и очевидцы и спасшиеся[268]. А в Японии японские офицеры, видевшие броненосец «Орел», введенный в док, говорили мне, что подводная часть броненосца оказалась совершенно чистой от ракушек, чему они удивлялись, зная, что корабль пробыл 7^1/2 месяцев в соленых водах. Они очень интересовались составом нашей краски. Крашены были подводные части всех судов эскадры – Гольцапфелем.

8) Вследствие такого состояния подводных частей нельзя предполагать, чтобы суда могли потерять свою скорость хода, хоть отчасти из-за обрастания. На пробе броненосец «Орел» дал 17,8 узла при 109 оборотах, но тогда его водоизмещение равнялось 13 300 тоннам. За весь поход «Орел» ни разу не ходил скорее 11–11^1/2 узлов, также и другие броненосцы эскадры. Поэтому не было возможности убедиться из практики, действительно ли уменьшилась скорость хода и насколько. Во время пребывания в водах Носси-бе, была произведена проба механизмов на крейсере «Аврора», по инициативе командира, и «Аврора» дала, как я слышал, 19,5 узлов, несмотря на очень значительную перегрузку[269]. На ней, при испытании, находилось около 1500 тонн угля и масса других грузов сверх нормы. За время похода состояние механизмов «Орла» только улучшилось. Вообще же, все механизмы работы Балтийского завода, также на «Суворове» и «Александре III» отличались удачной конструкцией и тщательной работой. При 78 оборотах, в походе, «Орел» давал 11–111/2 узлов, имея водоизмещение не менее 15 500 тонн. Инженер-механики на «Орле» в походе были того мнения, что в случае нужды броненосец, при полном напряжении и отборном угле, может развить то же число оборотов, как и на пробе. При прибавлении 6 оборотов ход увеличивался на 1 узел. Следовательно, при 108 оборотах можно было рассчитывать на 16–16^1/2 узлов. Уменьшение хода можно объяснить влиянием перегрузки, достигавшей 15 % от водоизмещения. При этом, даже по формулам Афанасьева, скорость уменьшается почти на 5 %, то есть около узла в данном случае. Но некоторые особенности броненосцев типа «Бородино» в значительной мере увеличивали обычное влияние перегрузки на скорость. У них очень полные обводы кормовой части в надводном борту. Ватерлинии, начиная с грузовой и выше, заканчиваются для образования кормы под прямым углом. При перегрузке кормовая часть входит глубоко в воду и на ходу тянет за собою громадную массу воды. Образуется за кормой попутная струя, которая следует за броненосцем с одной скоростью. На «Орле» делались наблюдения, бросали за борт ящики, легкие предметы, и они следовали за кораблем по целым часам с одной скоростью с ним. Только выйдя почему-либо из сферы попутной струи, они начинали отставать. Кроме того, при большой осадке подходили к воде и даже входили в воду башмаки и шесты сетевого заграждения, полки для сетей, обухи по верхнему броневому поясу, мамеринцы забортных труб, крышка носового минного аппарата, отливные отверстия мусорных эжекторов, наружные наделки шпигатов и т. д. Все это, в значительной мере, увеличивало трение корабля о воду, особенно же при сколько-нибудь заметной волне или зыби. Трение о воду должно было увеличиваться также благодаря двум подкильным концам, подведенным под броненосец. Влияние кормовых обводов и выступающих частей борта было особенно заметно при выходе с Мадагаскара, когда корабль сидел более чем на 5 [футов] (1,5 м. – Р.К.) глубже нормальной грузовой. Тогда перегрузка достигла 24 %, и весьма возможно, что в том положении броненосец не мог дать более 14 узлов.

Механизмы «Суворова», «Александра III» и «Орла» были в полной исправности. «Бородино» на пробе дал скорость менее контрактной, всего 16,5 узлов, но за поход состояние его механизмов улучшилось, благодаря хорошему уходу. Старший механик броненосца «Бородино», [В.С.] Рябинин, и корабельный инженер [Д.М.] Шангин говорили мне в Камранге, что слухи, ходившие по эскадре о плохом состоянии механизмов «Бородино», крайне преувеличены и даже неосновательны. В случае надобности бр[оненосец] «Бородино» мог бы дать 15–16 узлов и не отстал бы от других. Но так как пробы и испытаний на полный ход не производилось, то нельзя утвердительно сказать, насколько это верно. Однако также голословно было бы и утверждение, что «Бородино» и другие броненосцы его типа не могли ходить более 13 узлов. Во всяком случае, уже одно отсутствие практики в пробегах при полном ходе, могло, до известной степени, понижать максимальную скорость хода броненосцев. Кроме этой причины и перегрузки, не было других достаточных оснований предполагать, что броненосцы значительно потеряли в скорости хода.

9) Бр[оненосец] «Бородино» опрокинулся после 7 часов вечера 14 мая, то есть, выдержав 51/2 часов боя. Последний час, после 6 часов вечера, бр[оненосец] «Бородино» подвергся сосредоточенному огню всей броненосной эскадры противника, который шел справа параллельным курсом, на расстоянии 35–40 кабельтовов. Бр[оненосец] «Бородино» в это время был головным нашей колонны. Надо предполагать, что полученные им повреждения были гораздо тяжелее тех, которые были нанесены «Орлу». Между тем, в «Орла» попало до 150 снарядов, калибром от 6 [дюймов] до 12 [дюймов]. Из них попаданий 42 были 12 [-дюймовыми] снарядами. «Орел» же в бою не подвергался подолгу сосредоточенному огню, как другие 3 броненосца, шедшие впереди его.

Судя по «Орлу» и другим судам эскадры, японцы не употребляли бронебойных снарядов, так как не было случаев пробития даже тонкой брони. Главный вред, причиняемый фугасными снарядами большой разрушительной силы, заключается в уничтожении легкого незащищенного борта и труб, надстроек, мостиков. Броненосец, подвергнувшийся меткому обстреливанию большим количеством фугасных снарядов, может продолжать плавать, как и было с «Суворовым», сохраняя свою начальную остойчивость. Он продолжает держаться на воде, благодаря тому, что его плавучесть и начальная остойчивость обеспечены броневым поясом и броневой палубой, его перекрывающей. Однако такой корабль уже не способен выдерживать большой крен; предельным углом крена для броненосца, с разбитым легким бортом, надо считать тот угол, который получается при погружении в воду всего надводного броневого пояса, вплоть до верхней броневой палубы. Когда на нее начинает поступать вода через пробоины, броненосец начинает быстро терять остойчивость и опрокидывается, не имея даже подводных пробоин. Таким образом, после разрушения легкого борта, полная остойчивость броненосца спускается до его боевой остойчивости, защищенной броневым поясом и верхней броневой палубой. Если броневой пояс возвышается над WL невысоко, то после боя фугасными снарядами броненосец, в смысле остойчивости, обращается как бы в низкобортный монитор. Но мониторам, обыкновенно, дают большую начальную метацентрическую высоту, а броненосцы ее имеют сравнительно небольшую, для сохранения хороших мореходных качеств.

10) «Бородино», «Александр III», «Суворов» и «Орел», в конце Цусимского боя, продолжали держаться на воде только благодаря броневому поясу, возвышавшемуся над водой не более чем на 4^1/2–5 [футов] (1,4–1,5 м. – Р.К.). В таком положении они не могли выдерживать более 7^1/2–8° крена, так как далее начинали входить в воду пробоины в легком борту батарейной палубы, затем сбитые полупортики, и остойчивость должна была быстро сокращаться.

Те из броненосцев, которые в таком положении были накренены какими-либо причинами за предельный угол, опрокинулись, а избежавшие накренивания продолжали плавать.

Между тем, накренить на 8°, в положении «Бородино», не представляло особого труда. Его метацентрическая высота в это время была не более 2 [футов], вместо проектных 4 [футов]. Причина, которая накренила «Бородино», осталась неизвестной. Это могла быть и мина, и пробоина от снаряда ниже броневого пояса, взрыв погреба, отрывание броневых плит, или течь болтов, или даже крен от циркуляции. Наиболее вероятными причинами мне кажутся или пожар и взрыв в погребах, или отрывание броневых плит пояса. Но всякая из этих причин не может объяснить опрокидывания броненосца; при нормальном его положении они могли бы вызвать только известный крен. Причины накренивания могут быть чисто случайными, но они способны повести к таким последствиям, как гибель «Бородино» и «Александра III», только при наличности других условий, более важных, в которых и надо искать объяснения этой катастрофы. Опрокидывание броненосцев явилось следствием того, что их надводный борт был совершенно разрушен японскими фугасными снарядами, благодаря чему они не могли выдерживать более 8° крену, а легкость, с какой они кренились, происходила вследствие сильного уменьшения начальной остойчивости и значительной перегрузки.

Если бы наши броненосцы не были перегружены на 2^1/2 [фута], то они имели бы к концу боя над водой 7^1/2 [футов] целого борта, защищенного броней, и тогда предельный крен для них был бы не 7^1/2°, а 11^1/2°. Если бы они сохранили проектную метацентрическую высоту и к концу боя имели бы S-a = 3,5 [фута], а не 2 [фута], то для крена в 11^1/2° понадобился бы кренящий момент в 10.000 футо-тонн, между тем, в положении «Бородино», для накренивания на предельный угол, было достаточно 4000 футо-тонн. В бою остойчивость уменьшились от расхода угля и снарядов, которые брались из нижних частей судна, и от большого скопления воды в верхних частях судна на батарейной и верхней жилой палубах. Вода накоплялась от тушения пожаров, от перебитых или незакрытых пожарных отростков, от нахлестывания через нижние пробоины. При кренах вода скатывалась к одному борту и увеличивала наклонение. Также должно было вредно сказываться на кораблях вредное влияние переливания воды в междудонных отделениях, которой там было до 450 тонн. Нахлестывание воды в значительной мере увеличивалось также благодаря перегрузке. Ветер во время боя был балла 3–4, волна хватала фут на 7 вверх, так что, без перегрузки, она редко захлестывала бы внутрь судна.

На «Орле» приходилось заделывать только те пробоины, которые доходили вплоть до батарейной палубы, а те, которые не доставали до нее фута на три, можно было оставлять незаделанными, ибо волна не хватала до них.

Если бы были приняты серьезные меры против пожаров, то тогда не приходилось бы лить столько воды на палубы при тушении.

То обстоятельство, что броненосцы типа «Бородино» так легко опрокидывались по разрушении надводного борта, не может быть приписано их особенным свойствам. В подобном положении неизбежно погибли бы все другие, доселе существовавшие броненосцы, ибо ни в одном флоте всего мира броненосцы не были обеспечены от опрокидывания при разрушении надводного легкого борта и крене до того угла, когда скрывается под воду поясная защита. Для своего времени бр[оненосец] «Бородино» был даже лучше других защищен поясной броней и обеспечен от опрокидывания. Современные ему броненосцы Японии, Германии, Соединенных Штатов и Италии были в этом отношении гораздо уязвимее. На броненосцах типа «Миказа» и ему подобных был всего один сплошной броневой пояс по WL, а второй пояс был только в средней части на полдлины судна, между 12 [-дюймовыми] башнями.

Таким образом, нос и корма, почти на полдлины корабля в надводной части, были защищены броней всего на 2–2^1/2 [фута]. Между тем, «Бородино» имел по WL броневую поясную защиту от носа до кормы на 7 [футов], по крайней мере, в проекте. Следовательно, боевая остойчивость броненосцев типа «Миказа» была обеспечена гораздо хуже, чем на наших броненосцах типа «Бородино». Если бы у японских броненосцев легкий борт был разрушен, подобно нашему, то их предельный крен был бы не более 4^1/2–5°, даже в нормальном положении. Но в бою повреждения японских судов были так ничтожны, что они вовсе не дошли до того положения, когда приходится рассчитывать на одну боевую остойчивость. Имея в целости легкий борт, они сохранили полную остойчивость. У наших же броненосцев полная остойчивость была более, чем у японских. «Цесаревич», получив пробоину 20 января, выдержал крен в 18°, так как он был приблизительно в нормальных условиях нагрузки и не имел повреждений надводного легкого борта. До боя 14 мая установилось мнение, что броненосец нельзя утопить одним артиллерийским огнем. Это произошло, главным образом, потому, что ранее в боях ни один броненосец не получал таких повреждений, как хотя бы уцелевший «Орел», а также не было известно действие таких разрушительных фугасных снарядов, какие применили японцы в Цусимском бою[270]. Тем более, до войны, не имея никакого боевого опыта, наше кораблестроение не могло предвидеть возможности тех условий гибели броненосцев, при каких опрокинулись «Бородино» и «Александр III». Поэтому при постройке эти корабли не были обеспечены от возможности опрокидывания в случае разбития легкого борта. И, однако, в сравнении с другими флотами, в смысле обеспечения боевой остойчивости, мы на типе «Бородино» значительно шагнули вперед других. Наши броненосцы были в этом отношении лучше обеспечены, чем все другие суда постройки до 1904 года. Но те преимущества, какие имели броненосцы типа «Бородино» над своими противниками в Цусимском бою, были в значительной мере уничтожены другими условиями, неблагоприятными для русского флота; во-первых, причинами, вызывающими перегрузки и потерю начальной остойчивости, во-вторых, плохим качеством наших фугасных снарядов и неумением стрелять, благодаря чему мы не причинили неприятелю тех повреждений, какие он нанес нам.

Броненосцы типа «Бородино» проектировались еще в 1898 году. Кораблестроение в каждый период времени может отмечать только на текущие предъявляемые к нему требования и руководствуется только накопленным до данного времени морским опытом. Между тем, в то время, когда приступали к постройке броненосцев типа «Бородино», еще мало говорили об уничтожении наружного тонкого борта, легко взрывающимися, разрушительными фугасными снарядами. Наоборот, тогда разрабатывались снаряды с задерживающими трубками, чтобы наносить судам внутренние разрушения, а не наружные. Это давало даже основание отстаивать безбронные суда, что отразилось на русском флоте в виде увлечения бронепалубными крейсерами. Опытов же над изучением действия снарядов разного рода у нас не производилось, а потому кораблестроение не располагало никакими данными и наблюдениями для руководства в постройках.

11) Во время боя на броненосце «Орел» наблюдалось много попаданий 6 [-дюймовых], 8 [-дюймовых] и 12 [-дюймовых] снарядов в броневую защиту, но пробоин в броне нигде не было. 3 [-дюймовая] броня казематов вполне выдерживала 6 [-дюймовые] и 8 [-дюймовые] снаряды. Броня верхнего пояса в 6 [дюймов] толщиной и в 4^1/2 [дюйма] – выдерживала попадания 12 [-дюймовых] снарядов.

В 2 местах разорвались 12 [-дюймовые] снаряды, выше верхнего пояса на 1–2 [фута], но батарейная палуба, в 2 [дюйма] толщиной, при этом не получила заметных повреждений. Броневая палуба над батареей, в 1^1/16 [дюйма] толщиной, в 2 местах была пробита осколками 12 [-дюймовых] снарядов, разорвавшихся палубой выше. Один осколок был найден затем в батарее. Он был около 2 пудов весом. Пробоины были небольшие 18×6 [дюймов].

Японские фугасные снаряды, не пробивая броневых плит, однако, сильно расшатывали их крепления, вызывали сдвиги плит, и были даже случаи их отделения от рубашки, сопровождавшиеся срезом нарезки болтов. Так отделилась одна плита левой носовой 6 [-дюймовой] башни, сдвинулась плита от защиты подачной трубы у правой кормовой 6 [-дюймовой] башни, сдвинулась плита боевой рубки.

Некоторые спасшиеся с «Ослябя» передавали, что повторными попаданиями в одно место была на нем сбита плита верхнего тонкого пояса, а по обнаженному месту попал новый снаряд и сделал пробоину в жилую палубу.

12) На «Орле», во время боя, одно время накопилось много воды в батарейной палубе. Комендоры, не зная, как от нее освободиться, открыли горловину бортового коридора, который сразу наполнился водою. Крен при этом получился сначала до 6°, а немного спустя дошел почти до 10°. Броненосец накренился на сторону, противоположную неприятелю, на которой еще борт быль цел. Крен успели выпрямить затоплением 3^1/2 отделений противоположного борта. Трюмные, узнав причину крена, открыли также спускной клапан из затопленного бортового коридора, но так как клапан имел диаметр всего 4 [дюйма], то спуск воды продолжался более 15 мин.

Для выпрямления кренов на «Орле» пользовались креновыми или перепускными трубами с борта на борт. Было заранее затоплено 2 отсека, причем не друг против друга, а накрест. Для выпрямления небольших кренов было достаточно перепустить воду с борта на борт, что происходило быстро, благодаря тому, что трубы имели 7 [-дюймовый] диаметр.

При кренах, превосходивших 3–4°, приходилось затоплять бортовые отделения также и от кингстона, причем приходилось пользоваться трубой только в 4 [дюйма].

13) Броненосец «Орел» выдержал ночные минные атаки только благодаря поддержке других судов. Когда атаки прекратились, «Орел» продолжал следовать за «Николаем I», не покидая отряда, так как не считал себя вправе уйти, ввиду возможного нового эскадренного боя с наступлением дня. Всю ночь готовились к бою.

Состояние отряда, состав его судов и силы противника были ночью еще неизвестны, поэтому можно было рассчитывать дойти до Владивостока, поддерживая друг друга. Так как за ночь выяснилось, что отряд не может идти скорее 12–13 узлов, то «Орел» заранее не готовился дать полный ход. Между тем, он мог рассчитывать на 16–16^1/2 узлов только при полном напряжении сил. Для полного хода потребовалось бы убрать с верхов большую часть людей от подачи снарядов, из трюмно-пожарного дивизиона, на подмогу кочегарам и машинистам. Следовательно, готовясь дать полный ход, надо было заранее отказаться от боевых целей, сосредоточить все силы и внимание на угле, машине и котлах. «Орел» же до последнего мгновения готовился к бою, поправлял повреждения, заделывал пробоины, выбрасывал обломки, выламывал дерево, готовил артиллерию[271].

Отряд окружен был неприятелем в несколько минут; не было времени приготовиться дать полный ход, так как спуск флага на бр[оненосце] «Николай I» произошел уже под огнем неприятеля. «Изумруд», будучи готовым дать ход и имея 24 узла, сразу успел броситься в ту сторону, где еще не сомкнулось кольцо неприятельских судов. «Орел» этого не успел бы сделать. Кроме того, если бы он даже дал 16 узлов и стал уходить, то это не изменило бы дела, так как он не мог, подобно «Изумруду», уйти от неприятеля без боя.

Все броненосцы и броненосные крейсера неприятеля могли дать ход не менее, чем «Орел», а многие и более. Следовательно, вопрос: почему «Орел» не пробовал уйти, равносилен вопросу: почему «Орел» не вступил в бой?

Корабельный инженер В. Костенко.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Показания в Следственной Комиссии. – СПб., 1914. – С. 284–302. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии Р.В. Кондратенко

Копия рапорта в Главный Морской Штаб старшего офицера эскадренного броненосца «Орел» [капитана 2 ранга К.Л. Шведе] от 1 февраля 1906 года № 195

Шведе Константин Леопольдович. Родился 14 января 1863 г. Окончил Морской кадетский корпус с чином мичмана 1 октября 1884 г. В 1885–1890 гг. во внутреннем плавании на разных кораблях и судах Балтийского и Черноморского флотов. 30 апреля 1891 г. произведен в лейтенанты. В 1894–1897 гг. в заграничном плавании на крейсере 1 ранга «Владимир Мономах» под командованием капитана 1 ранга З.П. Рожественского. Затем в водах Тихого океана на канонерской лодке «Гремящий» и на крейсере 1 ранга «Память Азова», на котором возвратился на Балтику. Спустя несколько месяцев на том же крейсере вновь отправился в заграничное плавание до 1899 г. 17 сентября 1901 г. назначен старшим офицером на строящийся эскадренный броненосец «Орел». В 1902–1903 гг. прослушал курс Николаевской морской академии. 1 января 1904 г. произведен в капитаны 2 ранга. В Цусимском сражении был ранен, тем не менее, заменил смертельно раненого командира, капитана 1 ранга Н.В. Юнга. После войны оказался под судом по делу о сдаче кораблей отряда контр-адмирала Н.И. Небогатова, но оправдан ввиду низкой боеспособности броненосца после боя 14 мая. Несмотря на это, уволен в отставку с производством в капитаны 1 ранга. Благодаря содействию бывшего товарища морского министра, контр-адмирала С.А. Воеводского, устроился заведывающим отделом леса и топлива на Адмиралтейском судостроительном заводе. В 1909 г. оставил должность, ввиду ее ликвидации. Позднее служил инспектором лечебных заведений для раненых воинов. После революции остался в Советской России. По некоторым данным, состоял на должности помощника начальника морского штаба РККФ, скончался в Ленинграде в 1933 г.

С рассветом 14 мая 1905 г., идя в составе 2-й Тихоокеанской эскадры, вступили в Цусимский пролив. Эскадра шла двумя кильватерными колоннами. Первую колонну составляли: эскадрен[ные] броненосцы «Князь Суворов», под флагом вице-адмирала Рожественского, «Император Александр III», «Бородино», «Орел», «Ослябя» (под флагом контр-адмирала Фелькерзама), «Сисой Великий», «Наварин» и броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». Левую колонну составляли броненосцы «Император Николай I», под флагом контр-адмирала Небогатов, «Генер[ал] Адмирал Апраксин», «Адмирал Сенявин», «Адмирал Ушаков» и крейсера «Олег», под флагом контр-адмирала Энквиста, «Аврора», «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах»; разведочный отряд, состоявший из крейсеров «Светлана», «Урал» и «Алмаз», шел впереди эскадры кабельт[овых] на 15; крейсера «Жемчуг» и «Изумруд» – справа и слева, а транспорты «Анадырь», «Иртыш», «Камчатка», «Корея», «Свирь» и «Русь» – между колоннами. Миноносцы держались вблизи флагманских судов; плавучие госпитали «Орел» и «Кострома» – позади эскадры кабельтов[ых] в 30.

Погода была ясная, но густая мгла покрывала горизонт, уменьшая его видимость до 6 миль. Ветер быль зюйд-вест 4 и волнение около 3–4 бал[лов]. Ход эскадры был 9 узлов.

Около 5-ти часов утра справа по носу показался коммерческий пароход, шедший на сближение с эскадрой, но подойдя кабельтов на 40, он повернул вправо и скрылся во мгле.

Около 6 ч. 45 м. справа, позади траверза, показался неприятельский крейсер, по силуэту схожий с «Идзуми», легший на параллельный нам курс, в расстоянии 55–60 кабельтовых.

На аппарате беспроволочного телеграфа продолжали получаться еще с предыдущего вечера знаки.

Около 7 ч[асов] 30 м[инут], по сигналу адмирала, орудия правого борта и кормовую 12-дюймовую башню стали наводить в «Идзуми».

Около 8-ми час[ов] разведочный отряд, шедший впереди эскадры, по сигналу адмирала, перешел в тыл ее.

Около 9 ч[асов] 45 м[инут], слева, впереди траверза, в расстоянии около 70 кабельт[овых], показались неприятельские суда: «Матсушима», «Итсукушима», «Хашидате» и «Чин-Иен», шедшие параллельным курсом, обгоняя эскадру.

Была пробита боевая тревога, и орудия левого борта и носовую 12-дюймовую башню стали наводить на них, когда их силуэты вырисовывались из мглы.

По сигналу адмирала, правая колонна броненосцев увеличила ход с 9 до 11 узлов.

Около 11 час[ов] было дано команде вино и обед. Обедали повахтенно, на своих местах, по боевому расписанию. Около этого времени слева, позади траверза, кабельтов[ых] в 50–60 показались неприятельские крейсера, по силуэту схожие с «Касаги», «Читозе», «Нитака» и «Цусима». В это время «Матсушима», «Итсукушима», «Хашидате» и «Чин-Иен» были едва видны во мгле, на левом крамболе, кабельтов[ых] в 70-ти. Правая колонна, по сигналу адмирала, повернула на два румба влево, чтобы вступить в голову левой колонне.

В 11 ч[асов] 15 м[инут] из левой средней 6-дюймов[ой] башни броненосца «Орел» был произведен нечаянный выстрел по «Касаги», бывшему в расстоянии 39 кабельтов[ых], позади левого траверза. «Ослябя» и суда левой колонны тоже открыли огонь. Неприятель стал отвечать. Пристрелка длилась около 8–10 минут. С нашей стороны не заметили попаданий, но и неприятельские снаряды ложились недолетами и перелетами, не причиняя нам вреда.

Около 11 ч[асов] 25 м[инут] неприятельские крейсера повернута влево и отошли на расстояние более 60 кабельтов[ых].

С эскадры прекратили огонь по сигналу адмирала: «Не бросать даром снарядов». На «Орле» пробили отбой и команда продолжала обедать. Было отдано распоряжение: «В отдых спать около своих мест по боевому расписанию».

Около 11 ч[асов] 30 м[инут] правая колонна повернула вправо на два румба и легла на прежний курс.

Левая колонна вступила в кильватер правой; «Жемчуг», «Изумруд» и I отделение миноносцев выстроились в кильватерной колонне справа от 1-го броненосного отряда, II отделение миноносцев шло у транспортов. Крейсерский отряд охранял их слева, а разведчики – с тылу.

В полдень, по сигналу адмирала, изменили курс и легли на норд-ост 23°. На вахту вступили: вахтенный начальник – лейтенант [К.П.] Славинский и вахтенный офицер – мичман [О.А.] Щербачев. Управление шло из боевой рубки.

В 12 ч[асов] 20 м[инут] дня адмирал поднял сигналь: «1-му и 2-му броненосным отрядам повернуть последовательно на 8 румб[ов] вправо». «Иметь 11 узлов ходу». 1-й броненосный отряд, следуя движению флагманского корабля «Князь Суворов», стал поворачивать последовательно на 8 румб[ов] вправо.

В 12 ч[асов] 25 м[инут] адмирал поднял сигнал: «2-му броненосному отряду», «отменительный».

В 12 ч[асов] 25 м[инут] сигнал адмирала: «1-му броненосному отряду повернуть последовательно на 8 румб[ов] влево».

Около 12 ч[асов] 40 м[инут] 1-й броненосный отряд выстроился отдельной кильватерной колонной, в расстоянии около 15 кабельтов[ых] от 2-го и 3-го броненосных и крейсерского отрядов и лег на прежний курс норд-ост 23°.

В 1 час будили команду, дали чай.

В 1 ч[ас] 20 м[инут] сигнал адмирала: «Иметь 9 узл[ов] ходу». В это время броненосец «Орел» пришел на траверз «Ослябя»; расстояние между ними было около 15 кабельтов [ых].

Около 1 ч[аса] 30 м[инут] из мглы, справа по носу, кабельтов[ых] в 60–70, показались главные силы неприятельского флота, шедшие на пересечку нашего курса в одной кильватерной колонне. Головным шел «Миказа», за ним броненосцы: «Фуджи», «Шикишима», «Асахи», броненосные крейсера: «Касуга», «Ниссин»; потом на некотором расстоянии: «Ивате», «Идзуми», «Асама», «Токива», «Якумо» и «Адзума».

Пробили боевую тревогу. С «Кн[язя] Суворова» подняли сигнал: «Иметь 11 узл[ов] ходу» – и передали семафором по линии: «Иметь 68 оборотов».

1-й броненосный отряд стал поворачивать влево, чтобы выстроиться впереди левой колонны в одну линию с ней. В 1 ч[ас] 32 м[инуты] на броненосце «Орел» люди заняли свои места по боевому расписанию.

В боевой рубке находились: командир – капитан 1 ранга [Н.В.] Юнг, старший офицер – капитан 2 ранга [К.Л.] Шведе, старший мин[ный] офиц[ер] – лейтенант [Н.В.] Никанов, старший артиллерийский] офиц[ер] – лейтенант [Ф.П.] Шамшев, старший штурм[анский] офиц[ер] – лейтенант [В.А.] Саткевич, младший штурм[анский] офиц[ер] – лейтенант [Л.В.] Ларионов. На руле: рулев[ой] старшина боцманмат Копылов, рулевой матрос Кудряшев. Сигнальный старшина Зефиров (при разборе сигналов). Строев[ой] квартирмейстер Колесов (у машин[ных] телеграфов). Квартирмейст[ер]-гальванер Богородский (у боевых указателей]). Матрос-гальванер Костылев (тоже). Матрос 1 ст[атьи] Назаров (боевой ординарец командира). Писарь 1 ст[атьи] Солнышков (у переговоры[ых] труб). Матрос дальномерщик Валовский.

В центральном посту: ревизор – лейтенант [С.Н.] Бурнашев, трюмный механик – поручик [Н.М.] Румс.

Командиры групп были:

1-й – лейтенант [А.В.] Гире (2-й артил[ерийский] офицер – правая носов[ая] 6-дюйм[овая] башня).

2-й – лейтенант [К.П.] Славянский (вахтен[ный] нач[альник] – левая носов[ая] 6-дюйм[овая] башня).

3-й – мичман [А.Д.] Бубнов (вахтен[ный] офиц[ер] – правая кормов[ая] 6-дюйм[овая] башня).

4-й – лейтенант [Г.М.] Рюмин (3-й артиллерийский] офицер – левая корм[овая] 6-дюйм[овая] башня).

В 12-дюймов[ой] носов[ой] башне – лейтенант [С.Я.] Павлинов (вахтенный начальник) и артиллерийск[ий] кондуктор Расторгуев.

В правой средней 6-дюймов[ой] башне – артиллерийский] кондуктор Панцырев.

В левой средней 6-дюймов[ой] башне – артиллерийский] квартирмейст[ер] Волжанин.

В носовом 75-мм каземате – мичман [А.П.] Шупинский.

В средней правой 75-мм батарее – мичман [Н.А.] Сакеллари.

В средней левой 75-мм батарее – мичман князь [Я.К.] Туманов.

В кормовом 7 5-мм каземате – прапорщик по морской части [Г.А.] Андреев-Калмыков.

Командир 47-мм артиллерии кормов[ого] мост[ика] – мичман [Д.Р.] Карпов (вахтен[ный] офицер) находился с прислугой 47-мм орудий за прикрытием в жилой палубе.

У подводных минных аппаратов – младший мин[ный] офицер – лейтенант [В.Л.] Модзалевский и минный механик – поручик [П.А.] Можжухин.

В правой машине: старший механик – полковник [И.И.] Парфенов и прапорщик по механической] части [Г.Я.] Леончуков.

В левой машине: помощник старшего механика – штабс-капитан [К.А.] Скляревский.

В носовой кочегарке: вахтен[ный] механик – поручик [Н.Г.] Русанов.

В кормовой кочегарке: прапорщик по механической] части [В.И.] Антипин.

В операционном пункте: старший доктор – надворн[ый] советн[ник] [Г.А.] Макаров, младший доктор – титулярн[ый] советн[ик] [А.П.] Авроров, флагманский обер-аудитор титулярн[ый] советн[ик] [В.Э.] Добровольский, корабельный инженер – младш[ий] помощ[ник] судостроителя [В.П.] Костенко, судовой священник – отец Паисий.

Неприятель, пересекая наш курс, начал склоняться влево, как бы желая вступить в бой ни контркурсах. За броненосными крейсерами показались легкие неприятельские крейсера, идущие отдельно от неприятельской колонны главных сил.

На «Суворове» подняли сигнал: «2-му броненосному отряду вступить в кильватер 1-му броненосному отряду».

Наши крейсера, транспорты. 2-е отделение миноносцев и плавучие госпитали склонились вправо, чтобы укрыться за нашей колонной главных сил.

В 1 ч[ас] 50 м[инут] с «Кн[язя] Суворова» был открыть огонь и поднят сигнал: «1». Вслед затем, почти одновременно, открыли огонь: «Ослябя», «Император Александр III», «Бородино» и «Орел» и остальные суда нашей колонны. Из левой 6-дюймовой носовой башни «Орла» была начата пристрелка по «Миказа» (согласно сигнала адмирала «1», так как цифра «1» значила стрелять по первому судну в неприятельской колонне).

Расстояние до «Миказа» было около 50 кабельтов[ых]. В это время неприятельская колонна, следуя за «Миказа», начала, приблизительно на траверзе «Ослябя», поворачивать, последовательно влево (на нас) и ложиться на параллельный, немного сближающийся, курс. Неприятель стал отвечать, причем, огонь был сосредоточен им на «Ослябя», шедшем головным левой колонны.

«Кн[язь] Суворов», не дойдя немного до линии курса левой колонны, повернул вправо и лег на прежний курс норд-ост 23°. «Ослябя» же и вся левая колонна, уменьшивши ход до самого малого, чтобы пропустить 1-й броненосный отряд, стали склоняться вправо, вступая ему в кильватер.

Около 2 час[ов] эскадра выровнялась в одну кильватерную колонну, а главные силы неприятеля, в составе 4-х броненосцев и 8-ми броненосн[ых] крейсеров, легшие в одной кильватерной колонне на параллельный нам курс, стали обгонять нас, благодаря своему преимуществу в ходе (наша колонна шла со средней скоростью 9–10 узл[ов], а неприятель – 16 узл[ов]). Броненосцы неприятеля сосредоточили весь огонь на «Кн[язе] Суворове», а броненосные крейсера, идя в кильватер своим броненосцам, расстреливали «Ослябя».

Когда броненосец «Ослябя» вступил в кильватер «Орлу», то у него уже было несколько пробоин в носу и начался пожар на обвалившемся носовом мостике.

Так как «Миказа» находился значительно впереди траверза «Орла», почти на его левую крамболу и орудия 4-й группы не могли стрелять по нем, а дистанция, колебавшаяся между 50–55 кабел[ьтовых] была слишком велика для действия 7 5-мм орудий, то из боевой рубки было отдано приказание 4-й группе и 75-мм артиллерии действовать самостоятельно но ближайшему судну неприятеля; таковым был броненосный крейсер типа «Ивате», шедший почти на нашем траверзе в расстоянии 32 кабельтов[ых]. Пристрелка была начата командиром 4-й группы – 3-м артил[ерийским] офицером лейтенантом Рюминым, из левой кормовой 6-дюймов[ой] башни. После того, как было определено расстояние и выяснена поправка целика, открыла огонь и кормовая 12-дюймов[ая] башня. Около 2 ч[асов] 5 м[инут] «Кн[язь] Суворов» повернул приблизительно на 2 румба вправо, но в 2 ч[аса] 10 м[инут] снова повернул влево и лег на прежний курс, сильно страдая от огня неприятеля, так же как и «Ослябя», носовая часть которого была сильно разрушена. За этот промежуток времени в «Орла» было много попаданий. Один снаряд попал в ростры, разбил шлюпки, но пожара не произвел, другой попал в носовой мостик, несколько снарядов попали в поясную броню, не пробив ее. В носовой 75-мм каземат через полупортики попали, один за другим, два снаряда крупного калибра, вероятно, 8-дюймов[ых], приведшие в негодность оба 75-мм орудия левого борта, а часть осколков, пролетев через дверь, в продольной броневой переборке, вывела из строя 75-мм орудие № 18 правого борта. Осколками этих снарядов были убиты: командир каземата – мичман Андрей Шупинский и 3 нижних чина и выведена из строя вся прислуга левого борта, тогда же снарядом большого калибра попало в 3-дюйм[овую] броню под передним полупортиком с левого борта, от этого попадания выплавило броню на 1 дюйм в глубину, покрыв выбоину окалиной бронзового цвета. Расплавленная броня, стекая вниз, образовала несколько стальных сосулек, висевших в просвете полупортика.

Около 2 ч[асов] 20 м[инут] старший артиллерийский офицер доложил командиру, что пристрелка по «Миказа» безрезультатна, так как по нему стреляли одновременно все четыре броненосца 1-го отряда и в массе всплесков, поднимавшихся непрерывно у его борта, невозможно было отличить всплески своих снарядов.

Поэтому корректировать стрельбу не представлялось возможности, тем более что на такой дистанции во мгле всплески наших недолетов были видны очень плохо, перелетов же, благодаря незначительной высоте всплеска за корпусом неприятельского судна, не было совсем видно, равно как и попаданий, так как наши снаряды рвались, пройдя легкий борт. Дальномеры же, благодаря мгле, дыму от разрыва неприятельских снарядов и пожаров на передних мателотах и сотрясениям от попаданий и своих выстрелов, давали на такой дистанции очень неточные показания.

Судя по тому, что почти все всплески не отклонялись ни в ту, ни в другую сторону, можно было заключить, что целик взять хороший. Ввиду всего вышеуказанного, командир разрешил перенести огонь на броненосный крейсер типа «Ивате», по которому уже действовала 4-я группа и 75-мм артиллерия; расстояние до него было около 34 кабельтов [ых], направление – впереди траверза.

Сперва по нем произвели пристрелку левая носовая 6-дюймовая башня, а потом открыла огонь вся 2-я группа.

Около этого же времени, то есть, 2 ч[асов] 20 м[инут], броненосец «Ослябя», сильно поврежденный, с разбитою носового частью, с выведенной, по-видимому, носовою 10-дюймов [ой] башнею и носовым 6-дюйм[овым] казематом, севши носом по канатные клюзы, с креном около 12° на левый борт и пожаром в рострах, вышел вправо из строя; почти одновременно с этим «Бородино» тоже выкатился вправо.

Таким образом, «Ослябя», «Бородино» и «Орел» почти состворились, и неприятель немедленно сосредоточил сильный огонь по этим трем судам. «Орел» отвечал всем левым бортом. «Бородино» тоже продолжал стрелять из своей кормовой 12-дюйм[овой] башни через ют «Орла».

В это время неприятельская эскадра, сильно обогнав нас, начала склоняться вправо, нажимая на голову нашей колонны. Около 2 ч[асов] 25 м[инут] «Кн[язь] Суворов», сильно подбитый, начал поворачивать вправо и вышел из строя, описав циркуляцию около 16 румб[ов]. Броненосец «Император Александр III», следовавший за ним в кильватер, увидев, что флагманский корабль не может управляться, лег почти на ост и, оставшись головным, повел нашу колонну, а «Бородино», оправившись, вступил в свое место в кильватер «Императору Александру III». В кильватер «Орлу», после выхода из строя подбитого броненосца «Ослябя», вступил «Сисой Великий».

Сосредоточив свой огонь на крейсере типа «Ивате», мы, видимо, нанесли ему некоторые повреждения: 12-дюймов[ый] снаряд из кормовой башни разорвался вблизи боевой его рубки и произвел пожар; другой снаряд разорвался в борту, между трубами. Крейсер стал после этого отходить влево и увеличил до нас дистанцию до 70 каб[ельтовых].

После выхода из строя броненосцев «Кн[язь] Суворов» и «Ослябя» огонь неприятеля был сосредоточен на броненосцах «Им[ператор] Александр III» и «Орел». Неприятель пристреливался 2–3-мя снарядами, – остальные были попадания. Его пристрелочные снаряды рвались при прикосновении к воде, поднимая громадный столб около 35 фут воды и черного дыма. При попадании же они рвались даже об легкий борт ярким пламенем с кольцом густого черного дыма. Другие же снаряды неприятеля, по-видимому, начиненные «шимозой», рвались тоже очень легко – желто-бурым дымом; разрушения, производимые ими, были очень велики; осколков рвавшиеся снаряды давали массу, но очень мелких. Последние снаряды при взрыве давали страшно высокую температуру, и если поблизости разрывавшегося снаряда находилось хотя самое незначительное количество горючего материала, то мгновенно вспыхивал пожар. Газы, получавшиеся от взрыва этих снарядов, вызывали усталость, тошноту и рвоту, а у находившихся вблизи газы эти вызывали потерю сознания.

Около 2 ч[асов] 40 м[инут] эскадрен[ный] броненосец «Император Александр III», сильно избитый, с пожаром на шканцах, вышел из строя. Броненосец «Орел» прошел от него в очень близком расстоянии; мы видели в легком борту его большие пробоины. Краска вокруг пробоин обгорела, так что видно было грунтовку суриком. Оправившись, «Император Александр III» снова вступил в строй, в кильватер броненосцу «Сисой Великий» или «Наварину».

Головным остался «Бородино», который до тех пор, по-видимому, не имел особых повреждений; он продолжал вести эскадру в остовом направлении, описывая все время небольшие коордонаты[272] вправо и влево, чтобы не давать возможности неприятелю пристреливаться.

Неприятельская же колонна, сильно обгоняя нас, склонялась в зюйд-остовую четверть, нажимая на голову нашей колонны.

Видя это, около 2 ч[асов] 50 м[инут] броненосец «Бородино» сделал попытку прорвать тыл неприятельской эскадры; повернув на 8 румб[ов], он лег на норд, остальные все суда нашей колонны тоже последовательно стали поворачивать на норд, так что бой перешел на правый борт.

До хвостового в неприятельской колонне – крейсера «Адзума» – было около 30 кабельтов[ых].

Видя наш маневр, неприятельские броненосцы около 2 ч[асов] 55 м[инут] повернули все вдруг вправо на 16 румб[ов] и, имея броненосный крейсер «Ниссин» головным, легли на обратный курс, приблизительно вест-норд-вест. Броненосные крейсера последовали примеру своих броненосцев и тоже повернули все вдруг на 16 румб[ов] вправо, причем «Адзума» вступил в кильватер «Миказа», шедшему хвостовым в линии броненосцев.

Броненосец «Бородино», положивши руля, стал склоняться вправо, ложась почти на ост-зюйд-ост. Таким образом, мы разошлись с неприятелем левым бортом контркурсами, в расстоянии 27 кабельтов [ых].

С «Орла» был открыт учащенный огонь бронебойными снарядами, по крейсеру «Ниссин», ведшему неприятельскую колонну.

Разойдясь с неприятелем, мы продолжали склоняться вправо и легли почти на зюйд-вест.

С самого начала боя определение расстояний крайне затруднялось мглистостью горизонта и дымом, стлавшимся как от неприятельских, так и от наших судов, а также от горевших наших головных кораблей.

Окраска судов неприятеля в серо-оливковый цвет также затрудняла прицеливание, так как корпуса их кораблей сливались с фоном, на котором они были видны, а оптические прицелы требуют много света. Между тем, наши суда ясно обозначались, даже в дыму, своими черными корпусами, желтыми трубами и их черными верхними полосами. Для определения расстояний имелось всего 2 дальномера Барра-Струда, из которых один был в боевой рубке, другой на нижнем кормовом мостике. В дальномерах чувствовался большой недостаток, особенно когда пришлось раздвоить огонь артиллерии, потому что головной неприятельский корабль оказался вне обстрела кормовой группы. Так как все время расстояния были больше 30 кабельт[овых] и доходили до 50–55, то точность показаний дальномеров была очень невысокая. Дальномеры Люжоля[273] для этих дистанций не годились совсем.

Тактика неприятеля все время заключалась в том, что он, имея преимущество хода, шел параллельным курсом, не сближаясь более, чем на 30 кабельтов[ых] и действуя исключительно фугасными снарядами, крайне легко взрывающимися, благодаря чувствительным ударным приспособлениям и обладающими большой разрушительной силой. Неприятель не раз пользовался своим полным ходом, доходившим до 16-ти узлов у всей колонны, судя по тому, как он обгонял нашу колонну, шедшую 9 узлов.

Броненосцы неприятеля шли впереди нашего головного, 4-й из них – по траверзу «Кн[язя] Суворова». Таким образом, они легко сосредоточивали огонь главной эскадры на нашем флагманском корабле, имея его как бы в центре окружности и обходя его по обхватывающей кривой более высоким ходом, когда он начинал склоняться в сторону, противоположную неприятелю.

Неприятельские суда, сосредоточивая огонь на наших головных, все отстояли от них почти на одно расстояние, а наши хвостовые не были в состоянии, из-за дальности расстояний, поддерживать своих головных.

Отряд неприятельских броненосных крейсеров держался той же тактики относительно второго нашего флагманского корабля «Ослябя», а когда он вышел из строя, то огонь был перенесен на броненосец «Орел».

Все главные силы неприятеля, в составе 12-ти кораблей, сосредоточили весь свой огонь только на пяти наших лучших броненосцах, шедших в голове эскадры, выделив из них особенно два флагманских броненосца. Сам же неприятель занял такое положение, что наши хвостовые корабли сначала не принимали существенного участия в бою. Неприятель сумел сконцентрировать все свои силы на главной части нашей эскадры, все линии главного боя. Его броненосцы постоянно стремились резать нос нашего головного, отжимая его, таким образом, вправо и в то же время этим маневром они скрывались от нашей колонны, прикрываясь нашими же передними мателотами, благодаря чему кормовая артиллерия наших броненосцев все время оказывались вне угла обстрела по передним кораблям неприятеля.

Суда неприятеля, замечая, что к ним начинают пристреливаться, сейчас же выходили из строя, описывая коордонаты на несколько румбов, не обращая внимания на правильность кильватерного строя. Этим маневром неприятель не давал пристреливаться к его судам. С начала открытия огня и кончая тем моментом, когда наша колонна разошлась контргалсом с неприятельской колонной, имея ее по левому борту, броненосец «Орел» понес уже существенные повреждения. Это было приблизительно около 3 час[ов] дня.

Около 2 ч[асов] 30 м[инут] осколками снаряда, разорвавшегося о броневую кромку полупортика в левой 75-мм батарее, у орудия № 6, вывело из строя это орудие и прислугу, и тяжело ранило в спину и бок командира батареи мичмана князя [Я.К.] Туманова. Командование батареей перешло к мичману [Н.А.] Сакеллари. Другим же снарядом, попавшим в батарею, было выведено из строя орудие № 2, прислуга частью вышла из строя.

В носовой 75-мм каземат попал 12-дюйм[овый] снаряд, своим разрывом выкинувший из цапф оба левых 75-мм орудия, уже перед тем вышедших из строя; осколки проникли на другой борт, через дверь в продольной переборке, и взорвали приготовленные там патроны; 12-дюймов[ый] снаряд разорвался в верхнем шпилевом отделении; 12-дюйм[овый] снаряд разорвался позади 6-дюйм[овой] башни, попав в спардек, он ударил в горловину угольного рукава, образовав громадный провал в спардеке – до 7 фут[ов] в диаметре, произвел пожар в верхней палубе, разорвал газами шахту в верхней и батарейной палубах, а в батарейной палубе сорвал горизонтальную броневую крышку, которую заклинил в прорезь палубы, вода, попадавшая в батарейную палубу через разбитую шахту, стекала в угольную яму, а через сорванный комингс трапа – в жилую палубу. Элеваторы 75-мм патронов батарейной палубы устроены без комингсов, рассчитаны на двойную беседку, через эти элеваторы вода, ходившая по батарейной палубе, сбегала в погреба. Приходилось элеваторы задраивать или загораживать койками или угольными мешками.

12-дюйм[овый] снаряд, попавший в дуло левого носового 12-дюйм[ового] орудия, отбил кусок ствола фут на 8 (около 2,4 м. – Р.К) от дульного среза и вскинул его на верхний носовой мостик, где им убил трех человек ниж[них] чинов и заклинил там его стоймя. Командир башни – лейт[енант С.Я.] Павлинов был контужен в голову с повреждением обеих барабанных перепонок. Лейтен[ант С.Я.] Павлинов остался в строю.

В левую носовую 6-дюйм[овую] башню было 3 попадания 6-дюймов[ыми] снарядами: башня продолжала действовать исправно. Третий снаряд разорвался на крыше башни, при этом ранило башенного командира лейтенанта [К.П.] Славинского осколками, проникшими через прорезь колпака. Командир 2-й группы – лейт[енант К.П.] Славянский, лишившись левого глаза, вышел из строя.

При попадании 12-дюйм[ового] снаряда в дуло левого 12-дюйм[ового] носового орудия, правое 12-дюймов[ое] носовое орудие осталось целым, вышел лишь из строя зарядник правого орудия. Стали подавать заряды уцелевшим левым зарядником, а снаряды талями. Вслед за тем, 12-дюйм[овый] снаряд, попавший в вертикальную броню стола вблизи амбразуры, сдвинул плиту брони, приподнял крышу, сорвал колпаки. Разбил станину левого орудия, перекосив башню на катках, и заклинил ее. Из прислуги башни один убит, все остальные ранены. Башня приведена в полную негодность (левая 6-дюймовая] носовая башня).

В среднюю 6-дюйм[овую] левую башню попало два 6-дюйм[овых] снаряда: первый попал в вертикальную броню, но не пробив ее, разорвался без вреда для башни; второй разорвался на крыше башни. Осколками, влетевшими через горловину для выбрасывания гильз и чрез комендорский колпак, тяжело ранило башенного старшину 2-х ниж[них] чинов – одного смертельно. Осколками же разбило механизм для открывания двери башни изнутри. Снаряд 8-дюйм[ового] или большого калибра, попавший в вертикальную броню стола, рикошетировал в легкий борт, при разрыве разворотил его, чем ограничил угол обстрела башни в корму от траверза.

Снаряд большого калибра, попавший в корму[274] брони над амбразурой левого 12-дюймов[ого] кормового орудия, исковеркал раму амбразуры и, продавив броню над орудием, ограничил угол возвышения орудия, так что орудие могло действовать только на 30 кабельт[овых]. Осколками снаряда убить один человек прислуги, ранило легко 3-х, в том числе артиллерийского кондуктора Расторгуева и башенного старшину. Оба они остались в строю. Кроме того, в вертикальную броню стола попал 12-дюйм[овый] снаряд. Башня испытала сильное сотрясение, но продолжала действовать.

В мамеринец[275] и в вертикальную броню правой кормовой 6-дюймов[ой] башни попало два 6-дюйм[овых] снаряда. Вторым снарядом башня была заклинена снаружи в мамеринец, но башенный командир – мичман [А.Д.] Бубнов, с прислугой башни, выйдя из нее, очистили мамеринец, который заклинило застрявшим осколком снаряда. Мичман [А.Д.] Бубнов при этом получил рану в руку, но вернулся в башню и продолжал ею командовать. Вслед за этим через амбразуру башни влетели осколки разорвавшегося снаружи снаряда и тяжело ранили мичмана [А.Д.] Бубнова в ногу, после чего он вышел из строя.

В боевую рубку было три попадания 6-дюйм[овыми] снарядами ниже прорези, не причинив вреда. Осколками рубку осыпало непрерывно от рвущихся поблизости снарядов. В прорезь залетало много осколков, особенно мелких, осыпавших стоящих в рубке. 8-дюймовый снаряд, рикошетируя от воды, на излете ударил с левой стороны в прорезь боевой рубки. Разрывом снаряда и его осколками разбило дальномер Барра и Струда, испортило боевые указатели и помяло многие переговорные трубы, повредило компас и штурвал.

Одновременно с этим были выведены из строя: младш[ий] штурм[ан] лейтенант [Л.В.] Ларионов, стоявший на определении расстояний; он получил рану в лоб с повреждением кости и был отправлен на перевязку; тогда же был выведен из строя старш[ий] минный офицер лейтенант [И.В.] Никанов, получивший сильную контузию головы и поранение глаза. Все, находившиеся в рубке, пострадали более или менее, но остались в строю. Командир судна – капитан 1 р[анга Н.В.] Юнг был ранен в голову, а я в лицо. Старш[ий] артиллерийский офицер – лейтенант [Ф.П.] Шамшев – в голову. Ввиду порчи боевых указателей и разбития дальномера, перешли на групповой огонь. Пытались руководить пристройкой из боевой рубки, но передача расстояний и приказаний по переговорным трубам затруднялась шумом и грохотом стрельбы и разрывавшихся снарядов. В каждой группе групповой командир стал давать расстояние сам. В скором времени в рубке, залетевшими осколками, были ранены: командир капитан 1 р[анга Н.В.] Юнг – в руку, а лейт[енант Ф.П.] Шамшев – в живот. Оба остались в строю.

Наша эскадра, продолжая склоняться вправо, легла почти на зюйд. В это время «Кн[язь] Суворов», без грот-мачты и задней дымовой трубы, с половиною фок-мачты, с разрушенной кормовой 12-дюймов[ой] башней, с громадным пожаром на шканцах и шкафуте, по-видимому, успевший уже исправить свои повреждения и шедший на ост, прошел за нашей колонной и вышел на ее левую сторону. Неприятель же, разойдясь с нами, снова повернул вправо вдруг и, выстроившись в прежний строй, имея «Миказа» головным, догонял нас слева, идя параллельным курсом. За броненосцами шли броненосные крейсера, между ними не хватало одного крейсера «Токива», выведенного из строя, вероятно, нашим огнем.

Увидав «Кн[язя] Суворова», неприятель сосредоточил на нем огонь. «Бородино», видя это, снова лег на ост, и наша колонна приблизилась к «Кн[язю] Суворову», отвечая с возможной энергией на огонь неприятеля. «Бородино», пройдя мимо «Кн[язя] Суворова», оставил его с левого борта; «Кн[язь] Суворов» быстро отстал, и мы снова легли в зюйд-остовую четверть, продолжая вести бой с неприятельской броненосной эскадрой, обгонявшей нашу колонну. Около 4-х ч[асов] изменили курс на зюйд и приблизились к нашим транспортам и крейсерам, сильно страдавшим от огня неприятельских крейсеров, бывших у них справа. Справа же шли и неприятельские броненосные крейсера, вероятно, обошедшие нашу колонну с тылу. Неприятельские же броненосцы, обогнав нас, скрылись во мгле. Был открыт огонь из орудий правого борта и 12-дюймов[ых] башен по неприятельским броненосным крейсерам, бывшим у нас на правом траверзе, в расстоянии 40 кабельтов[ых]. Мы не могли использовать наших скорострельных орудий, [так как] наши транспорты и крейсера, бывшие между нами и неприятелем, иногда нам мешали стрелять. В это время броненосец «Кн[язь] Суворов», уже без труб и без мачт, со сплошным пожаром от носовой до кормовой 12-дюймовой башни, прорезал наш строй справа на лево позади броненосца «Наварин» и перешел на левую от нас сторону. Мы снова легли в остовом направлении. В это время на «Кн[язь] Суворов» производилась атака неприятельскими миноносцами. С «Орла» был открыт огонь всем левым бортом (кроме 12-дюйм[овых] башен, которые продолжали действовать на правый борт, по неприятельским крейсерам) сегментными снарядами по показавшимся миноносцам. Миноносцы, не выдержав огня, отошли, а слева из мглы снова показались неприятельские броненосцы. С левого борта и из 12-дюймов[ых] был возобновлен по ним огонь, между тем как орудия правого борта продолжали действовать по крейсерам.

Около этого времени броненосец «Сисой Великий», с сильным пожаром в батарее и легким креном на правый борт, вышел из строя вправо, а в кильватер «Орлу» вступил броненосец «Наварин». Склонившись вправо, почти на зюйд, мы продолжали сражаться с неприятелем на параллельных курсах, но около 4 ч[асов] 40 м[инут] потеряли его из виду из-за дыма и мглы.

За промежуток боя от 3 до 5 час[ов] личный состав броненосца понес особенно чувствительный урон. В 3 час [а] командир тяжело был ранен осколками в руку и бок, при разрыве снаряда вблизи просвета рубки. Лейтенант [В.А.] Саткевич был сильно контужен в голову и потерял сознание. Ординарец командира, осколками снаряда в голову, был убит. Командира снесли в операционный пункт. Во время спуска по трапам командир был смертельно ранен большим осколком снаряда, разорвавшегося на шканцах. Осколок прошел через спину и вышел в бок, задержавшись под кожей. Командир оставался почти все время без сознания. Лейтенант [В.А.] Саткевич был доставлен без сознания в операционный пункт. Я, сильно оглушенный и контуженный в голову, раненый 6-ю мелкими осколками, принял управление кораблем. Кроме меня в боевой рубке оставался из всех, бывших там ранее, один лейтен[ант Ф.П.] Шамшев. В это время вокруг боевой рубки начался целый ряд пожаров. Загорелись койки, подвязанные под свес крыши боевой рубки для задержания осколков. Мне и двум нижним чинам пришлось ножами обрезать сезни[276], их поддерживавшие, и выкидывать горящие койки с мостика на срез. Затем загорелись бухты резиновых переговорных шлангов, служивших для голосовой передачи приказаний на верхние мостики, сложенные позади рубки у фок-мачты в укрытом месте между двумя 47-мм элеваторами. Там же были сложены ящики с 47-мм патронами, которые начали взрываться.

Так как людей свободных не было, мне пришлось самому с матросом горнистом Болесто поспешить выбросить горящие шланги за борт, причем матрос разогревшиеся ящики с патронами, с подоспевшим сюда в этот момент артиллерийским квартирмейстером Иголкиным, бросали прямо за борт. Я при этом был сильно контужен в спину или осколком, или своим взорвавшимся ящиком с патронами.

В элеваторах начали гореть провода и направляющие. Загорелись койки вокруг рубки. Запылали койки, служившие защитой дальномерных колонок, а на верхнем мостике – коечная защита прожекторов. Под мостиком, от попавшего туда снаряда большого калибра, огонь охватил пластыри, перлиня и вьюшки с пеньковым тросом. Пожар перебросило и в малярную каюту, в основание боевой рубки, откуда хотя и были убраны перед боем все горючие материалы в трюм, но были сложены – необходимый трос, тали и блоки. Одновременно горело и на правом шкафуте – там оставались в коечных сетках, обильно смоченные, угольные мешки, положенные туда для защиты от осколков, близь находившегося командного камбуза. Пожарный дивизион весь боролся с пожарами в верхней палубе и на шканцах. Я приказал пробить отражение минной атаки, чтобы вызвать для тушения пожара свободную прислугу 47 – мм орудий носового мостика. Одновременно начался пожарь на носовых рострах, от попавшего туда снаряда – загорелись шлюпки. С пожаром удалось справиться, – команда работала молодецки, с полным самоотвержением. Горевшие койки, которые возгорались снова, даже будучи пропитаны водой, повыбрасывали за борт.

Около 4 час[ов] снаряд большого калибра ударил в броню рубки справа ниже добавочных козырьков и, сорвав один козырек, бросил его внутрь рубки, причем смял доску переговорных труб. Штурвал, хотя и был избит осколками, но продолжал действовать исправно. На штурвале, не сменяясь, стояли два израненных рулевых: боцманмат Копылов и рулевой Кудряшев. Лейт[енант Ф.П.] Шамшев, раненый козырьком легко в голову в 3-й раз, был вынужден оставить свой пост в боевой рубке, и для этого был вызван сначала 2-й артиллерийск[ий] офицер – лейтен[ант А.В.] Гире, из правой носовой 6-дюйм[овой] башни, но [так как] он не явился, то был потребован лейт[енант К.П.] Славинский, но тот был в это время уже уведен на перевязку в операционный пункт. Лейт[енант Ф.П.] Шамшев остался в боевой рубке.

В это время головным в нашей колонне впереди «Орла» шел броненосец «Бородино», который, по-видимому, до этого времени нес не особенно много повреждений. Его артиллерия действовала довольно бегло. Когда «Бородино» выходил из строя в первый раз, было видно его боевую рубку, охваченную пламенем со всех сторон. Горели койки, которыми рубку обложили перед боем. На циркуляции было видно, как в кормовой каземат «Бородино» вкатила волна. Видя это, я отдал приказание по переговорной трубе, через центральный пост: «Полупортики задраить». Так как переговорные трубы в боевой рубке все были разворочены, сношения с частями судна производились через центральный пост, по одной, уцелевшей из трех, переговорной трубе. С перевязки вернулся лейт[енант К.П.] Славинский, лишившийся глаза. По дороге к боевой рубке он тушил пожары, вспыхнувшие в этот момент в верхней палубе – в церкви, где распоряжался в это время тушением пожара боцман Воеводин. Явившись ко мне в боевую рубку, лейт[енант К.П.] Славинский, как не имевший здесь прямого дела, отправился тушить пожары на шканцах, где горела защита, устроенная из коек и швартовов. От разрыва большого снаряда на кормовом мостике, лейт[енант К.П.] Славинский был сильно контужен в голову и в бессознательном состоянии был доставлен вторично в операционный пункт. Я потребовал из батареи мичмана [Н.А.] Сакеллари и ему приказал вступить в исполнение обязанностей штурманского офицера, вместо выбывшего из строя лейт[енанта К.П.] Саткевича. Из операционного пункта, после перевязки, пришел в боевую рубку лейт[енант Л.В.] Ларионов, приняв участие в определении расстояний глазом, осмотрел рулевой привод, но скоро был ранен на мостике в голову и уведен в операционный пункт.

После 3 ч[асов] 30 м[инут] броненосные крейцера неприятеля показались по правому борту, они шли параллельным нам курсом. В это время, в начале огня правым бортом, произошел пожар в правой носовой 6-дюйм[овой] башне, которой командовал лейт[енантА.В.] Гире. Пожар произошел вследствие воспламенения патронов в кранцах, которые были зажжены раскаленным осколком, влетевшим в башню через открытую в крыше горловину для выбрасывания гильз. Вся прислуга башни вышла из строя. Дверь башни открыл лейт[енант А.В.] Гире изнутри, отправил пострадавших в операционный пункт, сам произвел два выстрела из заряженных орудий и затем отправился в боевую рубку, по моему вызову, для смены раненного лейт[енанта Ф.П.] Шамшева. Лейт[енантА.В.] Гире поднимался на мостик, по приготовленному заранее шторм-трапу, [так как] к этому времени трапы были уже все сбиты. В это время под мостиком, от разрыва снаряда, воспламенился пластырь, и огнем охватило лейтенанта [А.В.] Гирса. Сигнальщики руками затушили горевшую на нем одежду. Лейт[енант А.В.] Гире настолько пострадал от огня, что не мог быть полезен в боевой рубке. Он был немедленно отправлен в операционный пункт. Был вызван в рубку 3-й артиллерийский] офицер лейт[енант Г.М.] Рюмин – командир 4-й группы и кормовой левой 6-дюймов[ой] башни. Лейт[енант Г.М.] Рюмин явился в 4 ч[аса] 30 м[инут] он был контужен в голову и грудь, но ранен не был. Лейтен[ант Ф.П.] Шамшев, наконец, спустился на перевязку. В этот период боя броненосец получил несколько значительных пробоин выше броневого пояса в борту по батарейной и верхней палубам; 12-дюйм[овый] снаряд, попавший через левый борт в шпилевое отделение верхней палубы, уничтожил здесь рундуки, умывальники, перебил якорные канаты, уничтожил группу вентиляционных труб на 2-й кубрик, лазарет и баню, по этим трубам вода, накопившаяся от тушения пожаров, стекала вниз. 6-дюймов[ая] левая носовая башня была совсем разрушена, в ней лопнула станина левого орудия. Внизу был помять зубчатый погон и сломана шестерня; в отделении подачи снарядов катки башни вдавило с одной стороны, с левой стороны лопнуло связное кольцо, и с этой же стороны отошла плита брони вертикального стола. Почти все болты были сорваны с резьбы. Верхняя часть плит поддерживалась двумя болтами, крыша башни была задрана над амбразурами, колпаки сорваны с болтов. Главное разрушение было причинено 12-дюйм[овым] снарядом, попавшим в нижнюю часть броневой вращающейся части башни. Всего было в башне 4 или 5 попаданий. Один снаряд разорвался на крыше башни. В батарейной палубе перебило рельсовую подачу на 35–40 шпангоутах и у 63 переборки. С 3 час[ов] по правому борту в батарее не горело электричество.

12-дюйм[овый] снаряд, разрушивший 6-дюйм[овую] носовую левую башню, уничтожил в верхней палубе фельдшерскую каюту и пробил верхнюю броневую палубу толщиною в 1^1/16 дюйм[а][277]. Пробоина 1 × 1/2 [фута]. Верхнюю палубу этот снаряд прогнул дюймов на 6, выгнул бимсы, исковеркал 2 пиллерса. Верхняя палуба под батареей была пробита еще в церкви у левой средней 6-дюйм[овой] башни. Снаряд большого калибра от брони башни рикошетировал в борт, разворотил его и пробил палубу. Пробоина 1×3 [фута][278].

Большой снаряд попал в броню боевой рубки в носу, обчистил стойки и крепительные угольники, плиту сдвинул, сбил фонарь Ратьера[279] и сорвал стойку, поддерживающую носовой мостик.

Нижний носовой мостик имел 3 больших пробоины от снарядов, рикошетировавших от боевой рубки.

Были сильно разрушены каюты левого борта по батарейной палубе, во многих из них были пожары. С левого борта на верхней палубе были сильные пожары в помещении командира и в адмиральской столовой. Начались значительные пожары на шканцах, где горели с едким дымом пластыря, перлиня, койки, мешки, изоляция паровых труб к лебедкам. Пожары тушил, главным образом, мичман [Д.Р.] Карпов – командир мелкой артиллерии кормового мостика. Он выходил по всем пожарам с прислугой 47-мм орудий из-за прикрытия. Прислуга мелкой артиллерии помещалась в жилой палубе у машинной мастерской. С левого борта в броневой пояс было 5–6 попаданий 12-дюйм[овых] снарядов по ватерлинии; видимо, некоторые снаряды попадали значительно ниже ватерлинии, [так как] разрыв этих снарядов поднимал громадные столбы воды до 40–45 фут[ов][280] высотою. Было попадание у самого тарана, против носовой 12-дюйм[овой] башни; против броневой рубки – два, против носовой 6-дюйм[овой] левой – одно или два, и против носовой 75-мм батареи. Столбы поднимаемой воды обрушивались на крыши башен и на спардек, а также масса воды попадала в броневую рубку через прорезь. Против кормовой 12-дюйм[овой] башни был настолько сильный удар в подводный броневой пояс, что судно вильнуло с курса и временно накренилось. Броня пробита не была – толщина пояса около 5 дюймов. Столб воды обрушился на кормовой срез и крышу 12-дюйм[овой] кормовой башни. Несколько 6-дюйм[овых] снарядов попало в основание кормовой левой 6-дюйм[овой] башни, но она продолжала действовать. 12-дюйм[овый] снаряд разорвался в коечных сетках, рядом с башней, обсыпав башню осколками. Осколком пробило навылет колпак башенного командира, когда командир башни, лейт[енант Г.М.] Рюмин, нагнулся, следя за заряжанием. В левое 6-дюйм[овое] орудие влетел осколок внутрь дула; орудие было заряжено сегментным снарядом, в момент отражения минной атаки на «Кн[язь] Суворов». Снаряд не дошел до места, и орудие нельзя было разрядить. Вследствие этого орудие вышло из строя. Стволы обоих орудий были так изрыты осколками, что хотя второе орудие продолжало действовать, но грозило каждую минуту разорваться.

В кормовом каземате левого борта было выбито носовое 7 5-мм орудие снарядом, попавшим через открытый порт в тумбу и выбросившим орудие из цапф. Из прислуги кормового каземата было убито три, остальные ранены. Другое орудие левого борта было выведено из строя при разрыве беседки с патронами в каземате, вследствие попавшего в нее осколка. Было два попадания, по-видимому, снарядами 8-дюйм[ового] калибра, выше и ниже полупортика, но 3-х дюймовая] броня пробита не была. От сотрясения, в каземате выскочили все каютные щиты и сорвались все предметы, укрепленные к борту, в том числе и кранцы.

Командир каземата – прапорщик по морской части [Г.А.] Андреев-Калмыков был ранен, но продолжал командовать казематом на оба борта, стоя у двери на балкон. В кают-компании с левого борта у каземата была получена большая пробоина от 12-дюймов[ого] снаряда, оборвавшего обшивку вровень с палубой батареи, но не пробившего двухдюймовую палубную броню. Человек, находившийся там на подаче патронов к кормовому каземату, был спасен благодаря только угольной защите, устроенной по борту. Он был засыпан углем по пояс, но остался невредим. Пожара не произошло. За это же время было большое количество попаданий 6- и 8-дюймовыми снарядами по поясной броне, каютам, по верхним частям судна, по мостикам, мачтам, трубам, шлюпкам, паровым катерам и коечным сеткам. Сообщение в верхних частях судна сделалось крайне затруднительно. Трапы на мостике все были снесены и исковерканы, палубы загромождены обломками разбитых предметов и механизмов. В боевую рубку приходилось лазить по шторм-трапу через заранее прорубленное отверстие в нижнем мостике – позади рубки, иначе надо было проходить через ростры, где пожарами и рвавшимися снарядами все было так изуродовано, что пробраться там было почти невозможно, или с большим трудом. Сигнальные фалы все были уничтожены еще в начале боя. Они рвались в клочки от сотрясения воздуха при разрыве снарядов. Снаряды рвавшиеся о воду, вблизи судна, обдавали его осколками, которые изрешетили небольшими дырами весь легкий борт броненосца, осколки залетали в амбразуры башен и полупортики. В батарее осколками пробило 75-мм патрон, который, взорвавшись, раскидал целую беседку с патронами; последние не воспламенились. После этого беседки не подавали к полупортикам, а держали их за тросовыми прикрытиями, устроенными из стального троса, по пиллерсам вдоль батареи позади орудий. К орудиям подавались отдельные патроны и клались на маты у борта за броней. Не держали более одной беседки на орудие, поданной наверх, так как подача шла беспрепятственно. Тросовые заграждения задержали массу осколков, попадавших в полупортики. Пожаров в батарее не было, надо полагать, помогло этому то обстоятельство, что перед боем все дерево, как то: столы, скамьи, ящики, были выброшены за борт. Полупортики с левой стороны в батарее: 1-й, 3-й и 6-й были повреждены. Несколько раз чрез полупортики вкатывала волна в батарею, и кроме того, большое количество воды скопилось по палубам от тушения пожаров, от перебитых и не закрытых пожарных труб. Вследствие того, что не имелось стоков для этой воды ни за борт, ни вниз, к отливным средствам, приходилось эту воду удалять вручную ведрами, вода убывала очень медленно, и на эту работу приходилось отнимать от других, необходимых и спешных работ, много людей. Полупортики батареи держались задраенными постоянно, когда артиллерия не действовала. Сбитые полупортики закрывали койками; почти у всех полупортиков осколками снарядов были разбиты цепочки. Закрывали полупортики при помощи запасных тросовых концов; к некоторым же полупортикам пришлось заводить новые концы, посылая людей за борт.

Газы от разрыва снарядов на рострах и дым от пожаров но вентиляционным шахтам кочегарки спустились в 2-ое отделение 1-й кочегарки и принудили оттуда выйти на время всех людей. Временно была остановлена вентиляция кочегарки. Машина все время работала вполне исправно. Лопнула паровая труба от одного котла в носовой кочегарке к паровой магистрали. Механик – поручик [Н.Г.] Русанов и кочегарный старшина Мазаев успели своевременно выключить котел и закрыть соответственные клапана, не выводя кочегарки из действия. Котел этот перевели под вспомогательные механизмы.

Руль был невредим. Управление продолжалось из боевой рубки. Одно время явился, от неизвестной причины, заметный крен до 5–6°; было дано знать в центральный пост трюмному механику – поручику [Н.М.] Румсу. Крен чрез некоторое время был выправлен.

В 4 ч[аса] 20 м[инут] был выведен из строя командир кормовой 12-дюйм[овой] башни – мичм[ан О.А.] Щербачев. 6-дюйм[овый] снаряд разорвался, ударив в подъемный рым на крыше башни. Осколки влетели в прорезь колпака и ранили его в лицо, повредив глаз, переносицу и рассекли ушную артерию. Мичман [О.А.] Щербачев временно перевязал свои раны, остался в башне, и лежа следил за действием башни, отдавая нужные распоряжения.

Около 4 ч[асов] 40 м[инут] произошло затишье боя, которое длилось около часу. Неприятель, видимо, потерял из виду нашу колонну за дымом и туманом. Шли в кильватер броненосцу «Бородино». За это время затишья команда немного оправилась после жестокого боя с обоих бортов.

С 4 час[ов] участились пожары в каютах, адмиральской столовой, на шканцах и шкафуте. Когда перестрелка прекратилась, пожарный дивизион и прислуга мелкой артиллерии постепенно справилась со всеми пожарами, разгоравшимися несколько раз. Удалось немного расчистить по палубам проходы от обломков, осмотреть повреждения, снести раненых в операционный пункт и убрать убитых. Командиру 12-дюйм[овой] носовой башни, оставшемуся в строю – лейтенанту [С.Я.] Павлинову, я поручил обойти все башни, развести прислугу вместо выбывших из строя. Носовая правая 6-дюйм[овая] башня, в которой произошел пожар, могла еще действовать вручную, но у орудий пострадали оптические прицелы, на которых обгорела резина и закоптились стекла. В эту башню были переведены остатки прислуги из левой носовой 6-дюйм[овой] башни и взяты люди от выбитых орудий 47-мм артиллерии. Средняя правая 6-дюйм[овая] башня еще действовала, в ней было только 2 раненых. Когда снаряд попал в носовые ростры и разбил барказ, то щепа и осколки дерева через горловину в крыше башни для выбрасывания гильз попали в башню: вслед за этим, при разрыве снаряда о вертикальную броню стола, в амбразуру башни влетело несколько осколков. В эту башню было два попадания.

Правая кормовая 6-дюйм[овая] башня лишилась горизонтального наведения. Она осталась повернутой по траверзу. Вертикальное наведение еще действовало вручную. Кроме этого, в эту башню было попадание 6-дюйм[овым] снарядом сзади чрез левый борт; другой снаряд оборвал мамеринец и заклинил его.

Кормовая 12-дюйм[овая] башня действовала исправно, левое орудие в ней могло стрелять только на 30 кабельт[овых]. Когда мичман [О.А.] Щербачев ушел на перевязку, башня перешла под командование артиллерийского] кондуктора Расторгуева.

По левому борту могли еще действовать 6-дюйм[овая] средняя башня от траверза на нос и кормовая 6-дюйм[овая] башня – лишь одним орудием, сильно избитым.

Пользуясь затишьем боя, разнесли пресную воду по всем башням, в батарею, операционный пункт, подали воду в погреба и в машину. Еще в начале боя систерна пресной воды, стоявшая на носовом мостике, была разбита, а в верхней палубе перебиты все водопроводные трубы, так что погреба остались без воды. К этому времени в операционном пункте уже лежало 30 челов[ек] команды и 9 раненых офицеров. Доктора[281] успели перевязать всех раненых и сменить повязки тяжело раненым.

Потеряв из виду неприятеля, наша колонна постепенно стала ложиться на прежний курс норд-ост 23°.

Главные силы неприятеля, пройдя на зюйд, разошлись с нами, но около 5 ч[асов] 50 м[инут] вечера мы снова увидали на нашу правую раковину неприятельские броненосцы, идущие в кильватерной колонне, параллельным курсом и быстро нас нагонявших.

Около 6 ч[асов] веч[ера] снова завязался бой с неприятельскими броненосцами; они обгоняли нас, осыпали броненосцы «Бородино» и «Орел» градом снарядов. Около 6 ч[асов] 30 м[инут] на «Бородино» вспыхнул громадный пожарь; увидев это, неприятель усилил по нем огонь, заставив его склониться влево и лечь в норд-вестовую четверть.

На броненосце «Орел», после нескольких, почти одновременных, попаданий 12-дюймов[ыми] снарядами в броневой пояс, отчего его сбило с курса, появился крен на правый борт 6°. В это время броненосец «Наварин», шедший в кильватер «Орлу», вышел из строя вправо и прикрыл его, дав нам возможность справиться с креном.

Вслед за тем броненосец «Наварин» вступил в строй в конец нашей колонны.

Около 6 ч[асов] 50 м[инут] броненосец «Имп[ератор] Александр III» с большим креном вышел из строя влево и на траверзе крейсера «Адм[ирал] Нахимов» внезапно перевернулся.

В это время строй наших судов был в следующем порядке: броненосцы «Бородино», «Орел», «Имп[ератор] Николай I» (под флагом кон[тр]-адм[ирала] Небогатова), «Ген[ерал]-Адм[ирал] Апраксин», «Адм[ирал] Сенявин», «Адм[ирал] Ушаков», крейсер «Адм[ирал] Нахимов» и броненосцы «Наварин» и «Сисой Великий». После 6 час[ов] крейсер «Адм[ирал] Нахимов» с сильным пожаром на верхней палубе, выходил из строя, но вскоре вступил в кильватер «Адмиралу Ушакову». Около 7 ч[асов] 10 м[инут] «Бородино», идя головным, стал крениться на правый борт. Из пробоин у него в борту выбивало пламя и весь кормовой мостик был окутан огнем и дымом. Крен его быстро возрастал, и через 2 минуты он перевернулся на правый борт.

«Бородино» до 7 ч[асов] вечера шел около 15 мин[ут] с креном 4–5°, в это время было ясно заметно, что артиллерийский огонь его все ослабевал; от пожара на кормовых мостиках произошло несколько взрывов – по всему было видно, что это рвались ящики с 47-мм снарядами. Трубы и мачты стояли, вдруг крен быстро стал увеличиваться, языки пламени вырывались из полупортиков; с правого борта он сделал последние два выстрела – и броненосца не стало.

Из-под воды вырывались клубы дыма и огонь, броненосец плыл кверху килем, винты на нем медленно двигались. Человек 40 бегали по днишу броненосца, махали руками.

«Орел» обошел «Бородино», пропустив его по правому борту, продолжал идти прежним курсом к выходу из Цусимского пролива. Огонь неприятеля был сосредоточен теперь на «Орле», как на головном эскадры.

В «Орла» в это время попало не менее 15 снарядов 12-дюйм[ового] калибра и много снарядов меньшего калибра, один снаряд, разорвавшийся при ударе о броню 6-дюймов[ой] средней башни, вблизи амбразуры, произвел пожар в башне. Осколки, влетевшие внутрь башни в момент заряжания орудия, воспламенили патроны. Три человека прислуги башни были убиты, остальные сильно обожжены. Другой снаряд, ударив в основание башни на срезе, заклинил ее в мамеринце. Башня вышла из строя. В основание кормовой 6-дюйм[овой] башни на правом срезе попало несколько снарядов, которые совершенно заклинили ее, сдвинув плиту брони от защиты подачи, выпучив настилку спардека и оборвав мамеринец. На срезе и в борту были сделаны громадные пробоины. Начался большой пожар в адмиральской столовой, кабинете, спальне и буфете. Вся кормовая 6-дюйм[овая] правая башня оказалась охваченной огнем. Несколько больших снарядов попало в паровые катера, причем, катерам оторвало кормы и на них вспыхнул сильный пожар; сорвало средний переходный мостик, разбило электрические лебедки, служившие для подъема паровых шлюпок, части этих лебедок, через пробоины в коечных сетках, вывалились на срез. Перебило кормовые стрелы. Мамеринец под трапом со шканцев вниз – в офицерское отделение, целиком вмяло в прорезь палубы, чем был совершенно уничтожен спуск сверху в операционный пункт, которым пользовались все время. Начался пожар в каютах правого борта батарейной палубы, куда влетел 12-дюйм[овый] снаряд, уничтожив настилку среза. Туда же попало несколько 6-дюйм[овых] снарядов. Загорелось в верхней жилой палубе в церкви, куда попал тоже 12-дюйм[овый] снаряд и разорвался у борта к носу от средней 6-дюйм[овой] башни. Два 12-дюймов[ых] снаряда попало в нос выше броневого пояса. В носу с правого борта оказалась сдвинутою плита брони верхнего пояса попавшим в нее снарядом большого калибра. Плита отошла от рубашки дюйма на 2–3 своей кромкой, обращенной к корме, и, вероятно, от сотрясения, вызванного попаданием этого снаряда, была сорвана наружная крышка носового минного аппарата.

Снарядом большого калибра пробило левый борт в носовом отделении верхней палубы выше левого клюза, уничтожило носовой прожектор, перебило оба якорных каната, вырвало правый клюз и унесло его за борт.

В кормовой каземат было несколько попаданий в полупортики. Были выведены оба 75-мм орудия правого борта: переднее было выброшено из цапф, снарядом, попавшим через порт в палубу. Другой снаряд пробил полупортик навылет и, разорвавшись внутри, сорвал передний полупортик с задраек и петель. Стекла иллюминаторов в полупортиках все были разбиты осколками снарядов. С правого борта прислуги в это время не было, [так как] каземат не действовал из-за дальности расстояния. Командовавший казематом прапорщик [Г.А.] Андреев-Калмыков пропал без вести, тело его нигде не могли найти. В это время было несколько попаданий 12-дюйм[овыми] снарядами в броневой пояс; эти попадания производили громадное сотрясение всего корпуса судна; электричество при этом тухло и затем только медленно разгоралось; при попадании в нос и в корму судно виляло с курса. Осколками разорвавшегося снаряда большого калибра, видимо, по шахте со спардека разбило левый опреснитель. Кормовой левый срез пробит, вырвана площадь около 5 квадратн[ых] фут (около 0,5 квадратных метров. – Р.К.). Снаряд, пробив палубу среза, разорвался в находившейся под ним каюте мичмана [О.А.] Щербачева, произвел там пожар, каютные переборки лопнули и раскрылись внутрь батарейной палубы. Чрез них полетели обломки железа и горящего дерева в погреб левой кормовой 6-дюйм[овой] башни, по выходу из погреба в батарейную палубу.

Верхняя палуба была разрушена в каютах адмиральского помещения. Уничтожена палубная настилка около 50–60 квадратных] аршин (около 25,3–30,3 квадратных метров. – Р.К.). В адмиральской столовой 6-дюйм[овый] снаряд пробил палубу и разорвался в нижнем офицерском буфете, но так как буфет был весь засыпан углем, то пожара не произошло, потому что дерево было убрано.

В машинной мастерской от попадания 12-дюйм[ового] снаряда в броню ниже ватерлинии, от сотрясения все предметы сорвались с переборок и электричество погасло. Рубка на верхнем мостике пробита снарядом, который, пройдя через мостик, разорвался о крышу правой кормовой 6-дюйм[овый] башни, отчего приборы разбиты осколками.

Подбита грот-мачта на нижнем мостике. Снаряд, пробив мачту, разорвался на спардеке у правой катерной лебедки.

Со 2 часа дня прекратилась вентиляция в рулевое отделение, вследствие порчи вентилятора, стоявшего в жилой палубе, осколками, проникшими по трубе, выходившей на ют. Сбиты и повреждены 2 полупортика: в носовом каземате с левого борта, в батарее с левого борта (1-й и 3-й), в кормовом каземате – 3, с левого борта – 2 и с правого борта – 1 передний.

По батарейной палубе сбито и вырвано осколками около 15 иллюминаторов. Снаряды брони не пробивали, [так как] не было подводных пробоин, но, вероятно, удары в броню расшатали крепление плит, чем объясняется постепенно являвшийся крен на правый борт. Были также попадания: в таран, в верхний пояс против средней батареи, два попадания, с промежутком около 30 секунд, в поясную броню против операционного пункта, в нижний пояс против кают-компании, в кормовую 12-дюйм[овую] башню в броню стола, после чего испортилось вертикальное наведение и перешли на ручное. После двух попаданий против операционного пункта броненосец накренился на 6°, и крен долго держался. В это время накопившаяся по палубам вода вся слилась к накренившемуся борту и удерживала броненосец в одном положении, – этот момент надо было считать для броненосца моментом опасным. На шканцах и корме броненосца «Орел» в это время, от попавших и разорвавшихся 12-дюймов[ых] снарядов, вспыхнул пожар, скоро превратившийся в большой костер. Тушение пожара представляло большие трудности. Дым, валивший из адмиральской столовой, мешал действовать кормовой 12-дюймов[ой] башне, прислуга в башне задыхалась, прицелы заволакивало дымом. Попасть в адмиральское помещение сразу не могли, [так как] железную дверь заклинило или взрывом, или нагреванием переборки. Вентиляционные вдувные трубы, выходившие на шканцы, во время усиленных пожаров стали подавать в нижние помещения газы от взрывов, едкий дым и даже огонь, что замечалось в машине, в операционном пункте, машинной мастерской и других помещениях жилой палубы, а также в кормовые бомбовые погреба. Особенно много дыму и газов шло в машину по трубам добавочной машинной вентиляции, выходившим на верхнюю палубу у адмиральского помещения.

Менее чем в минуту, прежде чем успели выключить вентиляцию, всю машину заполнило дымом, который резал глаза и вызывал удушье.

В машину, по шахте горячего воздуха, залетали осколки и обломки, просыпавшиеся сверху сквозь броневые колосники, но не попавшие в трущиеся части машины, что легко могло вывести машину из строя. В левую машину попал значительный осколок снаряда, на котором желтым пламенем горели остатки взрывчатого вещества, удушливые газы которого вызвали все признаки отравления у некоторых из находившихся в машине.

Температура в машине внизу была 42–44 °P[282]. Операционный пункт в полминуты, прежде чем успели сообразить, в чем дело, по вдувной вентиляции заполнился газами от разорвавшегося на шканцах снаряда. Сначала предполагали, что газы проникли по трапу и светлому люку, но найдя причину, немедленно выключили вдувной вентилятор и оставили вытяжные, вследствие чего, спустя короткий промежуток времени, воздух очистился, но все же достаточно было для того, чтобы некоторые из лежавших в операционном пункте раненых потеряли сознание.

После гибели броненосца «Бородино», когда начало уже темнеть, огонь неприятеля стал ослабевать. Его колонна, обгоняя нашу, уходила, склоняясь в норд-остовую четверть.

Однако по броненосцу «Орел», шедшему головным в колонне, было еще несколько попаданий, главным образом по верхам, вблизи пожара на шканцах, который, видимо, облегчал неприятелю пристреливание. После 7 ч[асов] 35 м[инут], за темнотой, огонь с обеих сторон прекратился.

Вскоре после гибели «Бородино» слева и справа по крамболе были видны неприятельские миноносцы, шедшие в атаку отрядами, числом, приблизительно, около 18-ти. Броненосец «Орел» открыл по неприятельским миноносцам огонь из правой 6-дюйм[овой] башни на правый борт, а на левый – из носовой 12-дюйм[овой] башни: неприятельские миноносцы отошли. В 7 ч[асов] 30 м[инут] солнце зашло. Броненосец «Император Николай I» стал склониться влево; согласно бывшему сигналу с адмиральского корабля («Император Николай I»): «Следовать за мною», я уменьшил ход и, пропустив «Императора Николая I» вперед, вступил ему в кильватер. За броненосцем «Орел» вступил «Генерал-Адмирал Апраксин» и остальные броненосцы. Колонна наша склонялась в зюйд-вестовую четверть. Наша эскадра имела около 12–13 узлов ходу. Наши крейсера были совершенно отдельно слева и шли в норд-остовую четверть. Вдали еще слышали выстрелы; вероятно, кончился бой между отдельными судами.

По прекращении боя тотчас же приступили к заделке пробоин и дыр в носу, которыми броненосец принимал много воды в кондукторскую кают-компанию, имевшую большие пробоины с обоих бортов. Несмотря на то, что пробоины были фут на 8 (около 2,4 м. – Р.К.) над водою, кондукторская кают-компания была залита водой по кромки пробоин. Вода держалась на 13-й переборке, которая, к счастью, уцелела и держала воду, не давая ей раскатываться дальше по батарейной палубе. Когда отдраили дверь в 13-й переборке, чтобы войти в носовое помещение, то вода хлынула через порог. Чрез 2 часа упорного труда удалось все опасные пробоины заделать койками, матрацами, досками и нажать их упорками. С левого борта, в этом же помещении была одна большая пробоина, около 4 фут[ов] (около 1,2 м. – Р.К) в диаметре, и довольно близко к батарейной палубе. Ее забили плотно койками. С правого борта было три пробоины, но все в верхней части помещения, они приходились против верхней палубы и захватывали собой два междупалубных пространства. Нижнюю часть одной из пробоин прикрыли дощатыми щитами и укрепили упорами. Весь борт был избит осколками, пришлось заделать несколько десятков дыр, величиной в кулак, нанесенных осколками снарядов, рвавшихся вблизи броненосца о воду. Употребляли для заделки тампоны из деревянных клиньев, обмотанных просаленной паклей.

Затем перешли к заделке нескольких больших пробоин в офицерских каютах в корме. С правого борта, против 12-дюйм[овой] башни, была громадная пробоина в каюту лейтенанта [Л.В.] Ларионова. Снаряд ударил в хвост вельботной шлюпбалки и разорвался у борта. Шлюпбалка была перебита пополам, а из обшивки борта уничтожен громадный кусок, размером 4 фут[а] × 5^1/2 фут[ов] (1,2 × 1,7 м. – Р.К.). Пробоина имела вид прямоугольника, кромки ее были совершенно ровные, слегка загнутые внутрь. Через пробоину на 100 шп[ангоуте] целиком вкатывала волна. Для заделки был сколочен большой деревянный щит, который нельзя было никак пригнать из-за большой погиби борта. Два раза его приходилось снимать и переделывать. Щит этот по кромкам подбили одеялами и матами, чтобы заменить погибь. Щит прилег прекрасно. Сквозь него было пропущено два натяжных болта через поперечный брус, укрепленный изнутри; заделка держалась хорошо и уменьшила доступ воды в каюту. В 2-х других каютах правого борта удалось заделать койками пробоины от 6-дюйм[овых] снарядов, около 2–3 фут[ов] (0,6–0,9 м. – Р.К.) диаметром. Подволоком этих кают служил срез. Он был весь разбит 12-дюйм[овым] снарядом, уничтожившим около квадратной сажени (примерно 4,5 квадратных метра. – Р.К.) палубной настилки вместе с деревом. Некоторые волны захлестывали в эти помещения через срез, особенно на циркуляциях. Пробоину покрыли снаружи пластырями. С левого борта была большая пробоина в каюту № 20. Она была получена еще до 3-х час[ов] дня и через нее вкатывало в палубу особенно много воды. Эта пробоина по величине захватывала почти весь борт от батарейной палубы до верхней, ее размеры 5^1/2 фут[ов] × 6 фут[ов] (около 1,7 × 1,8 м. – Р.К.). Кромки этой пробоины были крайне неправильны, так что заделка была невозможна. Пожарный дивизион и прислуга мелкой артиллерии два раза, под наблюдением мичмана Карпова, пытались заделать эту пробоину койками и парусиной, но все вышибало волной. Трюмный механик поручик [Н.М.] Румс, с трюмными, занялся заделкой этой пробоины, ибо эта пробоина принимала все больше воды в батарейную палубу, и благодаря свежевшей погоде угрожала опасностью. Однако людей нисколько раз опрокидывало волной, а заделку пробоины уничтожало; тогда пробоину накрыли снаружи пластырем, зацепив концы снизу за полку сетевого заграждения, а сверху укрепив пластырь за леерные стойки. Работа эта крайне затруднялась еще тем, что приходилось работать в полной темноте, светя изредка аккумуляторными лампочками, [так как] всякий свет, видимый чрез пробоины, мог привлечь неприятельские миноносцы, непрерывно производившие атаки на броненосец, когда находили его. Не могли также заделать пробоины с левого борта в кают-компании. Ее закрыли изнутри койками и их укрепили упорами, так что целиком волна не вкатывала, но все-таки проникало воды много. Остальные пробоины левого борта были выше броневого пояса, и в них вода вкатывала сравнительно реже; их оставили не заделанными, [так как] было много более важной работы по уборке воды из батарейной палубы, которая при циркуляции и качке перекатывала с борта на борт. Осталась незамеченною еще одна пробоина с левого борта в ватерлинии лазарета, рядом с батареей, где обшивка была оторвана от палубы более чем на 8 фут. Она принимала очень много воды, но ее распространение внутрь удерживали легкие каютные переборки, почему ее и не заметили. До утра продолжалась уборка воды из палуб. Все брандспойты были пущены в дело, сгоняли воду вниз к помпам и тюрбинам[283]; в батарее удалось, насколько это было возможно, заделать сбитые полупортики и задраить целые. Кроме вышеописанного способа уборки воды, из батареи отливали воду ведрами и банками из-под масла до 40 человек, пользуясь для выливания воды за борт мусорными рукавами. В батарее удалось убрать воду и прибраться в ней. Из всех частей судна, помещение это пострадало менее других.

После сделанных исправлений, опасность опрокидывания корабля, грозившая ему вследствие тяжелых пробоин в батарейной палубе и большого количества попадавшей в нее воды, отчасти уменьшилась. Подводных пробоин не видали, но коридоров позади брони всех осмотреть не удалось. Во многих вода была на скосе броневой палубы. Видимо, вода набралась через пострадавшие болты, крепящие плиты брони, а также чрез сдавшую чеканку рубашки или другие повреждения.

В таком положении, в каком находился броненосец «Орел» во время минных атак, предельный крен для него был не более 8°, [так как] далее вода неминуемо пошла бы в батарейную палубу через пробоины, доходившие вплоть до палубы. На заделку пробоин рассчитывать было положительно нельзя; она могла предохранить от нахлестывания воды, но отнюдь не выдержала бы давления, когда при крене пробоины стали бы входить в воду. Выпрямление крена в бою все время совершалось исправно, в тех пределах крена до 5–6°, которые случались. Выпрямление было значительно облегчено системой, примененной трюмным механиком.

На броненосце «Орел» в кормовой кочегарке имелось по одному, заранее затопленному отсеку, причем, затоплены были отсеки не друг против друга, а так, что против каждого затопленного отделения находилось пустое. Отсеки противоположных бортов соединялись креновыми трубами диаметром в 7 дюйм[ов] (178 мм. – Р.К.), тогда как затопление отсеков от кингстонов может совершаться только по трубе в 4 дюйм[а] (102 мм. – Р.К.) диаметром. Открывая клапана креновых труб перепускали воду из полных отсеков в пустые противоположного борта, что совершалось с большой быстротой. При этом достаточно было открыть один клапан. Когда после перепускания уровень в обоих отсеках уравнивался, то чтобы приготовить отсеки для новых манипуляций, в спокойное время из одной половины выпускали воду, а в другую снова напускали. Эти манипуляции продолжались весь бой.

Одновременно с этими работами, несмотря на продолжавшиеся минные атаки, производили целый ряд других работ по приготовлению броненосца к бою на утро. Из адмиральского помещения убрали все разбитое и обгорелое дерево, выломали оставшуюся деревянную отделку, собрали уцелевшую мебель и выкинули ее за борт. Такую же уборку произвели во всех жилых помещениях, разбитых неприятельскими снарядами, как-то: буфет, командирском помещении, нижних каютах, рубках и т. и. Затем собрали с палубы обгоревшие пластыри, перлиня, мешки и все это выбросили за борт. Со шканцев убрали ломанное и исковерканное железо и обломки, мешавшие движению, расчистили проходы и устроили временные шторм-трапы на мостики и в палубы, где они были необходимы. Все сигнальные фалы в бою были уничтожены, но блочки на фок-рее уцелели; чрез них продернули новые фалы и достали хранившийся в боевом посту запасный комплект флагов.

Всех убитых собрали в батарейную палубу и приготовили, а с рассветом предали их морю.

Было найдено 26 трупов ниж[них] чинов и тело мичмана [А.П.] Шупинского. В операционном пункте произвели приборку, готовясь к новой работе с утра. Разнесли воду по всем частям корабля. Часть раненых перенесли в жилую палубу рядом с операционным пунктом, готовя свободное место.

Как было упомянуто мною выше, в 7 ч[асов] 30 м[инут] вечера броненосец «Орел», согласно сигналу, вступил броненосцу «Имп[ератор] Николай I» в кильватер; за «Орлом» вступил «Ген[ерал]-Адм[ирал] Апраксин» и другие броненосцы, но за наступающей темнотой порядок судов в строе кильватерной колонны определить было трудно.

Около 8 ч[асов] 30 м[инут] вечера совершенно стемнело, задние корабли нашей колонны открыли прожектора и частый огонь, видимо, отражая минные атаки. На броненосце «Орел» все 6 прожекторов, несмотря на все принятые меры защитить их от осколков неприятельских снарядов, оказались разбитыми, с исковерканными механизмами и уничтоженной к ним проводкой. Потребовав к себе младшего минного офицера, я приказал ему приспособить к действию убранные на время боя вниз прожектора с минных катеров. Один из этих прожекторов удалось-таки установить на уцелевшем носу правого минного катера, куда были поданы летучие провода от главной динамо-машины, через реостат минного катера; на левом же минном катере установка прожектора не удалась, [так как] весь минный катер оказался исковерканным и уничтоженным. Кроме прожектора, на минном катере удалось приготовить к действию еще один прожектор на заднем мостике с правой стороны; к нему подали летучие провода от кормовой станции, но [так как] реостат у фонаря был уничтожен, то прожектор давал много пламени, освещение было совершенно недействительно и пришлось тотчас же прекратить его. Около 8 ч[асов] 40 м[инут] с переднего мостика были усмотрены справа по крамболу силуэты миноносцев, быстро приближавшиеся. По миноносцам, шедшим в атаку, открыли огонь: 12-дюйм[овая] носовая башня, 6-дюймов [ая] носовая правая и четыре уцелевших 47-мм орудия на переднем мостике.

Пулеметы действовать не могли, [так как] установки их на обоих марсах были уничтожены неприятельскими снарядами и их осколками. Неприятельские миноносцы, не выдержав огня, отошли вправо и прошли мимо. Батарея 75-мм артиллерии действовать не могла по миноносцам, – отдраить орудийных полупортиков было нельзя, [так как] волна вкатывала через них в батарейную палубу. На кормовом мостике могли действовать лишь два 47-мм орудия, 6-дюйм[овые] башни правого борта, средняя и кормовая, действовать не могли.

Попытки пользоваться прожектором, установленным на носу правого минного катера, оказались тщетны, [так как] он только указывал место броненосца, а своего прямого назначения не оправдывал вследствие слабости, поэтому им больше уже не пользовались. Около 9 час[ов] веч[ера], следуя движению адмирала, легли на курс норд-ост 23° (истинный).

С 9 час[ов] веч[ера] до 12 ч[асов] ночи, следуя движению адмирала, несколько раз круто меняли курс на 8 румб[ов], минут на 10–15, а затем опять приводили на норд-ост 23° (истинный)[284]. По-видимому, это делалось для того, чтобы затруднить действие неприятельских миноносцев. На это время было обнаружено на броненосец 6 атак неприятельскими миноносцами, все с правого борта. Минные атаки неприятелем производились отрядами миноносцев, не менее 4-х миноносцев в каждом отряде, как выяснилось по общему впечатлению. При отражении минных атак получалось представление действительности своего огня, безусловность чего, однако, утверждать нельзя, [так как] разрывы своих крупных снарядов о воду могли вводить наблюдающего в ошибку. После 12 час[ов] ночи наступило некоторое затишье, воспользовавшись которым, я приказал немедленно приступить к исправлению повреждений артиллерии, более тщательной заделке пробоин и изысканию средства удалить лишнюю воду из батарейной палубы и из кают. Сам же, передав командование лейтенанту [В.Л.] Модзалевскому, спустился вниз для беглого осмотра повреждений корабля и для перевязки, [так как] в ней чувствовал сильную необходимость. Вследствие полученных во время боя контузий, я с трудом передвигался и без посторонней помощи обойтись не мог; писарь 1 ст[атьи] Солнышков помог мне добраться до операционного пункта. Чтобы попасть в операционный пункт по совершенно избитому кораблю, с нагроможденными на палубе и мостиках обломками железа, потребовалось столько времени, что придя туда, я не решился начать перевязку, боясь потратить на это слишком много времени и, осведомившись о состоянии тяжело раненого командира, офицеров и нижних чинов, я приказал помочь мне дойти до командного мостика.

Считаю своим священным долгом отдать справедливость неутомимому труду и энергии всех офицеров, артиллерийских и трюмных команд, пожарных дивизионов и остальных, которые, несмотря на страшную усталость от долговременного боя, принялись за приведение корабля в наивозможный порядок и приложили все старания к обеспечению плавучести и остойчивости броненосца и восстановлению его боевой способности.

До 2 час[ов] ночи продолжали идти в кильватер броненосцу «Им[ператор] Николай I». Около 2 час[ов] с мостика была усмотрена справа какая-то светящаяся точка. Пробили отражение минной атаки и открыли артиллерийский огонь по направлению виденного света, оказавшегося неприятельскими миноносцами. В это же время некоторыми нижними чинами и лично мною видна была прошедшая перед тараном «Орла» самодвижущаяся мина, оставившая за собою ясный фосфорический свет.

Считаю эту восьмую минную атаку последней. После же продолжалась длительная работа по приведению корабля в боевую готовность. Работа по исправлению артиллерии шла всю ночь, до самой встречи с врагом. К моменту встречи с неприятелем по артиллерии были сделаны нижеследующие работы и в результате получили следующее: в 12-дюйм[овой] носовой башне была сделана разборка и сборка правого прибойника. Действует одно орудие, другое оторвано.

В 12-дюйм[овой] кормовой башне были поправлены реле и проводы, – действие башни электрическое. Левое орудие могло стрелять только на 30 кабельтов[ых], [так как] вдавленную часть брони в амбразуре башни этого орудия, мешавшую дать орудию угол возвышения, срубить не представлялось возможным. В башне этой оставалось только 2 фугасных и 2 бронебойных снаряда.

С крыш всех 6-дюйм[овых] башен были убраны стреляные патроны.

Правая носовая 6-дюйм[овая] башня могла действовать только вручную, провода и обмотка моторов выгорели.

Правая средняя 6-дюйм[овая] башня, – в ней исправлено вертикальное наведение вручную, [так как] провода и обмотка моторов выгорели, были исправлены и очищены нории[285], соединены порванные цепи. Башня вращаться не могла, [так как] снаряд крупного калибра заклинил ее по траверзу и обрубить мамеринец не успели.

Правая 6-дюйм[овая] башня – орудия исправны, но сама башня заклинена.

Левая 6-дюйм[овая] носовая башня совершенно вся выведена из строя.

Левая средняя 6-дюйм[овая] башня исправна, но заклинена дверь, и угол обстрела был очень уменьшен разрушенным бортом и выпученною палубою.

Левая кормовая 6-дюйм[овая] башня – наведение исправно, но одно орудие заклинено сегментным снарядом из-за осколка, попавшего в дуло. Другое орудие сплошь изрыто осколками, что заставляло опасаться из него стрелять.

Носовой каземат – за ночь поправлено одно орудие 7 5-мм калибра.

Средняя батарея – из 12-ти 75-мм орудий 9-ть исправлено, три в полной негодности.

47-мм орудий было исправлено на носовом мостике четыре и на кормовом мостике пять, остальные же 11 совершенно разбиты.

37-мм орудия оба сбиты со своих установок и унесены неприятельскими снарядами за борт.

Во время боя 14-го мая все дальномеры разбиты. Хотя выше и были указаны орудия, годные для боя, но все они были лишены оптических прицелов, [так как] последние были совершенно испорчены и негодны к употреблению, – от газов, во время боя проникших внутрь инструментов, так что призмы и окуляры оказались закопченными. От сотрясения же во время стрельбы и рвавшихся поблизости снарядов было нарушено согласование прицельной линии с осью орудия, определить же величину ошибки было невозможно.

Все электрические приборы управления огнем были уничтожены, провода во многих местах перебиты и обгорели, переговорные трубы смяты и сбиты, кроме одной трубы, ведущей в центральный пост. Управление огнем могло быть только через центральный пост голосовой передачей.

Как только начало светать, выяснилось, что наш отряд состоит из 4-х броненосцев: «Имп[ератор] Николай I», «Орел», «Ген[ерал]-Адм[ирал] Апраксин» и «Адм[ирал] Сенявин».

Около 5 ч[асов] утра слева показались дымки, у нас приняли их за дымки нашего крейсерского отряда. С броненосца «Император] Николай I» семафором спросили на «Орел»: «Показать название корабля и кто командир». Было отвечено семафором же, что «название корабля “Орел”, а броненосцем управляет старший офицер капитан 2 р[анга] Шведе, вместо раненого смертельно капитана 1 ранга Юнг». Затем повторили с «Императора] Николая I» семафор: «Показать какие повреждения у орудий»; с «Орла» ответили, что «из артиллерии действуют два орудия 12-дюйм[овых] и четыре 6-дюйм[овых], казематы носовой и кормовой выведены из строя».

В это время дымки приблизились, и на горизонте вырисовались силуэты восьми неприятельских судов. Адмирал поднял сигнал: «Приготовиться к бою».

Пробили артиллерийскую тревогу, проверили людей у орудий и заменили убитых. Затем я сообщил семафором на броненосец «Имп[ератор] Николай I», для доклада адмиралу, что на «Орле» все дальномеры разбиты, прошу во время боя, время от времени, показывать расстояние сигналом, а сейчас прошу показать расстояние до приближающегося неприятеля. Мне было отвечено, что: «До неприятеля 60 кабельтов[ых]». Когда головной корабль неприятельской эскадры пришел на левый траверз «Императора] Николая I», адмирал изменил курс влево, пойдя на сближение с неприятелем, но последний уклонился на 16 румбов влево и стал уходить большим ходом, после чего адмирал лег на прежний курс норд-ост 23° (истин[ный]). Одновременно с этим были с кормы замечены новые дымки, быстро нас нагонявшие. Числа дымков все возрастали, и отошедший от нас неприятельский отряд, казалось, пошел на соединение к показавшемуся с кормы неприятелю.

Крейсер «Изумруд» отделился от нашего отряда и ходил по направлению к приближавшемуся неприятелю, затем вернулся на левый траверз адмирала. Спустя некоторое время, можно было ясно различить 28 дымков, и вскоре начали вырисовываться силуэты передних кораблей – броненосного отряда адмирала Того. По мере приближения неприятеля силуэты вырисовывались все яснее и по ним можно было безошибочно различить неприятельские корабли: «Миказа», «Асахи», «Шикишима», «Фуджи», «Нисин», «Касуга», «Идзумо», «Иватэ», «Якумо», «Адзума», крейсер типа» Токива», «Чин-Иен», «Фузо», «Матсушима», «Ицукушима», «Хашидате», один типа» Читозе», «Нитака», «Тсушима», «Сума». «Токива», «Азама», отряд минных истребителей и отряд миноносцев. Неприятель, приближаясь, охватывал наш отряд полукольцом с кормы. На судах неприятеля не было заметно никаких повреждений, кроме сбитой грот-стеньги на «Миказа».

Придя на расстояние 60 каб[ельтовых], неприятель открыл огонь; с «Орла» были сделаны два пристрелочных выстрела из левой средней 6-дюйм[овой] башни. Адмирал на огонь неприятеля не отвечал, но после первых же выстрелов последнего было заметно несколько попаданий крупных снарядов в носовую часть броненосца «Император Николай I». Некоторый момент спустя, в 10 ч[асов] 38 м[инут] утра я увидал, о чем мне доложили одновременно с этим, что наш адмирал спустил свой контр-адмиральский флаг и судовой кормовой флаг, вместе с этим на броненосце «Император Николай I» был поднят сигнал по международному своду: «Сдаюсь, сдался, сдаться» № 953.

Одновременно доложили мне о семафоре по линии с броненосца «Император Николай I»: «Окруженный превосходными силами неприятеля, вынужден сдаться».

Между тем, броненосец «Император Николай I», держа сигнал о сдаче, продолжал идти тем же курсом, не уменьшая хода, а неприятель тем временем все усиливал по нем огонь; в «Орла» еще попаданий не было, хотя много было недолетов, перелетов и рвущихся снарядов о воду, осколки которых решетили легкий борт. Лично убедившись в значении доложенного мне сигнала, необходимо было быстро придти к какому-либо определенному решению; весьма естественно, сразу возникала масса мыслей, масса внутренних чувств и внутренняя борьба; нижеприведенные мотивы заставили меня принять этот сигнал, и я отдал распоряжение его отрепетовать.

Тем временем броненосец «Им[ператор] Николай I» поднял японский флаг и застопорил машину, что было исполнено и у нас. Неприятель прекратил огонь. Потребовав к себе ревизора, я отдал ему приказание: немедленно хранившиеся в денежном сундуке шифры, секретные документы и кредитивы сжечь в топке, а звонкую монету всю выбросить за борт. Кроме того, я отдал приказание по кораблю: уничтожить чертежи и другие письменные документы.

После переговора адмирала Небогатова с командующим неприятельским флотом, с «Императора] Николая I» было передано по семафору: «Адмирал требует к себе командиров судов своего отряда, неприятельский гребной катер обойдет все суда, соберет командиров и доставит их на “Император Николай I”». Скоро мне доложили о приходе за мной вышеупомянутого катера, в котором уже находились командиры броненосцев «Ген[ерал]-Адм[ирал] Апраксин» и «Адмирал Сенявин». Когда я уезжал, то ревизор лейт[енант] Бурнашев мне доложил, что мое приказание им исполнено, тут же приведенный под руки раненый лейт[енант Л.В.] Ларионов, младш[ий] штурманск[ий] офицер, доложил об уничтожении всех секретных и других карт, книг и вахтенных журналов. Вся артиллерия и механизм башен были приведены в негодность. При съезде с корабля, я сдал все ключи от бомбовых и минных погребов старшему после меня, раненому лейт[енанту И.В.] Никанову. Когда адмирал [Н.И.] Небогатов принял нас, то нам объявил, в коротких словах, следующее: «Я сдал отряд; причины сдачи были вызваны желанием избежать бесполезного кровопролития; я выговорил у адмирала Того сохранение офицерам их оружия, денег и вещей, им принадлежащих, и разрешения возвратиться в Россию, а обещал, в свою очередь, адмиралу Того, что сданные суда не будут умышленно испорчены, равно как и их механизмы». Затем адмирал предложил нам вернуться на свои корабли, куда мы были доставлены таким же способом, каким были доставлены на броненосец «Имп[ератор] Николай I». Когда я вернулся на броненосец «Орел», то меня встретил японский офицер с двумя метрами и передал мне, что, по распоряжению штаба начальника неприятельской эскадры, мне надлежит немедленно быть доставленному на броненосец «Асахи». Настоятельность его требования была настолько велика, что на броненосце я не успел повидать никого из своих офицеров: будучи посажен в неприятельский гребной катер, я был доставлен на «Асахи», где уже была часть офицеров с «Орла», а именно: старший механик полковник Парфенов, лейтенант Модзалевский, мичмана: Сакеллари, Карпов, трюмный механик поручик Румс и обер-аудитор, титулярн[ый] советн[ик] Добровольский.

На «Асахи» была перебрана с «Орда» часть команды около 200 человек, часть же была перебрана на «Касуга», в количестве тоже около 200 чел[овек]. На «Асахи» мне были вынуты из раны мелкие осколки и сделана настоящая перевязка.

Упомянув выше о той критической и ответственной минуте, которую мне пришлось пережить перед тем, чтобы отдать распоряжение репетовать сигнал о сдаче, я отложил тогда пояснение обстоятельств и мотивов, приведших броненосец «Орел» к сдаче, теперь же считаю необходимым к этому приступить.

Находясь в составе 1-го броненосного отряда, составляющего наши главные силы, броненосец «Орел», за дневной бой 14-го мая, подвергся усиленному обстреливанию превосходных сил неприятеля и понес очень тяжелые повреждения по корпусу, артиллерии, имея большие потери убитыми и ранеными среди состава офицеров и команды. Броненосец получил 47 попаданий снарядами 12-дюйм[ового] калибра и свыше 120 попаданий низшего калибра, кончая 6-дюйм[овыми]. Весь небронированный борт был настолько разрушен неприятельскими снарядами, что крен свыше 8° для броненосца являлся гибельным; при дальнейшем увеличении крена, вода получала бы свободный доступ во все палубы через пробоины, что повело бы к неминуемому опрокидыванию судна. Подводных пробоин замечено не было, но масса попаданий в пояс ниже ватерлинии настолько расшатало бортовую броню, что она местами сквозь болты и рубашку пропускала воду, заполнившую часть бортовых коридоров, чем и объясняется появлявшийся несколько раз до 6° крен броненосца. К утру 15-го мая годными к действию были: одно 12-дюйм[овое] орудие в носовой башне; два 6-дюйм[овых] орудия в правой носовой башне, но прицелы у этих орудий были попорчены пожаром, происшедшим от взрыва 6-дюйм[овых] патронов в кранцах; два 6-дюйм[овых] орудия в левой средней башне, имевшей неполные углы обстрела, вследствие разрушения борта около башни; левая 6-д[юймовая] кормовая башня, хотя и могла действовать, но одно орудие в ней было заклинено осколком, попавшим в дуло во время заряжания; другое же орудие настолько было изрыто осколками неприятельских снарядов, что не могло считаться годным к дальнейшему действию. Из 20-ти орудий 75-мм калибра осталось только 9, и то все с ограниченными углами обстрела, в батарее, которая не могла быть отдраена, вследствие захлестывания в батарейную палубу волны через орудийные порта. В кормовой 12-дюйм[овой] башне ни фугасных, ни бронебойных снарядов не оставалось, кроме того, одно орудие, вследствие поврежденной неприятельским снарядом брони в амбразуре башни, могло действовать только на близком расстоянии. В оставшихся же действующих башнях все фугасные снаряды были израсходованы и оставались только бронебойные и то в ограниченном количестве. Из строевого состава офицеров оба штурмана ранеными вышли из строя, из 10 плутонговых командиров 2 убиты, 5 тяжело ранены, остальные легко ранены или контужены, но остались в строю, из 3-х артиллерийских офицеров два тяжело ранены, 1 контужен. Вполне здоровыми остались из всего строевого состава 19-ти офицеров, только 3. Почти все из общего числа 96-ти убитых и раненых ниж[них] чинов принадлежали исключительно к строевому составу. Более трети комендоров были выведены из строя. Прислуга некоторых башен, как напр[имер], правой 6-дюйм[овой] носовой и правой 6-дюйм[овой] средней в полном составе вышли из строя во время пожаров, происходивших от взрывов патронов. Пока оставалась, хотя весьма недостаточная, часть людей, необходимая для управления кораблем и ведения боя, корабль не думал слагать оружия. Он, наоборот, готовился всеми силами драться до конца, после дневного, тяжелого, напряженного артиллерийского боя, во время которого на глазах личного состава погибли: «Кн[язь] Суворов», «Бородино», «Ослябя», не стало «Императора] Александра III»; после 6-часовых непрерывных упорных атак неприятельских миноносцев, в продолжение которых наша колонна лишилась нескольких хвостовых кораблей, исчезнувших в темноте ночи, личный состав броненосца, оставшиеся офицеры и команда, спокойно и сознательно готовились к утру, к новому бою, в исходе которого не могло быть сомнения – это никого не колебало. Каждый делал, что было в его силах. Ни от кого нс было тайной, как слабы и ничтожны наши силы, но все были готовы их употребить до конца, на борьбу с врагом. Посторонних мыслей не возникало, с предстоящей участью все спокойно мирились вперед. Так как боевая сила корабля была уже ничтожна, ее хватило бы всего на несколько минут горячего боя, офицеров, годных править судном, осталось всего 6-ть, в этом числе трое были ранены, то надо было подумать вперед об уничтожении корабля. Утром, с рассветом, я пригласил к себе на мостик старшего механика полковника [И.И.] Парфенова и от него узнал о состоянии кингстонов, с ним условившись, что по моему личному приказанию он откроет шесть кингстонов в машине, для затопления броненосца, когда истощатся все средства борьбы.

Всю ночь шла упорная и тяжелая работа по изготовлению корабля к новому бою. Выбросили все лишнее, избитое и испорченное, что успели. Поправили те орудия, которые могли. Показались утром дымки судов и скрылись, – сомнения быть никакого уже не могло. К 10 час[ам] утра того же 15-го мая показались с разных сторон дымки судов главных сил неприятеля. В короткое время они окружили железным полукольцом оставшиеся наши 4 корабля. И среди 28-ми окруживших нас судов можно было видеть все те корабли неприятеля, с которыми накануне наша эскадра выдержала такой ужасный бой. Все они, кроме численного превосходства и несравнимой теперь с нами силой, поражали своим исправным видом. Никаких признаков повреждений нельзя было заметить после того боя, в котором погибли все силы нашей эскадры и уцелел лишь только отряд 4-х кораблей, для них этот отряд мог казаться теперь только забавой. Ночью представлялось, что за дневной бой враг понес существенные потери, но теперь, находясь в центре полукольца, составленного из всех наличных сил противника, было очевидно всем, как безрезультатна оказалась попытка отнять у врага обладание морем, что было конечной целью боя.

Малая надежда принести пользу родине, которая поддерживалась во всех трудностях похода и в ужасах разгара боя, совершенно исчезла. Разгром нашей эскадры и блеск торжества неприятеля в эту минуту подавил тяжестью не только личного неуспеха и разочарования в возлагавшихся на эскадру надеждах, но охватило всех подавляющее чувство; последние силы нашего флота иссякли и погибли так бесславно и безрезультатно. В те несколько минут, которые решили участь сдавшегося отряда, целый вихрь мрачных разочарований овладел душою тех, психика которых и без того была подорвана всем пережитым накануне. Эти моменты морального состояния переживаются, но не воспроизводятся. Но они решают события. Всякому было видно, что все, во имя чего все с готовностью несли и труд, и горе, и шли на смерть – не осуществилось. Ведь все равно, самое полное напряжение всех наших физических и моральных сил никакого результата дать не могло. Борьба теряла свой последний смысл, оставалось пассивно гибнуть, и нашей гибели одно только окончательное поражение должно было служить гробовым саваном, а в могилу мы должны были унести с собою разочарование во всем, на что положили силы и жизнь; и покорились уже неизбежному. Насколько поражающее впечатление производил блеск неприятельского флота, как контраст нашему, на тех, кто бился с ним весь предшествующей день, видно из того, что команда не верила, чтобы это был тот же флот, с которым накануне сражалась наша эскадра, она убежденно утверждала, что накануне была другая эскадра.

Окружив наш отряд, один из неприятельских броненосцев открыл пристрелку по флагманскому нашему кораблю, броненосцу «Имп[ератор] Николай I», с дистанции 50–60 кабельтовых]; после третьего выстрела начались попадания, сначала в дымовую трубу, затем в нос, а потом снаряды посыпались в большом количестве. Из средней левой 6-дюйм[овой] башни броненосца «Орел», после первого выстрела со стороны неприятеля, открыли огонь. Было произведено один за другим два пристрелочных выстрела.

В это время на броненосце «Имп[ератор] Николай I» уже поднят был сигнал о сдаче, но тем не менее, неприятель открыл усиленный по нем огонь и на нем начался пожар. Всякое сопротивление неприятелю с нашей стороны, ввиду его подавляющей силы и ввиду повреждений нашего броненосца, было бы безрезультатно. Оставалось топить броненосец и спасать людей. До ближайшего берега было около 70 миль; на «Орле» не было целых шлюпок, все они были уничтожены снарядами и пожарами, а если бы шлюпки даже и были, то служащие для них к спуску на воду средства и приспособления, как-то: стрелы, шкентеля и т. п. были разбиты и уничтожены. Койки были употреблены на устройство искусственных защит для прожекторов, дальномерных приспособлений и т. д., в бою койки сгорали и были выброшены за борт. Дерева не было также никакого: большую часть его содрали еще перед боем, а остальное сгорало при пожарах. Между тем, всякий момент замедления в репетовании сигнала грозил погубить личный состав броненосца, а также мог отразиться на судьбе экипажей трех остальных судов. Положение было до крайности критическое.

С одной стороны, угнетало сознание военного позора в факте сдачи, с другой – потерян был смысл борьбы, ибо исход борьбы был бы только один, т. е. все были бы в кратчайший срок потоплены, не причинив, можно сказать, вреда неприятелю, [так как] бой 14-го мая, и тот даже не лишил возможности неприятеля в таком громадном количестве судов окружить нас 15-го мая.

Таким образом:

1) Краткость времени, в которое нужно было решить, как поступить относительно поднятого на флагманском корабле сигнала о сдаче. К тому же при полном сознании, что всякое промедление решения с моей стороны могло бы быть только бесповоротною гибелью всех людей, я не встретил несогласия своему решению репетовать сигнал адмирала от строевых офицеров, оставшихся способными к несению обязанностей и находившихся наверху около меня.

2) Не оставалось никаких средств к спасению людей, [так как] не было ни шлюпок, ни коек и пр. О средствах для перенесения тяжелораненого командира и тяжелораненых офицеров и команды по единственному уцелевшему трапу и спасению их, конечно, и думать нельзя было.

3) Судя по результатам боя 14 мая, бой при обстоятельствах 15 мая можно было считать как за бесполезное кровопролитие.

4) Боевые запасы истощены, и из 19-ти строевых офицеров для управления кораблем и ведения боя осталось только 3 совсем здоровых. Я же сам 14 мая был дважды контужен и, до сделанной мне перевязки, потерял много крови. Кроме того, как все офицеры, так и команда, с начала боя до самой сдачи не имела возможности ни на минуту отдохнуть. Кроме повреждений по артиллерии и убыли такой массы офицеров, как указание на истощение способа обороны, играло также немалое значение отсутствие дальномеров, которые были все сбиты 14 мая, а также приведены были в негодность оптические прицелы, у которых было нарушено согласование прицельной линии с осью у орудия, от сотрясений поблизости рвавшихся снарядов. Таким образом, броненосец остался совершенно без дальномеров, а уцелевшие орудия без прицелов. Ко всему этому считаю необходимым добавить, что в те критические минуты, в которые нужно было решить: «сдача или бесполезное кровопролитие, с уничтожением такой массы людей» – это минуты, которых нельзя изобразить ни письменно, ни словами, можно их только пережить; и все же, до этого момента никому в голову не приходило о сдаче.

Все эти мотивы и обстоятельства заставили меня репетовать сигнал адмирала, и только тогда прекратилась стрельба по броненосцу «Император Николай I».

Прилагаю при сем рапорт старшего механика, чертеж правого и левого бортов с обозначением мест пробоин, 5 чертежей боя 14-го мая 1905 года и 6 листов напечатанных изображений повреждений броненосца «Орел», полученных им в бою 14-го мая. Подписал: капитан 2 ранга [К.Л.] Шведе.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 3. Донесения и описания участников боя. – СПб., 1907. – С. 513–561. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии Р.В. Кондратенко

Показание старшего офицера капитана 2 ранга [К.Л.] Шведе

Публикуемые показания были даны капитаном 2 ранга К.Л. Шведе «Следственной комиссии по делу о сдаче 15 мая 1905 года неприятелю эскадренных броненосцев “Орел”и “Император Николай I” и броненосцев береговой обороны “Генерал-Адмирал Апраксин” и “Адмирал Сенявин ” под общей командой бывшего контр-адмирала Небогатова», под председательством вице-адмирала Я.А. Гильтебрандта, 15 сентября 1906 года в зале Адмиралтейств-совета в Главном Адмиралтействе.

На 2-й Тихоокеанской эскадре я находился на эскадренном броненосце «Орел», старшим офицером, а в бою 14 мая 1905 года, около 3 часов, когда выбыл смертельно раненым командир броненосца, капитан 1 ранга Юнг, я занял его место. На должность старшего офицера на броненосец «Орел» я был назначен в 1902 году[286], когда еще броненосец был на стапеле, и все время я оставался в этой должности, как при постройке, так и при вооружении, отправке и следовании корабля на Восток, к театру военных действий, в составе судов 2-й Тихоокеанской эскадры, под флагом вице-адмирала [З.П.] Рожественского.

Цель отправки на Восток 2-й Тихоокеанской эскадры, по моему мнению, была ее прибытие в Порт-Артур, соединение ее с 1-й Тихоокеанскою эскадрою и, таким образом, составив силу, которую можно было противопоставить силе японского флота, блокировавшего наш флот в Порт-Артуре, сломить эту силу и этим отнять у них обладание морем, без которого успеха с нашей стороны, в эту кампанию, ожидать мы, ни в каком случае, не могли. Что касается того, что существовал ли писанный или словесный план этой операции, я сказать положительно не могу, по крайней мере, я его не видал и ни от кого не слыхал о том, чтобы таковой кто-либо читал или знал о нем; много раз мне приходилось говорить об этом вопросе с моим покойным командиром, капитаном 1 ранга [Н.В.] Юнгом, и он всегда высказывался, что и для него это глубокий секрет. Как не волновал и не интересовал нас этот вопрос, нам приходилось удовлетворяться всегда одними лишь догадками и предположениями, а утешали мы себя тем, что до встречи с неприятелем еще мы успеем поработать над планом операции; должны же, наконец, когда-нибудь, нас, для пользы дела, познакомить с ним. Когда мы были уже близки ко времени соприкосновения с неприятелем, когда, однажды, командир броненосца знакомил меня со всеми имевшимися у него секретными делами и документами, что имело место, на случай смерти командира в бою и замены его мною, я обратился тогда к нему с требованием познакомить меня со всем тем, что касается плана операции нашей 2-й Тихоокеанской эскадры, с планом боя и с распоряжениями командующего на случай победы или поражения, места рандеву и т. п., но на эти вопросы командир мне категорически ответил, что ему известно одно: «Идем в Владивосток, дальнейшие распоряжения адмирала последуют сигналом»; командир прибавил, что предполагает, что бой будет принят в строе пеленга или кильватера, что будет показано адмиралом, в зависимости от условий встречи с неприятелем. Вот все, что ответил на мои вопросы командир, – это же я мог поведать и офицерам корабля. Во время следования 2-й Тихоокеанской эскадры от Либавы до Корейского пролива, офицеры броненосца, при моем участии, занимались тактическими задачами: разбирались примерные бои при различных условиях нашего и японского флотов. Командир наш всегда интересовался нашими занятиями, знакомился с ними с большим интересом и не раз вносил много вопросов, над которыми нам приходилось работать при его участии, – но, повторяю еще, все это было основано на наших догадках и предположениях, а не тот настоящий план, в ознакомлении с которым ощущался такой интерес и существенная необходимость. Что же касается того, была ли, какая-нибудь инструкция дана другим адмиралам нашей 2-й Тихоокеанской эскадры, я не знаю и не слыхал. Кроме тактических задач на общих собраниях офицеров нашего корабля, выработался подробный и обдуманный план приготовления корабля к бою, и вот, согласно этому плану, корабль и был приготовлен к бою, и, как выяснилось потом, приготовление корабля по этому плану принесло немаловажную пользу для сохранения жизненности корабля в бою, уменьшения числа пожаров и сохранения плавучести корабля. Вернусь опять к тому, что пока мы следовали на театр военных действий, не в качестве активного флота, а в виде сильного стратегического резерва, который своими обдуманными операциями должен был поддержать флот активный, сосредоточенный на театре войны, должен был выручить его и совместными операциями способствовать уничтожению флота неприятеля.

До прихода 2-й Тихоокеанской эскадры на Восток, мы считали себя вспомогательной резервной эскадрой, которая, хотя с большим трудом, но могла обойтись средствами, бесконечно малонадежной базы, каковыми являлись беззащитные наши транспорты. Все переменилось с уничтожением нашего флота в Порт-Артуре; мы превратились из флота резервного в активный флот. Флот этот, совершенно отрезанный от каких-либо отечественных баз, сосредоточился на Мадагаскаре, в Nossi-Bé, ничем не обеспеченный и себя чувствовавший таким осиротелым, – и вот, этот-то флот должен был начать вновь военные действия. Единственная база этого флота был Владивосток, такая от него далекая, и достигнуть этой базы значило преодолеть все трудности на театре военных действий, оставшись победителем. Ни для кого не секрет, что 2-я Тихоокеанская эскадра была сформирована внезапно из кораблей или только что, едва закончивших постройку или из судов устаревших типов, и в эту эскадру было зачислено все, что тогда являлось возможным, и это все из себя изображало не что иное, как скопище судов, неподготовленных к бою, и все это должно было форсированным ходом торопиться на театр военных действий. Короткий подготовительный учебный период в Ревеле, одновременно с окончанием постройки некоторых судов и постоянными приемками запасов провизии и материалов, в деле боевой подготовки не мог принести никакой существенной пользы, тогда как обучить флот – работа многих лет, а не двух-трех недель; кто не знает, что корабли без обученного личного состава – груз, легкая добыча для неприятеля. Итак, после сдачи Порт-Артура, а следовательно, и бывшего в нем нашего флота, цель нашей 2-й Тихоокеанской эскадры оставалась одна, – прорваться к Владивостоку. Командующий флотом рискнул идти Корейским проливом, но тут-то, больше, чем где-либо, можно было ожидать генерального сражения с неприятельским флотом, совершенно исправным, уничтожившим уже один наш флот в Порт-Артуре и заслужившим себе уже боевую славу, а с нашей стороны могли они встретить корабли, не бывшие никогда в бою, не испытавшие убийственно меткого разрушительного действия неприятельского артиллерийского огня, корабли, утомленные небывало трудным, долговременным переходом и тревожными ожиданиями. После сдачи Порт-Артура и уничтожения в нем нашего флота, ясно замечалось отсутствие веры личного состава в успех экспедиции; я уверен, что и сам командующий флотом нашим, 2-й Тихоокеанской эскадрой, наравне с большинством, сознавал нашу боевую неподготовленность и слабость и покорился невольно этому тяжелому, раздирающему душу, сознанию.

Почему было адмиралом окончательно решено идти Корейским проливом, а не другим путем, не знаю; мы все время шли, правя адмиралу в кильватер, курсы и строй объявлялись сигналами, вот таким же образом мы вошли в Корейский пролив и встретили там все силы неприятельского флота. Перед уходом на Восток, когда комплектовалась команда броненосца, когда обнаружилась необходимость заменить слишком большое количество запасных нижних чинов и людей худого поведения, из разряда штрафованных, матросами более молодыми и благонадежными, я докладывал командиру об этой надобности и неоднократно настаивал на этом; командир отвечал мне каждый раз, что ходатайствовал о замене людей, представленных мною к списанию, и замене их другими, но Штаб отказал ему в этом, так как в порту нигде людей свободных не имелось. Пришлось покориться, а ходатайство о замене этих неблагонадежных людей другими имело немало основания, все это подтвердилось потом в плавании, когда люди эти, действительно, поступками своими и примером для других, стали приносить вред делу и массу беспокойства[287].

Отвечая на вопрос, о производившихся на броненосце «Орел» практических стрельбах с начала кампании до вступления в бой, то нельзя не сознаться, что на долю этого броненосца выпало таковых в весьма ограниченном количестве. Броненосец «Орел», вследствие своей неготовности, присоединился к отряду в 20-х числах сентября, когда другими судами отряда производились практические стрельбы и почти были закончены ими. С броненосца «Орел», в Ревеле, производили стрельбу из стволов патронами Бердана из 47-мм орудий по неподвижной цели днем. Там же стреляли 2 раза ночью из 47-мм орудий по сигналу адмирала, по тревоге, при боевом освещении неподвижных щитов. Тогда стреляли дежурные пушки, и всего, за стрельбы, было выпущено 20–30 снарядов. В Гулльский инцидент, из 2-х правых 6 [-дюймовых] башен носовых, было сделано 13 выстрелов; из 47-мм и 75-мм орудий вместе было сделано 480 выстрелов; из 2-х пулеметов было выпущено 300 – 3-х лин[ейных] пуль. Стоя в Носси-бе, «Орел» ходил три раза на стрельбу; здесь за эти стрельбы было сделано на каждое 12 [-дюймовое] орудие по 10 шт. выстрелов. Всего запаса практических (чугунных) снарядов на нашем броненосце не успели расстрелять, часть их, около 1/3 осталась. Во время стоянки в Камранге еще удалось произвести стрельбу из стволов 47-мм орудий патронами Бердана, вот и все, что могло служить практикою для наших комендоров. Что касается вопроса, возможно ли было снабдить 2-ю Тихоокеанскую эскадру снарядами для практической стрельбы, я затрудняюсь сказать, думаю, что вполне возможно, это не представляло бы трудности, если бы снаряды имелись готовыми в то время в наличии, их можно было бы с успехом возить на одном из сопровождавших эскадру транспортов, но в том-то и дело, что, как говорил флагманский артиллерийский офицер [полковник Ф.А.] Берсенев, снарядов готовых в Кронштадтском порту не было, когда мы уходили, и, что если их в Носси-бе до сих пор не выслали – то значит, их и не будет, что мы должны обернуться с тем, что имеем и должны помнить, что нам дано все, что могли дать. Я полагаю, что на других судах 2-й Тихоокеанской эскадры совсем не оставалось к бою чугунных снарядов, так как, повторяю еще раз, суда эти вели стрельбу в Ревеле, в продолжение 2-х, 3-х недель; наш же броненосец «Орел» пришел в Ревель в конце сентября, – вскоре последовал высочайший смотр эскадре, ушли в Либаву, а оттуда экстренно ушли, вскоре по приходе туда, на Восток.

Разведочная служба на эскадре не велась, думаю, что вследствие малого количества пригодных на этот предмет судов, а может быть, вследствие личных соображений командующего эскадрой, нам известно это не было. Что касается окраски судов, то на вопрос, почему суда наши остались выкрашенными в цвета, казавшиеся перед боем и оказавшиеся в бою, во всех отношениях невыгодными, не могу дать на сей предмет объяснения, могу сказать одно, что окраска эта была, согласно приказа адмирала; отмены не последовало, хотя по эскадре ходил слух, что в Носси-бе прибудет пароход с какой-то особой, патентованной краской боевого цвета для перекраски всех судов, но все это не сбылось, и имел ли основание этот слух и откуда он шел, сказать не могу.

14 мая в бой броненосец «Орел» вступил с запасом угля в 1090 тонн, т. е. с таким количеством угля, какое считалось на корабле почти полною вместимостью угольных ям, хотя уголь не находился исключительно в угольных ямах. В момент вступления броненосца в бой, я считаю, что водоизмещение «Орла» было от 15 200 до 15 250 тонн; перегрузка, против проектированного, на 12 %. Осадка была 28 [футов] 7 [дюймов] (8,7 м. – Р.К.), т. е. броненосец посажен был глубже, против естественной посадки на ровный киль на 2 [фута] 7 [дюймов] (0,8 м. – Р.К). Метацентрическая высота была 2 [фута] 8 [дюймов]. Перегрузка состояла из угля на 400 тонн, против проектированного; воды на 350 тонн, провизии на 70 тонн, снарядов на 80 тонн, запасных колосников на 20 тонн, машинного масла на 40 тонн, разных материалов и других предметов на 130 тонн, итого всего на 1090 тонн. Привожу перечень мест нахождения угля на броненосце в момент вступления в бой: в запасных ямах – 500 тонн, в подвесных ямах – 100 тонн, в центральных ямах – 340 тонн, в кают-компании – 45 тонн, в офицерском буфете – 20 тонн, в ваннах и проходах к ним – 30 тонн, каютах офицеров – 10 тонн, в прачешной и командной бане – 40 тонн, в коечных сетках – 5 тонн, всего – 1090 тонн.

Вследствие приказания из штаба командующего 2-й Тихоокеанской эскадрой, было принято с транспортов около 4000 пуд. муки, и [так как] мука эта не могла, конечно, поместиться в отделении, имевшемся для муки, то пришлось мешки с мукой разместить в нижней палубе, во всех провизионных погребах, кладовых, под трапами на площадках, но все это было ниже W.L., за броней и в местах, обеспеченных от пожаров.

Первые знаки на беспроволочном телеграфе, ясно нам показавшие о присутствии в море японских разведчиков, стали получаться у нас на аппаратах еще 13 мая, в 5 часу дня, на вахте лейтенанта Славинского; об этом, как и всегда, было сейчас сообщено семафором на адмиральский корабль, и затем, каждый раз, когда знаки получались, передавалось по линии семафором на броненосец «Князь Суворов». Нам было совершенно уже ясно, что эскадра наша открыта неприятелем в 7 часов утра 14 мая, когда с правой стороны, в 70 кабельтовых расстояния, во мгле, мы увидали силуэт крейсера, типа «Idzumi», который, идя с нами параллельным курсом, с кем-то переговаривался по беспроволочному телеграфу, что легко было заключить по нашему приемному аппарату.

Во время боя 14 мая ни разу не встречалась надобность дать машине самый полный ход, и полагаю, что наибольший ход, какой мы имели в бою, не превышал 12 узлов временами, а то все время ход держался около 10 узлов. Скажу уверенно, что, в случае надобности, броненосец «Орел» не мог бы дать того хода, который дал он на пробе машины в Кронштадте, т. е. около 18 узлов; причиною этому должна была служить, главным образом, перегрузка броненосца на 12 %, с посадкой на 2 [фута] 7 [дюймов] глубже, против нормальной посадки, а затем, обрастание W.L., фут на 5 под водою[288], длинною бородою водорослей, что должно было немало влиять на ход. На пробу машины на полный ход в Кронштадте, ходили вскоре, после окраски подводной части в доке и при нормальной посадке броненосца на ровный киль, при углублении 26 фут. Я думаю, что самый полный ход, при всех благоприятных условиях, при расходовании лучшего грохотованного[289] угля и замене уставших кочегаров другою сменою, могли дать, до получения пробоин и воды по палубам, не более 15–16 узлов.

Подводная часть на броненосцах нашей эскадры обрастала у W.L., дно же оказалось почти чистое, с самым незначительным количеством мелких ракушек. Когда броненосец «Бородино» перевернулся и плавал еще некоторое время вверх дном, то проходя мимо него близко, я лично убедился, что краска на дне его имела совершенно свежий вид, дно было чисто; поэтому я и сужу по подводным частям других судов, бывших с «Бородино» в одинаковых условиях плавания. «Орел» имел тоже совершенно чистое дно, как оказалось потом, во время пребывания его в доке. Хотя очистку подводных частей и приписывали работе наших водолазов в Носси-бе, но кому приходилось видеть очистку подводных частей от ракушек в доках, и каких, зачастую, усилий это стоит, то, конечно, не поверит, чтобы оказавшиеся чистые подводные части наших судов было дело рук наших малоопытных водолазов, а, скорей, надо приписать это качеству патентованной краски, фирмы «Гольцапфель», употребляемой в Кронштадтском порту. Что касается вопроса, когда наши крейсера повернули на S, я сказать затрудняюсь; я представлял себе, что это было к вечеру, в 8 часу, но утверждать боюсь, не имея на то оснований.

Относительно рандеву, на случай неудачного боя или поражения нашей эскадры неприятелем, мне известно не было, никто ничего не слыхал; я знал одно, что все старания должны быть приложены прорваться в Владивосток, куда и лежал наш курс с наступлением темноты, после дневного боя.

В момент начала боя, броненосец «Ослябя» был значительно левее «Орла»; колонна, головным которой был броненосец «Ослябя», еще не вступила 1-му отряду – («Князь Суворов», «Александр III», «Бородино». «Орел») в кильватер; «Ослябя» был тогда левее и почти на траверзе «Орла». Когда же он вступил в кильватер «Орла», то он имел уже значительные повреждения; он носом сидел почти до якорных клюзов; командный мостик с левой стороны был разбить и висел; 10 [-дюймовая] носовая башня была подбита и бездействовала; дуло одного 10 [-дюймового] орудия перебито; одна или две плиты брони верхнего пояса с Остовой стороны были сбиты, а в обнаженном месте была громадная пробоина, через которую броненосец, по-видимому, наполнялся водой. Я полагаю, что броненосец «Ослябя» погиб от того, что носовые непроницаемые переборки от каких-нибудь причин не выдержали напора воды, а может быть, были разбиты снарядами неприятеля; эти переборки сдали, вода пошла дальше, и броненосец, садясь носом все глубже и глубже, плавно перевернулся на бок и быстро затонул. Последнего момента гибели я не видал. Сигнала о передаче командования эскадрою адмиралу [Н.И.] Небогатову, с миноносца «Буйный», я лично не видал, мне никто об этом сигнале не докладывал; должно быть, миноносец быль закрыт от нас дымом или другими судами, а может быть, вследствие каких-либо других обстоятельств. Неприятельские фугасные снаряды 8,10 и 12-дюйм[ового] калибра, при взрыве о броню, действовали как резкий удар; удар этот вызывал сильнейшее сотрясение; болты, крепящие броню к рубашке, не выдерживали двух-трех подобных сотрясений, болты сдавали, и броня отставала от рубашки, а при дальнейших попаданиях, броню легко было сорвать, что и было, я полагаю, на «Ослябя», где броня была сорвана; попал еще снаряд и разворотил громадную пробоину 7–8 [дюймов] в диаметре[290]. От таких попаданий и сотрясений на «Орле» были замечены следующие отставания брони: 3-х броневых плит поясной защиты с левого борта на 31 шпангоуте верхнего пояса, с левого борта на 84–87 шпангоутах нижнего пояса, с правого борта – на 2-м шпангоуте. С левой носовой 6 [-дюймовой] башни плита брони 6 [-дюймовой] толщины была совсем сорвана, и лишь случайно осталась на 2-х болтах совсем исковерканных. Раздвинулись на 1^1/2–2 дюйма 10[-дюймовые] плиты вертикальной защиты стола кормовой 12[-дюймовой] башни. Попал в нее 12[-дюймовый] снаряд. Сдвинулась правая передняя плита боевой рубки, обделочные угольники оказались сорванными. Попал сюда снаряд 8 или 10-дюймового] калибра. Раздвинулась плита брони на правой кормовой 6 [-дюймовой] башне, так что выскочил стальной клиновой заделок, загнанный между плитами (вращающаяся часть). У той же башни отошла плита защиты подачи в адмиральский столовой, где у одной плиты были счищены все обделочные угольники. Отошла 3-х дюймовая плита с левого борта у кормового каземата, вследствие разрыва 12 [-дюймового] снаряда в кают-компании. Кроме этих повреждений брони, было еще не одно, но не удалось в точности заметить этих повреждений; говорили между японцами, что в броне нижнего пояса «Орла» были несколько погнутий брони с отставанием от рубашки, что не могло обойтись без замены этих плит новыми, таковых насчитывали до 18 плит, что приписывалось попаданию снарядов не менее 12 [-дюймового] калибра. Как пример разрушительности и дробящей силы японских снарядов, можно указать на перебитое носовое 12 [-дюймовое] орудие на «Орле»; обломок дульной части этой пушки был взброшен на средний носовой мостик. Замечено, что фугасные снаряды японцев, при разрыве, делали следующие пробоины в бортах и палубах: 12 [-дюймовый] снаряд делал пробоину 7–8 [футов] (2,1–2,4 м. – Р.К.) диаметр[ом], 8 [-дюймовый] снаряд – пробоину в диаметре 5–6 фут (1,5–1,8 м. – Р.К.), а 6 [-дюймовый] снаряд пробоину в 4–3^1/2 фута (1,2–1,1 м. – Р.К.). Во всех случаях, бортовые пробоины, в своих вертикальных размерениях, были больше размерения горизонтального. Отношение, приблизительно, как 4: 3.12 [-дюймовые] снаряды, разорвавшиеся у борта, одновременно пробивали также и нижележащую палубу. Броневая палуба в 1^1/16 [дюйма] (27-мм. – Р.К.) легко пробивалась осколками 12 [-дюймовых] снарядов. О полученных в бою броненосцем «Орел» повреждениях мною, до некоторой степени подробно, донесено в рапорте моем, имеемом в делах Комиссии. После гибели броненосца «Бородино», «Орел» остался головным и, согласно инструкции адмирала о том, что если головной корабль в бою вынужден будет выйти из строя, то следующий за ним становится головным и продолжает вести колонну до последующего распоряжения. Так было и в этом случае; «Орел» остался головным и вел эскадру из Цусимского пролива по курсу NO 23°, до захода солнца, когда был усмотрен сигнал на броненосце «Император Николай I», значение которого было: «Следовать за мной»; затем адмирал показал курс NO 23°.

Из опыта последней войны выяснилось, что, во что бы ни стало, необходимо судам обеспечить себя от пожаров; пожары на военных судах в бою влекут на собою ужасные последствия, необходимо, не откладывая, приступить к изменению многих наших порядков, а главным образом, изменить систему постройки наших судов. Японские снаряды, начиненные особым составом, при взрыве давали ярко-желтое пламя, при этом развивалась необыкновенно высокая температура; моментально загоралось все решительно, что оказывалось тут поблизости; горела даже краска на железе и выгорала совершенно, не говоря уже о шпаклевке, которая вообще обильно кладется на наших судах, особенно на плитах башенной брони, которая, вследствие небрежной или неумелой выделки, представляет из себя неровную, местами с трещинами, поверхность; были места, где была положена лаковая шпаклевка, с дюйм толщиною, – все это легко воспламенялось и горело с ужасным смрадом; дым попадал в башни, прислуга задыхалась и угорала от этого дыма, вследствие чего, башни, временами, выходили из строя. Главным образом, в этом бою, материалами для пожаров служили деревянные шлюпки, минные и паровые катера, деревянная отделка в верхних рубках, дерево на рострах, например, черноморские плотики[291], запасной рангоут, весла и т. и.; койки, пластыря, швартовы, перлиня[292] на вьюшках, шланги, деревянная отделка коечных сеток, изоляция паровых труб, бывшая в изобилии по верхней палубе броненосца, палубная деревянная настилка, мебель, линолеум, обвесы коечных сеток, провода, деревянные направляющие для проводов электрического освещения, каютная деревянная мебель и принадлежность. Не раз были случаи, что, благодаря пожару, поблизости башен, башни эти бездействовали. Пожары вызывали взрывы своих же патронов и снарядов, а также разобщали части корабля, как было на «Князе Суворове». Палубы накаливались и, как было тоже на «Суворове», палуба так накалилась, что осела; пиллерсы согнулись в дугу – горела палубная настилка. Не раз случалось, что вентиляционные трубы, выходившие на верхнюю палубу, при пожарах наверху, перебрасывали дым и огонь сверху вниз, например, в кочегарни, операционный пункт, погреба, машину и т. п., что мною указано в упомянутом мною рапорте от 1 февраля 1905 г. за № 195. При таких случаях бывало, что некоторые механизмы должны были прекращать работу, люди задыхались. На «Орле» один из 6 [-дюймовых] погребов (правой средней башни) наполнился дымом через вентиляционную трубу; хозяин погреба думал, что начался пожар в самом погребе, и едва не случилось, что для тушения этого предполагаемого пожара чуть не затопили эту башню. Самое ужасное – это пожары поблизости боевой рубки; оттуда жара и дым могут выгнать управляющий кораблем и артиллериею личный состав. Так почти было и на «Орле», где загорались, поблизости боевой рубки, койки, служившие защитой дальномерных указателей; загорались койки и верх прорези в боевой рубке, приспособленные там для задержания в себе осколков, влетавших в прорезь, после разрыва снарядов вокруг боевой рубки. Пожары могут быть одновременно в разных местах корабля, как и было на «Орле» и других судах нашей эскадры; тогда нет возможности тушить пожары, не хватает людей для тушения этих пожаров. Мне приходилось вызывать людей для отражения минной атаки, и когда эти люди выбегали из-за защиты, то шли тушить пожары, т. к. людей пожарного дивизиона я дождаться не мог; они тушили пожары, разгоравшиеся по всему кораблю. Я пользовался прислугою 47-мм артиллерии несколько раз для тушения пожаров поблизости боевой рубки, где пришлось, за неимением людей, тушить собственными руками, при помощи моего ординарца и горниста. Дым от пожаров, стелясь по палубе, заволакивал прицелы, чем мешал прицеливанию и определению расстояний. Из-за пожара на переднем нашем корабле, не раз, мы не могли стрелять по неприятелю, т. к. не видали его из-за дыма. Ночью пожары открывают место корабля неприятелю, что было на «Орле», когда уже стало, к концу дневного боя 14 мая, смеркаться, солнце зашло, но к этому времени еще не могли справиться с большим пожаром на корме броненосца нашего; неприятель, кончая бой, вел пристрелку по языкам пламени нашего пожара, вследствие чего было много попаданий. Пожарами уничтожены почти все приборы, попорчены оптические прицелы и сожжены провода электрического освещения и все провода к прожекторам. При тушении пожаров масса воды попадает в палубы, а также и от перебитых пожарных труб и шлангов; вода эта, скопляясь в палубах, уменьшает тем остойчивость корабля, увеличивает крен на циркуляции и при пробоинах. От пожаров на мостиках и попаданий осколков в шахты элеваторов подачи 47-мм и 75 – мм орудий, загорались в этих шахтах, сделанные там направляющие для тележек.

Замечено, что парусина и ворса, обильно смоченная водою, при такой высокой температуре, какая развивалась при взрыве неприятельских фугасных снарядов, быстро высыхала и загоралась; будучи потушена, скоро опять разгоралась.

В рострах кораблей, типа «Орел», находились все деревянные шлюпки; по-походному эти шлюпки убирались одна в другую; таким образом, поблизости боевой рубки сосредоточено было 10 шлюпок, в числе которых было 2 больших барказа и 2 полубарказа. Конечно, не трудно себе представить, что за костер представляли эти шлюпки, когда они горели, какого труда и массы воды требовалось, чтобы этот костер потушить, а, при перебитых трубах пожарных и загорающихся шлангах, разве это было возможно? А если представить себе, что под этот костер выходили верхушки вентиляционных труб, подававших свежий воздух в носовые кочегарни и другие помещения, то не трудно себе представить, что должно было в этих помещениях твориться от дыма и жара; в таком же положении бывала и машина, вентиляционные трубы которой выходили на шканцы, где горели паровые и минные катера. Сюда же выходила и вентиляционная труба операционного и перевязочного пункта; случай отравления там раненых, попавшими по этой трубе ядовитыми газами мелинита (шимоза) мною отмечен в том же рапорте от 1 февраля 1906 г. за№ 195.

Чтобы был сделан адмиралом в начале боя сигнал: «Крейсерам не удаляться от эскадры далее пяти миль», я не помню, но, мне кажется, что мне об этом никто не докладывал и я его сам не видал, а также не могу ответить, какие неприятельские суда добивали «Суворова» в З^1/2 часа дня 14 мая, когда он вышел из строя. Мне пришлось два раза видеть вышедшего из строя броненосца «Князь Суворов» за время боя, но ни разу около него не видал добивавших его неприятельских судов. В 4 часа дня я видел подбиравшихся к нему миноносцев японских, когда он, в беспомощном положении, весь в огне, как костер, без труб и мачт, прорезал наш строй справа налево, позади броненосца «Наварин». Когда броненосец «Князь Суворов» очутился по левую сторону нашего строя, то на него пошли в атаку неприятельские миноносцы; я отдал приказание всем левым бортом сегментными[293] снарядами открыть огонь по неприятельским миноносцам, исключая 12 [-дюймовых] башен, продолжавших обстреливать неприятельские крейсера, бывшие тогда с правого борта. Миноносцы тогда не выдержали нашего огня и отошли от «Суворова». Вскоре мы потеряли его из виду, в дыму, и больше его уже не видали. На броненосце «Орел», около 6 часов вечера, после нескольких, почти одновременных, попаданий 12 [-дюймовых] снарядов в броневой пояс, отчего броненосец сбило с курса, появился крен на правый борт, около 6–7°; я считаю, что в этот момент мы имели за все время боя наибольший крен, хотя, значительный крен бывал неоднократно еще и в начале боя, т. е. в первую его половину, до 4 час. дня; мне на мостике казалось, что крен превышал 7°, но за уничтожением в то время уже приборов я проверить этого не мог, но, по мнению корабельного инженера [В.П.] Костенко, бывшего в бою на броненосце, критическим для броненосца был уже крен в 8°, но это было уже тогда, когда броненосец имел много пробоин, которыми брал воду, и в батарейной палубе было уже много воды, которая переливалась с борта на борт. В это время полупортики 75-мм батареи были уже задраены, т. к. вследствие все свежевшей погоды в них захлестывала (вода) волна. На броненосце «Орел» справлялись с креном и сравнительно быстро его выпрямляли благодаря энергичной работе трюмного механика и его трюмной команды и применению к делу выработанной им особой системы – пользоваться затоплением имеемых отсеков следующим образом: на броненосце в кормовой кочегарне имелось по одному, заранее затопленному, отсеку, не друг против друга, а так, что против каждого затопленного отделения находилось пустое. Отсеки противоположных бортов соединялись хреновыми трубами, диаметром в 7 [дюймов] (178 мм. – Р.К.), тогда как затопление отсеков от кингстонов может совершаться по трубам диаметра в 3 или 4 [дюйма] (76–102 мм. – Р.К.). Открывая клапана хреновых труб, перепускали воду из полных отсеков в пустые противоположного борта, что совершалось с большой быстротой. При этом достаточно было открыть только один клапан. Когда, после перепусканий, уровень в обоих отсеках уравнивался, то, чтобы приготовить отсеки для новых манипуляций, в спокойное время из одной половины выпускали воду, а в другую снова напускали.

Эти манипуляции продолжались весь бой. Японцы, своими легко изрывающимися фугасными снарядами, уничтожали левый борт броненосцев выше броневого пояса, таким образом, как бы обращали их в низкобортные суда, с надводным бортом около 4^1/2 фут и крайне малою начальною метацентрическою высотою. При таких условиях крен, около 8° для них становился критическим, а благодаря малой начальной остойчивости нетрудно было броненосец накренить на этот угол. Губительное действие японских снарядов (фугасных) в том и заключалось, что они уничтожали всякое значение легкого борта, после чего, даже незначительный крен, становился губительным. Крен мог на судах появляться, как от пробоин снарядами ниже броневого пояса или минами, так и от сбитых броневых плит, как было на «Ослябя». Трудно сказать, какою из переименованных выше причин были накренены «Бородино», «Александр III»; легкость же их опрокидывания происходила от ничтожной начальной метацентрической высоты и от уничтожения надводного борта. Пробоины ниже брони, как оказалось, вполне возможны; на броненосце «Орел» были попадания 12 [-дюймовых] снарядов на 5 фут ниже ватерлинии. Говорят, на «Суворове» было 3 попадания с пробоинами под водою: одно из них – с левого борта, против подводного минного аппарата, другое – в рулевое отделение и третье – в бортовое отделение, против операционного пункта. На «Цесаревиче» в бою была подводная пробоина от 12 [-дюймового] снаряда, ниже брони; затоплено 3 бортовых отсека. Как можно заключить из опыта последней войны, 12 [-дюймовые] снаряды, имеющие более настильную траекторию, склонны попадать ниже ватерлинии. В «Бородино» попала масса снарядов в ватерлинию и подымала столб воды, подобный минным взрывам. «Бородино» повалился на правый борт так быстро, не вильнув даже с курса, что, надо полагать, у него было весьма большое подводное повреждение.

«Бородино» мог погибнуть от следующих причин: могла быть мина, плавучая мина, могли отвалиться плиты брони, одна или две, мог быть и взрыв внутри, могли быть пробоины ниже бельта[294]. Мое мнение, что нет основания думать, что в гибели «Бородино» играли роль какие-либо мины, скорей склонен думать, что от артиллерийского огня был уничтожен легкий борт, водою свободно залило борт, и он перевернулся. Я лично видал, как волны целиком вкатывали в кормовой каземат, который весь был разбит, то же творилось и с наветренного борта, где были разбиты полупортики 75-мм орудий. При описании мною маневрирований нашего и неприятельского флотов в бою 14 мая 1905 г. в Корейском проливе, в поданном мною рапорте в Главный Морской Штаб от 1 февраля 1905 г. за № 195, я упоминал о том, что после 4 час[ов] дня наша колонна склонилась почти на юг и продолжала сражаться с неприятельским флотом (броненосцами) на параллельных курсах, но около 4 час. 40 мин, мы потеряли неприятеля из-за дыма и мглы. Я упустил в этом рапорте моем упомянуть, что уже после того, как мы потеряли неприятеля из виду, спустя некоторое время, мы все-таки с левой стороны стали получать много снарядов, но большинство из них были недолеты, а часть – перелеты; попаданий в наш броненосец в этот момент не замечалось. Сигнальщик доложил мне, что должно быть стреляют с береговых батарей, т. к. несколько раз, когда рассеивалась мгла и дым, различал берега. Я стал тогда всматриваться по направлению выстрелов, и действительно убедился, что вместо виденных ранее с левой стороны силуэтов японских кораблей временами во мгле и дыме показывалась очень схожая с возвышенным берегом желтая полоса. Я почти уверен, что это был действительно берег, что подтверждалось еще некоторыми, хорошо его различавшими. В это время головной нашей колонны броненосец «Бородино» стал быстро склоняться к Весту; следуя за ним, мы легли на прежний курс NO 23°, удаляясь от берега. По собранным сведениям, соображениям и запечатлевшимся маневрированиям нашей эскадры в бою, когда была сделана прокладка, то оказалось, что наша эскадра около 4 час. 50 мин в расстоянии 35 кабельтовов проходила остров Котсу-Сима, где у японцев, как оказалось по собранным мною впоследствии сведениям, были построены батареи из 12-дюймовых орудий старого образца – и вот отсюда-то мы и получали снаряды, после того как потеряли из виду, в 4 час. 30 мин. неприятельские броненосцы, которые, по всем вероятиям, пошли вокруг этого острова и, обогнув его, около 6 час. вечера, снова нагнали нашу колонну и вступили с нами в бой на параллельном курсе. Дальнейшие маневрирования имеются в упомянутом выше рапорте. При сем прилагаю план дневного боя в Корейском проливе 14 мая 1905 года, на котором маневрирование нашего флота отмечено красной краской и показано, как путь нашей колонны в 5 часу дня лежал мимо острова Котсу-Сима, в расстоянии 35–40 кабельтовов.

На вопрос: «Отчего “Орел” не попытался 15 мая уйти», – могу по этому поводу дать следующие объяснения: в бою 14 мая «Орел» имел под парами все 20 котлов, во время боя лопнула паровая труба, соединявшая один из котлов с паровой магистралью. Котел был выключен и переведен для работы на вспомогательные механизмы. Итого в строю для главных машин было 19 котлов. За день боя ни разу не приходилось давать полный ход. Ночью, следуя в кильватер «Николаю I», несколько раз доводили число оборотов машины до 92. На полный ход машины «Орла» должны были давать 108–109 оборотов. Весь дневной и ночной бой машинная и кочегарная команды пробыли в работе бессменно и были истомлены до крайности, так как приходилось работать в самых тяжелых условиях. Часто приходилось выключать всякую вентиляцию, которая качала в кочегарни дым и огонь, отчего люди угорали. Чтобы развить самый полный ход, потребовалось бы частью сменить истомленных людей от машины и котлов, а кроме того, послать сколько можно новых, убрав для этого прислугу от подачи, ослабив трюмно-пожарный дивизион и т. д. К утру центральные угольные ямы были почти пусты, потребовалось бы усиленно перегребать уголь из запасных ям. Так как, ни в бою днем, ни ночью, во время минных атак, не готовились дать полного хода, то котлы были совершенно не приготовлены для напряженной работы до их крайних пределов. Топки были загрязнены: их необходимо было бы очистить предварительно от нагара. На «Орле» не было наверху свободных людей, чтобы послать их на помощь вниз, а внизу, у машины и котлов, люди едва справлялись с своей тяжелой работой. Идя в отряде, ночью с 14 на 15 мая, за адмиралом, видели, что скорость отряда не превышала 12–13 узлов, каким ходом «Орел» мог идти без крайнего напряжения. Покидать же отряда «Орел» вовсе не был намерен, так как я считал, что при встрече с неприятелем мы еще можем оказать известную поддержку несколькими оставшимися в строю орудиями. Ввиду возможности, с рассветом, нового боя с неприятелем, я считал немыслимым покинуть адмирала. Поэтому ночью все внимание было сосредоточено на работах, имевших боевое значение: заделывали пробоины, откачивали воду, исправляли артиллерию, выламывали дерево, выбрасывали обломки. Благодаря этому, пришлось отказаться от приведения механизмов в полную готовность дать наивысший возможный ход; «Орел» готовился к бою и не думал о бегстве. До последней минуты, пока не показался близко уже неприятель, часть машинистов работала над исправлением 6-дюймовых башен, которые были заклинены в мамеринцах[295]. Когда неприятельская эскадра стала быстро охватывать кольцом наш отряд, на «Орле» была пробита боевая тревога, люди стали по местам, согласно боевому росписанию. Все были готовы разделить общую участь с отрядом. В этот момент, с открытием огня неприятелем, произошел спуск флага на «Николае I», на котором был поднят сигнал о сдаче.

«Орел» был застигнуть совершенно врасплох. Пытаться уйти было слишком поздно. Неприятель уже открыл огонь, а наши механизмы не были готовы для полного хода по вышеуказанным причинам.

«Орел» не мог бы рассчитывать на ход более 15–16 узлов, и кроме того, идя таким ходом, надо было бы отказаться отвечать на огонь противнику. Между тем, «Орел» не мог прорваться, подобно «Изумруду», без боя. Все японские боевые корабли обладали ходом узлов 18–20, значит, они стали бы его свободно преследовать и добивать, и он был бы бессилен даже защищаться. Кроме того, трудно было рассчитывать долго продержать полный ход. Силы команды были истощены, котлы не чищены, а что стоило лопнуть еще хоть одной или двум паровым трубам от котлов к магистрали, при полном котельном давлении? Эти аварии с паропроводом происходили в походе несколько раз, без видимых причин. Кроме того, при высоком ходе, броненосец несет большой бурун на таране, а выше броневого пояса, было уже несколько больших пробоин в самом носу, через которые, даже ночью, при 12–13 узлах, броненосец брал много воды в носовой отсек батарейной палубы. Была большая зыбь, и вода захлестывали часто в батарейную палубу через незаделанные пробоины. При таком положении, попытка прорваться не имела никакого шанса на успех, не улучшала положение броненосца и поставила бы его в необходимость бежать под выстрелами противника, даже не отвечая ему. Следовательно, она не имела бы никакого смысла и в момент сдачи была бы уже невыполнима, так как «Орел» нуждался бы, по крайней мере, в получасе свободного времени, чтобы дать ход. «Орлу» его более высокий ход, чем у других, мог бы пригодиться только в случае его отделения ночью от отряда и попытки бежать отдельно, в другом направлении.

Капитан 2 ранга [К.Л.] Шведе.

Дополнительно показываю: распоряжения по эскадре о том, как готовить корабли к бою, какое дерево, шлюпки и пр. выбрасывать за борт или убирать вниз, сделано не было, но на «Орле» все лишнее дерево, без которого можно было обойтись, накануне боя, с разрешения командира, было выброшено за борт, а многое другое убрано вниз, под броневую палубу. До 14 мая из боевого запаса снарядов была израсходована только небольшая часть скорострельных пушек – во время Гулльского инцидента.

Капитан 2 ранга [К.Л.] Шведе.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Показания в Следственной Комиссии. – СПб., 1914. – С. 247–265. Подготовка к печати и комментарии Р.В. Кондратенко

Показание мичмана О.А. Щербачева

Щербачев Олег Александрович. Родился 4 мая 1885 г. Произведен в мичманы досрочно, высочайшим приказом от 28 января 1904 г. Назначен на эскадренный броненосец «Орел» вахтенным офицером. В Цусимском бою командовал кормовой 12-дюймовой башней, получил тяжелое ранение. Несмотря на это, по возвращении из японского плена продолжал служить в Балтийском флоте. В 1907 г. стал лейтенантом за отличие в военное время. Совершил заграничные плавания на линейном корабле «Цесаревич» в 1908–1909 гг., участвовал в оказании помощи пострадавшим от землетрясения в Мессине в 1908 г. В 1909 г. зачислен в артиллерийские офицеры 1 разряда. В 1912 г. за отличие произведен в старшие лейтенанты. Поступил на военно-морское отделение Николаевской морской академии, которое окончил в 1914 г после чего назначен на должность старшего офицера линейного корабля «Петропавловск». 1 января 1915 г. за отличие произведен в капитаны 2 ранга, а 29 июня стал командиром канонерской лодки «Храбрый». Скончался в 1928 г.

Около 5 час. утра 14 мая 2-я Тихоокеанская эскадра, под флагом вице-адмирала Рожественского, вступила в Цусимский пролив. Погода была туманная. Густая мгла покрывала горизонт и уменьшала его видимость до 4 миль. Линия горизонта была очень неясная. Ветер был SW 3–4, волнение около 3–4 баллов. Волна была короткая и частая.

Эскадра шла двумя колоннами: правую колонну составляли I и II броненосные отряды, левую – III броненосный и крейсерский отряды. Разведочный отряд шел кабельтовых в 15 впереди эскадры. «Жемчуг» и «Изумруд» – кабельтовых в 15 справа и слева снаружи колонны. Транспорты между колоннами. Плавучие госпитали шли позади кабельтовых в 30, на наружные раковины хвостовых судов. Миноносцы держались у флагманских судов. Расстояние между колоннами было около 8 кабельтовых. Эскадренный ход был 9 узлов.

Около 5 час. утра справа из мглы показался коммерческий пароход, шедший на сближение, догоняя эскадру. Подойдя кабельтовых на 40, он лег на параллельный нам курс, но через несколько минут повернул вправо и скрылся во мгле, флага его разобрать не могли. Ход его был около 16 узлов.

На лентах беспроволочного телеграфа еще с предыдущего дня продолжали получаться радиотелеграммы неприятеля. Мы не мешали, [так как] на это не было приказания адмирала[296]. В радиотелеграммах можно было часто встретить отдельные недлинные сочетания – вероятно, позывные неприятельских судов.

Телеграммы эти начали получаться еще накануне, около полдня, и тогда еще адмирал известил сигналом эскадру, что неприятель нас заметил и что по различным позывным он определяет число переговаривающихся неприятельских разведчиков в 7 судов.

Вечером же 13-го, около 6 час. на моей вахте, адмирал поднял ряд сигналов: «Ожидать ночью повторных минных атак», «Быть в полной готовности к бою», «К рассвету 14-го иметь пары во всех котлах для полного хода», «С 8 час. 14-го поднять стеньговые флаги».

Ночь прошла спокойно. Вся прислуга и офицеры спали у своих мест по расписанию: «Отражение минной атаки», кроме того 1/3 офицеров и 1/6 команды наблюдали за горизонтом посменно.

Около 6 час. 40 мин. 14 мая справа позади траверза из мглы вырисовался силуэт неприятельского крейсера «Идзуми». Он шел параллельным нам курсом. Расстояние, смеренное до него дальномером Барра и Струда, колебалось от 55 до 65 кабельтовых. Он догонял нас, то немного приближаясь, то снова удаляясь.

Около 7 час. по приказанию адмирала, все из правой колонны стали наводить орудия правого борта и 12 [-дюймовые] кормовые башни в «Идзуми». Я, как командир 12 [-дюймовой] кормовой башни на броненосце «Орел», находился в башне. «Идзуми» то вырисовывался из мглы, то снова исчезал. На ленте беспроволочного телеграфа стали получаться длинные телеграммы. Вероятно, «Идзуми» сообщал своим главным силам, что увидел нашу эскадру.

Около 8 час. утра адмирал сигналом приказал разведочному отряду вступить в тыл эскадры, что и было исполнено: «Светлана» – в кильватер транспортам, «Урал» – справа, а «Алмаз» – слева нее. На просьбу «Урала» помешать своим аппаратом переговорам неприятеля, адмирал ответил: «Не мешать».

Строй эскадры тот же, что и в 5 час. утра, только разведочный отряд идет в тылу эскадры и транспорты отстали, так что головной, «Анадырь», идет на траверзе «Орла».

В 9 час. 45 мин. слева из мглы на NW показались неприятельские суда: «Матсушима», «Итсукушима», «Хашидате», «Чин-Иен». Они шли на сближение контркурсами. Адмирал сигналом приказал: «Правой колонне иметь 11 узлов ходу». Левая колонна и транспорты продолжали идти 9-узловым ходом.

В 10 час. 00 мин. неприятельские крейсера последовательно поворачиваются влево (на нас) и ложатся на параллельный, немного расходящийся курс и начинают обгонять нас. Расстояние до них около 70 кабельтовых. У нас пробили боевую тревогу и орудия левого борта и 12 [-дюймовые] носовые башни стали наводить в них, когда их силуэты вырисовались из мглы.

Около 10 час. 50 мин. сигнал адмирала: «С “Суворова” будет сделан выстрел из 12 [-дюймового] орудия по “Идзуми”».

В 10 час. 50 мин. на «Орле» был дан 1 вахте обед и вино. Обедать приказано на своих местах по боевому расписанию. В каждой башне по одному орудию продолжают наводить в неприятеля. Вооружили помпы и стали скатывать палубу[297], чтобы предохранить ее от пожаров.

В это время (10 час. 50 мин.) слева позади траверза, кабельтовых в 70 из мглы показались неприятельские крейсера по типу схожие с «Касаги», «Читозе», «Нитака» и «Цусима»; они шли на сближение, догоняя эскадру.

11 час. 10 мин. Правая колонна, по сигналу адмирала, повернула на 2 румба влево, чтобы выстроиться впереди левой колонны, в одну линию с ней. В это время «Матсушима», «Итсукушима», «Хашидате» и «Чин-Иен» были едва видны во мгле впереди левого траверза, кабельтовых в 80.

«Жемчуг», «Изумруд» и отделение миноносцев стали переходить на правую сторону I броненосного отряда, а II отделение миноносцев выстроилось справа от транспортов.

В 11 час. 15 мин. из левой средней 6 [-дюймовой] башни броненосца «Орел» был произведен нечаянный выстрел по «Касаги», бывшему румба на 3 позади траверза, кабельтовых в 40. «Ослябя» и суда левой колонны тоже открыли огонь. С «Орла» больше выстрелов не было. Неприятель стал отвечать. Перестрелка длилась около 8 минут. С нашей стороны попаданий я не видел, хотя снаряды ложились довольно хорошо. Неприятельские снаряды ложились недолетами и перелетами. Попаданий в нас не было.

Около 11 час. 25 мин. снаряды с пристрелявшегося отряда Небогатова стали ложиться очень близко и неприятельские крейсера, повернув вдруг влево на 8 румб[ов], отошли на 60 кабельтовых и снова выстроились в одной кильватерной колонне на параллельном нам курсе. С нашей стороны огонь был прекращен по сигналу адмирала: «Не бросать даром снарядов».

На «Орле» пробили отбой, и команда продолжала обедать. Приказано было в отдых спать на своих местах по боевому расписанию.

В 11 час. 30 мин. правая колонна по сигналу адмирала стала поворачивать последовательно на 2 румба вправо, вступая таким образом в голову левой колонны.

В 11 час. 30 мин. неприятельские крейсера «Матсушима», «Итсукушима», «Хашидате» и «Чин-Иен» повернули влево и скрылись во мгле.

Неприятельский крейсер «Идзуми» скрылся еще около 11 час., повернув вправо.

В 11 час. 30 мин. строй следующий: I, II, III и крейсерский отряды – в одной кильватерной колонне. «Жемчуг», «Изумруд» и I отделение миноносцев – справа от I броненосного отряда, транспорты справа от крейсерского отряда; справа от транспортов – II отделение миноносцев. Разведчики сзади эскадры, госпитальные суда – в 30 кабельтовых на раковине хвостовых судов.

11 час. 35 мин. – сигнал адмирала: «Иметь 8 узлов ходу».

12 час. 00 мин. – По сигналу адмирала изменили курс и легли на норд-ост 23°.

12 час. 10 мин. – Отряд Дэва («Касаги», «Читозе», «Нитака», «Цусима») переходит впереди эскадры на правую сторону. Увеличили ход до 9 узлов.

В полдень я вступил на вахту вахтенным офицером. Управление шло из боевой рубки. Рулевой валик в ходовую рубку был разобщен, чтобы в случае попадания снаряда в ходовую рубку не прекратилось бы управление кораблем из боевой рубки.

12 час. 20 мин. – Сигнал адмирала: «I и II броненосным отрядам повернуть последовательно на 8 румбов вправо. Иметь 11 узлов ходу». Первый броненосный отряд, следуя движению флагманского корабля «Князь Суворов», стал последовательно поворачивать на 8 румбов вправо.

12 час. 25 мин. – Сигнал адмирала: «II броненосн[ому] отряду отменительный».

12 час. 30 мин. – Сигнал адмирала: «I броненосному отряду повернуть последовательно на 8 румб[ов] влево. (Я настаиваю на «последовательно», [так как] мне еще в плену в Японии пришлось слышать от офицеров штаба адмирала [З.П.] Рожественского, что сигнал был: «Повернуть всем вдруг на 8 R». Между тем, сигнал был именно «последовательно», я это помню хорошо и вот почему: когда сигнал был поднят, то старший штурман, лейтенант [В.А.] Саткевич, разобрав его, доложил командиру. «Александр III» в это время уже катился в кильватер «Суворову», «Бородино» же, положив руля, сразу покатился влево, как при сигнале «вдруг». Видя это, командир крикнул лейтенанту Саткевичу: «Вы ошиблись. Сигнал повернуть вдруг. Лейтенант Славинский, проверьте». Лейтенант [К.П.] Славинский (вахтенный начальник), посмотрев в сигнальную книгу, которую я открыл, сказал командиру: «Никак нет; повернуть последовательно. “Бородино” путает». Я тоже посмотрел в книгу и прочел вслух: «Повернуть последовательно на… румб[ов] влево». В это время «Бородино», оправившись, уже вступал в кильватер «Александру». Вся эта заминка продолжалась не более минуты, но то, что сигнал был именно «последовательно», я помню хорошо).

Около 12 час. 40 мин. – I броненосный отряд выстроился отдельной кильватерной колонной, в расстоянии около 15–20 кабельтовых от левой колонны и лег на прежний курс NO 23°. «Жемчуг», «Изумруд» и I отделение миноносцев, следуя движению I броненосного отряда, тоже повернули вправо и расположились в 4 кабельтовых от I броненосного отряда на правой его стороне.

1 броненосный отряд, «Жемчуг», «Изумруд» и 1 отделение миноносцев продолжают идти 11-узловым ходом. Остальная часть эскадры – 9-узловым.

Около 12 час. 30 мин. – Парусная джонка, шедшая на S, пересекла курс левой колонны в нескольких кабельтовых под носом «Осляби». Последний, по-видимому, опасаясь, что с джонки могут быть подброшены плавучие мины, обошел то место, где джонка пересекла его курс, выйдя влево, и снова лег на прежний курс. Вся левая колонна последовала движению «Осляби».

12 час. 00 мин. – Крейсера Дэва выстроились справа по курсу эскадры в строй фронта и вскоре скрылись во мгле.

1 час 35 мин. – На «Орле» будили команду, дали чай. Погода несколько разъяснилась, временами проглядывало солнце, но густая мгла продолжала покрывать горизонт, временами сгущаясь. Ветер – неровный SW и доходит до 4 баллов. Наши четыре броненосца типа «Бородино» качки почти не испытывают. Остальные суда качает, особенно миноносцы. Последние иногда зарываются в волну.

Неприятельские разведчики скрылись; телеграфирование прекратилось. Очевидно, что с минуты на минуту надо ждать появления главных сил неприятеля. На всех судах орудия наведены в горизонт. Офицеры и сигнальщики стоят с биноклями и трубами.

В 1 час 15 мин. – сигнал с «Сисоя Великого»: «Вижу на норд шесть кораблей».

1 час 20 мин. – Сигнал адмирала: «Иметь 9 узлов ходу». В это время «Орел» пришел на траверз «Осляби». Расстояние между ними около 15 кабельтовых.

От 1 часу 30 мин. – из мглы справа по носу сразу вырисовываются силуэты неприятельских броненосцев. Головным идет «Миказа», за ним «Фуджи», «Шикишима», «Асахи», броненосные крейсера: «Касуга», «Ниссин». Они идут в одной кильватерной колонне, собираясь резать нам нос справа налево. Расстояние до них больше 70 кабельтовых, можно различить их стеньговые и гафельные флаги.

Адмирал поднимает сигнал: «Иметь 11 узлов ходу» и передает семафором по линии: «68 оборотов». На «Орле» бьют боевую тревогу. Слышна тревога и с «Бородина». I броненосный отряд, следуя движению флагманского корабля «Князь Суворов», начинает поворачиваться влево, чтобы выстроиться в одну кильватерную колонну с II и III броненосными отрядами. За неприятельскими броненосцами, в кильватер им, показываются броненосные крейсера: «Ивате», «Идзумо», «Токива», «Асама», «Якумо» и «Адзумо»; они тоже идут в кильватерной колонне, за ними, но дальше от нас, неясно видны силуэты неприятельских легких крейсеров; их много, но из мглы показываются все новые и новые; старшина сигнальщик считает вслух: «Двенадцать, тринадцать, четырнадцать…». Неприятель переходит на нашу левую сторону и ложится на контркурс. Выбегаю из боевой рубки к себе в башню. Старшина продолжает считать: «Восемнадцать, девятнадцать…».

По шканцам несется прислуга в свои башни. Бежит старший офицер, старший артиллерист. Трюмные открывают рожки пожарных труб на верхней палубе. У всех лица озабоченные, радостные. Кругом, на бегу, спрашивают: «Сколько их»? Я отвечаю: «Девятнадцать»! Слышны возгласы: «Ага, ну значит настоящее», «Здорово», «Будет потеха»!

Я вскакиваю в башню, закрывая броневую дверь; вся прислуга на местах; циферблаты боевых указателей еще ничего не показывают. Я приказываю перевести свою 12 [-дюймовую] башню на левый борт, [так как] бой начнется оттуда. Мы приближаемся к «Ослябя», который уменьшил ход, чтобы пропустить нас; на нем подняты шары на «малый ход». Не помню точно на «малый ход» или на «стоп». Что шары были – это верно. Весь левый борт у него в огне; он уже начал бой. Неприятель отвечает. Вокруг него подымаются не всплески, а громадные, черные столбы воды и дыма: неприятельские снаряды рвутся об воду. Мы описываем циркуляцию, и я вижу неприятеля. Броненосцы его последовательно поворачивают влево (на нас) и, следуя в кильватер «Миказе», выстраиваются в одну колонну, ложась на параллельный нам курс. Я смотрю на часы: 1 час 50 мин. (за особую точность часов не ручаюсь, [так как] я свои поставил приблизительно по судовым). На циферблате стрелка начинает двигаться и показывает: «Пристрелка». Впереди слышны выстрелы: наш отряд вступает в бой. Вот и у нас начинается стрельба из левой носовой 6 [-дюймовой] башни. Потом на циферблате стрелки показывают: «54[298] кабельтова, поправка целика – 7». Броненосцы неприятеля начинают обгонять нас. Сперва «Миказа», а потом «Фуджи», «Шикишима» и остальные выходят из угла обстрела моей башни.

Весь огонь неприятеля сосредоточен пока на «Ослябе». У него сбит гафель. Кормовой флаг поднимается на левом ноке грота-рея. Снаряд разрывается о грот-стеньгу, и она, переломившись у марса, падает на левый борт. Неприятель особенно обстреливает нос «Ослябя». Сперва недолет около 1 кабельтова, потом перелет около 1 кабельтова, причем, столб воды при разрыве снаряда об воду подымается куда выше полубака «Ослябя». На сером фоне горизонта такой черный столб должен быть хорошо виден. Потом, через четверть минуты – попадание. Снаряд рвется о легкий борт в скуле «Осляби» ярким огнем и густым кольцом черного дыма. Затем видно, как борт неприятельских судов весь вспыхивает, и полубак «Осляби» окутывается огнем и клубами желто-бурого и черного дыма. Через минуту дым рассеивается, и в борту видны громадные пробоины. И снова перелет, недолет и залп. Через какие-нибудь 10–15 минут после начала боя у «Осляби» не было грот-стеньги; трубы были изрешечены осколками так, что казались не желтыми, а черными. Ходовой мостик над боевой рубкой обит, подобно крыльям опущенного семафора. Койки, которыми он был увешен, горели. В носу зияло не меньше 10–15 громадных пробоин. Палуба тоже в нескольких местах была пробита. Крупный снаряд попал в крышу 10 [-дюймовой] носовой башни и, пробив ее, разорвался внутри. Все три колпака на крыше были вырваны и выкинуты. Через их отверстия в крыше шел густой бурый дым. Башня замолчала. Замолчали и оба 6 [-дюймовых] орудия левого носового каземата. Огонь «Ослябя» стихал. Он кренился на левый борт и садился носом.

В это время (около 2 час. 00 мин.) неприятельская колонна сильно обогнала нас, продолжая идти параллельным курсом. На траверзе «Орла» шел японский броненосный крейсер типа «Иватэ». На циферблатах показано было «групповой огонь», и я вступил под начальство командира 4 группы, 3 артиллерийского офицера, лейтенанта [Г.М.] Рюмина, находившегося в 6 [-дюймовой] левой кормовой пристрелочной башне.

Он мне дал расстояние и поправку целика[299], и я открыл огонь фугасными по крейсеру типа «Иватэ»; по нему стреляла вся 4 группа и 75-мм артиллерия. 2 группа продолжала действовать по «Миказе», который, сильно обогнав нас, был почти на нашу левую скулу. Хотя расстояние до «Иватэ», было от 32 до 36 кабельтовых, но стрелять по нему было очень трудно; все суда неприятеля были сплошь окрашены серовато-оливковым цветом, совершенно сливавшимся с фоном туманного и мглистого горизонта и дымом, стлавшимся по морю. Кроме того, дым из дымовых труб наших кораблей, а также от вспыхивающих на передних мателотах пожаров, заволакивал прицелы и коптил стекла. Наши же суда, выкрашенные в черный цвет с ярко-желтыми трубами, окаймленными черными полосами, должны были очень хорошо проектироваться на сером фоне неба.

Первое время боя циферблаты показывали очень верно – но расстояния стали получаться реже, приходилось самому давать вероятный целик.

Около 2 час. 20 мин. «Ослябя», с совершенно развороченным носом, избитым левым бортом, изрешеченными трубами, пожарами в рострах[300] и на переднем мостике, с почти замолчавшей артиллерией, осыпаемый неприятельскими снарядами, наседая на нас[301], стал выходить из строя вправо. Крен на нем был до 12–15° на левый борт, и носом он сел на клюзы, обнажив подводную часть кормы, так что с носу была видна палуба полуюта через ростры. Почти одновременно с «Ослябя» «Бородино» тоже вышел из строя вправо, на наш правый траверз. Таким образом, «Ослябя», «Бородино» и «Орел» почти состворились. Неприятель сосредоточил страшный огонь на этих трех судах, причем, перелеты по «Орлу» попадали или в «Ослябя» или в «Бородино». Мы отвечали всем левым бортом. «Бородино» стрелял из своей кормовой 12 [-дюймовой] башни через ют «Орла». Я слышал свист его снарядов. «Бородино», оправившись, снова вступил в строй, «Ослябя» же я больше не видел.

Весь огонь неприятельских крейсеров, сосредоточенный до тех пор на «Ослябя», теперь перенесен был на «Орел»; столбы воды от недолетов, обрушиваясь на ют и крышу башни, заливали прицелы и мешали стрелять. Снаряды стали рваться где-то вблизи, не переставая. Крыша башни и мой колпак звенели от сыпавшихся откуда-то осколков, обломков, кусков железа, щепок, исковерканных поручней; с задних мостиков сыпались обгорелые лохматые куски линолеума, летели обрывки фалов, какие-то тряпки. Броненосец трясся и вздрагивал.

По переговорной трубе снизу мне передали: «Не стрелять по судну справа, это «Суворов»«. Я оглянулся; по правому борту, кабельтовых в 10 шел контркурсом «Суворов»; вся его средняя часть над коечными сетками была в огне; дым стлался за ним; крыши кормовой 12 [-дюймовой] башни не было; оттуда шел бурый дым. Трубы его стояли, но задняя сильно наклонилась назад.

В это время мы описывали циркуляцию румбов на 6 вправо (я так сужу по струе за нашей кормой). Вместо «Осляби» в кильватер «Орлу» шел «Сисой Великий»; по нему тоже стреляли, но мало. Весь огонь японских крейсеров был, по-видимому, сосредоточен на «Орле».

Потом я вдруг увидел слева за кормой, совсем близко, в расстоянии одного кабельтова, броненосец «Император Александр III» – я его узнал не сразу. У минных катеров был пожар. В борту зияло несколько пробоин. Краска местами обгорела, и видна была грунтовка суриком. «Александр III» не стрелял; на палубе не видно было ни души. Я мельком на него посмотрел и продолжал стрелять по «Иватэ». В это время он уже был значительно впереди траверза. Броненосцы неприятеля мне совсем не были видны. Потом (около 2 час. 50 мин.) мы начали поворачивать влево, и я потерял «Иватэ» из виду. Но в это время по переговорной трубе из центрального поста было передано: «Бронебойными по “Ниссин”, слева, 27 кабельтовых». Только что успели зарядить орудия, как слева контркурсом показался «Ниссин», за ним «Касуга» и остальные броненосцы неприятеля, только в обратном порядке, т. е. «Миказа» шел хвостовым. Расстояние до них было по траверзу 27–28 кабельтовых. Неприятель развил полную скорострельность – мы отвечали, как могли. За «Миказой» показались броненосные крейсера неприятеля, но тоже в обратном порядке, т. е. «Адзумо» – головным, а «Иватэ» – хвостовым.

Расхождение контркурсами продолжалось не более 5 минут, но за этот промежуток огонь неприятеля достиг наибольшей силы, меткости и скорострельности. Насколько я мог видеть палубу «Орла», она вся была в желтом дыму от рвавшихся снарядов. От адмиральского помещения валил огонь и дым; на шканцах тоже вспыхнул пожар.

Неприятельский снаряд, вероятно, 8 [-дюймового] калибра, разорвался о крышу моей башни под кромкой левой орудийной амбразуры. Силой взрыва броню крыши разорвало по стыку над орудием и опустило двумя углами вниз, ограничив таким образом угол возвышения орудия до 30 кабельтовых. Осколками, залетевшими внутрь башни, сорвало полчерепа [первому номеру] правого орудия и ранило башенного кондуктора, башенного старшину и [четвертого номера] левого орудия. Все они в операционный пункт не пошли и, перевязав себя сами в башне, остались на своих местах. Мне тоже попало два осколка в руку, но настолько маленьких, что даже не нужно было перевязывать. Приборы остались исправными, только перестало действовать приспособление для стрельбы гальваническими трубками, вероятно, перебило где-нибудь провод. В башне ночью при осмотре механизмов было найдено много осколков этого снаряда. Крупные осколки были найдены даже в отделении штурвалов ручного горизонтального вращения (показание гальванера С…[302]). Мы перешли на вытяжные трубки. Вслед за этим снарядом попал, вероятно, 12 [-дюймовый] снаряд в вертикальную броню стола башни справа, но не пробил ее. Башня испытала очень сильное сотрясение, находившиеся в ней с трудом устояли на ногах, предметы посрывались с мест, даже бугеля крепления орудий по-походному вылетели из своих гнезд и упали на пол башни. Несмотря на это, все механизмы остались невредимыми и башня продолжала действовать исправно.

Мы продолжали, разойдясь контргалсами с неприятелем, склоняться вправо, и минут на 5 наступило затишье. Я воспользовался этим временем, чтобы осмотреть механизмы башни; поджали диски трения, в моторах осмотрели реле.

Разойдясь с нами, неприятель снова повернул все вдруг, [так как] я снова увидел слева позади траверза неприятельскую колонну, но в прежнем порядке, т. е. «Миказа» шел головным и «Ниссин» – хвостовым в линии броненосцев. Неприятель нас догонял, открыв снова огонь. Мы стали отвечать, и бой возобновился. Около этого времени между неприятельской и нашей колоннами показался «Князь Суворов». Он шел параллельным нам курсом, в расстоянии 10–15 кабельтовых. Грот-мачты и задней трубы на нем не было. Передняя труба еще стояла, но наклонившись. От носового мостика до кормовой 12 [-дюймовой] башни, под коечными сетками шла непрерывная лента яркого огня. «Суворов» был весь закутан серым, густым дымом. Неприятель, видно, сосредоточил на нем огонь, [так как] вокруг него стали подниматься столбы воды от перелетов и недолетов. Мы повернули немного влево и приблизились к «Суворову», отвечая с возможной энергией на огонь неприятеля. Но именно с возможной энергией, [так как] мне было слышно гораздо менее частую стрельбу наших орудий, сравнительно со стрельбой в начале боя. Видно было, что многие орудия выведены [из строя].

После ограничения угла возвышения левого орудия в моей башне, я хотел сообщить об этом в боевую рубку, но не мог дозваться по переговорной трубе. Потом мне было передано из центрального поста, что в боевой рубке снарядом снесены боевые указатели и приборы управления артиллерийским огнем, разбиты дальномеры и уничтожены все переговорные трубы и что поэтому мне надлежит руководствоваться результатами пристрелки своей групповой башни (т. е. 6 [-дюймовой] кормовой левой).

Стрелки на циферблатах боевых уже перестали показывать; циферблаты попорчены. С 6 [-дюймовой] башней у меня осталось одно средство сообщения – переговорная труба. Но переговорная труба не идет прямо, а разбита на несколько колен, [то есть] башенный командир говорит по трубе в подбашенное отделение; из подбашенного 12 [-дюймового] отделения по другой трубе передают в подбашенное отделение 6 [-дюймовой] башни; из подбашенного отделения 6 [-дюймовой] башни по третьей трубе уже передается командиру группы и обратно.

Но от собственной стрельбы и также разрывов неприятельских снарядов все находящиеся в башнях почти оглохли. У меня лопнула левая барабанная перепонка (это я узнал уж позже от доктора), на правое ухо тоже плохо слышал; в подбашенном отделении стоял грохот от подаваемых снарядов, от выбирания талей и т. д. Результатом всего этого было то, что приказание, передаваемое, например, из 6 [-дюймовой] башни, доходило до меня очень медленно, так как люди на передаче принуждены были переспрашивать по несколько раз. Я сам не сразу мог расслышать, что передавали снизу.

Насколько был велик грохот и шум, видно из того, что уже после 3 часов я не мог передавать по переговорной трубе расстояний и целика своим комендорам – они не слышали. Поэтому приходилось кричать башенному старшине, тот передавал [четвертым номерам], а те уже [вторым номерам] и, наконец, доходило до первых [номеров]. На это тоже терялось время.

Поэтому, когда до меня доходило какое-нибудь расстояние, то оно было уже запоздалым – поэтому приходилось на глаз рассчитывать на сколько оно могло измениться и уже по этому [значению] устанавливать прицел. Пристреливаться же сам, благодаря нескорострельности 12 [-дюймовых] орудий, не мог, хотя прислуга работала идеально, и через 2 минуты мог производиться выстрел. На учениях же редко достигали такой скорости.

Пристрелку приходилось вести только 6 [-дюймовыми] орудиями. В различном качестве снарядов, наших и неприятельских, было наше наибольшее неравенство. Наш фугасный снаряд об воду не рвется, а подымает лишь небольшой, сравнительно, всплеск.

Недолеты наши видны в бинокль с трудом, как в тумане, перелеты же на расстоянии 35–40 кабельтовых за корпусами неприятельских судов невозможно разглядеть. При попадании снаряд пробивает легкий борт, а рвется внутри корабля, и то, если встретит большое сопротивление. Но опять-таки, этого не видно. Таким образом, если после выстрела не видно всплеска воды перед неприятельским судном, то нельзя решить, – попал ли снаряд или дал перелет. Так как неприятель обладал громадным преимуществом в ходе, то пристреливаться, изменяя расстояние и поставив заранее прицел на известную дистанцию, мы не могли.

Неприятель же пристреливался снарядами, снабженными очень чувствительными трубками. При ударе об воду такие снаряды рвутся и подымают столб воды фут в 35–40 (т. е. примерно 11–12 м. – Р.К.). Благодаря газам от взрыва, столбы эти ярко черные. Если такой пристрелочный снаряд разорвется саженях в 10–15 от борта (т. е. примерно в 20–30 м. – Р.К.), то осколки, разлетаясь во все стороны, изрешечивают весь легкий борт дырами с кулак величиной. При перелете же столб от дыма, поднимаясь выше борта корабля и проектируясь на сером мглистом горизонте, должен быть хорошо виден. При попадании же снаряда, хотя бы в легкий, незащищенный борт, он рвется, не проходя его. При взрыве получается громадное ярко-желтое пламя, прекрасно оттеняемое густым кольцом черного дыма. Такое попадание нельзя не заметить даже с 60 кабельтовых.

Кроме того, разорвавшись, неприятельский снаряд вырывает громадный кусок борта, причем края пробоины так исковерканы и изогнуты, что никакого щита пригнать к ним нельзя, и потому заделка пробоин почти немыслима. Наш же снаряд делает в борту отверстие по своему калибру, которое легко заделать. Часто же снаряды, особенно 12 [-дюймовые], проходили корабль насквозь, оставив только по две дырки в 12 [-дюймов] диаметром. Это видели многие пленные офицеры, подобранные японцами после гибели наших судов.

Кроме этих пристрелочных снарядов, у японцев имелись и другие, снаряженные шимозе; они об воду не рвались. Не рвались они и проходя железо в 3/16 [дюйма] (я видел, как снаряд пронизал кормовую адмиральскую рубку и разорвался, пройдя ее, о броню левой кормовой 6 [-дюймовой] башни). Снаряды эти рвались в борту, где толщина, кажется, 5/16 [дюйма][303]. При взрыве они давали ярко-желтый огонь и густой желто-бурый дым. Температура при взрыве их должна была быть ужасающей. Я видел, как после взрыва загоралась краска; о дереве нечего и говорить. Пожары вспыхивали у нас беспрестанно, несмотря на то, что все, что только можно было из деревянных частей убрать, было перед боем содрано и выкинуто. Палуба не загоралась (я, по крайней мере, из своей башни этого не видел), может быть, благодаря противопожарному составу, взятому из Кронштадта и которым ее перед самым боем обильно смочили.

Какую температуру давали эти снаряды при взрыве, можно судить по тому, что когда около 3 час. залетели осколки снаряда в башню, то 2 осколка попали мне в руку. Я осмотрел убитого комендора, заменил его, велел осмотреть орудия и когда убедился в их исправности, то приказал продолжать стрельбу. На это ушло минут 5, не меньше. И только тогда я попробовал вытащить осколки из руки. Вытащив их, я чуть было не обжег пальцы. Они, несмотря на то, что пробыли в мясе больше 5 минут, были так горячи, что рука не терпела. А между тем, каждый из них был не больше ногтя мизинца. Цвет их был желто-красный, как у отожженной стали.

Неприятель понемногу перегонял нас, держась на дистанции от 34 до 40 кабельтовых. Его броненосные крейсера куда-то скрылись: слева шли только броненосцы и «Ниссин» и «Касуга». У неприятеля не было видно никаких повреждений. Трубы и мачты стояли (только на «Миказе» была сбита грот-стеньга). Пожаров на них не было видно.

Около 4 час. я увидел справа кабельтовых в 10–15 от нас наши транспорты и крейсера, сбившиеся в кучу; помню «Камчатку», «Иртыш», «Анадырь», «Светлану», «Донского», «Мономаха». На горизонте справа, параллельным нам курсом, шли броненосные и легкие неприятельские крейсера. Они сильно обстреливали транспорты. По переговорной трубе из центрального поста было передано: «По японской “Авроре”» («Иватэ»). Я перевел башню на правый борт и открыл огонь. Расстояния не помню; кажется, 38 кабельтовых. Наши транспорты и крейсера мешали нам стрелять. В это время у нас играли: «Отражение минной атаки» и по переговорной трубе передали: «12 [-дюймовым] башням продолжать стрелять на правый борт». Справа миноносцев не было видно.

В 4 часа 20 мин. (я посмотрел на часы) по переговорной трубе передали: «На левый борт по броненосцам». Я перевел башню. Слева, кабельтовых в 10, параллельным нам курсом шел «Суворов», или, вернее, развалины его. Труб и мачт у него не было. От носовой 12 [-дюймовой] башни вплоть до самой кормы шел сплошной пояс огня и дыма. Из борта вырывались тоже огненные языки. Он не стрелял. Кабельтовых же в 35 шли броненосцы неприятеля параллельным нам курсом.

Я успел сделать лишь 1 или 2 выстрела, как вдруг увидал на крыше башни, через прорезь колпака, справа, страшно яркий огонь. Я не успел сообразить, в чем дело, только инстинктивно зажмурил глаза и почувствовал, что лечу куда-то.

Когда очнулся, то сидел на полу башни, и меня сзади кто-то держал под мышки. Я услышал голос своего башенного старшины: «Убит в голову», – я спросил кто, на это он, мне ответил: «Вы, ваше благородие». Все лицо было у меня в крови; кровь шла в рот и мешала говорить. Я ощупал себя. Правый глаз не видел – я всунул туда палец – мокро и боли нет. В переносице была дыра, в которую свободно засунул палец. Кровь через эту рану шла в громадном количестве в рот. Кое-как обернул голову кителем. Так как командовать больше не мог, то приказал артиллерийскому кондуктору, Расторгуеву, стать на мое место и продолжать стрельбу. Спросил, ранен ли еще кто-нибудь и целы ли орудия. Мне ответили, что никто не ранен и башня в исправности. Сам же я уселся на прибойник и, приоткрыв рукой левый глаз, стал смотреть за заряжанием и подачей.

Сколько времени я так сидел – сказать не могу; постепенно я начал терять сознание, в левом глазу началась страшная боль, я его мог только минутами приоткрывать, выстрелы моих орудий стали глуше и я, наконец, свалился с прибойника.

Вероятно, потерял я сознание от потери крови, [так как] у меня за правым ухом была перебита жила, и я тогда этого не заметил.

Очнулся я, когда меня стали вытаскивать из башни. Я слышал голос лейтенанта [С.Я.] Павлинова, спрашивавшего, как башня, и что со мной. Глаз я открыть не мог. Меня довели до операционного пункта. Там мне забинтовали всю голову и положили.

Пункт был переполнен. Это я мог заметить из того, что мы лежали очень тесно. Я не мог пошевельнуться, чтобы не задеть лейтенанта [А.В.] Гирса или мичмана [А.Д.] Бубнова. Кругом слышались стоны и крики. Наверху, почти не переставая, рвались снаряды. Слышен был страшный звон и грохот. То и дело слышны были крики: «Пожар у вентиляторов», «Пожар на шканцах», «Пожар у буфета» и т. д.

Вот все, что могу показать о Цусимском бое. Считаю необходимым оговориться, что, не зная точно вопросов, на которые именно надо было отвечать, я, может быть, многое пропустил и, наоборот, многое излагал слишком подробно.

Чертежи, при сем представляемые[304], составлены были мною во время пребывания в плену в Японии, частью по собственной памяти, и большей частью по указаниям участников боя – как офицеров с разных судов, так и нижних чинов различных специальностей[305].

Если эти чертежи перенести на карту, то они окажутся вполне правдоподобными. Действительно: до 3 час. неприятель отжимал нас вправо к юго-востоку. После же 4 час., когда мы стали склоняться на S, справа от нас очутились неприятельские броненосные крейсера, отжавшие нас на ост. Слева же шли броненосцы неприятеля, не давая нам уйти на норд, т. е. неприятельская эскадра вела с двух сторон нашу, направляя ее на батареи о-ва Окиносима, которого мы во мгле не могли различить.

Около 5 час. дня мы были, действительно, под огнем батарей этого острова, но успели скоро выйти из сферы огня.

Подведя нас к Окиносиме, неприятель на время скрылся, зайдя за этот остров, и только около 6-ти час. возобновился бой.

Мичман [О.А.] Щербачев 4-й. 1-го мая 1906 года.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Донесения и описания участников боя. – СПб., 1912. – С. 62–78. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии Р.В. Кондратенко

Показание лейтенанта К.П. Славинского

Славинский Константин Петрович. Родился 26 мая 1880 г. Окончил Морской кадетский корпус с чином мичмана 14 сентября 1899 г. В 1900 г. совершил плавание в Тихий океан на миноносце № 203, затем плавал в дальневосточных водах на кораблях Эскадры Тихого океана по 1903 г. Участвовал в подавлении «боксерского» восстания в Китае. 6 декабря 1903 г. произведен в лейтенанты. С 26 июля вахтенный начальник «Орла». В Цусимском бою поначалу фактически командовал левой носовой 6-дюймовой башней броненосца\ был тяжело ранен. По возвращении из японского плена служил младшим, а с 30 мая 1911 г. – старшим адъютантом Главного морского штаба. 27 февраля 1912 г. переведен в береговой состав. 25 марта того же года произведен в капитаны 2 ранга берегового состава. 30 июля 1915 г. «за отлично-ревностную службу» произведен в капитаны 1 ранга. С 5 марта 1917 г. исправлял должность начальника походного штаба морского министра 27 декабря уволен в отставку по болезни, лечился в Финляндии. Возвратился в Советскую Россию. С 27 февраля 1918 по 1 января 1919 г. служил в морском отделе Центрального народно-промышленного комитета при ВСНХ. До 26 мая 1919 г. являлся управляющим Морским отделом Главного управления кораблестроения. Затем был арестован, направлен в Ново-Песковский лагерь в Москве, освобожден в феврале 1920 г. Несколько месяцев служил членом Особой комиссии по организации снабжения Волжско-Каспийской военной флотилии, но 22 июня 1920 г. вновь арестован. Дальнейшая судьба его пока не вполне известна. По некоторым данным, работал начальником канцелярии «Судоверфи». В 1930–1940 гг. находился в заключении, трудился на строительстве Беломоро-Балтийского канала, освобожден 31 января 1940 г. Умер, по одним данным, в 1942, по другим в 1943 или 1944 г.

Публикуемые показания были даны лейтенантом К.П. Славинским «Следственной комиссии по делу о сдаче 15 мая 1905 года [306] неприятелю эскадренных броненосцев “Орел” и “Император Николай I” и броненосцев береговой обороны “Генерал-Адмирал Апраксин” и “Адмирал Сенявин” под общей командой бывшего контр-адмирала Небогатова», под председательством вице-адмирала Я.А. Гильтебрандта, 25 марта 1906 года в зале Адмиралтейств-совета в Главном Адмиралтействе.

13 мая. С 8 час. утра эскадра занималась эволюциями. В полдень φ = 32°40′ N и λ =126°33′ О[307]. В 12 час. 15 мин. с «Николая I» сигнал: «Неприятель производит сигнализацию телеграфом без проводов». 1 час 5 мин. с «Суворова» сигнал: «Неприятельские разведчики видят наш дым и много телеграфируют между собою». С 2 час. 30 мин. до 4 час. эскадра занималась эволюциями. В 4 часа я принял вахту: ветер SW 4–5 бал [лов], [температура] воздуха +18°, ясно. По окончании эволюций эскадра построилась в походный строй.

4 часа 15 мин. С «Суворова» сигнал: «Анадырь», если так пойдете, то будете отрезаны в Корейском проливе». С 4 час. 30 мин. до 5 час. 30 мин. с «Суворова» сигналы: «Приготовиться к бою». «Завтра с подъемом флага поднять стеньговые флаги». «По телеграфным знакам вижу, что возле нас переговариваются 7 неприятельских кораблей». «Завтра с рассветом иметь пары в котлах разведенными для полного хода». В 6 часов показан курс NO 60°. С 8 час. [вечера] до 12^1/2 час. ночи стоял я дополнительную вахту, наблюдая за горизонтом. Телеграфные знаки японских депеш продолжали получаться почти все время на нашем телеграфе. Мне, как знающему японский язык, было предложено командиром разобрать телеграммы, но переведя телеграфные знаки, я не мог получить ни одного слова – очевидно, телеграммы были шифрованы. За свою дополнительную вахту я ничего подозрительного на горизонте не заметил.

14 мая. Около 7 час. утра вестовой разбудил меня, доложив, что появился неприятельский разведчик. Я тотчас же вышел наверх. Погода была пасмурная, носился туман, холодно, состояние моря 4 балла. Справа, немного позади [траверза] заметил я кабельтовых в 50 силуэт крейсера, похожий на «Идзуми». Он шел одним курсом с нами и по временам скрывался в тумане.

Около 8 час. утра семафором по линии передано с «Суворова»: «Адмирал намерен произвести выстрел из кормовой 12 [-дюймовой] башни по неприятельскому разведчику, прочим судам не стрелять». Наши орудия были заряжены фугасными снарядами. Артиллерия правого борта занималась наводкой по «Идзуми». В 8 час. утра разведочный отряд: «Светлана», «Урал», «Алмаз» – был послан в арьергард. Около половины девятого утра «Урал» сигналом просил разрешения адмирала помешать телеграфировать японским разведчикам, но на «Суворове» было поднято в ответ: «Не мешать».

Около 9^1/2 час. утра слева почти по [траверзу] из мглы показались силуэты 4 судов, идущих одним курсом с нами. По-видимому, это были: «Итсакушима», «Матсушима», «Хашидате» и «Чин-Иен». По сигналу с «Суворова» – I и II броненосные отряды увеличили ход до 11 узлов и стали обгонять остальные суда эскадры, продолжавшие идти прежним 9-узловым ходом. Показавшиеся слева японские старые крейсера вскоре скрылись за мглой совершенно, а позади нашего [траверза], опять-таки, слева, но значительно ближе их, показался отряд крейсеров: «Читозе», «Касаги», «Нитака», «Цусима». Он шел большим ходом и быстро догонял нас. У нас пробили боевую тревогу.

Справа, по курсу эскадры, показался пароход. «Жемчуг» вышел к нему навстречу и отогнал прочь холостым выстрелом. Возвращаясь в строй, он поднял сигнал: «Пароход японский». 10 час. 30 мин. командир приказал дать команде обедать у орудий. 11 час. по сигналу с «Суворова» I и II броненосные отряды повернули на 2 румба влево.

Около 11 час. 15 мин. произошел нечаянный выстрел из левой средней 6 [-дюймовой] башни. Комендор наводил орудие на японский крейсер «Читозе» и нажал спусковой механизм, забыв, что он стоит на «товсь». Больше от нас выстрелов не было, но шедшие за нами суда открыли тотчас же огонь по крейсерам. Особенную интенсивность огня развили броненосцы береговой обороны. Неприятельские крейсера стали отвечать, но тотчас же повернули вдруг влево и скоро скрылись в тумане. Перестрелка продолжалась всего 8–10 мин. С «Суворова» был поднят сигнал: «Не бросать даром снаряды».

В 11 час. 30 мин. с «Суворова» сигнал: «Иметь 8 узлов ходу». «I и II броненосным отрядам повернуть на 2 румба вправо все вдруг». Эскадра выстроилась в одну кильватерную колонну, имея транспорты сзади, а «Жемчуг», «Изумруд» и миноносцы справа. Пробили отбой и команде разрешили спать у орудий.

В 12 час. показан курс NO 23°. Я вступил на вахту, имея вахтенным офицером мичмана [О.А.] Щербачева. 12 час. 20 мин. с «Суворова» сигнал: «I и II броненосным отрядам иметь 11 узлов ходу, повернуть последовательно на 8 румбов вправо». Минут через 5 с «Суворова»: «II броненосному отряду (Ф) курс NO 23°». Как только I броненосный отряд повернул последовательно на 8 румбов вправо, с «Суворова» сигнал: «I броненосному отряду повернуть последовательно на 8 румбов влево».

Ввиду того, что, сознавая силу нашего носового огня, командир предполагал, что адмирал хочет построить строй фронта, он этому сигналу не поверил. Тогда я лично разобрал флаги, посмотрел в книге и доложил командиру, что сигнал разобран правильно. Кроме мичмана [О.А.] Щербачева, тот же сигнал разбирали старший штурман[308] и сигнальный старшина, доложившие то же самое. В разборе сигнала ошибки быть не могло. Между тем, «Бородино» по спуске сигнала сразу кинулся влево, положив руля на борт, но потом отвел и делал построение последовательно.

В 12 час. 45 мин. эскадра очутилась в строе двух кильватерных колонн, причем, «Орел» находился на [траверзе] «Ослябя» в 14 кабельтовых. По сигналу адмирала эскадренный ход 9 узлов. В это время курс эскадры слева перерезали 2 парусных джонки, прошедших под носом «Ослябя» и затем у нас под кормой. «Ослябя» положил руля, склонился влево и обошел то место, по которому прошли джонки курс эскадры, опасаясь, очевидно, плавучих мин, а затем лег на старый курс. Его примеру последовала вся левая колонна. 1 час разбудили команду, дали чай. 1 час 15 мин. С «Сисоя» сигнал: «Вижу на N 6 кораблей».

1 час 25 мин. из мглы справа по носу вырисовались силуэты главных сил неприятеля, шедших в кильватерной колонне на пересечку нашего курса большим ходом. Головным шел «Миказа», за ним я увидел «Шикишима», «Асахи», «Фуджи», и далее бронированные и бронепалубные крейсера – всего я насчитал 19 больших судов.

На «Суворове» сигнал: «I броненосному отряду иметь ходу 11 узлов» и передано семафором по линии: «Иметь 68 оборотов».

I броненосный отряд повернул вдруг на 4 румба влево и пошел ко второму отряду, чтобы занять место в голове кильватерной колонны. По приказанию командира броненосца я пробил боевую тревогу, сдал вахту старшему штурману лейтенанту [В.А.] Саткевичу и спустился с мостика в свою башню.

По боевому расписанию я находился в так называемой «пристрелочной», левой носовой 6 [-дюймовой] башне броненосца, командуя левой носовой группой, в состав которой входили: 12 [-дюймовая] носовая, 6 [-дюймовая] левая средняя, 6 [-дюймовая] левая носовая башни, носовой каземат и вся 75-мм батарея левого борта. Из башни я заметил уже кильватерную колонну неприятельских судов из 4 броненосцев и 8 бронированных крейсеров, перешедшую на нашу левую сторону, поворачивавшую на 10 румбов, чтобы идти параллельным курсом с нами и открывшую огонь по «Ослябя». «Ослябя» отвечал неприятелю, «Суворов» также, мы же молчали за дальностью расстояния.

Я заметил, что «Ослябя» и шедшие за ним суда уменьшили ход до малого, чтобы пропустить нас, и склонились немного вправо, чтобы скорее вступить нам в кильватер. Когда мы вступили в строй, т. е. заняли место впереди «Ослябя», то он уже имел пробоины в носовой части и сбитый гафель.

В 1 час 40 мин. попол[удни], согласно полученному по боевому указателю приказанию из боевой рубки, я открыл пристрелку чугунными снарядами по головному флагманскому броненосцу «Миказа» с расстояния 57 кабельтовов. После сделанных трех выстрелов пришлось отказаться от пристрелки, ввиду полной невозможности наблюдать падение своих снарядов в массе всплесков, временами совсем закрывавших «Миказу» от наших глаз. Согласно приказу адмирала, подтвержденному при встрече с неприятелем цифрой (1) один, наш отряд целиком стрелял исключительно по «Миказе». Был открыт беглый огонь по тому же «Миказе» фугасными снарядами, пользуясь расстоянием, получаемым от дальномерной станции.

В то же время и огонь японцев стал действителен для броненосца: около 2 час. был убит на месте снарядом, разорвавшимся в каземате, командир носового каземата мичман [А.П.] Щупинский, входивший в состав моей группы. На его место был послан артиллерийский кондуктор 12 [-дюймовой] носовой башни – Расторгуев, но ему не пришлось командовать плутонгом, так как там все орудия оказались сбитыми, а прислуга выбывшей из строя.

Вскоре после этого мною лично были замечены попадания в броню ниже ватерлинии: одно против моей башни, причем, столб воды залил всю башню, другое против левого гальюна. В дуло левого орудия башни попало несколько мелких осколков, беспрерывно сыпавшихся отовсюду на манер настоящего града, и заклинило в нем снаряд во время заряжания настолько сильно, что не представлялось возможным ни закрыть замок до места, ни выбить обратно снаряд. Орудие вышло из строя минут на 20, пока, наконец, удалось дослать снаряд до места и произнести выстрел. В вертикальную броню стола башни к тому времени было 2 попадания фугасными снарядами, по видимости 6 [-дюймового] калибра, не причинивших вреда для управления башнею.

Около 2^1/2 час. из боевой рубки было передано: «Начать пристрелку по японскому крейсеру на [траверзе], похожему на нашу “Аврору”». Это был бронированный крейсер 1  класса «Иватэ». В него никто не стрелял, и падение наших снарядов было прекрасно видно. Первый выстрел на 30 кабельтов – недолет, второй – 35 [кабельтовых] перелет, третий – 32 [кабельтова] попадание под боевую рубку, давшее при взрыве большой буро-желтый столб дыма. Расстояние 32 кабельтова и целик 32 (8)[309] были мною переданы во все плутонги моей группы, и по крейсеру был открыт беглый огонь, причинивший, по-видимому, ему большие повреждения и заставивший его сейчас же изменить расстояние выходом из строя кильватера влево. По словам капитана 2 ранга [Н.Н.] Коломейцева, видавшего «Иватэ» в Сасебо через несколько дней после боя, на нем был сильно обит правый борт и сбита носовая башня.

Около 3 час. попол[удни] почувствовал я сильный удар в башню, глаза были ослеплены взрывом на крыше, я был сброшен с командной площадки и потерял сознание. Придя в себя, увидел, что лежу на полу башни, кругом кровь, струя которой течет со лба, комендоры стараются поднять меня и спорят, убит ли я или только ранен. Запретив им провожать меня, я с помощью носильщиков добрался до операционного пункта, где мне была сделана перевязка двух глубоких ран головы и выбитого левого глаза, после чего я был положен в помещение перед операционным пунктом, где от сильной боли опять лишился сознания.

Пришел в себя от звуков сигнала: «Отражение минной атаки». Попробовал встать на ноги и оказалось, что ходить могу, хотя голова кружится, оставшийся целым правый глаз сильно режет и смотреть им больно. Желая вернуться на свое место, стал подыматься по трапу, но меня заметил тут старший доктор [Г.А.] Макаров и, схватив за китель, сказал: «Куда вы идете? Вы сейчас опять свалитесь, лежите здесь, санитары, возьмите его», – и сколько я ни просил отпустить меня наверх, он идти не позволил и уложил меня уже в самом операционном пункте.

В это время принесли новых раненых, доктора ими занялись, а я воспользовался этим и потихоньку ушел по трапу на верхнюю жилую палубу. В помещении церкви увидал все разрушенным, изломанным и исковерканным, на палубе была вода дюймов на 6, кран пожарной трубы открыт, кругом команды не было видно, лежало лишь несколько трупов. Я попробовал руками закрыть кран, но не мог, пройдя дальше, заметил боцмана Воеводина и ему приказал закрыть кран, что и было исполнено. Перед носовым люком заметил пожар: горели пластыря над люком и защита элеваторов в палубе, сделанная из коек и угольных мешков. Несколько человек трюмно-пожарного дивизиона бегали, отыскивая шланги. Я остался на месте пожара, и вскоре он был потушен.

Поднявшись на верхнюю палубу, нашел свою башню совершенно сбитою: броневая дверь отдраена, внутри лужи крови, один труп, станина левого орудия разбита, командирский колпак разрушен, носовая плита дала три трещины, сорвана со всех болтов и едва держится на кромке стола, вся башня видимо (заметно. – Р.К.) перекошена на катках и наклонена назад, палуба около нее совершенно разворочена.

Вспомнив, что я видел командира кормовой группы, мичмана [А.Д.] Бубнова, раненым в операционном посту, пошел заменить его. Идти по палубе было очень трудно: всюду массы лома железа, снастей, поручней и т. п. Бой шел с левого борта. На палубе никого не встретил. Пройдя на шканцы, подошел к левой башне и стал ее отдраивать. Башня стреляла. Когда я приоткрыл дверь, то услышал голос лейтенанта [Г.М.] Рюмина: «Кто там лезет, что надо»?

Увидав, что место уже занято (как потом оказалось, я спутал башни и попал вместо правой в левую, правая же кормовая башня мичмана Бубнова была в это время заклинена и не стреляла), я решил отправиться в боевую рубку, что оказалось делом не легким, [так как] все трапы были уничтожены, остался правый средний, по которому я поднялся на средний мостик и через ростры перебрался к боевой рубке. По дороге заметил всюду страшный беспорядок: все было разрушено, избито, искалечено; валялись куски шлюпок, обломки 47-мм пушек, обрывки такелажа и труббакштагов[310] и т. и. Барказы и катера были избиты осколками, но стояли на блоках, чехлы на них тлелись.

В рубке увидел старшего офицера, капитана 2 ранга [К.Л.] Шведе, раненого в лицо, и лейтенанта [Ф.П.] Шамшева, командовавшего боем; он был видимо ранен, стоял согнувшись и держался обеими руками за живот, из которого текла кровь. Кроме них в рубке находились 2 рулевых с окровавленными лицами, один матрос у доски с переговорными трубами, а на палубе валялись обломки приборов, лежало несколько трупов, и вся она была залита кровью.

Впереди нас, кабельтовых в двух, шел «Бородино», на палубе его были видны небольшие пожары. «Суворова» и «Александра III» не было видно. Как раз в это время «Бородино» циркулировал влево, и я видел, как громадная волна через кормовые полупортики вкатилась внутрь броненосца. Лейтенант [Ф.П.] Шамшев также заметил это и отдал приказание задраить кормовой каземат и левую батарею. Неприятеля я разглядеть не мог, [так как] глаз очень резало от света.

Явившись лейтенанту [Ф.П.] Шамшеву, я доложил, что башня моя совершенно сбита, и я прошу дать мне новое назначение. В это время ему доложили о пожаре на шканцах. Лейтенант [Ф.П.] Шамшев приказал мне заняться его тушением. При выходе моем из боевой рубки, около нее на мостике разорвался снаряд, произведший пожар между систернами пресной воды и шлюпками, который, однако, вскоре был потушен, после чего я отправился на шканцы: встретив по дороге лейтенанта [Л.В.] Ларионова, возвращающегося с перевязки.

Придя на шканцы, занялся тушением коечных сеток и угольных мешков, дававших массу густого, чрезвычайно едкого дыма, сильно мешавшего действию кормовых башен и затруднявшего само тушение. Когда пожар уже был почти потушен, над головой моей, вероятно, в минных катерах, разорвался снаряд крупного калибра, я почувствовал удар в голову, сорвавший повязку, и потерял сознание.

Пришел в себя в операционном пункте, оба глаза забинтованы, сильнейшая боль в левом виске. Спрашиваю, как время, говорят, что уже 7 часов. Бой продолжается, и слышны частые попадания в броненосец. Особенно чувствительны были два, почти один за другим, удара в броню против операционного пункта. Очевидно, оба снаряда были 12 [-дюймового] калибра, [так как] от их ударов броненосец бросался в сторону, и электричество гасло. Вдруг, послышался сильный взрыв над самым люком операционного пункта; полетели со звоном и грохотом обломки чего-то, слышу голос старшего доктора: «Успокойтесь, ребята, успокойтесь, ничего особенного».

Чувствую, как в горло лезут клубы какого-то едкого дыма, дышать не могу, голова кружится, теряю сознание. Как оказалось впоследствии, это был взрыв 6 [-дюймового] снаряда прямо над люком операционного пункта, всосавшего своими вентиляторами все клубы шимозе, вследствие чего многие раненые получили легкое отравление и потеряли сознание.

Ночью несколько раз приходил в сознание и тогда слышал, орудийные выстрелы с броненосца. Несмотря на положенную повязку на оба глаза, электрический свет так раздражал их, что пришлось закрыть мне лицо толстой синей бумагой. Утром услышал орудийные выстрелы с броненосца, которые вскоре прекратились.

В операционном пункте все было тихо, очевидно, медицинский персонал ушел куда-то. Слышались голоса раненых, спрашивавших, в чем дело. Хотел подняться на ноги, но не мог от страшной слабости и боли в голове. Сколько прошло времени – не знаю. Вдруг, слышу голос фельдшера: «Ваше благородие, мы сдались, поднят японский флаг, не угодно ли чайку с ромом». «Не может быть», – ответил я; лежавший около мичман [А.Д.] Бубнов зарыдал.

Известие это на меня так подействовало, что я вскочил на ноги, сорвал повязку с правого глаза, выпил кружку чая пополам с ромом, что сразу придало мне силы, и с помощью какого-то матроса поднялся на жилую палубу. На ней было воды около фута. Здесь силы опять меня оставили, дальше идти не мог, голова кружилась и страшно ныла, не раненый правый глаз ничего не видел; я сел на обломки. Вскоре пришел старший доктор, который приказал санитарам отвести меня и всех раненых офицеров в левый верхний лазарет, сказав, что броненосец сдался, и на судно едут японцы.

В лазарете меня положили на койку, наложили повязку, сорванную мною с головы. После чего я опять потерял сознание. По приходе в порт Майдзура, я на носилках был доставлен в госпиталь, где у меня найдены следующие раны: 3 раны в голову, из которых вынуты были осколки и кусок лобной кости; потеря левого глаза, пробитого двумя осколками, трещина виска, контузия верхней части головы и много мелких ран в мягкие части лица и правой стороны шеи. Броненосца при съезде с него я не видел, так как оба глаза были забинтованы.

Лейтенант [К.П.] Славинский. 25 марта 1906 года.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Донесения и описания участников боя. – СПб., 1912. – С. 54–62. Подготовка к печати, биографическая справка и примечания Р.В. Кондратенко

Цусимский бой. Записки лейтенанта [Л.В.] Ларионова

Ларионов Леонид Васильевич (1882–1942). Родился 10 июля 1882 г. Окончил Морской кадетский корпус с чином мичмана 6 мая 1901 г. В 1902–1904 гг. совершил заграничное плавание на минном крейсере «Абрек». Младший штурманский офицер «Орла». 17 апреля 1905 г. произведен в лейтенанты. В Цусимском бою получил тяжелое ранение. По окончании войны длительное время лечился от ран, служил в Ученом отделе Главного морского штаба, разбирая документы Русско-японской войны. С 10 апреля 1911 г. старший лейтенант. 6 декабря 1913 г. за отличие произведен в капитаны 2 ранга. С 1913 г. старший офицер на яхте морского министра «Нева», с 1914 г. командовал яхтой и состоял при министре, адмирале И.К. Григоровиче для особых поручений. 5 декабря 1916 г. произведен в капитаны 1 ранга. После революции остался в Советской России. В 1921 г. уволен с военной службы, трудился в различных гражданских учреждениях. В середине 1930-х гг., как бывший офицер, лишился работы, с трудом находил средства к существованию. В 1937 г. принят на службу научным сотрудником в Центральный военно-морской музей, с 1939 г. – ученый секретарь музея. В 1942 г. скончался от истощения в блокадном Ленинграде.

14 мая.

С 8 час. вечера до 10 час. вечера 13 мая и с 11 час. 13 мая до 4 час. ночи 14 мая я стоял штурманскую вахту на верхнем переднем мостики и за это время никто на броненосце не видел на горизонте ничего подозрительного. Всю эту ночь, кроме прислуги у дежурных орудий, увеличенного числа сигнальщиков, людей на салингах, наблюдали за горизонтом: на переднем мостике – вахтенный начальник, вахтенный мичман, старший или младший штурман; командир всю ночь простоял на мостике, не заходя в рубку; на заднем мостике дежурили два офицера; старший минный офицер бывал то на переднем мостике, то на заднем; старший офицер обходил все время броненосец, и кроме того, еще один офицер проверял все время прислугу у орудий.

В 4 час. ночи меня сменил старший штурман, и я лег спать в штурманской рубке; офицеры наши спали всю ночь эту одетыми.

В 7 час. утра я вышел на мостик. Погода была пасмурная, в воздухе было масса влаги, температура стояла низкая. Состояние моря было свежее.

Как только я вышел на верх, мне было указано на неизвестное военное судно, крейсерского образования, которое, идя нашим курсом, то скрывалось в тумане, но неясно в нем вырисовывалось чего оно достигало благодаря своей окраске и легкости мачт. Я тотчас же постарался смерить до него расстояние по Барр-Струду[311], оно колебалось от 55 до 65 кабельтовых, точно не помню, но когда я об измеренном расстоянии доложил старшему артиллерийскому офицеру, то он сказал, что крейсер вне выстрелов. Конечно, общее мнение было, что это неприятельский разведчик (по рапорту Того «Идзуми») и все высказывали удивление его нахальству и крайнему равнодушию со стороны нашей эскадры.

Сдавая, затем, вахту, старший штурман передал мне, что утром на рассвете, около 5 час., он видел какой-то пароход (по рапорту Того «Shinano Маш», а разведчик появился только что, и все время телеграфирует. Между 8 и 9 час. утра «Урал» сигналом просил разрешения у адмирала[312] помешать неприятелю телеграфировать, на что получил ответ: «Не мешать». В 8 час. разведочный отряд был послан в арьергард.

Около 10 час. утра эскадра стала перестраиваться в одну кильватерную колонну, транспорты и разведчики сзади, «Жемчуг», «Изумруд» и миноносцы справа. Около 10 час. появились слева «Чин-Иен», «Матсушима», «Ицукушима», «Хашидате», но тотчас повернули влево и быстро скрылись в тумане. С появлением их пробили боевую тревогу и, как только они скрылись, пробили отбой.

В 10 час. 20 мин. появились слева, позади траверза, [румба] на 3–4, в расстоянии около 50 каб. «Читозе», «Касаги», «Нитика» и «Чушима»[313].

Была вторично пробита боевая тревога и произошел нечаянный выстрел из средней левой 6-[дюймовой] башни, это был первый выстрел с эскадры, о чем и было сообщено адмиралу семафором. Больше выстрелов от нас не было, но вслед за нами открыли огонь сзади идущие суда, и особенную интенсивность огня развели «Апраксин», «Сенявин» и «Ушаков».

Японские крейсера ответили несколькими выстрелами, причем, один снаряд упал впереди носа броненосца, а два или три разорвались об воду, против батареи. Адмирал [З.П.] Рожественский тотчас же поднял сигнал: «[Не] бросайте даром снаряды». Между тем, в 10 час. 30 мин. неприятельские крейсера повернули влево и скрылись в тумане.

В 12 час. показан курс NO 23° истинный. В 12 час. 30 мин. был сигнал адмирала Рожественского: «Первому отряду броненосцев повернуть вправо на 8 [румбов] последовательно»[314]. Ход был 9 узлов. «Ослябя» с своей колонной продолжал идти по курсу.

Когда эта эволюция была исполнена, был сигнал адмирала Рожественского: «Первому отряду броненосцев повернуть влево на 8 [румбов] последовательно». По исполнении получился строй двух кильватерных колонн, причем «Орел» приходился почти на траверзе «Нахимова». Тотчас уже был сигнал первому отряду броненосцев иметь 11 узлов ходу, а «Ослябя» продолжать вести свою колонну 9-узловым ходом.

Когда «Орел» подходил к траверзу «Ослябя», у него слева под кормой прошла парусная джонка. На траверз «Ослябя», «Орел» пришел в 1 час. 18 мин, в тот момент показались главные неприятельские силы, которые как бы резали курс нашей эскадры под углом в 2 или 3 [румба]. С разрешения командира я послал марсовых прибить стеньговые флаги. Об исполнении они мне доложили.

Увидя неприятеля, адмирал [З.П.] Рожественский на «Суворове», без сигнала, стал склоняться влево и за ним последовательно делали то же броненосцы 1 отряда, чтобы вступить в одну колонну с «Ослябя». А «Ослябя» для ускорения маневра повернул слегка вправо, причем уменьшил ход, так что судам его колонны пришлось стопорить машины. Получилась дуга вогнутостью к неприятелю, который в это время поворачивал последовательно на 12 [румбов], ложась на непараллельный курс со 2-й эскадрой флота Тихого океана. Главные силы Того состояли из 4-х броненосцев «Микаса», «Асахи», «Шикисима», «Фудзи»; к броненосцам же были прикомандированы броненосные крейсера «Ниссин» и «Касуга», затем шел отряд броненосных крейсеров «Асамо», «Идзумо», «Такива», «Ивате», «Адзумо», «Якумо».

Когда первые шесть кораблей адмирала Того уже легли на курс, параллельный нашей эскадры, то первые два корабля, держась немного впереди «Суворова», открыли по последнему огонь, а 4 остальные и следующие, оканчивавшие циркуляцию, сосредоточивали огонь по «Ослябя», как по ближайшему из 5 лучших судов [З.П.] Рожественского. В частности же японцы, отдельными кораблями, стреляли по «Александру III», «Бородино» и «Орлу».

С момента появления неприятеля, я находился в боевой рубке, при исполнении обязанностей младшего штурмана и дальномерного офицера. «Суворов» открыл огонь первым, за ним «Александр» и «Бородино», но «Орел» не стрелял ввиду дальности расстояния. В 1 час 40 мин. дня «Орел» открыл огонь, начав с пристрелки из левой 6-[дюймовой] башни чугунными снарядами по головному, флагманскому кораблю японцев «Миказа», согласно приказанию адмирала Рожественского, выраженному тем, что на передней мачте «Суворова» была поднята цифра «1 «, как ранее по приказу адмирала было условлено.

Из 6-[дюймовой] башни было сделано 3 пристрелочных выстрела, но корректование стрельбы, по словам старшего артиллерийского офицера, было невозможно, вследствие того, что падение своих снарядов в массе всплесков нельзя было различить. Но надо отметить тот факт, что среди всплесков группировавшихся около «Миказа», во время пристрелочных выстрелов, не было замечено уклонных всплесков вправо или влево от «Миказа», почему можно заключить о приблизительной правильности целика. Видя тщетность корректирования, артиллерийский офицер, давая расстояние по Б-С[315], перешел на групповый огонь по «Миказа», мотивом к этому еще то, что «Миказа» находился в обстреле не всех орудий «Орла», как по углу, так и по расстоянию. Расстояния менее 50 кабельтовых не было.

Эта стрельба продолжалась до 2-х час. 30 мин. приблизительно, а затем, с разрешения командира, старший артиллерийский офицер перевел огонь по ближайшему кораблю – броненосному крейсеру «Идзумо», расстояние до которого колебалось от 29 до 31-го кабельтова. Но, опять, предварительно была произведена пристрелка из левой 6-[дюймовой] носовой башни, затем открыт групповой огонь, и тотчас же из боевой рубки «Орла» заметили два или три попадания; один снаряд, по всей видимости, попал около труб и произвел пожар.

Временами «Идузмо» отходил, тогда стреляли по ближайшему. В 2 час. 30 мин, по-видимому, от порчи рулевого привода, вышел из строя «Бородино», вправо, но скоро оправился, и описав циркуляцию влево, вошел на свое место. Почти одновременно вышел из строя вправо и «Ослябя». У «Ослябя» была совершенно разворочена носовая часть, 10-[дюймовая] башня, мостики и носовые казематы, причем, у него был большой дифферент на нос. Погружаться носом он начал с начала боя и все время наседал на корму «Орла», временами расстояние до него доходило до 1/4 и 1/2 кабельтова.[316] Перед самым выходом «Ослябя» из строя, мне удалось в бинокль через прорезь в боевой рубке его хорошо рассмотреть: крен и дифферент его на нос были так велики, что был виден полуют, смотря через мостики.

Вообще, японцы начинали стрельбу по каждому из кораблей нашей эскадры с пристрелки; 3-й выстрел из направленных в «Орел» было попадание в носовой каземат, и оттуда передали в боевую рубку, что командир носового каземата мичман [А.П.] Шупинский убит и несколько нижних чинов ранено.

С начала боя до 3 час. дня из боевой рубки были видны нисколько попаданий в броненосец; в шлюпки на рострах, которые совершенно разворотило, и в самую рубку было уже три попадания, но все в броню, и внутрь рубки осколки не залетали; попаданий в верхний мостик было много, и вниз валилась масса обломков. Около 2 час. 30 мин. начался небольшой пожар около боевой рубки, горели койки и остатки дерева в штурманской рубке (стол, стулья). Пожар был быстро прекращен.

В 3 часа снаряд большого калибра, на излете, ударил боком в прорезь боевой рубки и разорвался: осколками совершенно разбило Бар и Струд, и я видел, как упал раненный им, стоявший недалеко от меня, старший минный офицер лейтенант И. [В.] Никанов. Сам я, чувствуя сильную боль в голове, упал без сознания. Придя в себя, я хотел встать на свое место, но кровотечение из раны на лбу мешало мне видеть, тогда я самостоятельно пошел на перевязку в операционный пункт. Там доктор Авроров вынул мне осколок верхней лобной кости и сделал перевязку, при помощи обер-аудитора [В.Э.] Добровольского, причем, мне был забинтован и левый глаз, который затек и закрылся. Обессиленный, я был положен на палубу в помещении около операционного пункта.

Тут же оказался лежащим мичман князь [Я.К.] Туманов, тяжело раненный в спину. В это время в операционном посту было еще мало раненых, но вскоре стали приносить одного за другим, в том числе принесли и смертельно раненого командира, капитана 1 ранга [Н.В.] Юнг, которого положили около меня, он был без сознания и сильно стонал. Вид его придал мне силы, я встал и пошел в боевую рубку.

Пробираясь между ранеными, я видел лежащих между ними мичмана [А.Д.] Бубнова и старшего штурманского офицера [В.А.] Саткевича, последний был без сознания и повторял одну фразу: «2^1/4 держится» (расстояние в кабельтовых до впереди идущего мателота). Выйдя на палубу из батареи, через носовой трап, я хотел подняться на передний мостик, но оба трапа туда были снесены, а подняться по штормтрапу у меня не хватило сил. Тогда я пошел на шканцы, чтобы подняться на средний мостик, тут я видел пожар, горели койки со смрадным дымом, при тушении находилось несколько нижних чинов. Кругом на палубе повсеместно было видно много разрушений, но отчета о них дать не могу. Поднявшись на средний мостик, я пошел через ростры к боевой рубки, с трудом пробираясь между обломками.

За моей спиной раздался взрыв снаряда и я, контуженный газами в спину и левую руку, полетел. Встав, я пошел дальше, потеряв способность владеть рукой левой. На переднем мостике я встретил лейтенанта [К.П.] Славинского, с забинтованной головой, шедшего тушить пожар, по приказанию старшего офицера, так как его башня была выведена из строя. Придя в рубку, я застал там, с лицом в крови, капитана 2 ранга [К.Л.] Шведе, мичмана [Н.А.] Сакеллари и старшего артиллерийского офицера лейтенанта [Ф.П.] Шамшева, который, бледный, держась руками за живот, ждал, чтобы его сменил кто-либо из младших артиллерийских офицеров, так как он начинал терять сознание от потери крови.

Кроме вышеупомянутых офицеров, в рубке было человека 4 нижних чина и несколько трупов.

Артиллерийские приборы были все сбиты, и в рубке было много обломков. В прорезь боевой рубки с левого борта я увидел один из наших броненосцев («Суворов»), пылающий по всей своей длине.

Я хотел тотчас же приступить к исправлению Бар-Струда, но принужден был оставить работу, чтобы заставить силой идти в операционный пункт второго артиллерийского офицера лейтенанта А. [В.] Гире: он пришел сменить старшего артиллерийского офицера, войдя в рубку он сказал: «Есть лейтенант Гирс»; на звук его голоса я обернулся и то, что увидел, было ужасно; лицо его было сожжено, с рук висела кусками кожа, платье на нем горело. Нижние чины потушили на нем огонь, и я вместе с ними вывел его из рубки, несмотря на его желание остаться.

Когда я возвращался в боевую рубку, на мостике разорвался снаряд, и я, получив нисколько ран на темени, затылке и лице, потерял сознание и был доставлен в операционный пункт. Это было около 4 часов дня.

После перевязки, сделанной доктором [Г.А.] Макаровым я пришел в себя и был посажен к борту в самом операционном посту, который вдруг начал наполняться удушливым дымом, и раненые стали задыхаться. Доктор [Г.А.] Макаров, ни минуты не теряя присутствия духа, просил всех успокоиться и сам лично закрыл вдувную вентиляцию и открыл вытяжную. Сделать это было очень трудно, так как сквозь дым ничего не было видно. Раненых в эту минуту было уже так много, что не хватало места, а у трапа из пункта в жилую палубу лежала куча трупов. Кругом слышались крики и стоны.

Посидев некоторое время и оправившись, я видел, как привели на перевязку лейтенанта [Ф.П.] Шамшева, мичмана О.[А.] Щербачева, а сам пошел наверх. В батарее я упал без чувств, и сколько времени пролежал, не знаю. Очнувшись увидел, что выйти наверх нет сил. Тогда я еле-еле добрался до входа в центральный пост, желая там помочь ревизору лейтенанту [С.Н.] Бурнашеву с тем, чтобы выйти наверх, как только силы вернутся, но спустившись туда, потерял сознание и свалился.

На рассвете 15-го мая я пришел в себя и приказал вести меня в боевую рубку, дабы указать управляющему броненосцем, где можно найти инструменты для определения места. Но приведенный туда, от слабости сказать ничего не мог, и меня отвели обратно в центральный пост, где, бессознательного, положили на палубу. Когда сдача уже состоялась, шум в центральном посту привел меня в чувство, и я спросил ревизора в чем дело, он ответил: «Мы сдались неприятелю». Я его и не понял и не поверил ему, прося переспросить командира; сверху ответили подтверждением его слов. Г олова моя сильно болела, и я с трудом соображал, не отдавая себе отчета, в чем дело.

Одно могу сказать: чувствовал, что случилось нечто тяжелое, удручающее, но дальше мои мысли не шли. Совершенно рефлекторно пронеслась мысль об уничтожении секретных книг и карт. К чему и приступил. Лежа в центральном посту на палубе, я приказал тут находившемуся дальномерщику Семенову достать из шкапа отдельно лежащие сигнальные книги, пакет с секретными книгами и картами, вахтенные и исторический журнал и все это зашнуровать в койку. Затем я приказал вынести себя в батарею, куда за мной принесли и койку с секретными документами. Там, по моему приказанию, вложили в эту койку несколько 75-мм снарядов и выбросили ее через орудийный полупортик в воду. Покончив с этим, я приказал вести себя к командиру, дабы ему доложить об уничтожении секретных книг и карт. На палубе уже я увидел японцев.

К командиру броненосца, капитану 2 ранга [К.Л.] Шведе, я был приведен в тот момент, когда его куда-то увозили.

Выслушав мой доклад, он, не помню точно, как, спросил меня, уничтожил ли ревизор деньги. Я ответил, что слышал в центральном посту распоряжения по этому поводу лейтенанта Бурнашева. Тогда капитан 2 ранга [К.Л.] Шведе сказал: «Надо бы оставить некоторую сумму офицерам». Я послал дальномерщика Семенова сказать об этом ревизору.

Семенов быстро вернулся и принес мне свой кисет, в котором были деньги. Я тотчас передал этот кисет капитану 2 ранга [К.Л.] Шведе. Все сказанное относительно денег помню смутно, ибо это слишком мало меня интересовало, а силы мои падали. Впоследствии 16 или 17, находясь в судовом лазарете, я от кого-то из офицеров получил 10 английских фунтов. После разговора с капитаном 2 ранга [К.Л.] Шведе я был положен, на палубу в боевой рубке.

15 мая на мостике я ни с кем из офицеров не говорил, выразить же словами выражение их почерневших лиц слишком трудно, столько было написано на них душевной муки, усталости, безнадежности. Команды мимо меня сновало много, но их толки моих ушей не достигали.

РГАВМФ Ф. 763. On. 1. Д. 321. Л. 132–142. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии Р.В. Кондратенко

Показание старшего артиллерийского офицера лейтенанта [Ф.П.] Шамшева

Шамшев Федор Петрович. Родился 27 февраля 1869 г. Окончил Морской кадетский корпус с производством в чин мичмана 14 сентября 1891 г. Совершил заграничные плавания на канонерской лодке «Отважный» в 1894–1895 гг., затем на крейсерах I ранга «Владимир Мономах» и «Адмирал Нахимов» в 1895 и 1896 гг., на крейсере II ранга «Крейсер» в 1896–1897 гг., вновь на крейсере «Адмирал Нахимов» в 1897–1898 гг. На броненосце береговой обороны «Генерал-Адмирал Апраксин» в 1899 г., на эскадренном броненосце «Севастополь» 1900–1903 гг. Участвовал в подавлении «боксерского» восстания в Китае. В 1902 г. окончил Артиллерийский офицерский класс. Назначен на эскадренный броненосец «Орел» старшим артиллерийским офицером. В Цусимском бою получил тяжелое ранение. По окончании войны служил на Балтике. С 22 апреля 1907 г. капитан 2 ранга. В 1908–1909 гг. старший офицер яхты «Алмаз». В 1909 г. командир эскадренного миноносца «Сторожевой», в 1909–1910 гг. – канонерской лодки «Гиляк», в 1911–1913 гг. канонерской лодки «Кореец», с 1915 г. командир учебного судна «Петр Великий».

Публикуемые показания были даны лейтенантом Ф.П. Шамшевым «Следственной комиссии по делу о сдаче 15 мая 1905 года неприятелю эскадренных броненосцев “Орел” и “Император Николай I” и броненосцев береговой обороны “Генерал-Адмирал Апраксин” и “Адмирал Сенявин” под общей командой бывшего контр-адмирала Небогатова», под председательством вице-адмирала Я.А. Гильтебрандта, 9 февраля 1906 года в зале Адмиралтейств-совета в Главном Адмиралтействе.

14 мая 1905 года, был на эскадренном броненосце «Орел» старшим артиллерийским офицером. В начале боя командовал артиллерией броненосца, когда командир был смертельно ранен, а старший офицер, вследствие полученных контузий, не мог распоряжаться и передал командование мне; я вел корабль и исполнял все обязанности командира и артиллерийского офицера, до тех пор, пока хватало сил. В перерыве сменялся со старшим офицером и был на перевязке. Артиллерия броненосца – типа и образца установок броненосца «Бородино» с электрическими двигателями: 4–12 [-дюймовых] орудия по 40 кал[ибров], 12–6 [-дюймовых] по 35 кал[ибров][317], 20–75-мм на установках Меллера, 20–47-мм, 2–37-мм, 2–21/2 [-дюймовые] пушки Барановского, 6–3-линейных[318] пулеметов. Бой начали пристрелкой из 6 [-дюймовой] носовой левой башни по броненосцу «Миказа», дистанция 57 кабельтовов по дальномеру Б. и С.[319] Вступили в бой с дистанции 55 кабельтовов. Вследствие преимущества хода, неприятель несколько удалился; всплесков своих снарядов от других различить не мог. По непроизводительности огня по «Миказе», перевел огонь на крейсер «Иватэ». Дистанция 32 кабельтова, целик 32. «Иватэ», после получасовой перестрелки, выйдя из строя кильватера, увеличил дистанцию. На его правом борту различал разрывы, а на палубе произошли пожары и два взрыва. На броненосце было два дальномера Барра и Струда, и четыре микрометра Мякишева. Дальномеры Б. и С. были установлены в Кронштадте на переднем, верхнем, и заднем мостиках – открыто. На походе своими средствами установил в боевой рубке подвесной рельс, по которому вкруговую ходила на рельсах тележка с подвешенным к ней дальномером. Кормовой получил тросовое и коечное прикрытие. Дальномеры проверялись при всяком удобном случае по звездам и луне. Начиная с Индейского океана, показания дальномеров сличались и выверялись путем одновременных эскадренных наблюдений, по посылаемым для этой цели крейсерам. Наблюдатели были специально обученные люди, составлявшие партию дальномерщиков, из наиболее развитых людей команды, в числе около 14 человек, по два на инструмент и два в запас. Для получения исходных расстояний в бою, дальномер необходим, хотя, на больших дистанциях (свыше 60 кабельтовов) наши малобазисные дальномеры давали ошибку от 10 до 20 % от истинного расстояния, и чем расстояние больше, тем и ошибка больше. Вследствие громоздкости, дальномер Б. и С. трудно переносим и мало управляем, в тесной установке боевой рубки. При подбитии частей, он весь выходит из употребления, не давая возможности одну часть заменить другой.

Оптические прицелы были у всех орудий, начиная с 75-мм пушек, системы лейтенанта Перепелкина. Прицелы были окончательно установлены только в Ревеле. Люди были обучены обращению с прицелами, но, не имея возможности приобрести привычку в употреблении их при стрельбе из орудий, стреляли неуверенно и часто переходили на визирные приспособления тех же прицелов.

а) Прицелы были установлены на орудиях недостаточно крепко, вследствие чего прицельные линии смещались легко; б) ясность терялась вследствие отпотеваний стекол и заводившихся паутинок плесени в оптических трубках; в) пересечение нитей крестовин было сделано грубо (нарезами на самых стеклах); д) прицел давал хорошее наведение при условии правильной прикладки глаза к резине окуляра, что при бывшем устройстве было не совсем удобно, ж) от дыма стекла покрывались копотью и требовали довольно частых протираний; з) проверка прицельных линий в открытом море и на ходу не дает полезных результатов, для этой цели необходимо выработать специальный прибор; е) стрельба на дальних дистанциях, без оптических приборов прицела, невозможна.

Боевые запасы были приняты на броненосец, согласно существующей табели, со следующими от нее отступлениями: 1) запасы 6 [-дюймовых] снарядов были увеличены на 20 %. 2) Бронебойные 6 [-дюймовые] снаряды делились на снабженные колпачками адмирала [С.О.] Макарова и на простые. 3) 75-мм орудия получили сверх положения шрапнели, приблизительно, по 10 на орудие. К ним были отпущены дистанционные трубки сухопутного образца 22 секундного горения, без описания их устройства. Учебные снаряды и заряды были взяты в количестве, указанном в инструкции для производства практических артиллерийских стрельб.

Боевой запас в походе не расходовался. Все, что предназначалось для броненосца, было размещено на нем самом, в помещениях боевых запасов. Пополнять боевые запасы броненосцу было неоткуда. Практические стрельбы броненосец производил в Носси-бе. Это были его первые практические стрельбы и единственные. Было произведено две стрельбы и третья – незаконченная, вследствие независящих от броненосца условий. Стрельбы производились всей эскадрой, по пирамидальным щитам; ходили в строе кильватера; дистанция между судами 2 кабельтова; условия погоды благоприятные. Дистанция наибольшая – 55, наименьшая – 15 кабельтовов. Каждый раз на комендора было выпущено по два снаряда из больших орудий и по 5 из малых. Стреляли с пристрелкой, которую вел «Ослябя» и поправки сообщал сигналом. Открывали огонь по очереди, по сигналу. Орудия делали выстрел по назначению. Это были стрельбы, на которых я первый раз мог знакомиться с действием компрессоров и проверить выстрелом техническую часть артиллерии. Я убедился на этих стрельбах в том, что техническая часть артиллерии была боеспособна и исправна. Относительно личного состава комендоров, я вывел заключение мало ободрявшее: комендоры прекрасно знали техническую сторону артиллерии, умели произвести выстрел с полным пониманием употребления всех приборов, но не попадали. Не хватало привычки в производстве выстрелов, уверенности действия приборами в обстановке стрельбы. Нужна была практика. Через флагманского артиллериста[320] я просил о производстве необходимых для броненосца стрельб, но получил отказ, мотивированный необходимостью беречь снаряды. Я не знаю, какая часть боевого запаса осталась после боя 14 мая; но мне известно, что многие погреба остались неиспользованными до конца, вследствие того, 1) что орудия потеряли способность действовать раньше, чем иссякли их запасы, 2) пути подачи были недоступны для прислуги подачи, 3) входы в погреба были завалены и отрезаны. Предполагаю 2/3 боевого запаса 6 [-дюймовых] орудий, к 7^1/2 часам вечера были выпущены. В кормовом 12 [-дюймовом] погребе оставался 1 фугасный снаряд, а в носовом несколько больше. Для пользования родом снарядов еще в Кронштадте была выработана инструкция, указания которой были внушены комендорам и орудийной прислуге. Род снаряда указывали плутонговые командиры. Система управления огнем и ее приборы были переделаны. Из боевой рубки передавались корректированные пристрелкой расстояния и поправки целика. На случай разделения огня в плутонгах были размещены дальномеры Мякишева. Я не помню сообщения опыта Порт-Артурской эскадры, но выводы опыта Владивостокских крейсеров сообщались. Случая отдельной стрельбы из мелкой артиллерии не помню. В Камранге стреляли из стволов по моментально освещаемым щитам. На прицелы и мушки 47-мм пушек было приспособлено освещение их, что значительно облегчало наведение. В бою все было выжжено и снесено.

С поднятием на «Суворове» боевого флага, мы могли открыть огонь по неприятелю, но дистанция была так велика, что пришлось выждать, и в порядке постепенности с другими броненосцами «Орел» вступил в бой после «Бородина». Стрельбу начали с 57 кабельтовов (по В. и С.) пристрелкой. Сосредоточивали огонь на «Миказе». Короткую тревогу пробили на дистанции 55 кабельтовов. Отличить всплесков своих пристрелочных выстрелов нельзя было. Вокруг «Миказы» было чересчур много всплесков. Секундомер не помог. Японцы, по-видимому, сосредоточили свой огонь на нашем головном и «Ослябе», бывшем концевым в ряде современных броненосцев и головным второго отряда броненосцев. «Суворов» быстро загорелся. «Ослябя» через 40 минут вышел из строя и пошел ко дну. Стрельба по «Миказе», за дальностью и малой видимостью, была непроизводительна. Броненосец больше всего терпел от ставшего на его траверзе крейсера «Ivate», по которому и перевели весь огонь. Дистанция по прицелке и дальномеру 31–32 кабельтова, целик 32. Суда шли параллельными галсами. Наш огонь был настолько действителен, что крейсер принужден был выйти из строя кильватера, увеличив дистанцию, и скоро повернул. По другим судам наименьшая дистанция была 28 кабельтовов. Центральное управление огнем было нарушено, и во второй половине боя плутонги[321] действовали самостоятельно и группами. Приборы управления огнем были приведены в негодность, переговорные трубы смяты и перебиты, ординарцы отрезаны.[322] С некоторыми частями корабля связь поддерживалась через центральный пост. В батарейной палубе вели борьбу с пожарами от взрывавшихся тележек с патронами и вкатывавшейся в порта водой. Броненосец два раза был в критическом положении от увеличивавшегося до опасных пределов крена. Перед боем было условлено, что с поднятием боевого флага, на адмиральском корабле будет поднять цифровой флаг, который укажет порядковый номер корабля в неприятельском строе, по которому вся эскадра должна сосредоточить свой огонь. Таким флагом был поднять один (1). Все корабли сосредоточивали свой огонь на «Миказе», по мере того, как входили в район действия своей артиллерии по неприятелю. Позже, в бою, «Суворов» не мог уже сигналить, по причине пожаров, а флагштоки были сбиты. Во время действия по неприятелю, пожары на мателотах «Суворове» и «Александре III» сильно мешали нашей стрельбе. Дым густой и длинной полосой ложился между нами и японцами, скрывая их от нас и давая, в то же время, им возможность, измеряя расстояние по нашим флагштокам, стрелять в нас, так как дым стлался близко от нас и не перекрывал мачт. После гибели «Ослябя», японцы сосредоточили огонь на «Орле» и «Александре III»; к четырем часам пополудни они сосредоточили огонь на «Бородине», продолжая все время действовать по «Орлу». К этому времени на броненосце командир был смертельно ранен, старший офицер и все плутонговые командиры ранены. В боевой рубке оставался сознательно действовавшим один я, с несколькими поранениями, требуя себе смены. Но смениться до пяти часов мне не удалось. В пять часов я был сменен лейтенантом [Г.М.] Рюминым, уже получившим контузию головы.

Из мне известных повреждений артиллерии, за время дневного боя броненосца, отмечу следующие: в носовой 12 [-дюймовой] башне сбита неприятельским снарядом и оторвана дульная часть левого орудия. Электрическая подача повреждена. Подъем снарядов и зарядов – по желобам. Повреждены прицелы. Горизонтальное наведение ограничено, неизвестна причина. Кормовая 12 [-дюймовая] башня: ударом снаряда в крышу башни над амбразурой орудия, крыша вогнута и угол возвышения ограничен. Мелкими осколками повреждены прицелы и приборы, орудия по наружной поверхности изрыты. Компрессора всех 12 [-дюймовых] орудий действовали отлично. В кормовой башне были убитые и раненые. Отбитые при сотрясениях кусочки краски попадали в глаза. 3 шестидюймовые башни заклинены в мамеринцах[323] и лишены горизонтального наведения. Левая, носовая, 6 [-дюймовая] совершенно сбита – осела на палубу. Передняя плита сдвинута с места. Комендорский колпак совершенно сбит. Одно орудие заклинено, другое заело на угле возвышения. Правая носовая 6 [-дюймовая] башня: пожаром и взрывом патронов вся прислуга выведена из строя, все приборы изуродованы. Электрическое действие в башне уничтожено. Прицелы повреждены, вертикальные и горизонтальные углы наведения орудия ограничены. Средняя левая 6 [-дюймовая] башня: заклинена дверь; подбить комендорский колпак; обвалом ограничено горизонтальное наведение; выход из башни завален. Одно орудие село. Прислуга ранена осколками. Правая средняя 6 [-дюймовая] башня внутри вся выгорела; приборы подбиты; мамеринцы смяты. Левая кормовая 6 [-дюймовая] башня: орудия сильно побиты осколками; в каналах выбоины; прицелы смещены. Правая 6 [-дюймовая] башня заклинена в мамеринце. В батарее орудия заливались волной. Порта были сбиты в петлях, цепочки и добавочные тросы перебиты. Два орудия сильно повреждены: одно в подъемном механизме подбито, другое смещено взрывом тележки с патронами. Прицелы смещены. Носовой и кормовой казематы уничтожены. Многие орудия, обвалившимися частями, выпучинами палубы от взрывов, лишены полных углов наведения. 11 –47-мм пушек на мостиках сбиты; из 9 оставшихся – 4 требовали исправлений. Компрессора 6 [-дюймовых] и 75-мм орудий действовали хорошо – жалоб не было. Элеваторы были с повреждениями: вогнутием стенок – заклинена беседка: пожары направляющих и проводов; сбитие шкива головки. Пути подачи изогнуты. Некоторые погреба завалены у люков. Дальномеры приведены в негодность. В начале боя от бывших около боевой рубки взрывов стрелки приборов управления артиллерийским огнем сместились и давали ложные показания. Переговорные трубы были сбиты и в самой боевой рубке смяты на самой доске их общего крепления. Латунные крышки, закупоривающие патроны, выпадали, и порох высыпался в элеваторы башен. Следовало бы их прошивать двумя, тремя мягкими заклепками из толстой проволоки красной меди.

Испытание установок и артиллерии броненосца до его отхода производилось спешно, по сокращенной программе и на неполное число выстрелов. Замеченные неисправности исправлялись спешно и в походе доставляли много хлопот и работы. Все компрессора 6 [-дюймовых] орудий текли и были перебраны. Механизмы подачи 6 [-дюймовых] башен требовали выверки и согласования. Много хлопот было с реле. Элеваторы выверялись. Проводились добавочные переговорные трубы, соединявшие непосредственно плутонги с управлявшим огнем. Приборы управления огнем были переделаны: из боевой рубки боевым указателем давались в плутонги вызовы, указывалось направление на неприятеля, ход судна и поправка целика. Дальномерные циферблаты были разбиты до 80 кабельтовов, а на сигнальных была внесена пристрелка и атака. Вследствие того, что для охлаждения погребов были поставлены рефрежераторы, они были включены в число частей ведения артиллерии. Некоторые из них пришлось перебрать заново для получения необходимых результатов. Температура в погребах все-таки была выше температуры забортной воды на 10–15°. В бою прислуга подачи изнывала от жары, работала одной сменой и много пила. В ночь с 14 на 15 комендоры работали над исправлением артиллерии. Рубили мамеринцы, очищали элеваторы и пути подачи, пригоняли, вместо поломанных частей – новые. Работали всю ночь, но со всей работой, как мне говорили, не могли справиться до утра. 14 мая я был неоднократно ранен и контужен, начиная с 2^1/4 часов до 7 часов вечера, когда от потери крови впал в забытье и бред.

В 2^1/4 час. получил поранение головы и лица; мелкие осколки в кости черепа. (Извлечены в госпитале).

В 3 час. ранено левое плечо; разрыв покрова и перелом кости.

В 3^1/2 час. получил мелкие осколки в левое плечо. (Осколки остались).

В 4 час. – рана в живот. (Осколок остался в животе).

В 4^1/2 час. контужен в голову и ударом по животу ввалившейся брони выбита грыжа; разрыв барабанных перепонок.

В 5 час. сменен и отнесен в перевязочный пункт.

В 6 час., вследствие известия, что в боевой рубке все убиты, выведен наверх комендорами, при этом на трапе был сброшен вниз разрывом снаряда, а на палубе ранен в кисть правой руки. (Осколок остался).

В 6^3/4 час., осыпало осколками лицо и оцарапало бок и руки. После гибели «Бородина» потерял силы и отнесен вниз.

Японцы пристреливались залпами на недолетах. Можно было предсказать попадания и, будь хороший ход, маневрированием в значительной степени уменьшить число попаданий неприятельских снарядов.

Эскадра открыла огонь тогда, когда перестроение в одну кильватерную колонну было незакончено. «Ослябя» уменьшил ход и подвергся сильному обстрелу.

Среди запасов по артиллерии на транспорте «Анадырь» было взято в запас 3–75-мм пушки. Одно из этих орудий получил «Суворов», а другое – «Орел» для замены разорвавшихся орудий во время стрельбы в Немецком море. Орудия установлены в Виго судовыми средствами.

Орудия батареи, за время перехода Индейским океаном и в Камранге, были под углем, что вредно отразилось на компрессорах, потребовавших почти перед боем переборки.

На неприятельской эскадре, во время боя, сигнализации не замечал. Первый открыл огонь броненосец «Миказа».

Лейтенант [Ф.П.] Шамшев.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Показания в Следственной Комиссии. – СПб., 1914. – С. 265–273. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии Р.В. Кондратенко

Выдержки из письма старшего артиллериста броненосца «Орел», лейтенанта Ф.П. Шамшева брату из японского плена, г. Киото, 2/15 ноября 1905 года

Выдержки из письма впервые были опубликованы на страницах «Военно-исторического журнала» полковником в отставке В. Максименко, г. Москва.

«…С 15-го ноября по новому стилю начали вывозить пленных из Японии. Я поеду погодя – недели через две. Теперь я очень бы не хотел ехать… Жду в России одни неприятности. Мое положение очень тяжелое, позорное. Я считаюсь “сдавшимся в плен”. Но знаешь, во-первых, 14-го я был ранен и потерял много крови, во-вторых, я готовился к бою на 15-е…

…Мы бились весь день 14-го мая и всю ночь с 14-го на 15-е (ночью отбили восемь минных атак)[324]…

…Мой “Орел” был изуродован как, я думаю, еще ни один корабль в мире не был расстрелян. Благодаря хорошей организации и серьезной боевой подготовке, а также знанию экипажем своего корабля, он остался плавать, а люди не потерпели огромного урона…

…Меня ранило в три приема, но я не хотел уходить, было интересно, а я терпеть мог. Когда стал слабеть и забываться и когда заметил, что из четырнадцати человек около меня только трое уцелело, я вызвал на помощь [А.В.] Бирса, но он по дороге сгорел.[325] Я звал потом, по очереди[326], одного за другим, и каждый раз один ответ: “Ранен”. Наконец, пришел третий артиллерийский офицер [Г.М.] Рюмин, контуженный в голову, с разбитой грудью, и ногой. Я просил его остаться, пока буду на перевязке, а ему на помощь вызвал самого молодого мичмана [Н.А.] Сакеллари, легко задетого осколком в ногу, и меня увели на перевязку в 5 часов. Кругом кипело. После перевязки я вернулся в боевую рубку и Временно командовал “Орлом”. В семь с половиной часов ослаб и был уведен. Моя каюта осталась почти целой, только все обмочено и оголено. Везде вода и копоть. Меня положили на койку, и доктор не велел вставать. До утра я был в забытьи. Но утром по сигналу, в силу привычки и страшного нервного подъема, выходил…

…15-го утром меня подняли и помогли пройти на мое боевое место, когда пробили тревогу. Потом пробили отбой, и я, вследствие слабости, был уведен обратно в каюту на койку, где и услышал через несколько времени возгласы матросов: “Сдались! Сдались!”. Я опять вышел, и, действительно: мы сдались. Японцы были кругом. Я сел и говорил: “Что вы делаете? Это позор. Этого делать нельзя”. Но все было кончено. Совета не было[327], исполнили приказание [Н.И.] Небогатова. Оставалось только успокаивать команду и поддерживать порядок. Меня увели сверху, и я уже больше долго не вставал. Все были поражены, ошеломлены. Вот и все…».

Ниже публикатор поместил еще один отрывок, якобы из письма Ф.П. Шамшева, в котором речь идет о походе эскадры:

«…Мы были засыпаны углем, измучены работой и жарой. От скверного питания болели животы. По артиллерии проводились примерные учения[328]. Но самого необходимого – практики в стрельбах – не было, и нам нельзя было практиковаться: снарядов не было. И мы за время переходов разучились попадать, а японцы все стреляли, даже перед боем учились, и результаты учения были обильны. Господа[329] нас посылали заведомо на убой и позор, а теперь смеют упрекать…».

Военно-исторический журнал. – 1974. – № 2. — С. 123. Подготовка к печати и комментарии Р.В. Кондратенко

Показание артиллерийского офицера броненосца лейтенанта [Г.М.] Рюмина

Рюмин Георгий Митрофанович. Родился 2 апреля 1878 г. Окончил Морской кадетский корпус с чином мичмана 15 сентября 1897 г. В 1899–1900 гг. совершил заграничное плавание на канонерской лодке Черноморского флота «Черноморец». В 1900–1901 гг. плавал на пароходе Добровольного флота «Москва», участвовал в подавлении «боксерского» восстания в Китае. В 1901–1902 гг. в заграничном плавании на крейсере I ранга «Владимир Мономах». 19 октября 1902 г. произведен в лейтенанты. К началу войны с Японией учился в Артиллерийском офицерском классе. Назначен на эскадренный броненосец «Орел» младшим артиллерийским офицером. В Цусимском бою командовал левой кормовой 6-дюймовой башней, получил контузию. После войны служил на Балтике. В 1908–1909 гг. был старшим офицером учебного судна «Рында», с декабря 1909 по 1914 г. командовал миноносцем «Боевой». 8 сентября 1914 г. назначен командиром транспорта «Рига» и оставался в этой должности на протяжении Первой мировой войны.

Публикуемые показания были даны лейтенантом Г.М. Рюминым «Следственной комиссии по делу о сдаче 15 мая 1905 года неприятелю эскадренных броненосцев “Орел ” и “Император Николай I” и броненосцев береговой обороны “Генерал-Адмирал Апраксин” и “Адмирал Сенявин ” под общей командой бывшего контр-адмирала Небогатова», под председательством вице-адмирала Я.А. Гильтебрандта, 9 февраля 1906 года в зале Адмиралтейств-совета в Главном Адмиралтействе.

На эскадренный броненосец «Орел» был назначен в конце июля месяца 1904 года на должность младшего артиллерийского офицера и на этом броненосце участвовал в Цусимском бою. Первую часть боя находился в пристрелочной левой кормовой 6 [-дюймовой] башне, в которой, около 3 часов дня, был ранен и контужен газами, пробившими крышу рубки башенного командира, в спину, шею и голову. С этого времени у меня все перепуталось, и я чувствовал только сильную боль в спине и страшное желание заснуть. Кроме меня были ранены в башне и остались в строю комендоры: Реутович – в руку, Литвинюк – в губы и ногу и Пирожков получил контузию головы и совершенно оглох. Сделав сами себе перевязку, они вступили на прежние места.

Одно время чуть было не открыли огня по «Суворову», когда он очутился между нами и японской эскадрой, но осмотревшись хорошенько, узнали его и открыли огонь по японским судам, показавшимся из-за него, а немного погодя, нам передали из боевой рубки, что горящий, без труб, корабль – «Суворов».

Когда кончили бой левым бортом, я пошел в боевую рубку узнать о повреждениях и куда мне идти. Застал там старшего офицера, с перевязанной головой, и мичмана [Н.А.] Саккелари[330] и лейтенанта [Ф.П.] Шамшева, которого и подсменил для перевязки.

Японский флот, имея броненосец «Миказа» головным и крейсера «Ниссин» и «Кассуга» концевыми, был у нас с правого борта. Впереди нас шел один «Бородино». Расстояние менялось от 30 до 40 и более кабельтовов, причем мною было замечено, что с увеличением расстояния очень сильно уменьшалось попадание в нас японских снарядов. За время моего управления огнем, мы стреляли очень редко: действовали только две 12 [-дюймовых] башни и правая носовая 6 [-дюймовая], в которой до этого была выведена два раза вся прислуга, и она была на ручном действии. На «Бородино» несколько раз начинался пожар на заднем мостике, и стрелял он также очень редко. Пристрелка очень затруднялась еще тем, что снаряды наши подымали небольшие столбы воды, и трудно было различать свои всплески от чужих. Вскоре передали в рубку, что в 12 [-дюймовой] носовой башне у одного орудия оторвало дуло. Японский флот несколько раз обгонял нас и затем расходился с нами контркурсами, имея «Ниссин» и «Кассугу» головными. Справа по носу на нас несколько раз шли в атаку миноносцы, и мы вызывали прислугу мелких орудий из-за прикрытия. Ближе 15–20 кабельтовов они не подходили. Во время моего пребывания в боевой рубке, газами разорвавшегося снаряда меня ударило в лицо, отбросило в сторону и унесло фуражку.

Вернувшись с перевязки, лейтенант [Ф.П.] Шамшев послал меня тушить пожар в адмиральском помещении. Здесь вскоре у меня совершенно помутилось в голове, и я чуть не полетел с обломков трапа, на которых сидел рядом с боцманом Воеводиным, в люк, но в это время пришел мичман [Д.Р.] Карпов, собиравший людей: я передал ему шланг, а сам пошел приготовлять другие шланги. После этого я ничего не помню. Пришел в себя в батарейной палубе; было отражение минной атаки; прислуга мелких орудий выбегала наверх и открывала порта в батарее. Кто-то из матросов сказал мне, что только что перевернулся «Бородино». С правого борта шел японский флот, «Миказа» головным, и стрелял в нас, а справа по носу шли в атаку миноносцы. Через открытые два порта вода хлынула в батарею, и волна покрывала орудия. Я приказал их задраить и вышел на верхнюю палубу осмотреть артиллерию. По всем вероятиям, «Бородино» перевернулся от портов или от того, что положил много руля, уклоняясь от миноносцев. Японцы вскоре прекратили огонь и начались минные атаки с правого борта, главным образом, на концевые корабли. В отражении их мы вначале не принимали участия, так как, хотя и видели их совершенно ясно, но наши 47-мм орудия не хватали до них, а орудия крупного калибра были повреждены.

С окончанием боя, приступили немедленно к осмотру и исправлению всех повреждений. Производить исправление башен снаружи мы не могли, так как ночь была темная, а светом мы привлекли бы японские миноносцы. Минные атаки продолжались до двух часов ночи. На некоторые из них я не выходил, так как не в состоянии был иногда подняться. Комендоры открывали огонь, большею частью, после того, как миноносцы выпускали мины, по вспышкам, производимым ими при этом. Отражали атаки 2–6 [-дюймовыми] орудиями, бывшими на ручном действии, и 47-мм. Некоторые комендоры говорили, что они видели, как одна мина шла прямо в борт и около него затонула, а другая – прошла под носом. Всю ночь комендоры и прислуга стояли у орудий, и когда я приказывал им спать у орудий по очереди, говоря, что завтра с утра начнется опять бой, они отказывались, говоря: «Ничего, ночь не поспим». Артиллерию исправляли исключительно артиллерийские кондукторы: Торчков, Панцырев и Расторгуев, раненый в шею, квартирмейстеры и комендоры, так как лейтенант [Ф.П.] Шамшев, хотя и оставался в строю, но был тяжело ранен; лейтенант [А.В.] Гире лежал без памяти, а я не в состоянии был сосчитать исправленных 47 – мм орудий на переднем мостике и ничего не понимал, когда мне докладывали о повреждениях и только ходил и приказывал исправлять их скорей.

На горизонте, временами, видны были лучи прожекторов; ночь была очень темная; мы не несли никаких огней и только на «Николае I» был виден яркий кормовой огонь и чернел с левого борта «Изумруд». Дальномеров у нас было 2 – Барра и Струда. Один помещался в боевой рубке, другой – на кормовом мостике. Во время похода крейсера каждый день выходили из строя и шли на флангах эскадры, меняя все время расстояние, и мы учились определять по ним расстояние и наводили в них из орудий. Учение это производилось два раза в день. В Китайском же море мы производили поверку дальномеров всей эскадрой совместно, причем, один из крейсеров уходил от нас и, по условному сигналу с «Суворова», все одновременно измеряли расстояние, после чего каждое судно показывало свое расстояние. На больших расстояниях, около 100 кабельтовов и больше, разницы в показаниях были значительны. Кроме дальномеров Барра и Струда у нас были Люжоли[331]. Оптические прицелы капитана Перепелкина у нас были у всех крупных орудий, включая 75 мм. Устанавливали их в Ревеле и Либаве. Большой недостаток их был тот, что они были страшно чувствительны и от малейших колебаний изменяли прицельную линию, так что постоянно приходилось их выверять и исправлять. Исправление затруднялось тем, что нам не было отпущено прокладок и нам приходилось их делать самим, причем у нас не было материала для того, чтобы сделать достаточно тонкие прокладки. На крейсере 1 ранга «Дмитрий Донской» еще явилось затруднение в том, что его часто качало и прицельная линия иногда оставалась без проверки более двух недель, между тем как был приказ проверять их, по крайней мере, раз в неделю. Во время боя все время поднимались столбы воды от взрыва снарядов о подводную часть броненосца, которыми заливало стекла прицелов, а также стекла затемняло сильно от дыма пожаров, так что они стали мутными, и комендоры жаловались, что в них стало плохо видно. Во время практической стрельбы прицельные линии изменялись иногда на три деления; во время же боя они должны были разойтись очень значительно от беспрерывной стрельбы боевыми патронами и от сильных сотрясений башен, от взрыва об них и кругом снарядов. С одной и той же установкой прицела, стреляя почти что одновременно, случалось, что одно орудие давало большой недолет, а другое – большой перелет, так что, управляя огнем броненосца, я приказал каждому орудию определять самостоятельно расстояние. Проверить прицелы и определить ошибку после боя не было времени, так как были все время заняты исправлением артиллерии. На практических стрельбах достоинство прицелов было то, что мы могли стрелять по щитам на большие расстояния, когда щиты можно было уловить только в бинокль. Неудобство же их заключается еще в том, что таблицы стрельбы гораздо сложнее и в них приходится брать поправку на свой ход. К 47-мм орудиям собственными средствами мы устроили, как на «Орле», так и на «Донском», светящиеся мушки, хотя и на учебно-артиллерийском отряде есть у этих орудий и светящиеся мушки и целик, но нам этого не было отпущено, а в темную ночь очень трудно стрелять без них.

Дальномеры в бою у нас действовали недолго, и менее чем через час я получил приказание определять расстояние самостоятельно на глаз. Орудий у нас было 4–12 [-дюймовых] в 40 калибров, 12–6 [-дюймовых] в 45 калибров системы Канэ и 20–75-мм в 50 калибров системы Канэ. Двенадцати- и шестидюймовые орудия были в башнях по 2 орудия в каждой, установки электрические, а 75-мм – на станках капитана Меллера. 6 [-дюймовые] орудия стреляли на 58 кабельтовов. Угол возвышения как у 12 [-дюймовых], так и у 6 [-дюймовых] был 15°. Самое близкое расстояние, на которое мы сходились в бою, было около 20 кабельтовов, когда бой шел левым бортом, и мы расходились в первый раз контркурсами с японской эскадрой, имевшей головным “Ниссина” и “Кассугу”. Перед этим лейтенант Шамшев передал мне из боевой рубки: «Сейчас пройдут по вашему борту близко «Ниссин» и «Кассуга». Я дал до головного корабля расстояние 18 кабельтовов и получил небольшой недолет, после чего расстояние стало быстро увеличиваться. Стрельба с японских судов в то время производила впечатление, как будто они стреляли в упор и в это время мы понесли самые сильные повреждения левым бортом, который пострадал больше правого. В это время кругом башни все время рвались снаряды: мы задыхались от газов, башня вся дрожала, а в амбразуру все время летели осколки. Под конец боя японцы стреляли хуже и реже, и, вообще, с расстояния 40 кабельтовов и больше, процент попадания у них сильно падает. Запас боевых снарядов у нас был взят, кроме 12 [-дюймовых], на 20 % больше, чем полагается, но, при отпуске снарядов, нам не додали 6 [-дюймовых] фугасных и сегментных, так как их не имелось и дополнили их бронебойными, так что бронебойных снарядов у нас было немногим менее, чем фугасных. Были у нас также и новые 6 [-дюймовые] бронебойные с наконечниками. В Ревеле мы приняли еще 75-мм шрапнели. Места в погребах для снарядов у нас не хватало; в кормовых 12 [-дюймовых] погребах у нас были в ящиках 75-мм снаряды, лежавшие на палубе и под стеллажами. В носовом малом 12 [-дюймовом] зарядном погребе мы уложили их без ящиков в пустые стеллажи и, кроме того, еще в носовом 75-мм погребе, под беседками для снарядов, они были также уложены, а в кормовом 75-мм погребе они лежали в проходе, так как места в беседках для них не хватало. Практические 6 [-дюймовые] снаряды у нас находились в особых стеллажах, сделанных нами под 12 [-дюймовой] носовой башней между бомбовыми погребами; в носовых 6 [-дюймовых] башнях – в отсеках и в подбашенных отделениях других башен – в матах. Кроме того, мы держали несколько снарядов в башнях в кранцах для пристрелочных выстрелов. Салютные патроны, фалынфеера, ракеты, порох и т. д., бывшие в салютных погребах, расположенных в подбашенном отделении 6 [-дюймовых] кормовых башен, ввиду крайне высокой их температуры, мы перенесли в переполненные и без того 47-мм носовые погреба. Все эти ящики, заполнявшие проходы, были крепко пронайтовлены, как в проходах, так и под стеллажами. Погреба были все переполнены снарядами; для подачи снарядов вручную из 6 [-дюймовых] башен, в случае повреждения норий[332], вместо требовавшего много времени и людей штатного способа, по которому снаряды поднимались наверх в батарейную палубу, а затем, на руках, относились в башни, кондуктором Панцыревым был предложен способ подавать снаряды и патроны на талях через горловины внутри башни, благодаря чему выигрывалось время, и люди не подвергались опасности, а ручные лебедки, служившие для этого, а одновременно также и для 75-мм погребов на случай порчи их лебедок, стали обслуживать только 75-мм погреба. Во время похода температура в погребах стояла очень высокая, особенно в ружейных в которых она доходила до 40° и 41°, и большею частью была 38–39°, а также и в кормовых, и средних погребах, в которых она колебалась от 33° до 38°. Стенки погребов, в особенности прилегавшие к машине, были горячи, так что от них приходилось перекладывать снаряды. Спускаясь в подбашенные отделения кормовых и средних 6 [-дюймовых] башен, было больно держаться за скобы: так они были горячи. Если бы погреба были обшиты деревянной обшивкой, то температура была бы в них меньше. Электрические постоянные вентиляторы, а также и переносные, почти что целый день и ночь работали, ввиду чего приходилось держать некоторые погреба открытыми, чтобы пропустить вдувной шланг, а затем дверь прикрывали и завешивали брезентом, чтобы не шел горячий воздух из подбашенного отделения. Все время ставили виндзейли, открывали двери на марсах, освежали погреба через элеваторы, вешали мокрые брезенты на наружные стенки некоторых погребов. От вентиляции погребов много отнимали помещения, в которых находились рефрижераторы, так как около них в нагнетательных трубах имелось несколько пробок, а так как в этих помещениях, по большей части, не было вентиляции, то люди, находившиеся в них, открывали пробки и отнимали этим много воздуха от погребов. Приходилось постоянно следить, чтобы не открывали пробок или в тех местах, где без этого людям было бы очень тяжело, чтобы не открывали бы более одной пробки. Система затопления погребов также была неудобна, потому что, затопляя один погреб, сразу затоплялась целая группа, хотя у нас и были в погребах заткнуты в трубы затопления особо сделанные нами клинья, но погреба все равно бы затопляло через вентиляцию, так как она была тоже групповая. На водонепроницаемость погреба у нас не испытывались за недостатком времени, и я убежден, что переборки во многих местах бы потекли, если бы погреба наполнили водою, так как в Кронштадте все время то в одном, то в другом погребе приходилось чеканить.

В бою 14 мая снаряды наши не рвались, между тем, как на Доггер-банке я сам видел, как они разрывались, и в пароходе, который был с правого борта у нас, все время вспыхивали огни от их разрыва. Причиною неразрыва их в бою, возможно, что была высокая температура почти что в течение 7-ми месяцев в погребах. Во время стрельбы на Доггер-банке у 75-мм орудия № 1, в батарейной палубе оторвало орудию дуло до кожуха и оно легло прямо на полупортик. Комендор не заметил этого и хотел произвести уже второй выстрел, но его остановил один из [номеров] прислуги. Причиною этого, по всей вероятности, было то, что орудие это ударило пароходом или баржею при погрузке угля, или же вода попала в канал орудия, так как погода была довольно бурная, и левый борт батареи совсем не мог действовать. Орудие это было заменено другим орудием, взятым нами с одного из транспортов. На Доггер-банке нами было израсходовано: патронов боевых 6 [-дюймовых] – 13, снарядов 6 [-дюймовых] – фугасных 10, сегментных – 2 и чугунных – 1, 75-мм бронебойных – 176,47-мм стальных – 356 и пулеметных патронов – 1880. Кроме этого, 22 сентября 1904 года в Ревеле, при ночной стрельбе по щитам, изображавшим миноносцы, причем прожектор «Суворова» попеременно переходил с одного щита на другой, было израсходовано: 75-мм практических – 3; 47-мм с ядрами[333] и капсюлями – 86 и 47-мм стальных – 3. 23 сентября, при стрельбе из учебных стволов, израсходовано патронов Бердана – 1386 штук[334]. В Камранге мы израсходовали 1 ящик Бердановских патронов. На практическую стрельбу мы расходовали практические снаряды, а из 75-мм орудий стреляли еще для практики и пробы и шрапнелями. В Ревеле эскадренный броненосец «Орел» не участвовал в стрельбе, так как пришел туда позже других судов эскадры, а стрелял только в Носси-бе три раза, причем в третий раз стрельбу не окончил. Кроме того, было несколько стрельб из учебных стволов патронами Бердана.

Во время практической стрельбы находился на крейсере 1-го ранга «Дмитрий Донской», куда был переведен старшим артиллерийским офицером в Либервилле в день ухода оттуда, вместо лейтенанта [Н.Н.] Веселаго, а обратно на «Орел» был переведен недели за две до ухода из Носси-бе. Стрельб у нас было три, причем, третья – не была докончена, но, насколько мне помнится, 6 [-дюймовых] и 120-мм снарядов у нас уже не было и не достреляли мы только мелкими снарядами. Крупных орудий на «Дмитрии Донском» было: 6 – 6 [-дюймовых], 4 – 120-мм и 6 – 75-мм, причем, 75-мм были поставлены вместо шести 120-мм по возвращении «Донского» из Тихого океана в 1902 году, когда «Донской» готовился стать учебным кораблем; так что на войну в 1904 году «Донской» был отправлен с более слабой артиллерией, чем та, с которой он плавал на Востоке. Орудия были системы Канэ, 47-мм – были Готчкиса: одноствольные и пятиствольные, и кроме того были 37-мм одноствольные, 2 пулемета и 2 орудия Барановского. Для производства практической стрельбы мы выходили три раза в Носси-бе в море.

Стрельба производилась по пирамидальным щитам. Расстояние, на которое мы стреляли, точно не помню. Щитов же временами совсем не было видно и только можно было их уловить в бинокль и оптические приделы. Щиты были для всей эскадры общие; бросало щиты назначенное судно. При достаточном приближении к щитам, мы били отражение минной атаки и открывали огонь из мелких орудий и пулеметов. Во время стрельбы производились и эволюции. Стреляли мы из орудий по порядку номеров. Во время производства одной из стрельб, в «Донского» попал с правого борта в кормовой мостик 6 [-дюймовый] снаряд с одного из броненосцев, но никого не ранил, а пробив палубу мостика и кожух стойки, вылетел на противоположный борт в море. Стрельба была неважная, хотя «Донской» стрелял довольно удовлетворительно, так как на нем была большею частью старая команда, плававшая на нем раньше в Тихом океане. Из мелких орудий, для которых расстояние не корректировалось, стрельба была хуже, чем из крупных. Артиллерийские учения производились иногда по заранее составленному расписанию боя, причем все повреждения и пожары были записаны заранее с точностью до минуты и затем в соответственное время передавались куда следует, причем, замечалось по часам время, употребляемое на исправление; попытки заменять поврежденные замки одних орудий замками от других – не увенчались успехом, так как по большей части они не подходили. Отчеты об этих учениях с планом боя представлялись в штаб Начальника эскадры. Температура в погребах на «Донском» была много ниже, чем на «Орле», и только в одном из 47-мм погребов температура была очень высокая, около 40°, так что ящики со снарядами были перенесены во флаг-капитанскую каюту на время пребывания в тропиках.

Опыт Порт-Артурской эскадры у нас не сообщался; была только страничка с отряда Владивостокских крейсеров, но нового она нам ничего не дала. В Носси-бе раз в неделю были совещания старших артиллерийских офицеров на одном из вспомогательных крейсеров, типа «Урал». На них обыкновенно говорили о практической стрельбе и ее недостатках и о случаях, происшедших на ней. Просили флагманского артиллериста пойти на «Донском» или «Авроре» всем артиллерийским офицерам, но это так и не удалось, потому что у нас не было практических снарядов, и даже на те стрельбы, которые у нас были, мы передавали недостающие снаряды с одного судна на другое. Между прочим решили, в случае отражения минной атаки, действовать орудиям самостоятельно. Большой недостаток, что мы не умели исправлять дальномер Барра и Струда, и даже по инструкции нам запрещалось его разбирать. На крейсере «Жемчуг» он испортился, и я не знаю, удалось ли его исправить; по крайней мере, это нам не удалось на одном из совещаний.

Во время боя 14 мая числа израсходованных снарядов не помню; 6 [-дюймовых] снарядов осталось, по-моему, более половины, так как башни скоро были выведены из строя; 75-мм должно быть еще больше, так как носовой и кормовой казематы были выбиты очень скоро, а батарея почти что не действовала, так как ее заливало водою. Повреждений по артиллерийской части всех не знаю, так как их было очень много и некоторые из них исправлялись во время боя и снова повреждались. Носовой и кормовой 75-мм казематы, в которых было 8 орудий, были выбиты. У большинства орудий были разбиты компрессора, а некоторые были сорваны с вертлюгов и лежали на палубе. В батарейной палубе было 12 орудий; из них выбито с левого борта – 2 и с правого – одно орудие. В носовой 12 [-дюймовой] башне дуло у одного орудия было отбито, в кормовой 12 [-дюймовой] башне сбита броня сверху амбразуры, которая, согнувшись, ограничивала угол обстрела одного орудия. В правых 6 [-дюймовых] башнях: в носовой – была 2 раза выбита вся прислуга взрывом патронов от осколков, попавших в башню. Электрические проводы в ней перегорели, прицелы закоптило. Средняя башни была заклинена в мамеринце[335], нории были перебиты, и там также была выведена вся прислуга от взрыва патронов от попавших осколков. Кормовая башня была заклинена.

В левых 6 [-дюймовых] башнях: в носовой была сбита вертикальная броня, башню заклинило, перекосило на катках и она села. К исправлению ее и не приступали: в нее, кажется, попало одновременно два снаряда. В средней башне заклинило дверь, борт около нее выгнуло, чем ограничился угол вращения башни.

В кормовой башне: правое орудие заклинило в первый час боя осколком, попавшим в канал через дуло. Электрическое вертикальное наведение скоро было выведено из строя и перешло на ручное. Крыша рубки башенного командира пробита сверху в двух местах. Из 20-ти 47-мм орудий удалось исправить к отражению минных атак – 9: 4 – на переднем мостике и 5 – на заднем. От осколков и снарядов башни были совершенно пестрые. Орудия были сплошь покрыты выбоинами и дульные утолщения сорваны. Особенно сильно пострадали орудия левой кормовой 6 [-дюймовой] башни? и то, что их не разорвало, показывает, что они были выделаны из очень хорошей стали. 12 [-дюймовое] носовое орудие, я предполагаю, разорвалось само, так как заметили это после выстрела, когда открыли замок и, кроме того, очень большой кусок от дула (больше аршина длиною) был найден на верхнем переднем мостике. Оторвано дуло было до кожуха. Элеваторы для подачи снарядов 75-мм и 47-мм были разбиты и подачу 47-мм снарядов для отражения минной атаки производили вручную при помощи талей.

Приборы для управления огнем были выведены из строя, а также и телефоны в самом начале боя; их так и не удалось исправить. В бою люди сильно страдали от жажды, так как трубы, проводящие пресную воду, были перебиты. Слышал в плену от офицеров, что у некоторых орудий были повреждены нарезы. В батарейной палубе у нас не было поперечных траверзов, благодаря чему вода распространялась по всей палубе. Вставлялись только траверзы около аршина вышиною из кормового каземата в кают-компанию.

Из Ревеля в Либаву мы ушли с рабочими, которые продолжали регулировать башни и электрические лебедки, но так и не урегулировали их, так что в походе нам пришлось это делать самим. Нам также не были отпущены запасные щетки для реле, и бывали случаи, что они перегорали, и нам приходилось делать их своими средствами. В кормовой 12 [-дюймовой] башне за несколько дней до боя перегорели щетки у реле подъемного механизма, и только за два дня до боя реле было исправлено.

Большой недостаток башен был тот, что мамеринцы не были защищены броней, благодаря чему 3 башни были заклинены. Кроме того, башни были близко расположены от борта, и одна из башен, хотя не была заклинена, но угол вращения ее ограничился, благодаря тому, что борт рядом с нею выгнуло. Большое неудобство представляет сетка кругом крыши башни для того, чтобы стреляные гильзы, выбрасываемые на верх башни, не рассыпались. Помимо того, что она мешает смотреть, но и гильзы, накопляющиеся на крыше башни, мешают окончательно видеть башенному командиру, рубка которого расположена сзади, и, кроме того, они часто летят обратно в башню, пока неприятельский снаряд не снесет их вместе с сеткой.

Слаба также крыша рубки башенного командира, всего 1/2 [дюйма], а комендорская рубка – 2 [дюйма][336], благодаря чему несколько рубок башенных командиров были пробиты.

В боевой рубке был очень широкий просвет, благодаря чему там несколько раз были убитые и раненые.

Лейтенант Рюмин.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Показания в Следственной Комиссии. – СПб., 1914. – С. 273–284. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии Р.В. Кондратенко

Записки лейтенанта [С.Я.] Павлинова. Составлены при общем содействии находящихся] в [Каназаве] о бое 14-го мая

Павлинов Сергей Яковлевич (1882–1913). Родился 12 ноября 1882 г. Окончил Морской кадетский корпус с чином мичмана 6 мая 1901 г. В 1902–1904 гг. совершил заграничное плавание на крейсере II ранга «Крейсер». Вахтенный начальник «Орла» произведен в лейтенанты 17 апреля 1905 г. В Цусимском бою командовал носовой 12-дюймовой башней, контужен. После войны плавал на торговых судах, затем служил на Балтике. В 1913 г. покончил с собой.

Записка представляет собой одну из попыток коллективного осмысления произошедшего 14 мая 1905 г. вскоре после сражения, когда память участников еще сохраняла многие его детали. Однако легко заметить, что указанные в ней моменты времени, дистанции весьма приблизительны. Интересен перечень попаданий японских снарядов в броненосец «Орел», хотя калибры этих снарядов не уточняются. Произведенные ими разрушения перечислены отдельно, к сожалению, без указания не только калибров, но и времени попадания, так что динамику снижения боеспособности «Орла» можно представить лишь в общих чертах. Замечания и выводы офицеров броненосца позволяют лучше понять причины поражения 2-й Тихоокеанской эскадры.

Около 5 час. утра 14-го в тумане усмотрели справа по носу купца, который, увидя нас, повернул от эскадры и скрылся. Вероятно, это был «Shinano-Maru». Телеграф непрерывно работал, и получались японские знаки, Рожественский приказал не мешать телеграфировать. Около 7 час. утра справа за кормой показался в тумане японский крейсер III кл. «Idzumi», который, догнав эскадру, стал держаться на правом траверзе «Ослябя» в расстоянии 45 каб. По нем не сделано ни одного выстрела.

Около 10 час. утра слева по носу показался отряд крейсеров неприятеля, состоявши из «Matsushima», «Itsukushima», «Hashidate», «Chin-Ien» и «Akitsushima». Отряд, пройдя контргалсом небольшое расстояние повернул последовательно и лег на параллельный курс в расстоянии 60 каб. В это же время слева на траверзе из-за тумана вышел отряд крейсеров «Chitose», «Kasagi», «Otawa» и «Niitaka». Первый и второй броненосные отряды прибавили ходу, чтобы пройти вперед, вступить впереди третьего броненосного отряда. Около 10 час. 30 мин, когда перестроение оканчивалось, с «Орла» был дан случайный выстрел по «Chitose» и «Niitaka», оказавшимся в расстоянии 38 каб. Вслед за «Орлом» вся эскадра, не дожидаясь сигнала адмирала, открыла огонь по крейсерам. Огонь продолжался 8 час.[337], после чего японцы повернули влево вдруг и отошли на расстояние 60 каб. Им вступил в кильватер отряд Kataoku[338] («Matsushima» и т. д.) Когда первый броненосный отряд отошел вправо и образовал правую колонну, крейсера «Chitose», «Kasagi», «Otawa» и «Niitaka» прошли вперед, сильно увеличив ход, и, повернув вправо послед[овательно] и влево [все] вдруг, пошли впереди нашей эскадры на расстоянии около 40 каб. Перед появлением главных сил неприятеля крейсера эти повернули влево [все] вдруг и ушли в остовом направлении.

[…] Около 12 ч. дня показалась слева на крамболе парусная фунэ[339], шедшая на пересечку курса.

Первый броненосный отряд повернул вдруг вправо и отойдя на 17 каб. вдруг влево, образовав таким образом правую колонну.

В полдень переменили, курс и легли на NO 23°.

Немного времени спустя японские крейсера прибавили ходу и скрылись в тумане впереди.

Около 12 ч. 30 м., почти по носу, чуть вправо, показались главные силы неприятеля.

Обрезав нос за 60 каб., неприятель перешел на левую сторону и стал склоняться к S.

На траверзе «Ослябя» «Миказа» повернул и, сближаясь постепенно, ложился на параллельный курс.

В это же время наш 1-й брон[еносный] отр[яд] повернул влево вдруг, чтобы вступить в голову II отряду.

Около 12 ч. дня. Курс NO 50°. Ход 11 узлов.

В 1 ч. 40 м. дня «Суворов» первый открыл огонь по неприятелю.

Вступая в голову второму отряду, первый заставил «Ослябя» и всех за ним бывших, уменьшить ход до самого малого, т. е. до 4–5 узлов.

Японцы в это время уже отвечали и тут-то «Ослябя», почти не имея хода, получил самые тяжелые повреждения.

Отряд адмирала Энквиста, транспорты, миноносцы и разведчики стали уходить вправо, укрываясь за броненосцы от японских легких крейсеров, шедших в обход нашего тыла. Бой начался и велся на расстоянии 28–42 каб.

Около 1 ч. 40 м. дня, когда «Суворов» открыл огонь. Курс NO 23°. Ход 11 узлов.

Японцы постепенно отжимали нас к О. «Суворов «несколько раз пробовал сблизиться, но лишь только поворачивался на неприятеля, у него тотчас выбивали рулевых и всех, стоявших в рубке. Адмирал и штаб сидели, т. к. стоять было невозможно. Он 7 раз менял рулевых.

Около 2 час. 35 мин. «Суворов» вышел из строя сильно избитый. Мачты и трубы сбиты. Весь в огне, дыму до такой степени, что корпус видеть нельзя было. «Александр III» около этого времени тоже вышел из строя с большим креном, но вскоре оправившись, вступил «Орлу» в кильватер.

«Ослябя», разбитый в начале боя, шел с большим креном. Но непроницаемые переборки не выдержали хода, сдали, и вода хлынула по всему кораблю.

«Ослябя» вышел из строя и в 3 час. 10 мин. дня перевернулся на левый борт и, уходя под воду, нырнул носом вперед и влево.

«Буйный» пошел спасать команду.

«Суворов», перенеся управление в боевой пост, привел на NO 23° и шел малым ходом.

«Бородино», идя головным, повернул на N.

Японские броненосцы повернули вдруг на 16 R, крейсера [отряда адмирала] Kamimura прошли контркурсом и вступили в кильватер «Mikasa».

Головным шел «Nissin».

Обогнав нашего головного, японцы стали склоняться к N, а потому и «Бородино» постепенно отходил на параллельный с ними курс.

В это же время сильно были избиты «Камчатка», «Иртыш», «Урал», «Светлана» и «Аврора».

«Бородино» повернул черев S в NO четверть, а за ним и все последовательно; японцы же повернули вдруг на 16 R, и бой так продолжался на параллельных курсах до 4 час. 45 мин, причем японцы, пользуясь преимуществом в ходе, постепенно оттесняли нас к S. Тут же «Жемчуг» выскочил из строя и пошел атаковать Kamimura, но тотчас совершенно избитый вернулся на место.

В 4 ч. 45 м. дня из-за тумана и дыма японцы, а равно и мы их, потеряли из виду наши главные силы и прошли дальше на S до 5 ч. 30 м. по пути разбивая наши крейсера и транспорты.

Наши броненосцы, потеряв японцев, постепенно стали ложиться на NO 23°.

В 5 ч. 30 м. Togo повернул вдруг на 16 R на N и ему в кильватер вступили неброненосные крейсера, Kamimura же пошел дальше к S и потом на SW и до NW добивать наши крейсера и транспорты. Идя таким образом, мы опять сошлись с Togo.

Наша эскадра шла курсом NO 23° не видя Togo.

Около 5 ч. 50 м. «Буйный», заметив справа от эскадры разбитый корабль, пошел осмотреть его – это был «Суворов». «Буйный» подошел к его правому борту и ждал, пока пересадят адмирала на миноносец.

На SO показалась японская эскадра только что утопившая «Урал» и шедшая на N. Проходя «Суворов», японцы открыли по нем убийственный огонь, но в 6 час., заметив нашу эскадру, склонили курс влево и начали сближаться, сосредоточив огонь на «Бородино» и «Суворов». «Буйный», стоя у борта «Суворова», был совершенно скрыт от японцев, но держаться ему было тяжело из-за ветра, нажимавшего его на броненосец сильной волной. Когда раненого и бесчувственного адмирала, поймав момент, перебросили на матросской койке на миноносец, и когда чины штаба прыгнули туда же, «Буйный» задним ходом отошел от броненосца. При передаче адмирала, команда и офицеры вышли на срез и кричали «ура».

Лишь только корма «Буйного» вышла из-за броненосца, и японцы увидели ее, как тотчас перевели огонь на миноносец, но им удалось уйти к эскадре полным ходом. Подходя к эскадре, «Буйный», по приказанию штаба (Рожественский был без чувств) поднял сигнал: «Адмирал передает командование адмиралу Небогатову».

Около 5 час. 50 мин. дня. Курс NO 23°.

В 6 час. дня эскадра, сблизившись, завела бой на параллельных галсах и так он продолжался до захода солнца. «Суворов», совершенно разбитый, прорезал строй малым ходом под носом «Нахимова» и затем скрылся в туман слева за кормой. Вскоре после захода солнца его утопили миноносцы двумя минами. Он отстреливался маленькой пушкой с кормы и ружьями.

В 6 час. 40 мин. на «Бородино» начался сильный пожар. Губительный огонь неприятеля, сосредоточенный на «Бородино», заставил его склоняться постепенно к W, так что курс нашей эскадры перешел в NW четверть, через N.

В начале 7 час. «Александр III», шедший все время с малым креном, вышел из строя влево, крен у него все увеличивался. В 7 час., с очень большим креном, он прорезал наш строй под носом «Нахимова» и в 7 час. 7 м. перевернулся на правый борт на траверзе последнего. Днище его некоторое время поддерживало вскарабкавшуюся на него команду.

На «Нахимове», когда «Александр III» погрузился окончательно, ощущалось сотрясение, как бы от взрыва, бывшего на погибшем броненосце. Перед заходом солнца Небогатов поднял сигнал: NO 23°.

В 7 час. 23 мин. вечера с сильным пожаром перевернулся, в голове эскадры, на правый борт «Бородино». Переворачивался плавно и медленно, с самым малым дифферентом на нос. «Орел», а за ним и все, обошли днище, на котором бегало, кричало и махало руками человек 40–60.

Головным пошел «Орел».

С заходом солнца, когда с N из-за линии японских броненосцев показались миноносцы, «Бородино», вероятно, открыл батарею, т. к. не имел наверху орудий для отбития атак и в то же время положил право на борт.

Вода, бывшая у него на палубах для тушения и при тушении пожаров, перелилась на один борт, еще более увеличила крен, надводные пробоины, став подводными, приняли воды, крен еще увеличился, взяли воды порта батареи и броненосец перевернулся.

Когда показались миноносцы и уже погиб «Бородино», Небогатов, идя вторым, повернул в SW четверть. «Орел», успев развернуться, вошел ему в кильватер и пошел вторым, впереди «Апраксина».

В SW четверти шли около часу, после чего адмирал повернул и лег на NO 23°, имея ходу от 13 до 13^1/2 узлов. («Орел» давал все время 90–95 оборотов). Эскадра шла без огней, и пока шли соединено, отбиваться от атак было сравнительно легко. Но вскоре корабли за темнотой были потеряны друг от друга и многие были повреждены минами.

«Николай» во время атак несколько раз круто менял курс на 8 R минут на 10–15 и затем опять приводил на NO 23°.

Эскадренный броненосец «Орел».

Убиты в бою и умершие от ран:

Николай Викторович Юнг умер 16-го мая, Андрей Павлович Шупинский, Георгий Ахиллесович Андреев-Калмыков, Александр Владимирович Гире умер 26-го мая.

Всего: 4 [человека].

Ранены:

И.В. Никонов – легко, Ф.П. Шамшев – тяжело, К.Л. Шведе – легко, К.П. Славянский – тяжело, О.А. Щербачев – тяжело, Л.В. Ларионов – тяжело, Я.К. Туманов – тяжело, Н.А. Сакеллари – легко, В.А. Саткевич – легко, А.Д. Бубнов – тяжело.

Из 18 строевых офицеров 14 выведено [из строя].

Нижи [их] чин[ов]: убито – 22, умерло от ран – 6, ранено – 64.

Выведено [из строя] нижн[их] чинов 92, офицеров 14.

Всего: 106 [человек].

Выбыло: офицеров 46,6 %, нижн[их] чин[ов] 11,3 %, строевых] офиц[еров] 73,7 %.

Снаряды, попавшие в броненосец.

Пр[авый] борт

1. кают компания кондукторов и каюты.

2. носовая 6 [-дюймовая] башня.

3. каюта старшего механика.

4. каюта Ларионова.

5. кормовая 6 [-дюймовая] башня.

Лев[ый] борт

6. кают компания кондукторов и каюты.

7. носовой каземат

8. [носовой каземат]

9. левый заразный лазарет

10. носовая 6 [-дюймовая] башня

11. [носовая 6 [-дюймовая] башня]

12. каюта Щербачева

13. [каюта] Рюмин [а]

14. [каюта] Бубнова

15. [каюта] Костенко

16. кают-компания

17. кормовой каземат

18. [кормовой каземат]

19. кормовая 12 [-дюймовая] башня

20. [кормовая 12 [-дюймовая] башня]

21. боевая рубка

22. [боевая рубка]

23. [боевая рубка]

24. [боевая рубка]

Пр[авый] борт

25. адмиральская каюта

Лев[ый] б[орт]

26. каюта Модзалевскаго

27. [каюта] младшего доктора

28. передний мостик

29. [передний мостик]

30. [передний мостик]

31. [передний мостик]

32. [передний мостик]

Лев[ый] борт

33. передняя труба

34. задняя [труба]

35. носовая 12 [-дюймовая] башня

36. кормовая 6 [-дюймовая] башня

37. [кормовая 6 [-дюймовая] башня]

38. минные паровые катера

39. [минные паровые катера]

40. грот-мачта

41. стрелы

42. задний мостик

43. батарея

44. сетки

45. [сетки]

46. [сетки]

47. носовой каземат и кают-компания кондуктор [ов]

48. [носовой каземат и кают-компания кондукторов]

49. [носовой каземат и кают-компания кондукторов]

50. [носовой каземат и кают-компания кондукторов]

51. офиц[ерский] верхи [ий] гальюн и ванна

52. и нижний [офицерский гальюн и ванна]

53. кочегар[ный] кожух

Пр[авый] б[орт]

54. верхи[яя] кают-компания

55. лебедка правая и левая

56. правый трап

Лев[ый] б[орт]

57. казематное отделение

58. [казематное отделение]

59. верхняя жилая палуба и церковь

60. броня

(номера 61–69 отсутствуют в оригинале. – К.Н.)

70. броня

71. командирская рубка

72. штурманская носовая рубка

73. клотик фок-мачты

Пр[авый] б[орт]

74. клюз

75. среди [яя] 6 [-дюймовая] башня

Лев[ый] б[орт]

76. верхняя кают-компания

77. [верхняя кают-компания]

78. гафель

79. ростры.

По газетам японцы считают попавших в «Орел» 12 [-дюймовых] снарядов 47, а всего, не считая осколков, более 100.

Пожары во время боя.

Каюты: Бубнова, Антипина, Рюмина, Щербачева, Шупинского, Русанова, Ларионова, Командира.

В батарее.

Около 2 час. 30 мин. пожар кругом боевой рубки: койки, пластырь, стол штур[майской] рубки, парусная, тросовая, матерная[340].

Мешки на левом спардеке горели до позднего вечера.

Около 4 час. катера паровые и минные и койки на заднем мостике.

Пожар в адмиральской каюте. Двери заклинены. Трудно было тушить. Там была сложена мебель.

Пожар в буфете адмирала. Воды налили ко мне в каюту около 2 [дюймов].

Шлюпкиу нас [горели] не очень много, на других же кораблях громадным костром, равно как и рубки. Там не убрали дерево.

Около 2 час. 30 мин. пожар в погребе правой 6 [-дюймовой] средней башни, что-то упало вниз через трубу подачи и произвело пожар.

Повреждения.

Перебиты все сигнальные фалы.

Разворочен мостик между катерами.

Выбиты 3 орудия носового каземата.

[Выбиты] 4 [орудия] кормового каземата.

[Выбиты] 2 [орудия] среднего каземата.

В батарее и на палубах масса воды.

Перебиты оба становых каната.

У лев[ой] нос[овой] оруд[ийной] бат[ареи] разбило и разорвало беседку 75-мм [снарядов].

В нос[овой] 12 [-дюймовой] башне отбило дуло.

В корм[овой] 12 [-дюймовой башне] первый снаряд разорвался о крышку амбразуры и согнул ее вниз ([Вследствие этого] Орудие бьет на 30 каб). Выбиты первые комендоры. Второй [снаряд] разорвало об обух, выбил [О.А.] Щербачева и прогнул крышу.

Прав[ая] нос[овая] 6 [-дюймовой башня]. Осколки попали через горловину на крыше и зажгли 2 гильзы; обожжены Тирс и 6 комендоров. Башня затем действовала вручную.

Правая сред [няя] 6 [-дюймовая] башн[я]. Снаряд влетел в амбразуру и, разорвавшись, зажег двегильзы; 3 убито, 4 ранено и обожжено. Башня действовала вручную. Осколки упали в погреб и произвели пожар.

Прав[ая] 6 [-дюймовая] кормовая башня. Снаряд попал в мамеринец.[341] Заклинил башню, выгнув броню у мамеринца снизу вверх. Пробил борт и палубу газами, произвел пожар в каюте адмирала. Продавил следующую палубу. Разворотил переборку, и там зажег обе каюты. Пробоина в борту около 1^1/2 саж. диаметр [ом]. В башне ранен [А.Д.] Бубнов и комендоры. Действие вручную, на другой день к 11 час. дня исправили.

Левая кормовая 6 [-дюймовая] башня. Вся засыпана осколками. Навылет пробита рубка командира башни. Осколками в середине боя заклинен снаряд в орудии.

6 [-дюймовая] сред[няя] лев[ая] заклинена дверь. Действие вручную.

Левая носовая 6 [-дюймовая] башня 12 [-дюймовый] снаряд попал в нижнюю кромку брони башни, перекосил всю башню на катках, растряс броню и сдвинул ее с места.

Заклинил башню. Этот же снаряд разворотил палубу у башни, сбил до половины гальюн, зажег пластырь, разворотил тросовую и зажег ее. Осколок другого снаряда разбил трос 4 [-дюймовый], которым обвита была рубка командира, и вышиб глаз [К.П.] Славинскому.

Выбито 10 47-мм [орудий].

Все систерны с водой разбиты.

Разбиты лебедки и трапы на спардеке.

Боевая рубка: первый снаряд попал в броню справа, и сорвал козырь, и бросил его в рубку. Второй попал слева в броню и выгнул два козыря. Третий попал в гриб башни, выгнул его, вывел все приборы и переранил всех бывших в рубке. Ранены в рубке были: [Н.В.] Юнг, [К.Л.] Шведе, [Ф.П.] Шамшев, [И.В.] Никанов, [В.А.] Саткевич, [Л.В.] Ларионов и 4 нижних чина. Убито 3 нижн[их] чина.

Какая артиллерия у нас действовала 15-го Мая к моменту встречи с главными силами неприятеля.

Носовая 12 [-дюймовая] башня: действовала вполне исправно электричеством одна пушка.

Кормовая 12 [-дюймовая] башня: левое орудие било только [на] 32 к[абельтова]. Правое исправно. Подача ручная.

Пр[авая] нос[овая] 6 [-дюймовая] башня: башня вращалась. Остальное вручную. Орудия исправны.

Пр[авая] ср[едняя 6-дюймовая] башня: заклинена по траверзу. Провода все выгор[ели].

Пр[авая] корм[овая] 6 [-дюймовая]: орудия исправны, но башня заклинена.

Лев[ая] кор[мовая] 6 [-дюймовая]: башня и провода исправны, но орудия оба изрыты осколками.

Лев[ая] ср[едняя] 6 [-дюймовая]: исправна, зачинена дверь.

Лев[ая] нос[овая] 6 [-дюймовая]: совсем села и броня между орудиями упала за борт; [башня] заклинена.

Нос[овой] каземат: одна пушка действует], три сбиты.

Батарея: действует 9 орудий, три сбиты.

Кор[мовой] каземат: все четыре [орудия] избиты.

Передн[ий] мостик: четыре действуют.

Задний [мостик]: пять выбито, пять действуют.

Пулеметы: оба марса разбиты (пулем[еты] действуют]), 37 м/м [орудия] оба сбиты.

Причины разгрома.

1. Ошибка в строе при встрече неприятеля. «Ослябя» быстро выбит, т. к. имел самый малый ход.

2. Ошибочно сосредотачивать огонь всей эскадры на одном корабле, не имея организации эскадренной пристрелки. Артиллерийские офицеры не могли видеть, как ложатся их снаряды, значит не могли исправить установку орудий, значит наши снаряды всегда вреда противнику не приносили.

3. Слишком нечувствительные трубки снарядов как фугасных, так и бронебойных.

4. Малый ход эскадры.

5. Непривычно большие расстояния.

6. Тусклые прицелы.

7. Окраска кораблей.

8. Отсутствие командования эскадрой.

9. Перегрузка кораблей.

10. На 1-м бр[оненосном] отр[яде] слишком низкая батарея, «Бородино» из-за нее погиб.

11. Малое количество дальномеров и их ненадежность.

12. Слишком большие прорези у боевых рубок.

13. Никуда не годные мамеринцы у башен.

14. Адмирал не разрешал выкидывать дерева.

15. На 1-м бр[оненосном] отр[яде] вероятно всюду были открыты рожки у помп: воды лилось масса, а шпигатов для спуска ее мало. Вода остается на палубах и при положении руля еще более увеличивает крен – надводные пробоины становятся подводными.

16. Малая практика артиллерийских офицеров и комендоров.

17. У нас красят судно, не отдирая старой краски. Пожары от краски ([броненосец] Сисой [Великий]).

18. Каждый командир выдумывает с трюмными механиками свой способ заделки пробоин, т. к. это дело, столь важное, совершенно не разработано.

19. Минные атаки трудно отбивать, когда все прожектора разбиты. Немногие только корабли убирали их вниз и приучали минеров быстро ставить их на места.

20. Громадное преимущество хода японцев. Благодаря ходу японцы держали свой третий корабль на траверзе нашего головного и таким образом пять кораблей били одного, наши же задние даже и не видели головного японца. Стрельба эскадрой у японцев организована.

21. Роскошная стрельба японцев.

22. Их строй, окраска и бурый дым шимоза совсем закрывал их от наших глаз.

23. Шимоза рвет снаряды на удивительно мелкие куски и эти кусочки попадали в прорезы в броне, конечно, вышибают глаза смотрящим и портят все приборы.

24. Прекрасное маневрирование эскадры японской.

25. Громадное количество миноносцев у неприятеля.

26. Страшно чувствительные] трубки японских снарядов.

27. У нас угольная пыль, выбиваясь из всех щелей, еще более затемняя прицелы.

Пожалуй, что достаточно причин, чтобы самому быть разбитым совершенно и не принести почти никакого вреда противнику.

28. Наши миноносцы, правда их мало было, занимались спасением людей и набравши их громадное количество, конечно, не могли идти и атаковать ночью неприятеля.

29. Ни один комендор (вероятно, опечатка. Следует – «командир». – К.Н.) не знал чего хочет адмирал и что он думает делать.

30. У нас держали между кораблями [дистанцию] 2 каб. – это слишком мало.

31. Адмирал приказал не мешать телеграфировать японцам. Наши телеграфные установки и станции испортились от сотрясения корабля от своих снарядов.

Замечания по поводу боя.

В одном из приказов адмирала говорилось, чтобы огонь всей эскадры сосредотачивать на одном из кораблей неприятеля, а на котором – адмирал укажет. В бою он поднял сигнал «1». Незадолго до боя адмирал предупреждал, чтобы снаряды зря не бросались, а каждый выстрел исправлялся бы предыдущим.

Как только в бою адмирал показал, по какому кораблю бить, вся эскадра открыла одновременно огонь и, конечно, около головного неприятеля образовалось громадное количество всплесков и ни один артиллерийский офицер не был в состоянии по пристрелке поправить стрельбу. Оставалось поправлять стрельбу или на глаз или пользуясь дальномером. Но дальномеры Барра и Струда на эскадре на каждом корабле показывали свое показание и, конечно, точности от этих дальномеров получить было невозможно. Про[342]..фи говорить нечего.

Второй исход был – бить по тому кораблю, в который никто не стреляет или где мало снарядов ложится. Но такой корабль нужно искать ощупью, а пока найдешь – артиллерия лучших кораблей уже будет подбита, т. к. японцы сосредотачивали свой огонь на одном нашем корабле, но пристрелявшись не все разом, а одним кораблем и когда уже он пристреляется, что они делали по третьему выстрелу – вся эскадра била в одно место и, конечно, результат был роскошен.

Не зря японцы говорят – «организация – мать победы». Японцы стреляли исключительно фугасными снарядами, и снаряды эти настолько чувствительны, что рвутся об воду и об самые мелкие переборки. Шимоза рвет их на колоссальное количество крохотных осколков, хотя встречаются и большие осколки, и первые залетают даже в маленькие прорези в броне и выбивают людей за броней стоящих, равно как и уничтожая и коверкая все приборы, на пути их встречающееся. Наши же ударные трубки слишком нечувствительны, и снаряды, попавшие в японские корабли, большею частью пронизывали легкие и бронированные части навылет и уходили, не разорвавшись. Разорвавшись же, давали, сравнительно с японскими, ничтожное количество громадных осколков, которые даже не в состоянии пробить мало-мальски серьезную переборку. Попавшие в человека – убивали его на месте или калечили ужаснейшим образом. Пристрелку японцам очень облегчали их снаряженные шимозой снаряды, которые, разрываясь об воду, давали, кроме всплеска, еще и громадное облако бурого дыма. Дым этот совершенно застилал японцев от наших глаз и не давал возможности хорошенько наводить орудия, т. к. масса снарядов лопались у борта, неся с собою осколки, воду и дым, которые совершенно затускняли прицелы.

Громадным преимуществом пользовались японцы, имея ходу узла на 3–4 более нашего.

Они в какое им угодно положение ставили нас и спокойно распоряжались расстоянием.

Шли они таким образом, чтобы иметь третий свой корабль на траверзе нашего головного, и этим достигалось то, что 5 их кораблей били нас, имея почти одно и то же расстояние и, значит, на три корабля больше могли полнее использовать свою артиллерию. Наши же корабли, шедшие сзади, часто и вовсе не видели головных японцев, т. к. окраска японцев близко подходила к цвету мглисто-туманной атмосферы. И до такой степени, что на расстоянии 30–35 каб., на котором велся бой, даже траверзные корабли едва видны были. Задним нашим, конечно, не было видно передних неприятеля.

Наши же корабли черного цвета, с желтыми трубами, японцы видели прекрасно, несмотря на то, что мачты у нас были шаровые.

Во время пути стрельб было очень мало, а которые и были, то на малых расстояниях и, конечно, такие большие, как 30–40 каб., были совершенно непривычны для офицеров и комендоров.

Японцы же во время нашего плавания израсходовали 5 боевых комплектов снарядов и стреляли на тех же расстояниях, на каких велся бой.

Мы не могли много стрелять, т. к. запасов на эскадре не было, а что было на нас самих, т. е. полтора комплекта, то с этим нужно было и научиться стрелять, да и на двухсуточный бой чтобы осталось.

Конечно, результат был самый плачевный.

Ввиду того, что все командиры [судов] не знали, как желает вести бой адмирал, случилось так, что по выходе «Суворова» из строя, вся эскадра стала передвигаться в кильватер головному, а с него ни одного приказания не передавалось и каждый командир делал со своей артиллерией, что находил нужным. Повороты были исключительно последовательно: да «вдруг» и нельзя было ворочать, т. к. не было на эскадре эскадренного радиуса циркуляции, и когда делались во время плавания повороты на 16 R, то получалось что-то ужасное, т. к. ворочали все на глаз. При последовательные же поворотах японские перелеты все попадали в цель. Японцы же несколько раз ворочали на 16 R и выходило это у них очень чисто.

Сказалась в бою также и неудачная постройка броненосцев 1 отряда, а именно слишком низкая батарея, в которую постоянно вливалась волна. Надо думать, что «Бородино» перевернулся из-за того, что не имея на верху орудий, чтобы отбиваться от миноносцев, принужден был открыть борта батареи. Одновременно с этим он положил право на борт. Получился крен; вода, бывшая на палубах, увеличила крен, порты взяли воды, и в результате «Бородино» плавно и ровно перевернулся.

Установка наших башен оказалась совершенно негодной, т. к. снаряды, рвавшиеся около башен, разворачивали легкие мамеринцы и башни потом заклинивались. Уже давно никто не строит таких мамеринцев. Англичане ставят 10–12 [-дюймовые] мамеринцы, и с ними, конечно, башни подбить невозможно.

Пожары прямо таки губили броненосцы. Дерево, краска и шлюпки горели кострами громадных размеров, накаливали борта и палубы и на «Суворове» до такой степени, что палубы на нем прогнулись. Для тушения пожаров лилась масса воды, которая еще более увеличивала на поворотах крен и этим очень затрудняла стрельбу. Случалось так, что моторы башен горизонтального наведения не могли сдвинуть башен, что очень скверно действовало на провода. Предохранители горели и стрельба приостанавливалась.

Вина целиком лежит на адмирале, т. к. он не только не приказал выбросить все дерево, но даже, когда командиры просили разрешения у него свезти мебель хотя бы на транспорты, не говоря уже о выбрасывании ее за борт, он категорически отказал. Некоторые командиры на свой страх выбросили все дерево и, конечно, не имели совершенно пожаров, кроме тех небольших, что давала краска.

Многие надводные пробоины вследствие крена становились подводными, а о заделке их сообща командиры не думали, а каждый делал по-своему. Какой это важный вопрос и как мало он разработан.

С заходом солнца появились минные атаки и японцы, если и добились результатов сносных, то только громадным количеством миноносцев. Пока наши корабли шли соединенно, то очень успешно отбивались от атак, т. к. на некоторых кораблях прожектора были убраны вниз и остались целыми. Эти-то корабли и помогали соседям отбиваться. Но вскоре несколько мин попали в цель, корабли разделились и, конечно, одному были перетоплены.

В бою мы держали между кораблями 2 каб. – это слишком мало, т. к. эскадра представляет из себя при таких условиях почти сплошную линию.

Выводы боя.

Не иметь вовсе или по возможности избегать запасных гильз у орудий, особенно в башнях. (Взрывы – прав[ая] носовая и средняя башня, батарея и кормовой каземат).

Для пластыря следует иметь на верхней палубе бронированный ящик. Четырех подкильных концов мало.

Рубки башенных командиров надо делать такой же толщины, как и комендорские. Внутри рубок следует иметь по кругу подушки. От попавшего снаряда в броню башни, получается настолько сильное сотрясение, что головы в рубках подвергаются очень сильному удару.

Двери в помещениях корабля, конечно, проницаемые, иметь открытыми. Их часто заклинивает (адмиральская каюта).

Рожки [пожарной системы] открывать только тогда, когда в них имеется действительная надобность.

Абсолютно не иметь дерева, возможно меньше шлюпок.

Приборы стрельбы (указатели) иметь перед глазами башенного командира, не устраивать передачи.

Иметь прямое сообщение [переговорными трубами] между всеми башнями или, во всяком случае, с пристрелочными, от командира к командиру. Если у командира [башни] будет и много труб, смущаться этим нечего.

Прорези в боевой рубке страшно велики. Телефоны хороши только в мирное время.

Нужно ли на линейных кораблях делать минные аппараты?

Броню можно делать тоньше, но закрывать ею возможно большую площадь борта.

Снаряды следует иметь такие, чтобы рвались об воду. Иметь пристрелочные снаряды, дающие цветные газы.

Прекрасные результаты дает замена громоздких трапов легкими штормтрапами.

Необходимо иметь бронированный ход из боевой рубки в центральный пост.

При окраске судна необходимо отдирать старую краску совершенно.

Краситься нужно в бледношаровый цвет, даже светлее японцев. Если же положение, как в Артуре, то под цвет берега.

Когда удираем в темную ночь от миноносцев, не светить лучше прожекторами.

Постоянно практиковать минеров в уборки и постановке прожекторов и проводке летучих проводов.

Очень удачная защита головок элеватора колосниками и тросом.

Также удачный результат дало устройство продольных траверзов в батарее при помощи троса, обмотанного восьмеркой между пиллерсами.

Защита койками – фигообразна <Так!>.

Койки дают страшно удушливый дым.

Иголкин выдумал хорошие светящиеся мушки на 47-мм орудия для отбития атак [миноносцев].

Записки переписал в ноябре 1905 года. ОР РНБ. Ф. 524. On. 2. Ед. хр. 64. С. 19–47. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии К. Б. Назаренко

Заметки артиллерийского кондуктора [К.М.] Торчкова, сделанные в плену в Японии

Торчков Кирилл Матвеевич. Родился 14 января 1872 г. В службе матросом с 1894 г. По окончании школы специалистов в 1899 г. произведен в артиллерийские квартирмейстеры 1 статьи. В 1900 г. уволен в запас, но с 21 апреля 1902 г. поступил на сверхсрочную службу. 3 мая 1903 г. произведен в артиллерийские кондукторы. Затем назначен на достраивавшийся броненосец «Орел». За время службы до этого назначения был награжден знаком отличия военного ордена Св. Георгия 4 степени и серебряной медалью за китайский поход. В начале боя находился в носовой 12-дюймовой башне.

Во время боя, когда старший артиллерийский офицер, лейтенант [Ф.П.] Шамшев, передал по телефону в носовую 12 [-дюймовую] башню, что в носовом плутонге убит командир плутонга и одновременно приказал мне заменить убитого, я тотчас пошел исполнять приказание лейтенанта [Ф.П.] Шамшева. Придя в плутонг, я нашел там трех человек прислуги убитыми наповал и несколько человек ранеными, которых еще не успели убрать; из оставшихся же в живых и не раненых с левого борта – никого не было.

Приступив к осмотру орудий левого борта, увидел, что оба накатника и компрессора разбиты и повреждены подъемные механизмы и орудия в стороны не двигаются. Перебежав на правый борт, осмотрел и там орудия. Орудие комендора Орлова получило заклинивание в вертлюге, и кроме того у него оказался помят осколками цилиндр накатника; четвертое же орудие действовало, и ими управляли комендоры Орлов и Горький со своей прислугой, [так как] бой в это время велся с левого борта. Я отдал им некоторые указания и приказания, а сам вернулся в башню, чтобы помогать исправить повреждения, которые стали случаться часто (по возвращении в башню я тотчас передал по телефону о всем повреждении, происшедшем в носовом каземате, и г[осподин] Шамшев приказал мне остаться в башне).

Так как у приводов зарядников часто горело реле, а у моторов сильно грелись и горели подшипники, то зарядники часто не доходили до места, и их приходилось поднимать вручную; но поднимали так, насколько я помню, не более трех раз. Такой подъем признан был медленным, да и прислуга на ручках сильно утомилась, а потому мы тотчас поставили желоба и стали подачу производить лебедкой. Вертикальная наводка тоже несколько раз портилась, но что именно – не помню. Когда испортился правый прибойник[343], мы тотчас перевели его наручное действие, но и вручную он не пошел. Когда пробовали вручную, то помяло соединительную муфту, а чтобы найти причину повреждения, нужно было снимать с прибойника кожух; работа эта требовала много времени, и мы стали работать ручными складными прибойниками. Я не помню, в котором часу было отбито левое орудие, но знаю, что мы пользовались левым зарядником для подачи полузарядов к правому орудию, но ненадолго, [так как] и этот зарядник скоро испортился, пришлось и здесь поставить желоб. Таким образом, прислуга правого орудия подавала только снаряды, а левого – полузаряды, и при таких условиях задержки в подаче никакой не было.

Под конец боя старший артиллерийский офицер вызвал меня к себе в боевую рубку и отдал приказание осмотреть, какие остались исправными орудия, назначить к ним комендоров и приготовиться к атакам. Осмотрев 47-мм орудия на переднем мостике, нашел исправных только 4, к которым назначил прислугу и комендоров. Спустился к мостикам к 6 [-дюймовым] башням носовым, смотрю – левая совсем выведена из строя; квартирмейстер Царов ранен в руку и носит ее на перевязи, комендор Вольняков убит наповал.

Остальных, оставшихся в живых, комендоров и прислугу перевел в правую башню, [так как] она была исправна, и там они находились всю ночь. Когда г[осподин] Павлинов[344] был вызван в боевую рубку, я остался в башне, но не приступал к исправлению повреждений проводов во все время минных атак, потому что мне часто приходилось выбегать в 6 [-дюймовую] правую и в носовой плутонг, проверять комендоров. Когда же атака кончилась, я первым делом начал разборку правого прибойника, снял кожух большой и малый и увидел, что шестеренки передачи цепей Галля[345] разошлись в стороны, отчего получился перекос и прибойник вследствие этого не мог действовать вручную. У мотора зарядника пришлось снять крышку, приподнять сектор и подчистить подшипники, поправить реле. К рассвету все приборы правого орудия были исправлены и проверены. Правому орудию добавили несколько жидкости и воздуха.

Утром 15-го старший артиллерийский офицер позвал меня к себе в каюту и приказал осмотреть все орудия, собрать комендоров во фронт, заменить убитых по возможности, приступить к исправлению поврежденных орудий. Я совместно с кондуктором Расторгуевым развел комендоров по исправным орудиям, обошли и проверили, как орудия, так и прислугу, доложили обо всем старшему офицеру и старшему артиллерийскому офицеру и стал исправлять подбитые 6 [-дюймовые] башни и очищать их от стрелянных гильз. Я в это время обратился к старшему механику господину] Парфенову[346] за помощью и советом, как скорее исправить повреждения башен. С ним мы обошли все башни, осмотрели, нулевой 6 [-дюймовой] носовой решили, что с нею уже ничего нельзя поделать – она совершенно разрушена.

Старший механик дал мне несколько машинистов и инструменты. Все силы употребили на исправление, но всего сделать не успели – слишком много было рубки[347]. На марсе я не нашел ни одной колонки от пулеметов, площадки все разбиты, ящики с лентами, которые находились в кранцах, тоже разбиты.

Вот и все, что я помню.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 1. Донесения и описания участников боя. – СПб., 1912. – С. 90–92. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии Р.В. Кондратенко

Показание корпуса инженер-механиков поручика Н.М. Румса

Румс Николай Михайлович. Родился 19 ноября 1878 г. В 1901 г. окончил Морское инженерное училище с производством в младшие инженер-механики. В 1901–1904 гг. совершил заграничное плавание на эскадренном броненосце «Император Николай I». В 1904 г. назначен на эскадренный броненосец «Орел» трюмным механиком. В 1905 г. переименован в поручики Корпуса инженер-механиков. Участвовал в Цусимском сражении. По возвращении из японского плена служил на Балтике, судовым механиком эскадренного миноносца «Деятельный» в 1907–1908 гг., канонерской лодки «Бобр» в 1908 г., эскадренного миноносца «Достойный» в 1909 г. 6 декабря 1909 г. произведен в капитаны. Служил в Учебном минном отряде. 28 марта 1913 г. переименован в инженер-механика старшего лейтенанта. 26 августа 1913 г. назначен на должность непосредственного наблюдающего по механической части за постройкой кораблей в Балтийском море. 6 декабря 1913 г. произведен в инженер-механики капитаны 2 ранга.

Публикуемые показания были даны лейтенантом Н.М. Румсом «Следственной комиссии по делу о сдаче 15 мая 1905 года неприятелю эскадренных броненосцев “Орел ” и “Император Николай I” и броненосцев береговой обороны “Генерал-Адмирал Апраксин”» и “Адмирал Сенявин” под общей командой бывшего контр-адмирала Небогатова», под председательством вице-адмирала Я.А. Гильтебрандта, в зале Адмиралтейств-совета в Главном Адмиралтействе.

Ввиду занимаемой мною должности трюмного механика на бывшем броненосце «Орел», я уже по роду налагаемых на меня обязанностей не в состоянии сообщить что-либо в целом, законченном виде о различных фазах боя 14 мая 1905 года, а потому дальнейшее изложение будет носить характер воспоминания без претензий на полноту и последовательность.

Начну с того, что около 7 час. утра 14 мая, во время обливания палуб водою в целях подготовки к бою, я был оповещен о появлении с правой стороны подозрительного корабля, оказавшегося впоследствии (когда можно было его хорошо рассмотреть) японским крейсером «Идзуми», а потому, как только кончил работу по обливанию палубы, отправился на средний, а затем на кормовой мостик, где и следил за «Идзуми», с нетерпением ожидая исполнения переданного с «Суворова» по линии судов эскадры сигнала: «Сейчас буду стрелять из 12 [-дюймового] орудия, судам эскадры не стрелять».

Простояв более часа и видя, что «Идзуми» стал уже удаляться, решил, что с «Суворова» стрелять уже, наверно, не будут, а потому и спустился вниз, пройдя в кают-компанию пить чай. До 10 час. был занят по проверке степени готовности своей части, когда и был позван обедать. В середине обеда получено было известие с вахты о появлении с левой стороны четырех японских крейсеров. Вышел на полуют, где совместно с прочими офицерами наблюдал за движением этих судов. Благодаря большому расстоянию и подернутому туманом горизонту, серая окраска японских судов долго не давала возможности офицерам определить название этих судов, когда по достаточному сближению удалось установить, что это были четыре крейсера типа «Матцушима». Суда эти шли параллельно нам в кильватерной колонне, имея головного на траверзе «Ослябя». «Идзуми» же, увеличив расстояние до нашей эскадры, продолжал следовать за нами, находясь на траверзе также «Ослябя». Наш строй, насколько я помню, был такой: I и II броненосные отряды и крейсера контр-адмирала [О.А.] Энквиста составляли одну кильватерную колонну, а III броненосный отряд шел слева кильватером, имея головного («Николай I») на траверзе «Сисоя Великого», в расстоянии 3–4 кабельтовых от него.

Не помню точно времени, но кажется около 10^1/2 час. утра была пробита боевая тревога и приказание наводить орудия на все более и более сближающие[ся] крейсера. По пробитии боевой тревоги отправился проверить людей и, исполнив это, прошел в батарейную палубу, где совместно с лейтенантом [В.Л.] Модзалевским, через полупортик кормового левого 75[-мм] орудия, наблюдал за японскими крейсерами, а также за падением снарядов последующей 8–10-минутной перестрелки наших судов с крейсерами неприятеля. Снаряды неприятеля делали, как я заметил, недолеты, наши же начинали ложиться все удачнее и удачнее, что, наверно, и заставило японцев увеличить расстояние. Вскоре стрельба прекратилась, как я слышал, по сигналу адмирала: «Прекратить беспорядочную стрельбу». Стрельба с судов нашей эскадры, как потом говорили, открыта была без сигнала адмирала, и причиной ее послужил нечаянный выстрел при наводке левой средней башни 6 [-дюймовых] орудий броненосца «Орла». Затем последовал отбой и сигнал адмирала, разрешающей обедать команде, оставаясь у орудий.

Около 12^1/2 час. отправился на передний мостик, неприятельских судов уже не заметил, оставаясь на мостике долгое время, следя за горизонтом.

Около 1 час. 20 мин. с левой стороны по носу «Орла» были замечены суда, и вскоре можно было среди них различать «Ниссин», что давало основание заключить о присутствии уже главных сил японцев. Я продолжал следить за судами неприятеля и ясно видел, что они шли контркурсом в кильватерной колонне и, не доходя траверза «Суворова», последовательно поворачивали на параллельный нам курс.

Расстояние еще было настолько значительно, что временами суда терялись из виду. Спустя некоторое время, я как бы услышал выстрел и сказал находящемуся поблизости меня лейтенанту [Л.В.] Ларионову, что, кажется, начали стрелять. Начал спускаться вниз и в то же время услышал, что бьют боевую тревогу.

Согласно приказания командира, для того чтобы не терять связи с боевой рубкой, я должен был находиться в центральном посту и отлучаясь оттуда, предупреждать, куда иду, чтобы не представлялось затруднения в быстроте передачи относящихся до меня приказаний сверху, а потому я и отправился в центральный пост, где по боевому расписанию находился также и ревизор, лейтенант [С.Н.] Бурнашев.

Во время боя большей частью находился в центральном посту, и за все время боя отлучался оттуда 6–7 раз на промежутки времени 15–30 минут, для проверки отсеков, осушения палуб, заделки пробоин, выравнивания крена и для исполнения поручений сверху.

Во время этих отсутствий через отверстия пробоин несколько раз видел горящего «Суворова», без труб и мачт, «Ослябя» под большим креном, суда японского флота, идущие с правой стороны в стройном кильватере, и т. д. Все эти наблюдения мимолетны и не имеют значения для показания.

Бой кончился около 7^1/2 час., что я заметил по часам в центральном посту и сейчас же начались минным атаки, продолжавшиеся до 12 час. ночи. Во время минных атак большей частью также находился в центральном посту, что было необходимо ввиду непрерывно задаваемых сверху вопросов о состоянии отсеков, о пожаре и о всяком случайно появившемся крене. Частое появление крена являлось следствием беспрерывной перекладки руля, а ввиду того, что в батарейной палубе было около 40–50 тонн воды, попавшей сюда через полупортики, пробоины и палубы и свободно перекатывающейся при малейшем положении руля с борта на борт, и броненосцы типа «Суворов» – суда с поразительною малой остойчивостью (метац[ентрическая] высота, характеризующая остойчивость, наприм[ер], у броненосца «Орел» в момент вступления в бой, при имеемом расположении грузов, была не более 2,5 фута[348], в середине боя, при наличии воды в палубах и проч., и того меньше; что касается остальных 3 судов этого типа, то с постройки в этом отношении они были еще более в неблагоприятного положении), то выпрямление явившегося по этой причине крена совершалось при приведении руля уже в прямое положение с поразительною медленностью, что и давало повод волноваться верхнему персоналу и служило источником непрерывных вопросов ко мне.

С наступившим затишьем приступил со своими трюмными к заделке наиболее важных надводных пробоин и осушению палуб, что кое-как и выполнил к 6 час. утра, несмотря на большие стеснения, так как приходилось работать впотьмах: всякое освещение было запрещено во избежание привлечения миноносцев. После окончания этих работ, вышел наверх, где к изумлению своему увидел, что мы идем в составе только 5 судов. На броненосце шла кипучая работа по приведению корабля в порядок боевой обстановки, так как слева показался дымок, быстро приближающийся к нам; сбрасывали в море все дерево разбитых шлюпок, с ростр исковерканные шлюпки, упавшие стрелы, шлюпбалки и целые вороха листового железа, служившего поделками шахт, вентиляторов, бортов и т. д. В то же время разыскивали убитых и, извлекая их из-под обломков всюду нагроможденного оторванного железа, переносили на полуют для приготовления сбрасывания трупов море. Интересуясь состоянием артиллерии, из вопросов узнал, что неповрежденной совершенно осталось ровно 25 %, 50 % совершенно негодно и 25 % на ручном управлении. Поднимаясь на передний мостик, встретил старшего офицера, капитана 2 р[анга] [К.Л.] Шведе, и на мое замечание, что слева виден дымок, он ответил: «Будьте покойны, их вскоре будет не один», и действительно, спустя не более полчаса слева показались еще 4 дымка. «Изумруд» по приказанию адмирала[349] направился к ним, но вскоре вернулся обратно; цель посылки и ответа не знаю. Прошел на полуют, где слышал, как команда, вглядываясь в очертание силуэтов, показавшихся кораблей, говорила, что это, наверное, наши суда: «Олег», «Аврора» и проч.

Тем временем, адмирал повернул по направлению дымков и пошел на сближение, но вскоре снова лег на прежний курс. Относительное положение показавшихся судов и наше затем долго не изменялось, когда за силуэтами этих судов было усмотрено еще 12 дымков, и спустя немного дымки показались справа и по корме. Не оставалось сомнения, что нас окружают японцы. Затем я видел, как ближайшие (ранее показавшиеся) четыре судна разделились на два, одна пара пошла на пересечку курса нашего головного корабля («Николай I»), а другая под корму хвостового («Апраксина»). По достаточному сближению, в судах, идущих на пересечку курса «Николаю», можно было узнать крейсера «Читозе» и «Касаги». Была пробита боевая тревога, и я отправился в центральный пост. Предугадывая исход предстоящего боя, чувствуя себя крайне утомленным, относился к положению равнодушно, проверив людей и придя в центральный пост, прилег в надежде немножко отдохнуть, рассчитывая, что, пока будет происходить сближение и маневры, пройдет 3/4–1 час. Прошло не больше 10–15 минут, пришел сюда и ревизор и сообщил, что сближение происходит быстро и скоро, наверно, начнется бой. Машины в это время работали – правая 90, левая 86 оборотов, и сверху все время просили больше оборотов. Вскоре я услышал последовательно произведенных два выстрела, стреляли, как можно было догадаться по ощущению, от нас, и спустя 2–3 минуты машины перестали работать. В это же время были слышны отдаленные глухие выстрелы, это, как потом оказалось, стрелял неприятель. Не уясняя себе смысла в остановке машин, приставал к ревизору скорее узнать по переговорной трубе, из боевой рубки, что случилось. Ревизор в это время стоял у этой переговорной трубы, приложив к ней ухо и говорил, что слышит отрывочные фразы, упоминают об «Николае», адмирале, сигнале и об сдаче. На запрос ревизора, из боевой рубки, лейтенант [С.Я.] Павлинов ответил, что адмирал сдался, а на вопрос, как мы, ответил: «Тоже сдались». Ревизор вышел, а вскоре и я. По пути к спардеку, в палубах батарейной и верхней видел суетившихся матросов, некоторые плакали и много лихорадочно обвязывались койками. Не оставалось и тени сомнения, что мы сдались. На вопрос моего старшины, Федорова: «Когда будем топить корабль», – я ответил: «А вот, как прикажут», и в ожидании приказания, выйдя на шканцы, оставался там, но не получив никакого приказания, пошел на верхний мостик, откуда, к удивлений своему, заметил, что японские суда окружают нас кольцом, в очень близком расстоянии находясь от нас. Флага, как я заметил, у нас уже не было. На прочих судах, т. е. на «Николае», «Сенявине» и «Апраксине», развевались трехфлажные сигналы, и поднят был японский флаг, нашего флага они тоже не имели. Трехфлажного сигнала («сдаюсь») у нас я не заметил, как равно и японского флага. От офицеров узнал, что адмирал ведет переговоры с японским адмиралом. С японских судов (с некоторых) уже были спущены шлюпки. Вблизи каждого из наших судов находилось, как я заметил, по миноносцу.

Вскоре старший офицер был приглашен адмиралом [Н.И.] Небогатовым на «Николай I», куда и отбыл. Все ожидали его возвращения. Между тем, к борту нашего корабля уже подходила японская шлюпка с вооруженной командой матросов, и вскоре на борт нашего корабля вступила японская команда. По возвращении старшего офицера, я совместно с несколькими офицерами был отправлен на японский броненосец «Асахи» и им доставлен в Майдзуру.

Инженер-механик поручик [Н.М.] Румс.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Донесения и описания участников боя. – СПб., 1912. – С. 82–87. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии Р.В. Кондратенко

Выдержки из письма полковника Ивана Ивановича Парфенова Владимиру Николаевичу Семенкевичу от 23 сентября / 6 октября 1905 г., г. Каназава

К сожалению, личность адресата установить не удалось. Письмо написано под впечатлением от статьи Н.Л. Кладо, опубликованной в «Новом времени» от 18 июня / 1 июля 1905 г., которую И.И. Парфенов имел возможность прочесть в плену и в которой осуждается сдача отряда судов под командованием контр-адмирала Н.И. Небогатова.

«Бой начался с 60 каб[ельтовых] (11 верст) и велся приблизительно на 50 каб[ельтовых] (10 верст) и только в конце боя броненосцы сближались до 28 кабельт[овых] (5, 6 верст).[350] Наши же суда на таком большом расстоянии раньше никогда не стреляли. Самое большее, что в Ревеле в Артиллерийском отряде стреляли, так это на 25 каб[ельтовых] (5 верст), и это считалось уже страшно большим расстоянием, а тут вдруг в бою пришлось стрелять впервые на 50 кабельтовых.

2) При совершенно чистом небе над поверхностью моря было туманно. За 70 кабельт[овых] едва были видны силуэты кораблей, и т. к. наши суда были выкрашены в черный цвет, а японские в серый, то очевидно, японцы нас яснее видели, чем мы их.

3) Наши снаряды дурного качества: почти совсем не разрывались. Это можно считать неопровержимым[351].

4) У нас оптические прицелы к орудиям даже ко дню ухода из Кронштадта не все были установлены, и комендоры никогда ими не пользовались, а японцы с начала войны ими пользовались. Японцы поэтому имели время и случай заменить (заметить. – Р.К.) их недостатки и устранить их, а мы только могли заметить их во время боя. Мне один комендор говорил, что после первого же выстрела в бою прицел оказался негодным, стекло от первого же выстрела загрязнилось (покрылось налетом), и пришлось стрелять без прицела, на глазок, на авось. Я здесь должен оговориться, что об этом я не говорил с артиллерийским офицером, а говорю это только со слов стрелявшего в бою комендора.

5) Затем, когда удачными выстрелами были сбиты дальномеры, пришлось расстояние определять также на глазок.

6) Преимущество в ходе было на стороне японцев, так как они могли явиться на бой с очищенными подводными поверхностями в своих доках и запасшись углем наилучшего качества. Чего нельзя сказать относительно наших судов. Еще мог бы сказать несколько пунктов, и весьма существенных, но пока воздержусь.

Пожалуй, добавлю еще, что если сравнивать обе эскадры до боя, то кроме всего прочего сама по себе по артиллерии японская эскадра была сильнее[352]. Такое, по крайней мере, было мнение многих.

И вот нас при таких условиях послали в бой, вернее, на убой. Перед боем, когда мы стояли еще в Камране, то один капитан с германского угольщика показывал гонконгскую газету, которая, со слов японских компетентных лиц, авторитетно утверждает, что русская эскадра идет на погибель прямо в пасть.

По-моему, наш поход по риску был не менее риска брандеров японских, пришедших в Порт-Артур[353], с тою только разницею, что там был смысл, а здесь безрассудство».

«Что мы вреда никакого не принесли бы японцам, так это можно было убедиться, побывав, как, например, я и другие офицеры, на первоклассном броненосце «Осаки» («Асахи». – Р.К.), на котором нас и доставили в Майджуро (Майдзуру. – Р.К.). Этот броненосец был совершенно целехонек. Был только один след пролетевшего снаряда и что <Так!> должно быть небольшого[354]».

РГАВМФ Ф. 763. On. 1. Д. 323. Л. 50–57. Подготовка к печати и комментарии Р.В. Кондратенко

Странички из дневника сигнальщика с эск[адренного] брон[еносца] «Орел» В. [П.] Зефирова

Зефиров Василий – сигнальный квартирмейстер. По некоторым данным, учился в Ярославской духовной семинарии. Перед призывом в начале Русско-японской войны, по словам А. С. Новикова-Прибоя, учился в Художественном училище барона Штиглица.

26-го апреля. День этот был для меня одним из памятных радостных в нашем семимесячном походе. Давно и с нетерпением ожидаемый нами отряд судов третьей Тихоокеанской эскадры под начальством контр-адмирала [Н.И.] Небогатова сегодня соединился с нашей Второй эскадрой в[ице]-адмирала [З.П.] Рожественского. День был прекрасный. На небе ни облачка. Легкая мгла чуть-чуть закрывала резкую линию горизонта и воды. Было 9 часов утра, когда мы выходили из французской бухты Ван-Фонг крейсировать невдалеке от нее, поджидая вышеупомянутый отряд, который по предположению начальства должен был прийти еще вчера. Многие из нашей братии уже отчаялись в том, что идет ли уже давно ожидаемая часть эскадры. Не «пушка» ли это (как говорят моряки про ложные слухи). Я стоял на мостике и мысленно рисовал себе картину нашей эскадры, усилившейся еще четырьмя, хотя не завидными, но все же судами, с грозным названием «броненосцы». Мы знали, что они нам существенной пользы принести не могут, благодаря слишком большой разнотипности. Ход их не мог соответствовать нашему, артиллерия слабая, а про их броню и говорить нечего, существовала она на них или нет, а если и существовала, то, во всяком случае, такая, что судно не могло по ней именоваться броненосцем. Про ход нечего и говорить – это болезнь наших судов, а рули… О, несчастные рули… Сколько мы с ними приняли горя, знает только главнокомандующий да рулевой. Но нам нужна была эта боевая единица, которая какова бы ни была, но все же могла бы часть выстрелов неприятеля принять на себя, да и количество орудий все-таки подкрепило бы наши боевые силы.

<…>

Стоя на верхнем мостике, я смотрел в голубовато-мглистую красивую даль, поджидая дорогих гостей. Нет… скорей братьев, идущих разделить с нами все тяжести трудного похода, разделить ожидающую нас участь и быть свидетелями причин гибели русского флота. Было одиннадцать часов дня, когда беспроволочный телеграф «Мономаха» принес весть о присутствии на таком-то румбе искавшего нас отряда контр-адмирала Небогатова. Вооруженные биноклями и трубами глаза сигнальщиков и г[оспод] офицеров начали осматривать окружающий горизонт на N и NO. Часы показывали 2, как показались сначала дымки, затем мачты транспортов, силуэты которых делались все яснее и яснее. Наконец, показался и «Николай», в кильватер которому шли три меньших брата, как прозвали мы «Апраксина», «Синявина» и «Ушакова», и крейсер первого ранга «Владимир Мономах». Невдалеке от них шел красивый белый госпиталь «Кострома». В два с половиною часа отряд пяти боевых судов, вновь прибывших, выстроившись в кильватер, огибал нашу эскадру, идя навстречу и обходя кругом с левой стороны на правую. Радостные крики «ура» оглашали окружающее пространство. (Мы еще в то время шли самым малым ходом.) Прибывшие суда перешли на правую сторону, а наши застопорили машины. Поравнявшись с «Суворовым», «Николай» остановился, спустил шлюпку, и контр-адмирал Небогатов поехал на «Суворов», где его уже встречал командующий второй Тихоокеанской эскадрой. Я смотрел в бинокль. Адмиралы расцеловались и пошли в кают-компанию, после чего судам дан был малый ход.

27-го все вновь прибывшие суда ушли грузиться в бухту, мы же остались крейсировать около нее, a 1-ro мая всей эскадрой пошли во Владивосток. Переход остался самый трудный. Время проходило в занятиях и перегрузке угля. Артиллеристы упражнялись в наводке орудий на отдалявшиеся и приближавшиеся «Жемчуг» и «Изумруд», дальномерщики сличали свои дальномеры, а сигнальщики только-только успевали подымать и разбирать сигналы.

5-го грузили уголь баркасами, после чего транспорта «Тамбов» и «Меркурий» отослали в Сайгон, а в четыре часа вечера, построившись в боевой порядок и взяв на буксир миноносцев на меридиан о[стро]ва Батан пошли курсом NO 50°.

6-го ночью крейсер 1-го ранга «Олег» поймал подозрительный английский пароход, с которого команду ссадил на «Рион», так как, по показанию, одного матроса, на нем были внизу в трюмах орудия. Все дни 7-го и 8-го провозились с этим пароходишком, который до того был нагружен, что добраться в трюмах до низу было невозможно, тогда 9-го мая, адмирал приказал назначить из команд эскадры несколько матросов на упомянутый пароход, послал его с разведочным крейсером II ранга «Кубань» во Владивосток кругом Японии, приказав при виде неприятеля команду снять, а пароход затопить. Полуденная широта сегодня 25°9′, долгота 126°13′.

10-го грузили уголь катерами. Получались непонятные телеграммы. По всей вероятности или на островах были беспроволочные телеграфы ила же рыскали где-нибудь неприятельские разведчики. 11-го стало заметно холоднее, только 15-го полуденная широта (так в тексте. – К.Н.) 124°7′, прошли 1286 миль от Ван-Фанг.

12-го подошли ближе к Шангхаю (так в тексте. – К.Н.). Была сильная мгла. В 7 часов утра отправили наши транспорта: «Ливонию», «Воронеж», «Ярославль», «Метеор», а вспомогательные крейсера «Рион» и «Днепр» оставили ловить подозрительные коммерческие пароходы. Распростившись с упомянутыми судами и пожелав им счастливого плавания, мы в 9 часов утра взяв курс NO 74° пошли на 8 узлов, направившись к Корейскому проливу. Мгла не спадала весь день. Телеграф приносил непонятные телеграммы.

13-го мая мгла меньше. Производилось эволюционное учение. Окончили выламывать из рубок дерево. Все приготовлено к бою. Идем осторожно. Утром попалось с левой стороны какое-то судно с хорошим ходом. Сигналом командующего приказано: «Крейсерам иметь пары на 15 узлов, а броненосцам на 12». Мгла та же. Курс NO 74°. Сегодня поздно вечером вступили в Корейский пролив в количестве 38 судов. Шли в два кильватера. Транспорта в середине. Впереди всех шли разведчики: «Светлана», «Урал» и яхта «Алмаз». В правом кильватере шли эскадренные броненосцы: «Суворов» под флагом вице-адмирала Рожественского, «Александр III», «Бородино», «Орел» (все одного типа). За нами также в кильватер шли: эскадренный броненосец «Николай 1», под флагом контр-адмирала Небогатова, за ним шли броненосцы береговой обороны генерал-адмиралы: «Апраксин», «Сенявин» и «Ушаков». В левой кильватере находились эскадренный броненосец «Ослябя», под флагом умершего контр-адмирала фон-Фелькерзама, труп которого находился на броненосце, за ним шли: «Сисой Великий», «Наварин» и старого типа крейсера «Нахимов», «Донской» и «Мономах». В середине шли транспорта: «Камчатка», «Анадырь», «Иртыш», «Корея», два буксира «Свирь» и «Русь» и 9 миноносцев: «Бедовый», «Быстрый», «Бравый», «Безупречный», «Бодрый», «Буйный», «Блестящий», «Громкий» и «Грозный». Сзади шли крейсера 1-го ранга «Олег» и «Аврора». С правой же стороны правого кильватера шел истребитель «Жемчуг», а с левой стороны левого кильватера «Изумруд», такого же типа. Позади всей эскадры шли два госпитальных судна: «Орел» и «Кострома». На первом везли судовую команду со взятого нами английского парохода (как говорили нам японцы, бывши в плену, а потому, этот госпиталь и был взят в плен)[355]. Шли узлов на 9. Телеграфы приносили непонятные знаки. По-видимому, неприятельские разведчики переговаривали со своими судами.

Наступило утро 14-го мая. Наша эскадра по случаю праздника расцветилась стеньговыми флагами. День обещал быть хорошим, но зловещая мгла что-то таила в себе неладное. На сердце было тяжело. Я не сходил с мостика и с биноклем в руках все время следил за горизонтом. Была половина девятого, как на мглистом горизонте, с правой стороны обрисовался силуэт судна. Доложили на вахту, и вооруженные глаза увидели броненосец, похожий на «Фудзи»[356]. Флага разобрать было невозможно, но по типу судно было японское. Впереди его шел какой-то небольшой коммерческий пароход под английским флагом, по-видимому, он имел хороший ход, завидя нас, он скрылся и уже через полчаса показался снова шедшим не далеко от нас и навстречу. В это время с адмиральского судна семафором было приказано осмотреть дерзкого смельчака. Это, по всей вероятности, был разведчик. «Жемчуг» положил право руля и полным ходом стал догонять ускользавшее судно, ход которого все-таки уступил нашему истребителю и пароход начал убавлять ход. «Жемчуг» обошел вокруг него, осмотрел, и опять явился на свое место, но что-то просемафорив на «Суворов». Телеграф неприятеля, по-видимому, работал усиленно, созывая невдалеке расположенные отряды неприятельской эскадры. Видимый силуэт броненосца исчез, и опять была видна только одна мгла, да свежий ветерок гнал мелкие зеленоватые волны, а солнце как через кисею обрисовывалось на небе в виде пятна. Наступило 10 ч. 30 м[ин]. Богослужение окончилось, а еще через полчаса времени с левой стороны мы заметили силуэты, сначала четырех, а затем уже шести крейсеров, флаги которых еще разобрать было невозможно, пока они не стали смело приближаться к нашему левому кильватеру, как будто высматривая наши силы, которые, по всей вероятности, им были уже известны[357]. Скорей они высматривали расположение наших судов. Разведочная часть у них была организована прекрасно. Неприятель, как рассказывали потом ихние моряки в Майдзуре, еще следил за нами в Индийском океане, находясь на расстоянии миль 100 и ближе, а плавающие жестянки и бочонки с эскадры показывали им путь нашего адмирала, который не один раз семафором приказывал жестянки разрубать, а бочонки сжигать. Не раз и «Олег», шедший сзади эскадры, передавал на адмиральское судно об отбросах плавающих на поверхности воды. Недаром иногда у нас в эскадре видали дымки на горизонте, когда останавливались грузить уголь. Даже докладывали на вахту. Но увы, их уже не было и за это не раз упрекали нашего брата, говоря, что «это вам кажется» и мы примирялись с этим «показалось»[358].

Вдруг на судах пробили боевую тревогу, и комендоры начали проверять свои прицелы. Все были на своих местах. Мы также сошли в боевую рубку, где дальномерщики по барструду[359] начали определять расстояние до неприятеля, который был уже хорошо виден. Крейсера все молодец к молодцу. Вот стали видны флаги восходящего солнца. Я в душе сначала было обрадовался, думая, что вся сила японцев только состоит в этих судах. Но увы, оказалось, что я жестоко ошибся, так как с правой стороны опять было видно, но уже не один силуэт броненосца, а восьми судов. Ужели, думал я, нас будут жарить перекрес[т]нейшим огнем? Не может быть. Эти шесть крейсеров, елевой стороны, по всей вероятности, приготовлены для наших транспортов, но ведь при них оставался наш резерв: «Олег», «Аврора», «Донской» и «Мономах»[360]. Посмотрели по дальномеру, расстояние было 40 кабельтовых. Вдруг послышался выстрел, наш броненосец дрогнул. Оказалось, что это комендор во время наводки спустил курок, может быть и нечаянно, а может быть, был уверен в верности прицела. Не знаю. Но только мы передали на флагманское судно, что это ошибка «выстрел по нечаянности». Снаряд упал хорошо, у самого носа второго крейсера. Неприятель начал отвечать. Снаряды его, направленные в «Суворова», сделали недолет, но все-таки ложились близко к броненосцу. Наши задние суда, про которые писали наши газеты, что они будто бы не стреляли, отвечали огнем[361]. После нескольких выстрелов крейсера удалились и держались чуть-чуть видимые на горизонте по курсу транспортов. По-видимому, японцы не хотят нас пропустить из пролива в Японское море, и всеми силами будут стараться заставить нас идти обратно. Но еще что будет? Это вопрос – думал я. Дудки просвистали к вину и обедать. Аппетиту не было, хотелось только проглотить полчарочки для подкрепления расшатанных нервов, но не пришлось, и я остался следить за неприятельскими судами, отпустив вместо себя других сигнальщиков. С правой стороны, оказалось, были главные силы неприятеля, и вместо видимых нами 8 судов стало уже 10, которые строились позади загадочного броненосца. Все шли в кильватер, силуэты их обрисовывались слабо, но отчетливо уже было видно чертовую дюжину. Команда пообедала и все были готовы грудью встретить неприятеля. Обед окончился. Была вторично проиграна боевая тревога. Команда встала по своим местам; комендоры у орудий, дальномерщики у дальномеров. Помпы начали работать, и шланги обильно поливали палубу. Пожарный дивизион стоял наготове, а к неприятелю все еще прибывали суда. Я стал считать и доложил, что их 16. «Ужели это все японские?», – думал я. Где же утопленные – те, о которых так усердно писали наши газеты? Как мне хотелось, притащить сюда хоть одного из несчастных лизоблюдов, обиравших деньги за пустые слова, посмотреть на эту картину укорявшей нас природы. Глубоко вздохнув, я осмотрел кругом горизонт, который представлял из себя невеселую картину. Впереди царит таинственная мгла, сзади тоже. Справа виден грозный неприятель, а слева чуть-чуть видны отошедшие от нас крейсера, которые как будто надсмехаются над нами. «О Русь святая!.. О sancta simplicitas! – подумал я, – долго ли ты будешь хромать на оба колена, со слепыми вождями ослепленного народа»?

Силуэты 16-ти судов все шли на таком же расстоянии. Сердце щемило, сказывался впечатлительный характер. Я вышел из боевой рубки и вытер скатившиеся слезы. Но это были слезы не трусости… нет, а слезы сознания наших беззаботных и слабых характеров, с самохвальством, каковые есть не что иное, как наши школы с их рутиной.

Я вбежал на верхний мостик, как будто бы оттуда лучше рассмотреть, появлявшиеся силы неприятельских судов, а сам обоими руками оперся на барструд, закрыв глаза биноклем. Здесь было пусто. Одни только койки прикрывали носовые прожекторы, да и они, как будто прижались к ним, чуя что-то несладкое. Все казалось в это время как будто бы живое. Мне даже стало смешно на себя, а мысли самого уносили на дорогую родину, в наше семейство, которое не знает, что через несколько минут я буду находиться между жизнью и смертью, и бог знает, что будет. В это время сигнал командующего эскадрой, чтобы ««Ослябя» вступил в свое место», рассеял навязчивые мысли[362].

Силуэты 16-ти неприятельских судов стали рисоваться отчетливее, по-видимому, они прибавляли ход. Барструд показывал около 60 кабельтовых. Тишина на судне полнейшая. Ни дудок, ни крику не слышно, все как будто бы затаило дыхание. Только всхлипывание выталкиваемой воды из шлангов изредка доносились к нам на мостик, в боевую рубку. Все следили за движением «Суворова». По приказанию командира [Н.В.] Юнга, я вышел из рубки, посмотрел в каком положении находятся суда, идущие нам в кильватер. «Ослябя» еще не вступил в свое место и находился уже недалеко от «Орла», а транспорта пошли данным им с «Суворова» курсом.

Впереди шли, как и раньше, «Светлана», «Алмаз» и «Урал», за ним «Камчатка», «Анадырь», «Иртыш», «Корея» и буксиры: «Свирь» и «Русь». Слева «Изумруд» и несколько миноносцев, а с правой стороны находились «Олег», под флагом контр-адмирала [О.А.] Энквиста, и «Аврора», после перешел к ним и «Жемчуг» с миноносцами «Бедовый» и «Быстрый». Позади транспортов шли крейсера 1-го ранга «Донской» и «Мономах». Правее же всех шли в кильватер броненосцы, которые, чтобы отделаться от транспортов и поставить их вне выстрелов неприятеля, повернули еще правее.

Часы показывали четверть второго, как со стороны неприятеля из мглистого горизонта быстро [по] шли еще три судна. Это были головные. Первый из них – «Миказа», поравнявшись с своими силами, поднял сигнал и стал смело приближаться к нашей боевой колонне. У них было 19 судов[363], которые, идя друг за другом, представляли длинную вереницу отлетающих птиц.

<…>

Все внимание наше было сосредоточено на неприятеле, на его маневре. Откуда будет первый выстрел?

Ждали дальнейших приказаний главнокомандующего. Тишина на судах была та же. Все живущее на судах затаило дыхание. Но вот спускают сигнал на «Миказе», вся эскадра неприятеля вытянулась в струнку. По-видимому, ход судов у них прекрасный, в судах не заметно большой разнотипности, барструд показывал 37 кабельтовых, как раздался выстрел. Это «Суворов» начал разряжать свои орудия, за которыми загрохотала и наша артиллерия. Неприятель отвечал тем же. Было 1 ч. 20 м[ин][364], как град снарядов посыпался в нас, калибр которых безошибочно было можно определить по звуку. Главной целью неприятеля были адмиральские суда, в особенности передовые.

Вон уже у «Суворова» пожар на заднем мостике, а затем у «Александра III» полетела сбитая задняя стеньга. Наш броненосец, что-то дрогнул. Это неприятельский снаряд попал в кормовой каземат и произвел опустошение. А вон и из наших орудий кто-то попал в «Миказу» и перебил паровую трубу. Показался пар и дым. В это время сзади нас творилось что-то неладное. Это броненосец «Ослябя» боролся с громадной пробоиной в носу и уже сильно накренился на него и на левый борт. Что за роковой удар сгубил нашего красавца гиганта? Должно быть, у него был заряжен носовой минный аппарат или была плохая броня. Но рассуждать было некогда, так как японский снаряд попал к нам в ростры, и клубы дыма и огня показались не ниже труб. Начался пожар, который благодаря начальнику пожарного дивизиона мичману Карпову был потушен. Храбрый мичман. Об нем говорили матросы, бывшие на одном с ним посту. Наши суда делали поворот, чтобы разряжать левый борт и дать оправиться правому. «Ослябя» уже не было видно. Жадное море поглотило его. Видно только, как гибнувшие матросы барахтаются в воде, одни из них протягивают руки и ждут помощи, а другие с проклятиями на устах и со сжатыми кулаками опускались на дно морское. Немного спаслось, людей на этом броненосце. Испытавшие эту участь скажут и причину гибели нашего гиганта. Команду спасали миноносцы и буксир «Русь», который также был жертвой японского снаряда. Позднее, невдалеке находился накренившийся вспомогательный крейсер «Урал», который держал сигнал «Имею подводную пробоину». Не долго и он боролся со своей раной, которая, должно быть тоже была велика, и ему пришлось разделить одну участь с «Ослябя». Неприятель сильно нажимал на нашу колонну и град снарядов со скверными газами осыпал кругом наши уже горевшие броненосцы, с огнем на которых едва-едва управлялся пожарный дивизион, но так было на нашем «Орле», где все дерево раньше боя еще было выломано, а что происходило там, на передних, где не подумали об этом, знает только тот, кто спасся с них. Ужасный пожар был на «Суворове» в рострах. Весь верх горел на «Александре III» и сильный пожар был на «Бородине» на заднем мостике. Огонь японских снарядов повторился и настолько был силен, что куда ни касались их снаряды, все сжигали и даже плавили, что мы и видели на наших башнях. Меткая стрельба комендоров неприятеля, о близорукости которых писали наши ласкающие и восхваляющие газеты, кроме похвалы ничего более заслужить не может, а быстрые передвижения судов поразительные. Их снаряды рвались от легкого прикосновения к предмету. Все почти недолеты и перелеты рвались даже от воды, подымая цельный столб брызг темно-фиолетового цвета. Справедливость может подтвердить истину. Наши же снаряды рвались плохо, на «Миказе» на верхней палубе было видно только три взрыва. Снаряд, сбивший на этом броненосце стеньгу, не разорвался, может быть только пущен был бронебойный, не знаю. Вообще, как рассказывали очевидцы, пробоин на японских судах (это пленные, подобранные неприятельскими судами)[365], что на наши как будто бы стреляли только бронебойными снарядами, так как наделали одни только дыры, легко заделываемые деревянным пробками. Японские же снаряды оставляли после себя такие следы, что, как говорится, хоть на тройке проезжай. Если бы наши снаряды имели такую же силу, какая в японских, то не мало бы вреда мы могли нанести неприятелю. Так как и на ихних судах было много пробоин, но таких, которые легко можно заделать. Например, у крейсера «Азама» была большая подводная пробоина, заткнутая пробками. Наш снаряд пролетел насквозь оба борта, не разорвавшись. Имей он силу неприятельских, то обязательно этот крейсер уже был бы на дне. Конечно все это сделала наша халатность к делу, породившая невоспитанность и темноту взглядов, а главное все поверхностное в нас. Все это красивое снаружи и гнилое внутри. При таком положении дела, трудно было рассчитывать на победу. Плохие ученики не выдерживают экзаменов. Все это может сознать только тот, в ком есть искра справедливости.

Время показывает 3 часа, бой все делается ожесточеннее. Вон вышел из строю «Суворов», что-то на нем случилось неладное. Пробежали несколько человек к боевой рубке, должно быть ней всех выбило или переранило. Да, вон кого-то понесли вниз. Броненосец [ «Князь Суворов»] поправился и хотел вступить в кильватер сзади нас, но меткие японские выстрелы, вывели его уже совсем из строя, и он остался, как подстреленный лебедь. Я видел, как он все время боролся. Как хотелось ему пристать к стаду и отомстить… Но увы, подшибленное крыло (у него снарядом смяло рулевой привод, проходивший из верхней рубки в боевую, после чего разобрать было невозможно заставило его отстать, и «Суворов», идя тихий ходом, боролся в этом страшном аду, который происходил кругом нас. <…>

Наш броненосец, как-то странно качнуло, и из носовой части его показался дым. Это попал снаряд в носовой левый каземат и выбил всю прислугу вместе с мичманом Шупинским. Количество семидесятипятимиллиметровых орудий уменьшалось, а наша батарея с такими же орудиями молчала, потому что шестибальное волнение не позволяло открыть полупортиков. Попробовали было один раз открыть их, но попало столько воды, что броненосец начал крениться. И полупортики пришлось задраить. Мы продолжали еще описывать зигзаги, чтобы ослабить меткость неприятеля. Вон вышел из строя весь в огне и «Александр III», но скоро оправился и вступил опять в свое место. Впереди, во мгле показался какой-то маленький островок (это был Ики). Я вышел из рубки и проследил наш кильватер. У «Наварина» сбило полтрубы, а вон попал снаряд в «Ушакова», в правую носовую часть. Броненосец накренился, но шел. У «Сысоя»[366], как видится, тоже пробоина. Посмотрел на транспорта – там какие-то смятения и на «Камчатке». А вон и у «Авроры» сбило переднюю стеньгу. Мы сделали опять поворот. «Александр III» горит и «Бородино» тоже. Это сказалось дерево в рубках. К счастью, что у нас все выломали, а то было бы тоже, а на мостиках тушить трудно, так как шланги, хотя и хватали только на нижний мостик, но это была цель неприятеля, и стоять вне защиты было невозможно от лопавшихся снарядов и осколков. Снаряды неприятеля ложились метко, в особенности в «Александра III», у которого вон полетела сбитая передняя стеньга и рея.

В это время что-то произошло у нас в рубке. Что-то шикнуло и на несколько секунд замерло. Как будто сном оковало всех. Я поднял голову, и очутился лежащим на двух матросах. Это были Коростылёв и раненый горнист… Осмотрелся кругом. Кровь текла со лба и подбородка, это из царапины от контузии, обожгло чем-то руку и легкая боль чувствовалась в ноге. Ничего не слышу, а голова сделалась прямо как деревянная. Соображения нет, хочется понять в чем дело? Что такое случилось? Но никак не могу. Смотрю – все кровь. По левую руку, в проходе, стоит наш старший офицер г[осподин] Шведе, у него кровь течет со лба, а вот лежит старший минный офицер г[осподин] Никонов, а рядом с ним старший штурман г[осподин] Саткевич. У первого в крови вся щека, у второго рана около уха. Возле них стоит, закрывшись платком, младший штурман г[осподин] Ларионов, раненый в лоб. Здесь же стоит квартирмейстер Колесов, стоявший у машинного телеграфа. У него безобразно раздуло скулу, это от сильного удара осколком, а из щеки течет кровь. Здесь же стоят, зажавшись руками раненные: сигнальщик Куценко – в нос и [в] руку, дальномерщик Воловский, раненый в голову, а с правой стороны стоит г[осподин] Шамшин (Ф.П. Шамшев. – К.Н.), старший артиллерист, раненный в живот и левое плечо. У руля стоит боцманмат Копылов и рулевой Кудряшев, тоже раненные в лицо, а впереди, перед штурманом, в бессознании, лежат тяжело раненные наш командир кап. 1-го ранга Юнг, с которым рядом, с раскроенным черепом, лежит стоявший на передаче у трубы матрос Назаров. Он лежит с выкатившимися глазами и что-то ловит в воздухе, сжимая и разжимая пальцы. Здесь же стоят раненные старший писарь Солнышков и сигнальщик Сайков. Первый в верхнюю губу, а у последнего осколком содрало кожу на лбу. Мы начали наскоро перевязывать раненных, а старший офицер занял место командира. Мы сделали еще поворот.

В это время снарядами неприятеля были пробиты верхняя палуба и обе палубы мостиков. За ним попал снаряд и в левую носовую башню, где ранило командира башни лейтенанта Славинского. Он навсегда лишился глаза. Затем выбило всю прислугу в кормовом левом каземате, командиром которого был прапорщик Калмыков. Его так и не нашли, потом нам говорили, что его засыпало углем в нижней кают-компании, так как здесь неприятельский снаряд сделал громадную надводную пробоину. На правой же стороне, в средней башне уничтожило всю прислугу. То же произошло и в носовой, командиром которой был лейтенант Гире. Боже, что с ним сделало!

Помню, когда лейт[енант] Шамшин ослаб, то просил вызвать младшего артиллериста лейт[енанта А.В.] Тирса, который уже шел к нам в рубку. Мы только что взялись тушить пожар на мостике, где горели резиновые шланги от барструда и гальванер Богородский взял чайник и только хотел идти, как перед глазами предстал какой-то человек, на котором не было ни волоса. Даже ресницы – и те выпалены; кожа клочьями висит на обгоревших лице и руках; а китель, воротник и галстук тлеют. Я сорвал последние, а Богородский, намочив руки, потушил тлеющую материю. Вся эта фигура смотрела на нас помутневшими глазами, а тяжело дышавшая грудь как-то вздрагивала, должно быть скверные газы снаряда попали туда. Вдруг послышалось: «Дайте пить»… Это был лейтенант Тирс. Мы усадили [его] на железный козырь, который оторвало от брони боевой рубки и [которым] убило гальванера Коростылева. Меня же эта семипудовая доска сбила с ног. Слуху совершенно не было, а выстрелы из орудий отдавались в голове, как удары молота в кузнице. Богородский поднес к запекшимся губам бессильно-повисшей головы г[осподина] Бирса чайник. Все с сожалением смотрели на него. Это был любимый офицер не только нами, но и всей кают-компанией г[оспод] офицеров.

Обе эскадры подходили к острову. В рубке находились только старший офицер и старший артиллерийский лейтенант Шамшин, горнист Балеста, Богородский, двое рулевых, да я, а на палубе лежали раненные лейтенанты г[оспода] Никонов и Саткевич, и смертельно раненный, но еще что-то бормотавший Назаров. Проходя остров, бой на полчаса прекратился, что дало возможность оправиться и осмотреть наверху, где все было избито и исковеркано до неузнаваемости. Раненых унесли, а на их место пришел мичман [Н.А.] Сакеллари и артиллерийский офицер лейт[енант Г.М.] Рюмин, сигнальщики Шемякин и Андреев, сюда же пришел и командир левой носовой шестидюймовой башни лейтенант Славинский, раненный, как я уже говорил, в глаз, а так как его башня была выбита и села, то ему приказано было быть при тушении пожара, где [он] и был вторично ранен. Я думал, что уже все кончено. Но не тут-то было. На северной стороне острова была видна чуть-чуть заметная крепость, открывшая по нам огонь, но снаряды ее делали недолет, и во избежание опасности мы повернули левее. Но вот неприятельские суда с большим ожесточением вступили во вторичный бой. Видно было, что неприятель снарядов не жалел, и в 5 ч. 20 м[ин]. «Александр III», весь в огне, с совершенно разбитыми трубами, вышел из строя, а минут через 10 к «Суворову» подошел миноносец «Буйный» и снял адмирала со штабом. Наши боевые силы таяли, как восковая свеча. Погиб «Ослябя», погибли «Урал» и «Русь», выведены из строя «Суворов» и «Александр III», с которыми довершили дело японские истребители поздно вечером. Нашим головным теперь стал «Бородино». Было уже 6 часов вечера, а бой все был жестокий. Но вот неприятель взял строй пеленга и в количестве 8 судов смело пошел на нас. Снарядами прямо засыпало, а у нас разорвало двенадцатидюймовое орудие в носовой башне. Из них некоторые заклинило. Таким образом, у нас артиллерия слабла и слабла. Солнце садилось, а неприятельские миноноски на горизонте делали уже маневр ночной атаки. Весь верх «Бородино» превратился в сплошной огонь. Вон полетели одна за другой стеньги. Японцы, видимо пристрелялись. Вот разорвало верхнюю часть передней трубы. Боже, думал я, хоть бы поскорей убило, или же скрылось бы солнце. Уж очень тяжело было смотреть на эту картину. Неприятель начал стрелять меткими залпами. Они-то и сразили «Бородино», пробив [борт] у подводной части под задней правой 6-ти дюймовой башней, откуда появился столб дыма. Вероятно, огонь прошел в бомбовый погреб. Часы показывали 6 ч. 45 м[ин]. «Бородино» повалилось на правый борт, перевернулось и плавало вверх килем, на котором бегали успевшие выскочить в полупортики матросы. Одни из них сидели ослабшие от сильного потрясения, другие стояли и ждали спасения. Но, увы. Спасать было невозможно. Град снарядов уже посыпался в нас. Солнце почти село.

Мы сделали поворот влево, чтобы не наткнуться на днище [ «Бородино»]. В это время контр-адмирал Небогатов держал сигнал «Следовать за мною», и «Николай» в 7 ч. 30 м[ин]. заступил головным, мы же последовали вторыми. Неприятель, стреляя залпами, начал удаляться. Снаряды, подымая высокие столбы воды, ложились около нашего борта. По-видимому, японцы хотели на сегодня покончить и наше судно. Я выбежал из рубки и посмотрел, что стало с эскадрой. «Суворов» стоял поперек курса, «Александр III», сильно накренившись на левый борт и зад, стрелял и старался идти за эскадрой, но ход не позволял ему догнать своих собратьев. Он был на краю гибели и сигнальщик уже передавал «Терплю бедствие». Невдалеке от них стояли во мгле грозные японские истребители, выжидавшие удобное время сразить остальных подстреленных гигантов. Вон «Бородино» все еще плавает вверх килем. Винты уже перестали работать и рубить попадавшихся под них людей. Несколько матросов плавали около судна, подняв свои головы, чтобы соленая вода не попадала в рот. Они плавала на различных обломках дерева, выскакивавшего из воды. Темнота наступила быстро. Началась минная атака, продолжавшаяся всю ночь[367]. Неприятель преследовал нас. Мы шли с потушенными огнями, только один гакабортный[368] огонек указывал адмиральское судно. Сзади ничего не было видно. Только нет-нет да и подскочит японский миноносец, но частые выстрелы заставляли их уходить обратно. Мелкие орудия у нас были почти все выбиты и действовали только 3 сорокасемимиллиметровые, батарея из-за волнения молчала. Приходилось отстреливаться 6-ти дюймовыми. Часу в первом ночи поуспокоились, так как миноноски неприятельские должно быть потеряли нас и преследовали разбежавшиеся суда. Ночь была темная. Рассмотреть количество шедших судов было невозможно. Освещать было нельзя, да и нечем, так как все наши прожекторы были сшиблены, а провода перебиты. Первые представляли из себя только остовы. Все, кто мог, следили за горизонтом, помогая сигнальщикам, которые были расставлены мною по приказанию вахт[енного] начальника и г[оспод] офицеров, находящихся в рубке. Сифуров, Гиль и я стояли на левой стороне мостика, Рыбаков и Андреев стояли с правой стороны боевой рубки, в помощь комендорам стоял Земленский, а в рубке – Шемякин и кондуктор Козенец, остальные же пошли отдохнуть, чтобы быть готовыми заступить на вахту. Меня очень одолевал сон, так как весь день пришлось стоять боевую вахту, да и пережитое за день сильно утомило меня. Голова все еще была деревянная, во рту опухло, слуха нет. Указав Сифурову свое место, я тут же на мостике, прикрыв себя матрасом, ткнулся около кожуха. Суда шли самым большим ходом. Броненосец весь трясся. Перебитые снасти и остовы прожекторов производили стук, а перебитый левый выстрел протяжно пищал, точно несмазанная флюгарка нашем [пропуск в тексте]. Я хотел переменить место и лечь в ящик для коек на среднем мостике, но труп матроса Безденежного, оказалось, раньше меня занял [это] место. У него была оторвана нога. Невдалеке от него лежали ещё два трупа. Их похоронили утром, так как сейчас было невозможно. Мне опять пришлось уйти на старое место, где ненадолго, но крепко уснул. Пока лихорадочное состояние не стало забирать в свои руки.

15-го мая

Идем сильно. Машина имеет от 80 до 95 оборотов. Курс 30. Судно сильно трясется (Из утопленного и чернового вахтенного журнала)[369].

Тревожная ночь с 14-го на 15-ое мая близилась к концу. Спалось плохо. Нервные вздрагивания от всего виденного за пережитый день заставляли просыпаться. Воображение развилось до болезненности. То японец наставляет тебе штык в грудь, а ты беспомощен, нет оружия отразить. Вот он уже надавливает… прокалывает фланелевую рубаху. Холодная сталь ощущается разгоряченной грудью, ты трусишь смерти и просыпаешься. Или же тебя с судового мостика сталкивают в воду, ты вздрогнул, полетел и проснулся, а судно дрожа от сильного хода со стукающими обломками снастей и прожекторов, заставляет успокоиться, как бы напоминая этим слова «держись крепче, я все вынесу». Успокоившись немного, сон опять начинает забирать в свои руки. Дремота приводит в немое состояние, а болезненный сон опять порождает галлюцинации. Вон кто-то идет к нам на мостике. Это Битте, комендор из двенадцатидюймовой кормовой башни. Ему снарядом раздробило часть черепа, мозги вывалились, а на место их была вложена пакля или скомканный бинт… Не разберешь… Только не мозги. Вся эта грубая масса, пропитана кровью. Наклонив голову, он говорит «перевяжи-ка мне, Зефиров, эту рану». Я начал разглядывать и от ужаса проснулся, думая еще – как же я могу ее перевязать, ведь набитый бинт надо вытаскивать, а он длинный и скомканный, произведет нестерпимую боль. Привстав немного я огляделся кругом. В это время ко мне подошел Сифуров, спрашивая, «что с тобою», но я рассеяно смотрел в темноту.

Тишина полнейшая, только дежурные комендоры, сигнальщики и г[оспода] офицеры, находящиеся в боевой рубке сосредоточенно следят за горизонтом, а последние и за ходом судна, то прибавляя, то убавляя обороты винтов. Вон где-то за горизонтом наше или неприятельское судно водит лучами прожекторов, точно таракан усиками, ощупывая себе безопасный путь, то в сторону, то прямо. Чу! Слышны чуть-чуть доносившиеся выстрелы – это наши отставшие подбитые суда борются с предсмертной агонией. Вон показалось что-то вроде взрыва. Виден был столб огня, и опять стало тихо. Это, по всей вероятности, был «Наварин», погибший перед утром. Битте еще не выходит из воображения. Я насмотрелся на него, быв посланным зачем-то в операционное отделение, где он лежал около трапа, а возле валялись ампутированные руки и ноги.

<…>

Утро 15-го мая чуть-чуть брезжилось. Я встал и посмотрел на наш кильватер, грустно стало на душе, когда увидел идущими за адмиралом только четыре судна и пятый «Изумруд». Где «Олег», где «Аврора»? Разве крейсерский ход не мог дать им возможности следовать за нами? Или их адмирал не захотел быть под командой равного себе? При чем здесь самолюбие, когда жертвуешь собой. Или это слова из старой песни бедной Лизы? А может быть, неприятель, оттеснив их, не дал соединиться с прорвавшимися в Японское море четырьмя броненосцами? И они видя невозможность [прорваться] и стараясь сохранить суда, ушли вспять. А может быть, они уже лежат на дне Корейского пролива. Мысли в голове делали различные предположения и я помирился на последнем. На горизонте все еще было спокойно. Вдруг с левой стороны показался неприятельский разведчик, похожий на наш, только трехтрубный. По-видимому, он остановился и долго рассматривал наши суда, флага разобрать было невозможно и говорили, что это «Урал» с отбитой трубой. Я же видел нашего красавца тонувшим, но напротив говорить не стал, так как уже видно было, что песня наша спета, а если говорят «наш», то это слова ободряющие команду, а может быть и самих себя. Мы шли так с час, как будто бы не понимая друг друга.

Разведчик, увидя находку, созывал неприятельские суда, и вот на горизонте их появилось четыре, а потом шесть, мы начали разглядывать. Самоуверенности не было, все говорили «кажется», несмотря на то, что по силуэту были суда не наши. Некоторые говорили что впереди идут «Суворов» и «Александр III». Флагов разобрать было еще нельзя. Видимые суда шли параллельным нам курсом. Два из них, [которые] приняли за наши, шли впереди, отдельно от отставших четырех, а потому и представлялась картина, будто четыре судна гонятся за двумя. Видно, что ход у передних двух лучше, чем у задних. «Суворов» и «Александр III» я видел вчера на краю гибели, один из них силился еще идти за нами, но малый ход изменял ему. Он шел, сильно накренившись на левый борт и корму. Но вот разобрали и флаг неприятеля, убедившись, что это не наши. «Николай» взял курс правее, мы последовали за ним же. Неприятель стал усиливаться. К нему подошли четыре истребителя и один минный крейсер, у которого ход был, по-видимому, хороший. Он обошел сзади нас на правую сторону, убедился и пошел опять к своему отряду, все еще прибавляющему ход. Японские суда старались оттеснить нас от какой-то чуть-чуть видневшейся скалы. С адмиральского судна спросили семафором о состоянии нашей артиллерии, на что получили ответ о неисправности трех башен: левой носовой, которая села; правой средней, где было все перековеркано от взрыва своих снарядов; правой носовой и кормовой, которые были так сильно заклинены, что только с большим трудом исправили последнюю; о негодности 12-ти дюймового носового левого орудия, которое вчера разорвало; и что башни исправляются своими средствами.

«Изумруд», шедший с нами, был послан зачем-то к задним судам «Сенявину» и «Апраксину», от коих возвратился на свое место. У нас уже починяли башни и сбрасывали обломки, оставшиеся от вчерашнего сражения. Сигнал с «Николая I» «Приготовиться к бою» заставил работать усиленнее. Все старались очистить палубу, так как предполагали, что будет последний бой, не на жизнь, как говорится, а на смерть. С юта сбросили уже кучу тел, изуродованных во вчерашнем бою.

Я был в это время на заднем мостике, осматривая гафель, думая нельзя ли поднять на нем флага, но не тут-то было – от него осталась едва только часть, которая висела по мачте, а потому и пришлось заводить блочек под салинг, где был поднят флаг. Едва ли когда-либо изгладится из памяти то впечатление, осматривая упомянутую груду тел, ища знакомых товарищей, которых приходилось узнавать только по месту, из которого они были принесены. Вот один лежит с раскроенным черепом, другой весь обгорелый, на нем нет и знака одежды, нигде ни волоска – всего опалило и он лежит черный опаленный и обгорелый, местами до мяса, красные пятна которого придают трупу ужасный вид, третий без руки или без затылка, четвертый представляет из себя бесформенную массу, а вот и Безденежный, с верхнего мостика, его еще можно узнать, он весь скорчился, без правой ноги, с поднятой рукой к носу, в котором торчит осколок снаряда. Он его хотел вытащить, но беспощадному ангелу смерти надо было надсмеяться над ним, надо было оставить в упомянутом положении. Долго еще видно на море дорогу из трупов, которые ясно обрисовывались на спокойных волнах зыби при утренних лучах солнца. Обломки дерева и железа все еще продолжали скидывать с верхней палубы, в особенности первое, так как вчерашний день показал нам весь вред дерева на боевых судах.

Очистив все, что было возможно, со спардечной палубы и мостиков, дали команде обедать. Но до обеда ли было тут… В 10 ч 20 мин пробили боевую тревогу. Все были по местам, а в боевой рубке торопились пристраивать кормовой барструд, чтобы скорее дало возможность определить расстояние до неприятеля. Но измерять было очень трудно, так как от сильного сотрясения судна нельзя было створить ни мачт, ни труб видимых судов. На душе стало тяжело. Опять выстрелы без всякой пользы, подумал я, так как вчерашний день показал, насколько был важен упомянутый инструмент для измерения расстояния. Ход наших и неприятельских судов был почти равный, только передние два шли на пересечение нашего курса, а сзади судов прибывало все больше и больше.

Часы показывала 10 ч. 56 [мин.] как на горизонте показались дымки, которые делались все яснее и яснее. Видно было, что идут быстроходные суда. Вон уже показались их силуэты. Первым шел четырехтрубный крейсер, за которым, держась в кильватере, шли лучшие японские крейсера с таким хорошим ходом, каковой имели неприятельские корабли, им не трудно было догнать нас. Переднее флагманское судно держало сигнал по международному своду «сдавайтесь». Но мы шли, не обращая внимания, хотя сигнал уже разобрали. Неприятель повернул левее и шел на пересечение нашего курса, видимо стараясь окружить пять русских судов. Точно вороны, почуявшие добычу, летели на нас неприятельские суда. Мы стали считать, и их оказалось 28, из коих три четырехтрубные, некоторых мы в альбомах японского флота не видели. «Николай I» стал замедлять ход, точно раздумывая, не сделает ли японский адмирал какой-нибудь неловкий маневр, дабы им воспользоваться, и проскочить, хотя [бы] сквозь строй вон к той скале, видимой на горизонте прямо по курсу.

Что же не стреляют, подумал я, ведь неприятель близко…

<…>

Эскадренный броненосец «Николай I» застопорил ход и [с него] передали семафором: «Николай сдается», что и было передано по линии. Все растерялись. Что делать? В это время послышался выстрел по неприятелю. За ним другой. Передали вниз о сдаче адмирала. На минуту всех охватила энергия. Хотели дать ход. Кто-то спросил по трубе в боевую рубку: «Куда?», – и получил ответ от лейтенанта Павлинова: «Во Владивосток». В это время град снарядов со стороны неприятеля был ответом на наши выстрелы. Целью были «Николай I» и «Орел». Первый стоял, как вкопанный, медленно спуская свой флаг. Неприятель еще изредка сделал несколько выстрелов по «Николаю», который уже подымал флаг восходящего солнца. Стрельба кончилась. Из подшхиперской принесли фалы, которые у нас были перебиты, и я, взяв блочек, побежал на салинг, под который и завел их. Флаги лежали или скомканные, или обгорелые, а потому сразу адмиральский сигнал отрепетовать не могли, вследствие чего подняли оставшийся клочок белой материи от первого пожара, который уже очень и очень был рваный. Я был еще на салинге, откуда последний раз оглядел все наши суда. На задних, как и на нашем, были спущены флаги. На моих часах было 11 ч. 28 мин. Я не мог удержаться, слезы душили меня. Слезая вниз на мостик, мне еще раз пришлось оглядеть наших пленников. Бедный «Орел», подумал я, как жаль тебя. Все пропало: и трудный семимесячный переход, с убийственными тропическими погрузками угля, и вчерашний семичасовой эскадренный бой, в котором легли твои братья: «Суворов», «Александр III», «Бородино» и старший тебя красавец «Ослябя». Взойдя на мостик я заглянул в ходовую рубку, в которой все было исковеркано залетавшими снарядами. Выйдя отсюда, я начал оглядывать броненосец, который представлял из себя печальную картину. И не узнаешь нашего «Орла». Кругом разрушение. Вон исковерканные остовы катеров и миноносок, от которых висит листьями железо, доставая спардечной палубы. Вон исковерканный и перемешавшийся вместе с остатками офицерского люка средний мостик, над обломками которого, как памятник стоит пополам перебитая стрела. <…>

ОР РНБ С. 71–83 об. ОР РНБ. Ф. 524. On. 2. Ед. хр. 53. Подготовка к печати, биографическая справка и комментарии К. Б. Назаренко

Список офицеров, медицинских чинов эскадренного броненосца «Орел»:

1. командир, капитан 1 ранга Н.В. Юнг (в должности с 26.04.1904),

2. старший офицер, капитан 2 ранга К.Л. Шведе (с 1901),

3. ревизор, лейтенант С.Н. Бурнашев (с 01.1904),

4. старший минный офицер, лейтенант И.В. Никанов 1-й (с 1902),

5. младший минный офицер, лейтенант В.Л. Модзалевский (с 31.07.1904),

6. старший артиллерийский офицер, лейтенант Ф.П. Шамшев (с.01.1904),

7. младший артиллерийский офицер, лейтенант А.В. Гире 3-й (с 31.07.1904),

8. младший артиллерийский офицер, лейтенант Г.М. Рюмин (с 31.07.1904),

9. старший штурманский офицер, лейтенант В.А. Саткевич (с 11.06.1904),

10. младший штурманский офицер, мичман (с 17.04.1905 – лейтенант) Л.В. Ларионов (с 27.04.1904),

11. вахтенный начальник, лейтенант К.П. Славинский (с 24.05.1904),

12. вахтенный начальник, мичман (с 17.04.1905 – лейтенант) С.Я. Павлинов 4-й (с 18.06.1904),

13. вахтенный начальник, мичман И.И. Бибиков (с 17.07.1904 списан в Носи-Бе),

14. вахтенный начальник, мичман А.Д. Бубнов 4-й (с 16.06.1904),

15. вахтенный начальник, мичман А.П. Шупинский (26.04.1904),

16. вахтенный офицер, мичман О.А. Щербачев 4-й (с 17.06.1904),

17. вахтенный офицер, мичман Д.Р. Карпов 2-й,

18. вахтенный офицер, мичман Я.К. князь Туманов (с 17.05.1904),

19. вахтенный офицер, мичман Н.А. Сакеллари (с 15.06.1904),

20. вахтенный офицер, прапорщик по морской части Г.А. Андреев-Калмыков (с 15.08.1904),

21. вахтенный офицер, прапорщик по морской части С.В. Титов (с 19.06.1904),

22. старший судовой механик, подполковник К.И.М. И.И. Парфенов (с 11.09.1904),

23. помощник старшего судового механика, штабс-капитан К.И.М. К.А. Скляревский (с 30.08.1904),

24. трюмный механик, поручик К.И.М. Н.М. Румс (с 19.06.1904),

25. младший судовой механик, поручик К.И.М. Н.Г. Русанов (с 02.07.1904),

26. младший судовой механик, поручик К.И.М. П А. Можжухин (с 18.08.1904),

27. младший судовой механик, поручик К.И.М. Г.Я. Ленчуков (с 08.07.1904),

28. младший судовой механик, прапорщик по механической части В.И. Антипин,

29. младший судовой механик, прапорщик по механической части Н.Г. Иванов (с 06.1904),

30. судовой корабельный инженер, младший помощник судостроителя В.П. Костенко (с 06.05.1904),

31. старший судовой врач, надворный советник Г.А. Макаров (с 09.06.1904),

32. младший судовой врач, коллежский асессор Н.М. Марков (с 23.06.1904),

33. младший судовой врач, лекарь А.П. Авроров (с 10.05.1905),

34. судовой священник Иеромонах отец Паисий.

Эскадренный броненосец «Орел». Вид сбоку

Эскадренный броненосец «Орел». Вид сверху и верхняя палуба

Эскадренный броненосец «Орел». Продольный разрез

Эскадренный броненосец «Орел». План батарейной палубы

Расположение офицеров эскадренного броненосца «Орел» за столом в кают-компании и схема меблировки в кормовой части жилой палубы корабля. Схема выполнена на основе хранящегося в семейном архиве А.Л. Ларионова карандашного наброска его отца, младшего штурманского офицера «Орла» Л.В. Ларионова. 1 – К.Л. Шведе; 2 – Ф.П. Шамшев; 3 – Г.А. Макаров; 4 – Л. В. Ларионов; 5 – С.Я. Павлинов; 6 – Г.А. Андреев-Калмыков; 7 – С.Н. Бурнашев; 8 – Н.М. Румс; 9 – К.А. Скляревский; 10 – П.А. Можжухин; 11 – А.В. Гире; 12 – В.Л. Модзалевский; 13 – В.Э. Добровольский; 14 – Н.М. Марков (А.П. Авроров); 15 – Г.Н. Русанов; 16 – И.В. Никанов; 17 – В.А. Саткевич; 18 – И.И. Бибиков; 19 – А.П. Шупинский; 20 – Н.А. Сакеллари; 21 – князь Я.К. Туманов; 22 – Г.М. Рюмин; 23 – Г.Я. Леончуков; 24 – отец Паисий; 25 – О.А. Щербачев; 26 – К.П. Славинский; 27 – А.Д. Бубнов; 28 – С.В. Титов; 29 – В.И. Антипин; 30 – В.П. Костенко; 31 – И.И. Парфенов, а – кресла; б – диваны; в – столы; г – обеденный стол; д – книжный шкаф; е – пианино.

Общая схема Цусимского сражения 14–15 мая 1905 г.

Схема повреждений правого (вверху) и левого бортов, полученных эскадренным броненосцем «Орел» в Цусимском сражении

Иллюстрации

Эскадренный броненосец «Орел» на Кронштадтском рейде. 1904 год

Командир эскадренного броненосца «Орел» капитан 1 ранга Н.В. Юнг

Старший офицер эскадренного броненосца «Орел» капитан 2 ранга К.Л. Шведе

Лейтенанты Л.В. Ларионов (справа) и С.Я. Павлинов

Группа офицеров эскадренного броненосца «Орел». Слева направо: прапорщик по механической части В.И. Антипин, поручики Н.Г. Русанов и Н.М. Румс (стоит), полковник И.И. Парфенов, штабс-капитаны К.А. Скляревский, лейтенант С.Я. Павлинов, поручик П.А. Можжухин

Группа нижних чинов эскадренного броненосца «Орел». Крайний слева во втором ряду баталер А.С. Новиков. Сентябрь 1904 года

Эскадренный броненосец «Орел» на Ревельском рейде. 26 сентября 1904 года

Эскадренный броненосец «Орел» в районе Либавы. 2 октября 1904 года

Эскадренные броненосцы типа «Бородино» во время стоянки в Виго. Октябрь 1904 года

Повреждения ствола носовой двухорудийной 305-мм артиллерийской башенной установки эскадренного броненосца «Орел» в Цусимском бою

Эскадренный броненосец «Орел» после Цусимского боя в районе японского порта Майдзуру

Повреждения в обшивке надстройки левого борта между носовой и средней 152-мм башенными установками

Повреждения на рострах между кормовым мостиком и второй дымовой трубой

Эскадренный броненосец «Орел». Повреждения палубных конструкций (вверху) и паровых катеров на рострах между кормовым мостиком

Повреждения шлюпочных ростр (вверху) и в обшивке надстройки правого борта между носовой и средней 152-мм башенными установками

Повреждения в кормовой оконечности левого борта (сверху) и в районе средней 152-мм башенной установки правого борта

Команда броненосца «Орел» в японском плену. На нижнем снимке на втором плане справа виден сдавшийся «Орел»

Группа офицеров броненосца «Орел» в японском плену. Сидят, слева направо: Л.В. Ларионов, лейтенант К.П. Славинский, лейтенант Ф.П. Шамшев; стоят: мичман А.Д. Бубнов, князь Я.К. Туманов, О.А. Щербачев, младший помощник судостроителя В.П. Костенко

Примечания

1

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел.2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Показания в Следственной Комиссии. – СПб., 1914. – С. 252, 287.

2

РГАВМФ. Ф. 417. On. 1. Д. 3598. Л. 58; Костенко В.П. На «Орле» в Цусиме. Воспоминания участника Русско-японской войны на море в 1904–1905 годах. – 3-е изд. – СПб.: Гангут, 2007. – С. 495; Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Показания в Следственной Комиссии. – СПб., 1914. – С. 252.

3

РГАВМФ Ф. 417. Он. 1. 3412. Л. 334.

4

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 5. Показания в Следственной комиссии. – Пт., 1914. – С. 66–67.

5

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Показания в Следственной Комиссии. – СПб., 1914. – С. 115.

6

Заметим, что согласно данным С.Е. Виноградова в 12 угольных ямах броненосцев типа «Бородино» помещалось до 1158 т кардифского угля. См.: Виноградов С.Е. Броненосец «Слава». Непобежденный герой Моонзунда. – М., 2011. – С. 54.

7

РГАВМФ Ф. 417. Он. 1.3411. Л. 162–162 об.

8

Костенко В.П. Указ. соч. – С. 563.

9

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 4. Показания в Следственной Комиссии. – СПб., 1914. – С. 321, 323; Вып. 5. Показания в Следственной Комиссии. – Пг., 1914. – С. 69.

10

РГАВМФ Ф. 417. On. 1. 3411. Л. 84.

11

Отчет о сдаче 15 мая 1905 г. неприятелю судов отряда бывшего адмирала Небогатова. – СПб., 1907. – С. 57.

12

Отчет о сдаче… – С. 57, 173.

13

РГАВМФ. Ф. 417. On. 1. Д. 3412. Л. 65–65 об.

14

Русско-японская война 1904–1905 гг…. Вып. 4…. – С. 263, 302, 355, 361, 159,232; Вып. 1…. – С. 141.

15

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 3. Донесения и описания участников боя. – СПб., 1907. – С. 579, 582.

16

РГАВМФ. Ф. 417. Он. 1. Д. 3411. Л. 160.

17

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Выл. 4. Показания в Следственной Комиссии. – СПб., 1914. – С. 60, 83, 107, 159, 171.

18

РГАВМФ. Ф. 427. Он. 1.Д. 574. Л. 113.

19

РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1.Д. 3411. Л. 162.

20

Кондратенко Р.В. О скорости броненосцев типа «Бородино» в Цусимском бою // Гангут. – 2013. – Вып. 75. – С. 65–88.

21

Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 3. Донесения и описания участников боя. – СПб., 1907. – С. 354, 355, 370, 539, 544, 548, 549; Вып. 4… – С. 56, 57.

22

РГАВМФ. Ф. 417. On. 1. Д. 3412. Л. 334 об; Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия флота. Документы. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. 3. Бой 14–15 мая 1905 года. Вып. 3. Донесения и описания участников боя. – СПб., 1907. – С. 554, 572.

23

С эскадрой адмирала Рожественского. – Прага, 1930. – С. 109.

24

РГАВМФ. Ф. 417. Он. 1. Д. 3412. Л. 35 об.

25

Отчет о сдаче… – С. 289.

26

Костенко В.П. Указ. соч. – С. 579.

27

РГАВМФ. Ф. 417. On. 1. Д. 3600. Л. 1.

28

Там же. Л. 3.

29

Там же. Л. 102–107.

30

РГАВМФ. Ф. 417. On. 1. Д. 3413. Л. 2–2 об.

31

РГАВМФ. Ф. 417. On. 1. Д. 3412. Л. 260, 263, 336.

32

Отчет о сдаче… – С. 51.

33

Имеется в виду Гулльский инцидент (9/22 октября 1904 г.), когда корабли 2-й Тихоокеанской эскадры обстреляли в Северном море английские рыбачьи суда, полагая, что их атакуют миноносцы. Официально обстрел был признан ошибкой. Ныне существует точка зрения, что русская эскадра тогда действительно была атакована японцами. – К.Н.

34

По этой статье Н.В. Юнг получал дополнительно 450 руб. в год. – К.Н.

35

Гулльский инцидент. – К.Н.

36

В действительности, 2 рыбака было убито, 6 ранено, одно судно потоплено, 5 получили повреждения различной степени тяжести. – К.Н.

37

Отрывок из письма публиковался в примечаниях к роману А. С. Новикова-Прибоя «Цусима». См., например: Новиков-Прибой А.С. Цусима. – М., 1985. – С. 774.

38

Отрывок из письма публиковался в примечаниях к роману А. С. Новикова-Прибоя «Цусима». См., например: Новиков-Прибой А.С. Цусима. – М., 1985. – С. 774.

39

Капитан-лейтенант Цунэакира Номото, японский военно-морской агент в России до 1896 г. Н.В. Юнг командовал пароходом «Славянка» в 1895–1896 гг. В Цусимском бою Номото командовал броненосцем «Асахи», которому и выпало конвоировать «Орел» в порт Майдзуру. – К.Н.

40

Здесь и далее речь идет о 1-й Гаагской конференции, созванной по инициативе Николая II и работавшей с 18 (6) мая по 29 (17) июля 1899 г. В ней участвовало 26 государств. На конференции были приняты конвенции и декларации: «О мирном решении международных столкновений», «О законах и обычаях сухопутной войны», «О применении к морской войне начал Женевской конвенции 10 августа 1864 года», «О запрещении на пятилетний срок метания снарядов и взрывчатых веществ с воздушных шаров или при помощи иных подобных новых способов», «О неупотреблении снарядов, имеющих единственным назначением распространять удушающие или вредоносные газы», «О неупотреблении пуль, легко разворачивающихся или сплющивающихся в человеческом теле». – К.Н.

41

То есть до 131,2 т. – Р.К.

42

Речь идет об испанской эскадре адмирала М. де да Камара-и-Ливермур, которая в июне 1898 г., во время испано-американской войны, была послана на Филиппины, но дошла лишь до Порт-Саида и была возвращена в Испанию. – К.Н.

43

Известный французский банк, основан в 1863 г., с 1879 г. стал единственным иностранным банком, допущенным к работе в России. – Р.К.

44

Речь идет о поражении русской армии в сражении под Мукденом (15 февраля / 1 марта 1905 г.) Данные о потерях русской армии сильно преувеличены. По современным данным, она потеряла 16 935 чел. убитыми (из них 8230 чел. официально числились пропавшими без вести), 51388 – ранеными и 21 100 – пленными. Японские войска потеряли в этом сражении около 71 тыс. чел. убитыми и ранеными (Россия и СССР в войнахXX века: Потери вооруженных сил. – М., 2001. – С. 34–35) – К.Н.

45

В действительности главнокомандующим 3 марта 1905 г. (нов. ст.) был назначен Н.П. Линевич. – К.Н.

46

«Сисой Великий». – Р.К.

47

Приветственная телеграмма от имени кают-компании «Орла» была послана известному военно-морскому писателю Н.Л. Кладо под впечатлением от его публикаций в газете «Новое время» под заголовком «После ухода 2-й Тихоокеанской эскадры»: «Офицеры броненосца "Орел "под впечатлением Ваших статей восторженно шлют Вам свой привет. Дай Бог Вам сил и успеха на пользу России и родного флота» (Цит. по: Смирнов И. Превратности судьбы Николая Кладо // Морская газета [Электронный документ] (URL: http://gazetam.ru/22-fevralya/prevratnosti-sudbyi-nikolaya-klado.htm). – К.Н.

48

См. выше.

49

Список старшинства офицерских чинов флота и морского ведомства. Ч. 1. – Пт., 1917.-С. 24.

50

Память чести: Некоммерческий фонд по увековечению памяти участников Белого движения [Электронный ресурс] (URL: http://www.white-guard.ru/ go.php?n=45&id=230)

51

Туманов Я.К. Мичмана на войне. – Прага, 1930. – 2-е изд. – СПб., 2002.

52

ОР РНБ. Ф. 422. Ед. хр. 17; Там же. Ф. 524. Оп. 2. Ед. хр. 57.

53

ОР РНБ. Ф. 524. Оп. 2. Ед. хр. 57.

54

Павлинов 4-й Сергей Яковлевич (1882–1913). Окончил МКК в 1901 г. Мичман. С апреля 1905 лейтенант. Вахтенный начальник «Орла». Вскоре после Русско-японской войны уволился в запас. В 1909 г. произведен в лейтенанты за пребывание в запасе. – К.Н.

55

Надворный советник Г.А. Макаров. – К.Н.

56

Градусов Реомюра. Для перевода в градусы Цельсия надлежит умножить на 1,25. Следует отметить, что Туманов, как это было широко распространено в России начала XX в., на протяжении всех записок пользуется шкалой Реомюра. – К.Н.

57

Нелидов 1-й Иван Александрович (1865–1904). Окончил МКК (1891). Лейтенант (1895), получал содержание по капитан-лейтенантскому цензу (1904). С 1903 г. служил на эскадренном броненосце «Ослябя».

58

Рожественский Зиновий Петрович (1848–1909). Окончил МКК (1868). Вице-адмирал (1904). Начальник Главного морского штаба (1903–1906). Командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой. В Цусимском сражении тяжело ранен. После возвращения из плена был оправдан судом. В отставке с 1906. – К.Н.

59

Бубнов 4-й Александр Дмитриевич (1883–1965). Окончил МКК в 1903 г. Мичман. Вахтенный начальник «Орла». Участник Первой мировой войны, контр-адмирал, и. д. начальника Морского управления Ставки ВГК (1917). Участник белого движения. Профессор югославской Морской академии. Автор ряда военно-исторических трудов и воспоминаний. См. его биографию: Козырь И.В. От Цусимы до Рагузы. – СПб., 2011. – К.Н.

60

Кек-уок (кекуок, кейкуок, кэкуок, кэк-уок. Англ, cakewalk – букв, «прогулка с пирогом») – негритянский танец под аккомпанемент банджо, гитары или мандолины с характерными для рэгтайма ритмическими рисунками: синкопированным ритмом и краткими неожиданными паузами на сильных долях такта. Предшественник рэгтайма и джаза. Был популярен в 1890–1910 гг. – К.Н.

61

Габон (фр. Gabon), ныне – Габонская Республика. С начала 1880-х гг. до 1960 г. – колония Франции. Столица – г. Либревилль. – К.Н.

62

Корвет русского флота (1862–1895), «17-пушечного ранга» типа «Богатырь». До 1882 г. именовался «Витязем». Совершил два кругосветных плавания – в 1870–1874 и 1883–1885 гг. Здесь имеется в виду второе. – К.Н.

63

Костенко Владимир Полиевктович (1881–1956). Окончил Морское инженерное училище по кораблестроительному отделению в 1904 г. Младший помощник судостроителя. Находился на эскадренном броненосце «Орел» в качестве инженера-судостроителя. Участник Цусимского сражения на «Орле». После возвращения из плена принимал участие в строительстве линейного корабля «Андрей Первозванный» и броненосного крейсера «Рюрик». Был членом руководства партии эсеров, в 1910 г. арестован, осужден, исключен из службы. В советское время – один из руководителей судостроительной промышленности. Дважды арестовывался (в 1928–1931 и 1941–1942 гг.). Награжден орденом Трудового Красного знамени, лауреат Сталинской премии. – К.Н.

64

Здесь либо подобно корабельному псу «Вторнику», либо побегать голым, т. к. «Вторником» в старых переводах «Робинзона Крузо» именовался Пятница. – К.Н.

65

6-дюймовые. – К.Н.

66

Шведе Константин Леопольдович (1863–1933). Окончил МКК в 1884 г. Капитан 2 ранга (1904). Впоследствии капитан 1 ранга. В советское время – помощник начальника Морского штаба Республики. – К.Н.

67

Командир броненосца «Орел» Юнг Николай Викторович (1855–1905). Окончил МКК (1876). Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Служил старшим офицером на крейсере 1 ранга «Генерал-Адмирал» и броненосце «Полтава». Командовал: пароходом «Славянка», учебным судном «Воин», крейсером II ранга «Вестник», учебными судами «Моряк» и «Верный», крейсером 1 ранга «Генерал-Адмирал». Капитан 1 ранга (1901). Смертельно ранен во время Цусимского сражения и умер 16 мая на борту «Орла». – К.Н.

68

Щербачев Олег Александрович (1885–1928), соученик Туманова по МКК, произведен с ним одновременно в офицеры 28 января 1904 г. Мичман. Вахтенный офицер «Орла». Окончил Морскую академию в 1914 г. Капитан 2 ранга. Во время Гражданской войны – в армии А.В. Колчака, затем во ВСЮР. Произведен в капитаны 1 ранга П.Н. Врангелем одновременно с Я.К. Тумановым (28 марта 1920 г.). В эмиграции в Италии. – К.Н.

69

Сакеллари Николай Александрович (1880–1936), окончил Новороссийский университет, в 1904 г. произведен в мичмана по экзамену. Вахтенный офицер «Орла». В 1913 г. окончил гидрографическое отделение Морской академии. Капитан 2 ранга. В советское время, в основном, на преподавательской работе. Начальник гидрографического факультета Военно-морской академии. Капитан дальнего плавания, профессор, флагман 2-го ранга. Крупный специалист в области навигации, автор ряда научных трудов. Его именем назван полуостров в Антарктиде. – К.Н.

70

Российский торговый дом (1857–1922). Открыл первый в России торговый центр – универсальный магазин в Москве (1892 г.). Предшественник ЦУМа. – К.Н.

71

Мангостан – высокое вечнозелёное дерево высотой до 25 м с пирамидальной кроной и чёрно-бурой корой. Плод круглый, диаметром 3,4–7,5 см, сверху покрыт толстой (до 1 см) бордово-фиолетовой несъедобной кожурой, под которой находится 4–8 сегментов белой съедобной мякоти с плотно прилегающими к ней семенами. – К.Н.

72

Титов С.В., прапорщик по морской части, вахтенный офицер «Орла». 14 февраля 1905 г. был отправлен из Ван-Фонга в Россию по болезни. – К.Н.

73

ф – условное обозначение широты места, X – условное обозначение долготы. – Р.К.

74

Модзалевский Всеволод Львович (1879 – после 1921), окончил МКК (1898). Лейтенант (1902). Младший минный офицер «Орла». Капитан 1 ранга (1912). Начальник службы связи красного Балтийского флота (1919–1921), позднее – полярный капитан. Родной брат Б.Л. Модзалевского, одного из основателей Пушкинского дома. – К.Н.

75

Старший корабельный врач надворный советник Г.А. Макаров. – К.Н.

76

Андреев-Калмыков Г.А., прапорщик по морской части, вахтенный офицер «Орла». Пропал без вести в Цусимском бою. – К.Н.

77

Леончуков Г.Я., поручик Корпуса инженер-механиков, младший судовой механик «Орла». – К.Н.

78

Англ, здесь – пьянка. – К.Н.

79

Ларионов Леонид Васильевич (1882–1942). Окончил МККв 1901 г. Лейтенант (апрель 1905). Младший штурманский офицер «Орла». В Цусимском бою тяжело ранен. Одним из первых, еще в плену, начал собирать материалы о походе и бое 2-й Тихоокеанской эскадры. Участник Первой мировой войны, капитан 1 ранга. В 1937–1942 гг. ученый секретарь Центрального военно-морского музея в Ленинграде. Умер во время блокады. – К.Н.

80

Мараскин (итал. Maraschino) – бесцветный сухой фруктовый ликёр, изготавливаемый из мараскиновой вишни, измельчаемой вместе с косточкой. Крепость – 32 %. Бенедиктин (фр. Bünüdictine) – крепкий французский ликёр на основе спирта, трав и мёда. Крепость 40 %. Марсала – крепкое десертное вино. Крепость 17–18 %. – К.Н.

81

Гире 3-й Александр Владимирович (1876–1905). Окончил МККв 1896 г. Лейтенант (1901). Младший артиллерийский офицер «Орла». Смертельно ранен в Цусимском сражении и умер в госпитале в Японии. – К.Н.

82

Шамшев Федор Петрович (1869–1959). Окончил МКК в 1891 г. Лейтенант (1896). Артиллерийский офицер 1 разряда. Старший артиллерийский офицер «Орла». В Цусимском сражении тяжело ранен. Участник Первой мировой войны. Капитан 1-го ранга. Умер в Дании. – К.Н.

83

Правильно «Messageries Maritimes» – крупнейшая французская пароходная компания, основанная в 1851 г. Получала значительную правительственную субсидию, взамен чего была обязана, в частности, использовать суда только французской постройки. Пароходы общества совершали рейсы во все части Средиземного моря, в Индию, Китай и Японию, в Бразилию и Ла-Плату, в Австралию и Новую Каледонию, в восточную Африку. Пунктами отправления служили Марсель (для судов, идущих в Средиземное море и на Восток) и Бордо (для идущих в Атлантический океан). – К.Н.

84

Бибиков Илларион Илларионович (1880–1944). Окончил МКК в 1901 г. Вахтенный начальник «Орла». Участник Первой мировой войны, капитан 2-го ранга. Погиб в Шербуре (Франция) при высадке союзных войск в Нормандии. – К.Н.

85

Прозвище старшего офицера «Орла» капитана 2 ранга К.Л. Шведе. – К.Н.

86

Фон Фелькерзам Дмитрий Густавович (1846–1905). Окончил МККв 1867 г. Контр-адмирал (1899). Младший флагман 2-й Тихоокеанской эскадры. Умер за три дня до Цусимского сражения. – К.Н.

87

Русанов Николай Гаврилович (1879 – после 1917). Окончил Императорское Московское техническое училище (1904). Поручик Корпуса инженер-механиков по экзамену. Младший судовой механик «Орла». Очевидно, вскоре после Русско-японской войны уволился в запас. Участник Первой мировой войны, инженер-механик лейтенант (1916). – К.Н.

88

Правильно – Можжухин Павел Александрович (1881 – после 1930). Окончил Морское инженерное училище (1903). В 1904 г. – поручик Корпуса инженер-механиков. Младший судовой механик «Орла». Участник Первой мировой войны, инженер-механик капитан 2 ранга. Участник Белого движения. В эмиграции в Болгарии, Франции. – К.Н.

89

Младший судовой врач «Орла» Н.М. Марков. – К.Н.

90

Алексей Александрович, великий князь (1850–1908). Дядя императора Николая II. Генерал-адмирал, главный начальник флота и морского ведомства (с 1881 фактически по 1905). – К.Н.

91

Имеются в виду пароходы Добровольного флота (1878–1925), государственной пароходной компании, обязанной в мирное время осуществлять рейсы между Одессой и портами Тихого океана, а в военное – предоставлять свои суда для переоборудования во вспомогательные крейсера и транспорты. – К.Н.

92

Славинский Константин Петрович (1880–1943/44). Окончил МКК в 1899 г. Участник подавления «боксерского» восстания в Китае. Лейтенант (1903). Вахтенный начальник «Орла». В Цусимском сражении тяжело ранен, потерял глаз. Участник Первой мировой войны, капитан 1 ранга (1915). В 1918–1920 гг. в РККФ, затем работал в судостроении. В 1930–1940 гг. в заключении (работал по специальности на строительстве Беломоро-Балтийского канала). – К.Н.

93

То есть, стрелой Темперлея, использовавшейся для погрузки угля. – Р.К.

94

Попов Анатолий, прапорщик по морской части. – К.Н.

95

Евдокимов Сергей Владимирович (1878–1960). Окончил МКК в 1900 г., лейтенант (1904). Участник Первой мировой войны, капитан 1 ранга, георгиевский кавалер. Участник белого движения, контр-адмирал. В эмиграции в Югославии, Франции, США. – К.Н.

96

Имеется в виду командир броненосца, Н.В. Юнг. – К.Н.

97

Гренадин (англ. Grenadine) – густой сладкий сироп красного цвета, широко используемый при приготовлении коктейлей как подсластитель и ддя придания красивого цвета. – К.Н.

98

«Capricorne» – канонерская лодка французского флота. Спущена на воду в 1882 г. Водоизмещение 463 т. Мощность двигателя 691 л. с. Скорость 11,2 узла. Несла две мачты с парусным вооружением. Вооружение: 2 – 140-мм пушки, 2 – 100-мм пушки, 2 револьверные пушки. Экипаж 77 чел. – К.Н.

99

Энквист Оскар Адольфович (1849–1912). Окончил МКК в 1869 г., однокашник Н.И. Небогатова, командовавшего 3-й Тихоокеанской эскадрой. Контр-адмирал (1901). Двоюродный брат управляющего Морским министерством Ф.К. Авелана, что, возможно, повлияло на его назначение младшим флагманом 2-й Тихоокеанской эскадры и командиром ее крейсерского отряда. После Цусимского сражения увел отряд крейсеров в Манилу, где интернировался. Его действия позднее были признаны правильными. Уволен в отставку в 1907 г. с производством в вице-адмиралы. – К.Н.

100

Карточная игра. – К.Н.

101

Титулярный советник В.Э. Добровольский. – К.Н.

102

Кладо Николай Лаврентьевич (1862–1919). Окончил МКК (1881). Капитан ранга (1901). Видный военно-морской теоретик, генерал-майор флота, профессор Николаевской морской академии, с 1918 г. выборный начальник Морской академии. В ноябре 1904 г. напечатал в «Новом Времени» ряд статей: «После ухода 2-й тихоокеанской эскадры», под псевдонимом «Прибой». – К.Н.

103

«Офицеры броненосца "Орел" под впечатлением Ваших статей восторженно шлют Вам свой привет. Дай Бог Вам сил и успеха на пользу России и родного флота» (цит. по: Смирнов И. Превратности судьбы Николая Кладо // Морская газета. [Электронный документ] (URL: http://gazetam. ш/22-fevralya/prevratnosti-sudbyi-nikolaya-klado.htm). В связи с отсутствием телеграфа в Носи-Бе, телеграмма была послана только из Ван-Фонга (Аннам). – К.Н.

104

Саткевич Владимир Александрович (1876–1976). Окончил МКК (1896). Лейтенант (1901, со старшинством с 1899). Старший штурманский офицер «Орла». Окончил Николаевскую морскую академию (1904), минный офицер 2 разряда. Участник Первой мировой войны, капитан 1 ранга (1916). В советское время на преподавательской работе. В 1940–1947 гг. – начальник кафедры астрономии ВВМУ им. Фрунзе. Инженер-контр-адмирал (1940). – К.Н.

105

Зотов 1-й Владимир Петрович (1870–1905). Окончил МКК (1890). Лейтенант (1896). Окончил Николаевскую морскую академию (1896), штурманский офицер 1 разряда. Убит в Цусимском сражении. – К.Н.

106

Очевидно, искаженное название карточной игры «макао». – К.Н.

107

Дуркин В.Н., капитан 2 ранга, старший офицер эскадренного броненосца «Наварин». Погиб в Цусимском сражении. – К.Н.

108

Сведения о боеготовых японских подводных лодках в тот период были ложными. – Р.К.

109

Скрыдлов Николай Илларионович (1844–1918). Окончил МКК (1862). Вице-адмирал (1900). Командующий флотом в Тихом океане (1 апреля – 9 мая 1904 т.). – К.Н.

110

Родионов 1-й Александр Андреевич (1854–1906). Окончил МКК (1876). Капитан 1 ранга (1902). Командовал крейсером «Адмирал Нахимов» с 1903 г. После потопления крейсера взят в плен японцами. Убит восставшими матросами в Кронштадте. – К.Н.

111

Клапье-де-Колонг Константин Константинович (1859–1944). Окончил МКК в 1878 г. Участник подавления «боксерского» восстания в Китае. Капитан 1 ранга (1903). Флаг-капитан штаба адмирала Рожественского. В 1906 г. приговорен к расстрелу за сдачу миноносца «Бедовый» японцам. Расстрел заменен исключением из службы без лишения чинов. Проживал в своем поместье в Эстонии, затем эмигрировал в Германию. – К.Н.

112

Свенторжецкий Евгений Владимирович (1865–1905). Окончил МКК (1888). Лейтенант (1895), получал содержание по капитан-лейтенантскому чину (1904). Офицер штаба адмирала Рожественского. Убит в Цусимском сражении. – К.Н.

113

Прапорщик по механической части И.Г. Зайончковский. В официальных списках офицерского состава 2-й Тихоокеанской эскадры о его разжаловании сведений нет. Вероятно, погиб вместе с крейсером II ранга «Урал». – К.Н.

114

Правильно – Никанов 1-й Иван Владимирович (1870–1957). Окончил МКК (1891). Лейтенант (1896). Минный офицер 1 разряда. Старший минный офицер «Орла». В Цусимском сражении легко ранен. Участник Первой мировой войны, капитан 1 ранга (1913). В эмиграции во Франции. – К.Н.

115

Храповицкий Николай Сергеевич (1868–1904). Окончил МКК (1889). Лейтенант (1895). Состоял в Гвардейском экипаже. Вахтенный начальник броненосца «Император Александр III». Погиб в Цусимском сражении. – К.Н.

116

Богданов 1-й Николай Иванович (1870–1905). Окончил МКК (1891). Лейтенант (1896). Минный офицер 1 разряда. Старший минный офицер броненосца «Князь Суворов». Погиб в Цусимском сражении. – К.Н.

117

Судовой священник «Орла». – К.Н.

118

Бурнашев Степан Николаевич (1876 – после 1926). Окончил МКК (1899). Лейтенант (1904). Ревизор «Орла». Вскоре после Русско-японской войны уволился в запас. Участник Первой мировой войны, старший лейтенант. Участник Белого движения. Эмигрировал во Францию. – К.Н.

119

Небогатов Николай Иванович (1849–1922/34?). Окончил МКК (1869). Контр-адмирал (1901). Командующий 3-й Тихоокеанской эскадрой. В Цусимском сражении принял командование после ранения Рожественского. Сдал остатки эскадры 15 мая 1905 г. После возвращения из плена отдан под суд, приговорен к смертной казни с заменой десятью годами заключения в крепости. Помилован после двух лет заключения. Умер в Москве в 1922 г. По другим данным, умер в Крыму в 1934 г. – К.Н.

120

Сведения о пребывании всего японского флота севернее о. Борнео были ложными. – Р.К.

121

Семенов Владимир Иванович (1867–1910). Окончил МКК (1887). Капитан 2 ранга (1904). Был старшим офицером крейсера 1 ранга «Диана», прорвавшегося из Порт-Артура. Вернулся в Россию и участвовал в походе 2-й Тихоокеанской эскадры в качестве офицера штаба. В Цусимском сражении ранен. По делу о сдаче миноносца «Бедовый» был оправдан. В отставке с чином капитана 1 ранга (1907). Автор ряда романов, статей, стихотворений, переводов с японского. – К.Н.

122

Аннам – историческая область в центральной части современного Вьетнама. – Р.К.

123

Гавас (фр. Havas) – французское информационное агентство (1835–1940). – К.Н.

124

Младший флагман французской эскадры контр-адмирал Жонкьер (de Jonguiére). – P. К.

125

Речь идет о религиозных обрядах в канун праздника Пасхи. – Р.К.

126

Лейтенант В.Л. Модзалевский. – К.Н.

127

Прежнее название города Таллинн (ныне столица Эстонии).

128

Бирилев Алексей Алексеевич (1844–1915) – в описываемое время вице-адмирал, главный командир флота и портов Балтийского моря, начальник морской обороны Балтийского моря и военный губернатор Кронштадта.

129

Император Николай II побывал на «Орле» во время высочайшего смотра кораблям 2-й эскадры флота Тихого океана на рейде Ревеля 26 сентября 1904 года.

130

В настоящее время город Лиепая (Латвия).

131

Перечислены однотипные эскадренные броненосцы 1-го, сильнейшего боевого отряда эскадры. «Князь Суворов» – флагманский корабль эскадры.

132

В проливе у о. Лангеланд.

133

Эскадра стояла у м. Скаген, северной оконечности Ютландского полуострова.

134

Здесь и далее «адмирал» – вице-адмирал Зиновий Петрович Рожественский (1848–1909), в описываемое время начальник Главного морского штаба и командующий 2-й эскадрой флота Тихого океана.

135

Эти меры безопасности были вызваны полученными агентурными данными о якобы присутствовавших в европейских водах японских миноносцах.

136

Имеется в виду Северное море.

137

Кабельтов – морская мера длины, составляющая 0,1 морской мили или 185,2 м.

138

То есть, прожектором.

139

Четырехугольный парус в форме неправильной трапеции. Упоминание судов с парусным вооружением ясно показывает, что стрельба велась по рыболовецким судам. В результате обстрела одно из них затонуло, три получили серьезные повреждения, двое моряков погибли, несколько человек были ранены.

140

Записи за этот день в дневнике отсутствуют.

141

Описанный выше расстрел русской эскадрой английских рыболовных судов, получивший название «Гулльский инцидент», по порту приписки рыбаков, вызвал серьезные дипломатические осложнения, которые задержали эскадру в пути.

142

Здесь одноименный броненосцу пароход Добровольного флота, переоборудованный под госпитальное судно.

143

В Танжере русская эскадра разделилась на два отряда. Один из них огибал африканский континент с юга, вокруг м. Доброй Надежды, другой двинулся через Средиземное море и Суэцкий канал.

144

Одному градусу по шкале Реомюра (R) соответствует 1,25 градуса по шкале Цельсия (С). 30 °R – это 37,5 °C.

145

Здесь уместно привести цитату из воспоминаний офицера эскадренного броненосца «Орел», мичмана князя Я.К. Туманова: «Эта первая погрузка угля в тропиках явилась красноречивой демонстрацией безграничной выносливости русского человека. Вятские и вологодские мужики работали в атмосфере, которую мог бы выдержать далеко не всякий негр». Туманов Я. К. Мичмана на войне. – Прага, 1930. – С. 80.

146

Нелидов Иван Александрович (1865–1904) – лейтенант, вахтенный начальник эскадренного броненосца «Ослябя». Сын известного русского дипломата А.И. Нелидова.

147

Религиозный гимн «Коль славен наш Господь в Сионе…», исполнялся во время панихиды.

148

«Приобщаться святых даров», т. е. причащаться – религиозная церемония.

149

Ныне – город Кейптаун (Южно-Африканская республика).

150

Встречающаяся здесь и далее в тексте дневника формулировка «узел в час» нередко использовалась в документах того времени. В наши дни принято говорить «узел», подразумевая, что эта морская мера скорости, равна одной морской миле (1852 м) в час.

151

Южный тропик. Северный – тропик Рака.

152

Должно быть наоборот: широта зюйдовая (южная), долгота остовая (восточная).

153

Титов Сергей Владимирович (1870–?) – прапорщик по морской части, вахтенный офицер эскадренного броненосца «Орел». Он списан с корабля по болезни 14 февраля 1905 года и отправлен в Россию.

154

Здесь и далее «командир» – Николай Викторович Юнг (1855–1905), капитан 1 ранга, командир эскадренного броненосца «Орел». Смертельно ранен в Цусимском бою, скончался через два дня после сражения.

155

Глубины измеряются морскими, 6-футовыми саженями (1,83 м). 29 саженей – 53 м.

156

Данная информация не соответствовала действительности.

157

Эти корабли входили в состав отряда, огибавшего Африку с севера.

158

Корабли Дополнительного отряда судов 2-й эскадры флота Тихого океана под командованием капитана 1-го ранга Л.Ф. Добротворского, вышедшие с Балтики позже основного состава эскадры.

159

Гире Александр Владимирович (1876–1905) – лейтенант, младший артиллерийский офицер эскадренного броненосца «Орел». В Цусимском бою получил смертельные ожоги, скончался в японском госпитале.

160

Эскадра провела в Носси-Бе 64 дня (2 месяца и 7 дней).

161

Здесь и далее до 1 апреля 1905 года отсчет пройденных миль ведется от порта Носси-Бе.

162

То есть, на траверз флагманского эскадренного броненосца «Князь Суворов».

163

Волнения на вспомогательном крейсере «Терек» были вызваны бесчеловечным обращением старшего офицера с командой корабля.

164

На эскадру были сообщены ложные сведения о дислокации японского флота.

165

Фелькерзам Дмитрий Густавович (1846–1905) – контр-адмирал, младший флагман и командующий 2-м броненосным отрядом эскадры, держал флаг на эскадренном броненосце «Ослябя». Скончался от последствий перенесенного 3 апреля 1905 года инсульта накануне Цусимского боя, 11 мая 1905 года.

166

Сведения были ложными. Закупленные в САСШ подводные лодки до конца войны так и не успели вступить в строй японского флота. Тем не менее, командир «Олега», капитан 1 ранга Л. Ф. Добротворский даже по окончании войны писал об участии подводных лодок в Цусимском сражении.

167

Небогатов Николай Иванович (1849–1922) – контр-адмирал, командующий 1 – м Отдельным отрядом судов 3-й эскадры флота Тихого океана. Этот отряд, обычно именуемый 3-й Тихоокеанской эскадрой, вышел из Либавы на соединение со 2-й эскадрой 3 февраля 1905 года.

168

Ныне – город Хошимин (Вьетнам).

169

Нехватка возникла из-за систематических приписок числа тонн погруженного угля по сравнению с фактически принятым на борт. Целью приписок было получение призовых денег за быструю погрузку.

170

То есть с госпитального судна «Орел», имевшего белую окраску.

171

Очередная дезинформация.

172

На праздничный обед для команды зарезали больную корову.

173

Здесь и далее «старший офицер» – Константин Леопольдович Шведе (1863–1933), капитан 2 ранга, старший офицер эскадренного броненосца «Орел».

174

Из указанных кораблей серьезные волнения происходили только на «Адмирале Нахимове».

175

В ожидании присоединения отряда Н.И. Небогатова русская эскадра, в нарушение норм международного морского права, оставалась во французских территориальных водах, что и вызвало своеобразную «игру в прятки» с французскими кораблями.

176

Контр-адмирал Мари-Пьер-Еуген де Жонкьер (1850–1919).

177

Формоза – прежнее название острова Тайвань, аннексированного Японией после Японо-китайской войны 1894–1895 годов.

178

Госпитальное судно отряда Н.И. Небогатова.

179

То есть сверкой показаний дальномеров.

180

Здесь и далее отсчет пройденных миль ведется от бухты Ван-Фонг.

181

Английский торговый пароход «Ольдгамия» с военной контрабандой на борту был отправлен с русской призовой командой под командованием прапорщика по морской части А. С. Трегубова во Владивосток вокруг Японии. В пути судно разбилось на камнях у острова Уруп, команда попала в плен.

182

То есть вновь перешла на зимнюю форму одежды, надевавшуюся в России с 15 сентября по 15 мая.

183

Освобожденные от груза транспорты были отправлены в Шанхай. Вспомогательные крейсера «Рион» и «Днепр», как и упомянутые ранее «Терек» и «Кубань», направились в самостоятельное крейсерство с целью отвлечь на себя часть сил японского флота.

184

Выстрел с «Орла» был случайным, и огонь был прекращен сигналом командующего.

185

Главные силы противника в количестве 12 кораблей (4 броненосца и 8 броненосных крейсеров) появились на горизонте в 13 ч 20 мин. Бой начался в 13 ч 49 мин. Далее в описании Цусимского сражения встречается множество фактических ошибок и погрешностей, которые не всегда целесообразно комментировать. Все интересующиеся этим могут более подробно ознакомиться с ходом боя по книге: Крестьянинов В.Я. Цусимское сражение 14–15 мая 1905 г. – СПб., 1998 (2-е изд. – СПб., 2003) или по иной специальной литературе.

186

Весьма характерная путаница: автор не понимает смысла названия корабля.

187

«Урал» в спасении экипажа «Осляби» не участвовал и погиб позже, примерно в 17 ч 30 мин.

188

Попытка автора дневника по-своему объяснить разгромное поражение русского флота при минимальных потерях неприятеля.

189

Неверно. Крейсер II ранга «Жемчуг» минных атак не производил и в Цусимском бою уцелел.

190

Преувеличение. Вероятно, подобное наблюдение сделано потому, что во время многочисленных пожаров на корабле обгорела краска, и из-под нее выступила красная суриковая грунтовка.

191

Неверно. Днем минные атаки на русскую эскадру не производились. В конце дневной фазы, около 19 ч, был атакован вышедший из строя «Князь Суворов». Всего в сражении приняло участие до 40 миноносцев противника, из них погибло три.

192

Неверно. Случаев тарана японских миноносцев русскими крейсерами не было.

193

На самом деле на этих кораблях соблюдалось затемнение, что и позволило им уцелеть во время ночных минных атак.

194

Энквист Оскар Адольфович (1849–1912) – контр-адмирал, младший флагман и командующий отрядом крейсеров 2-й эскадры флота Тихого океана. На исходе дневного боя 14 мая растерял корабли своего отряда и, нарушив приказ З.П. Рожественского о прорыве во Владивосток, привел три оставшихся крейсера в Манилу, где они и были разоружены до конца войны.

195

Карпов Дмитрий Ростиславович (1884–1942) – мичман, вахтенный офицер эскадренного броненосца «Орел».

196

Шупинский Андрей Павлович (1883–1904) – мичман, вахтенный офицер эскадренного броненосца «Орел»; Андреев-Калмыков Георгий Ахиллесович (1877–1905) – прапорщик по морской части, вахтенный офицер эскадренного броненосца «Орел». В Цусимском бою командовали, соответственно, носовым и кормовым казематами 75-миллиметровых орудий.

197

У автора путаница. Национальный или торговый флаг был трехцветным, из горизонтальных полос белой, синей, красной, военно-морской же «Андреевский» – косой синий крест на белом поле.

198

«Изумруд» совершил прорыв без приказа. Максимальная скорость этого крейсера не превышала 24 узлов.

199

Нарушена последовательность событий: сначала на «Императоре Николае I» был поднят белый, а затем японский флаг.

200

Русанов Николай Гаврилович – поручик корпуса инженер-механиков, младший инженер-механик эскадренного броненосца «Орел».

201

Эти выстрелы были отзвуками неравного боя, который вел в это время с броненосными крейсерами противника отказавшийся сдаться броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков».

202

Вот как описан этот эпизод в воспоминаниях корабельного инженера «Орла» В.П. Костенко: «.. Японцы долго не могли найти клапан от одного из машинных кингстонов и обратились к нашим трюмным. Те показали нужный кингстон, но попутно открыли клапан на трубе затопления, связанной с тем же кингстоном. Когда японцы открыли кингстон, то вода пошла не только к вспомогательному холодильнику, но по трубе затопления начала распространяться под настилами машинного отделения и вскоре показалась выше настила. Японцы, не понимая, что происходит, выбежали из машины, но при этом закрыли кингстон, и затопление само собой прекратилось. Успокоившись, они пустили трюмную помпу и вскоре осушили машинное отделение». Согласно данным А.С. Новикова-Прибоя, ночью броненосец пытался потопить трюмный старшина Осип Федоров. Поскольку крен «Орла» 16 мая в дневнике зафиксирован дважды, то возможно, что отражены оба эти события.

203

Церемония предания земле заключалась в том, что на каждого из покойников бросалась горсть земли, хранившейся на корабле для подобных случаев. Корабельным священником на «Орле» служил иеромонах отец Паисий.

204

Видимо, автор даже не предполагал, что таким писателем окажется его сослуживец по «Орлу» – баталер броненосца А.С. Новиков-Прибой.

205

Записи со слов очевидцев о гибели и сдаче в плен кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры в Цусимском бою приведены в последовательности, изложенной автором. Хронологически верной является иная последовательность: «Князь Суворов», «Наварин», «Сисой Великий», «Адмирал Нахимов», «Император Николай I», «Адмирал Ушаков», «Дмитрий Донской».

206

На самом деле два миноносца – «Бедовый» и «Грозный».

207

Капитан 1 ранга Иван Николаевич Лебедев (1850–1905). Был смертельно ранен в бою 15 мая 1905 года, скончался в японском госпитале.

208

Эти люди были спасены «Буйным» при гибели эскадренного броненосца «Ослябя».

209

Капитан 2 ранга Николай Николаевич Коломейцов (1867–1944), известный полярный исследователь.

210

Эскадренный миноносец «Бедовый» с вице-адмиралом З.П. Рожественским на борту без боя сдался противнику 15 мая 1905 года.

211

Показатель качества снарядов русской артиллерии – реальной причины поражения в Цусимском бою. Для потопления «Буйного» теоретически было достаточно одного удачного попадания 6-дюймового снаряда с «Дмитрия Донского».

212

Корейский остров Дажелет (ныне – Уллындо), японское название – Мацусима.

213

Неточные сведения. Совет не принял определенного решения.

214

Реально «Дмитрий Донской» во время боя нанес повреждения двум японским крейсерам: «Отова» и «Нанива».

215

В связи с ранением И.Н. Лебедева командование кораблем принял старший офицер крейсера, капитан 2-го ранга Константин Платонович Блохин (1862–1913).

216

Именно нарушение светомаскировки послужило причиной гибели «Адмирала Нахимова»: светом прожекторов он лишь привлекал к себе японские миноносцы.

217

Капитан 1 ранга Александр Андреевич Родионов (1854–1906).

218

Из 684 моряков экипажа «Наварина» спаслись трое. Судя по приведенным воспоминаниям, информатором автора дневника, вероятно, являлся кочегар броненосца Порфирий Тарасович Деркач.

219

Капитан 1 ранга Мануил Васильевич Озеров (1852–?).

220

Капитан 1 ранга Владимир Александрович Попов (1857–?).

221

Волковицкий Юрий Фаддеевич (1883–?) – мичман, вахтенный офицер эскадренного броненосца «Император Николай I»; Унгерн-Штернберг Георгий Константинович (1880–1916) или его двоюродный брат Унгерн-Штернберг Павел Леонгардович (1882–1948) – мичманы, вахтенные начальники того же броненосца.

222

Капитан 1 ранга Василий Васильевич Игнациус (1854–1905), известен также как талантливый художник-маринист. Погиб в Цусимском бою.

223

Капитан 1 ранга Константин Константинович Клапье-де-Колонг (1859–1944). Правильное название занимаемой им должности – флаг-капитан штаба командующего 2-й эскадрой флота Тихого океана.

224

Имеется в виду скоб-трап.

225

Флагманский штурман 2-й эскадры флота Тихого океана, полковник корпуса флотских штурманов Владимир Иванович Филипповский.

226

Эскадренный броненосец «Князь Суворов» был потоплен в результате торпедной атаки около 19 часов 14 мая 1905 года.

227

Капитан 1 ранга Владимир Николаевич Миклуха-Маклай (1853–1905), младший брат знаменитого путешественника. Погиб в Цусимском бою.

228

Лейтенант Борис Константинович Жданов (1878–1905).

229

Капитан 2 ранга Александр Александрович Мусатов (1860–1905).

230

Всего из команды «Адмирала Ушакова» погибло 94 человека.

231

К сожалению, уточнить, был ли в списках команды «Орла» рулевой Федор Соколов, нам не удалось. Известно лишь, что на броненосце служили и участвовали в бою рулевой боцманмат Никита Копылов, рулевые Иван Соловьев, Иван Жирнов, Кудряшов. – Р.К.

232

Пароходы Русского общества пароходства и торговли поддерживали сообщение между Одессой и портами Средиземного моря. – Р.К.

233

Под псевдонимом «Л. Салом» выступал лейтенант Э.С. Молас, автор книги «Адмирал Павел Степанович Нахимов» (СПб., 1902). – Р.К.

234

Полуденная обсервация – определение места корабля, производившееся в полдень: φ – широта, λ – долгота. – Р.К.

235

Под фамилией Гирш подразумевается лейтенант Александр Владимирович Гире, умерший затем от ран, полученных им в Цусимском бою. Зная лично Гирса, – он выпуска 1896 года, – как порядочного во всех отношениях человека и верного, образцового офицера, я не могу поверить сказанному только что Соколовым; я склонен думать, что Соколов просто неверно выразился, употребил слово «пропаганда», чтобы хвастнуть знанием иностранных словечек, которыми полны его записки; наконец, может быть, Соколов просто говорил неправду. Интересно отметить еще и то, что полубака на броненосцах не существует, несмотря на упоминание о нем Соколова. Читавший эти записки мичман Щербачев также не допускает и мысли о какой-либо пропаганде со стороны Гирса и считает этот рассказ Соколова наглой и гнусной ложью. – Л. Салом.

236

Имеется в виду Японо-китайская война 1894–1895 гг. Под «организацией нами флота для Японии», видимо, подразумевается участие японцев в постройке шхуны «Хеда» в 1855 г., обучение японских моряков управлению европейскими судами офицерами клипера «Посадник» в 1861 г., передача японцам пособий по военно-морскому делу и т. и. факты. – Р.К.

237

З.П. Рожественскому. – Р.К.

238

Надворный советник П.К. Рудановский. – Р.К.

239

Точнее, первой армией. – Р.К.

240

То есть, испачканное углем. – Р.К.

241

То есть, на госпитальное судно «Орел» шлюпками перевезли больных с броненосца «Император Александр III». – Р.К.

242

Команда «Императора Александра III» комплектовалась рослыми и сильными матросами Гвардейского экипажа. – Р.К.

243

Здесь – не злоупотребляли. – Р.К.

244

Описание боя 14 мая, находящееся в подлинном дневнике Соколова, представляет собой точную копию с рапорта контр-адмирала Энквиста, посланного последним в Главный Морокой Штаб из Манилы. По-видимому, находясь уже в плену в Японии, Соколов списал этот рапорт. Таким образом, и все события 15 мая записаны уже впоследствии. Из событий 14 мая, относящихся к броненосцу «Орел», в дневнике Соколова почти ничего нет; описывает он лишь то, как поставленный у дальномеров Бара и Струда он ушел вниз, потому что наверху был ад, как не мог найти какой-то сигнальный пост; потому что никогда в этой части корабля раньше не был, как «главной потребностью души» было узнать и найти любимого друга и сотоварища по мыслям Валовского и т. п. В общем, из всего прочитанного я получил убеждение, что на броненосце «Орел» царила 14 мая паника и какая-то безалаберная суета. – Л. Салом.

Примечательно, как Э.С. Молас успел за три часа не только переписать часть дневника, но и определить, что описание боя взято Соколовым из рапорта О.А. Энквиста. – Р.К.

245

Лейтенант А.В. Гире. – Р.К.

246

Юнга звали Николаем Викторовичем. – Р.К.

247

То есть, снаряды. – Р.К.

248

Г.А. Макаровым. – Р.К.

249

Слова Ф. Соколова подтверждаются, в частности, показаниями старшего офицера «Орла», капитана 2 ранга К.Л. Шведе, согласно протоколу № 119 от 18 апреля 1906 г.: «… Поведение команды после сдачи, когда они разбивали все помещения, рефрижератор, кладовые, офицерские каюты, напились пьяные и некоторые бесчинствовали…». – Р.К.

250

То есть, протеканием электрического тока. – Р.К.

251

Приблизительно 21 атм. – Р.К.

252

От автоматических клапанов питания котлов водой. – Р.К.

253

То есть, проверены открыванием и закрыванием. – Р.К.

254

«Квадраты» – перекрытия котельных отделений. – Р.К.

255

То есть, поступавшая из холодильника через водораспределительную магистраль вода была загрязнена и вход в котельную трубку засорился. – Р.К.

256

Клингерит – материал на основе асбеста. – Р.К.

257

Сплав на основе олова. – Р.К.

258

Фактически – самодельными «коптилками» на нефтяном осветительном масле. – Р.К.

259

Планшайба – деталь станка, на которую крепится обрабатываемая заготовка. – Р.К.

260

То есть, для нарезания шестерен. – Р.К.

261

Прежде всего, внутреннюю деревянную обшивку кают и других помещений. – Р.К.

262

По шкале Реомюра, что соответствует 55° по шкале Цельсия. – Р.К.

263

Капитан 2 ранга К.Л. Шведе. – Р.К.

264

Стрелы Темперлея и «приспособления Спенсер-Миллера» предназначались для погрузки угля в открытом море. – Р.К.

265

Точнее, метлахская плитка – цветная керамическая плитка небольших размеров. – Р.К.

266

Перлинь – растительный трос толщиной от 102 до 152 мм. – Р.К.

267

То есть борт оброс от ватерлинии до углубления в 3 м. – Р.К.

268

С «Бородино» спасся только один человек – рулевой С.С. Ющин. – Р.К.

269

Таким сведениям трудно верить, так как на ходовых испытаниях, с чистым днищем, при незначительном превышении проектного водоизмещения, крейсер развил скорость не более 19,2 уз. – Р.К.

270

Это утверждение не соответствует действительности. Статьи об испытании фугасных снарядов с зарядом мелинита публиковались в «Морском сборнике» с 1896 г. – Р.К.

271

Согласно протоколу № 107 от 12 апреля 1906 г. В.П. Костенко показывал: «В 6 часов утра была пробита боевая тревога… Я был переведен двумя нижними чинами в машинную мастерскую, где остался один и вскоре заснул от усталости на станке. О моменте сдачи ничего показать не могу». – Р.К.

272

Коордонат – маневр, представляющий собой два поворота – в сторону от линии курса и через некоторое время на линию, параллельную прежней. – Р.К.

273

Так называемый «микрометр Люжоля-Мякишева» – ручной угломерный прибор, определявший дистанцию до цели по высоте ее рангоута, если та была известна. – Р.К.

274

Очевидно, опечатка, следует «кромку брони». – Р.К.

275

Мамеринец – на броненосцах типа «Бородино» стальное ограждение, своего рода юбка, предохраняющая основание башни от попадания воды. – Р.К.

276

Сезни – плетеные, а не витые, концы, т. е. короткие тросы, при помощи которых койки подвязывались под свес крыши боевой рубки. – Р.К.

277

То есть, около 27 мм. – Р.К.

278

Размеры упоминаемых пробоин: 0,3×0,15 и 0,3×0,9 м. – Р.К.

279

Прожектор со шторками, предназначенный для световой сигнализации. – Р.К.

280

То есть, 12–14 м. Для сравнения скажем, что высота дымовых труб «Орла» от колосниковых решеток котлов составляла 27 м, а над ватерлинией они возвышались примерно на 22 м. – Р.К.

281

Старший судовой врач Г.М. Марков, младшие – Н.М. Марков и А.П. Авроров. – Р.К.

282

42–44 °Р, т. е. по шкале Реомюра, соответствует 52–55° Цельсия. – Р.К.

283

Тюрбины – центробежные водоотливные насосы. – Р.К.

284

В вахтенном журнале крейсера II ранга «Изумруд» фигурирует курс NO 30°, но поправка компаса на крейсере составляла 7°. Таким образом, уточнение К.Л. Шведе может означать, что отряд большую часть времени шел истинным курсом NO 23°. – Р.К.

285

Нория – элеватор для подъема боезапаса, представляет собой бесконечную цепь с установленными на ней желобами для снарядов и зарядов (или унитарных патронов). – Р.К.

286

К.Л. Шведе писал по памяти и ошибся, датируя свое назначение. – Г.К.

287

Согласно протоколу № 169 от 25 апреля 1906 г. допроса лейтенанта С.Н. Бурнашева: «Известно всем, что 1/5 команды, комплектованная в Кронштадте, была крайне испорченная; у некоторых нижних чинов выписки из штрафного журнала достигали двух листов писчей бумаги. Комплектация команды на броненосец, главным образом, заканчивалась в августе, т. е. после всемилостивейшего манифеста от 30-го июля 1904 года, почему много нижних чинов, которыми команда комплектовалась на броненосец, были из только что амнистированных». – Р.К.

288

Оценка К.Л. Шведе ширины обросшей полосы вдвое меньше, чем у В.П. Костенко, тем не менее, в отличие от последнего, опытный моряк К.Л. Шведе признавал «немалое» влияние обрастания на ход. – Р.К.

289

То есть, прошедшего особое сито с отверстиями определенной величины, а потому наиболее подходящего для топки котлов. – Р.К.

290

Очевидно, опечатка. Надо полагать, Шведе говорил о 7–8 футах, т. е. 2–2,5 м. – Р.К.

291

Черноморский минный плотик – особой конструкции помост, соединявший судовой баркас и паровой катер, с которого, при помощи стрелы, ставили гальваноударные мины. – Р.К.

292

Перлинь – толстый, диаметром 102–152 мм растительный трос. – Р.К.

293

Сегментный снаряд – приводился в действие дистанционным взрывателем и при взрыве разбрасывал сегменты стальных шайб, служившие убойными элементами. Наравне с шрапнельным, предназначался для поражения открыто расположенного личного состава, прежде всего, на миноносцах. – Р.К.

294

От англ, belt – броневой пояс. – Р.К.

295

Мамеринец – на броненосцах типа «Бородино» стальное ограждение, своего рода «юбка», предохраняющая основание башни от попадания воды. – Р.К.

296

Командующего эскадрой, вице-адмирала З.П. Рожественского. – Р.К.

297

То есть, подсоединили к помпам шланги и стали поливать палубу водой. – Р.К.

298

В публикации явная опечатка – указана дистанция 34 каб., но в подлиннике первая цифра по начертанию похожа на 5, да и расстояние от «Орла» до «Миказа» в тот момент было как минимум на 8 каб больше, чем от «Князя Суворова», который, по некоторым данным, открыл огонь с 32–34 каб. Недаром лейтенант К.П. Славянский показывал, что начал стрелять «с расстояния 57 кабельтовов». – Р.К.

299

По словам лейтенанта К.П. Славинского, расстояние до «Ивате» было передано 32 каб. – Р.К.

300

В средней части корабля, где находится настил для размещения корабельных шлюпок. – Р.К.

301

Это говорит о том, что и к 14 ч 20 мин. «Орел» еще не успел опередить «Ослябя» настолько, чтобы последний на циркуляции мог свободно пройти под его кормой. – Р.К.

302

Фамилия не указана. – Р.К.

303

Лист в 3/16 дюйма – около 5 мм, в 5/16 дюйма – около 8 мм. – Р.К.

304

Упоминаются некие чертежи, вероятно, схемы маневрирования, переданные в Архив морского министерства и попавшие в дело «Архива войны» под № 202. – Р.К.

305

Эта оговорка служит одним из доказательств того, что рапорты и даже показания офицеров 2-й Тихоокеанской эскадры в значительной степени являются результатом коллективного творчества или совместного осмысления произошедшего. – Р.К.

306

По боевому расписанию являлся командиром левой носовой группы из носовой 12-дюймовой башни, левых носовой и средней 6-дюймовых башен, а также носового каземата и левой батареи 75-мм орудий. – Р.К.

307

φ – условное обозначение широты места, λ – условное обозначение долготы. – Р.К.

308

Лейтенант В.А. Саткевич. – Р.К.

309

(8) – поправка целика. – Р.К.

310

Стальных тросов-растяжек, удерживающих трубы в вертикальном положении. – Р.К.

311

Дальномеру системы Барра и Струда. – Р.К.

312

То есть, командующего эскадрой вице-адмирала З.П. Рожественского. – Р.К.

313

Л.В. Ларионов неточно передает некоторые названия японских кораблей. В данном случае крейсера «Цусима». – Р.К.

314

Когда по сигналу адмирала 1-й броненосный отряд описывал коордонат [румбов], Юнг схватился за голову и сказал: «Посмотрите, что он делает». – Прим. авт.

315

По дальномеру Барра и Струда. – Р.К.

316

То есть, от 46 до 93 м. – Р.К.

317

Опечатка, 6-дюймовые пушки были типа Канэ, удлинением 45 калибров. – Р.К.

318

7,62-мм пулеметов Максима. – Р.К.

319

Барра и Струда. – Р.К.

320

Полковника Ф.А. Берсенева. – Р.К.

321

Плутонг – группа орудий одного калибра. – Р.К.

322

Имеется в виду невозможность свободно передвигаться по кораблю из-за разрушений. – Р.К.

323

Мамеринец – на броненосцах типа «Бородино» стальное ограждение, своего рода юбка, предохраняющая основание башни от попадания воды. – Р.К.

324

Учитывая, что с половины восьмого вечера 14-го до утра 15 мая Ф.П. Шамшев лежал в забытьи в своей каюте, сведения о числе минных атак, очевидно, получены им от других лиц. – Р.К.

325

Точнее, сильно обгорел, когда неподалеку разорвался японский снаряд. – Р.К.

326

То есть, офицеров по старшинству должностей и чинов, которым полагалось замещать выбывших из строя командира и старшего офицера. – Р.К.

327

В подобных ситуациях, согласно Морскому уставу, полагалось созывать совет офицеров. – Р.К.

328

То есть, практиковались в прицеливании и заряжании орудий. – Р.К.

329

Это выражение в письме офицера выглядит чужеродным. – Р.К.

330

Правильно Сакеллари. – Р.К.

331

Так называемый «микрометр Люжоля-Мякишева» – ручной угломерный прибор, определявший дистанцию до цели по высоте ее рангоута, если та была известна. – Р.К.

332

Нория – элеватор для подъема боезапаса, представляет собой бесконечную цепь с установленными на ней желобами для снарядов и зарядов (или унитарных патронов). – Р.К.

333

Здесь ядро – это болванка. – Р.К.

334

Для учебных стрельбы применялись вкладывающиеся в орудийный ствол винтовочные стволы Бердана, калибром 10,67 мм. – Р.К.

335

Мамеринец – на броненосцах типа «Бородино» стальное ограждение, своего рода юбка, предохраняющая основание башни от попадания воды. – Р.К.

336

1/2 дюйма – 12,7 мм, 2 дюйма – 51 мм. – Р.К.

337

Вероятно, опечатка, следует читать «мин.». – К.Н.

338

Катаока Ситиру – вице-адмирал, командир 3-й эскадры японского флота, держал флаг на крейсере 2 класса «Ицукусима» («Itsukushima»). – К.Н.

339

Небольшое японское деревянное парусное судно. – Р.К.

340

Так в тексте. Очевидно, следует «материальная» (кладовая). – К.Н.

341

Мамеринец – на броненосцах типа «Бородино» стальное ограждение, своего рода «юбка», предохраняющая основание башни от попадания воды. – Р.К.

342

Пропуск слова в тексте. – К.Н.

343

Шток, при помощи которого снаряд или патрон досылается в зарядную камору орудия. – Р.К.

344

Командир башни, мичман С.Я. Павлинов. – Р.К.

345

Механический прибойник приводился в движение при помощи передачи с цепью Галля, образцом которой служит велосипедная цепь. – Р.К.

346

Полковник И.И. Парфенов. – Р.К.

347

Металл приходилось обрубать вручную, при помощи зубила и кувалды. – Р.К.

348

В публикации ошибочно 2,3 фута. Указанные же Н.М. Румсом 2,5 фута (0,76 м) заметно меньше проектных 4 футов (1,2 м) – Р.К.

349

Контр-адмирала Н.И. Небогатова. – Р.К.

350

И.И. Парфенов пишет о дистанциях, на которых вел бой «Орел», округляя значения. В действительности, судя по показаниям офицеров-артиллеристов, бой начался с 57–54 кабельтовых, но не прошло и часа, как огонь был перенесен на броненосный крейсер «Ивате», находившийся в 32–36 каб. – Р.К.

351

Субъективная оценка И.И. Парфенова. В действительности часть российских снарядов разрывалась, а некоторые даже могли бы нанести японцам серьезный урон, как в случае разрыва снаряда в кормовой башне броненосца «Фудзи», но этому помешали те или иные обстоятельства. – Р.К.

352

Такое утверждение может показаться странным, однако если сравнивать артиллерию российских и японских кораблей не формально, только по числу и калибрам орудий, но и по другим ТТЭ, в частности начальной скорости снаряда, его весу, углу возвышения орудий, скорострельности и т. д., то легко можно заметить, что японцы, в целом, располагали более современной артиллерией, способной за единицу времени выпустить в противника больше металла и взрывчатого вещества, на больших дистанциях. – Р.К.

353

Автор имеет в виду неоднократные попытки японцев заблокировать выход из гавани Порт-Артура затоплением на фарватере пароходов-брандеров. – Р.К.

354

Считается, что «Асахи» получил шесть попаданий: два снарядами калибра 6 дюймов (152 мм) и четыре малокалиберными, не более 3 дюймов (76мм).-Р.К.

355

Выделенный курсивом текст, судя по всему, написан позднее: до боя В.П. Зефиров едва ли мог знать, что Д.Г. Фелькерзама уже нет в живых, равно как и о плененном японцами госпитальном судне. – Р.К.

356

Видимо, речь идет о крейсере «Идзуми», который был замечен «в исходе 7-го часа». – К.Н.

357

В 9 ч 40 мин (по японским данным – 9 ч 55 мин) со Второй тихоокеанской эскадрой сблизились крейсера 5 и 6 отрядов 3-й эскадры Соединенного флота под командованием вице-адмирала Катаока С. (флаг на «Ицукусима», «Мацусима», «Хасидате», «Чин-Иен», «Акицусима», «Сума»). – К.Н.

358

Выделенный курсивом текст, судя по всему, написан позднее: сведения о рассказах японских моряков в Майдзуру и рассуждения насчет наблюдавшихся дымков явно внесены в дневник после боя. – Р.К.

359

Дальномер системы Барра и Струда. – К.Н.

360

Видимо, более поздняя вставка в текст. – Р.К.

361

Видимо, более поздняя вставка в текст. – Р.К.

362

Выделенные курсивом рассуждения В.П. Зефирова представляются позднейшей вставкой. – Р.К.

363

Всего колонна японских кораблей, следовавших за «Миказа», насчитывала 12 кораблей – 4 броненосца и 8 броненосных крейсеров. – К.Н.

364

Бой начался в 1 ч 49 мин. – К.Н.

365

Примечание автора показывает, что выделенные курсивом фрагменты текста – позднейшая вставка. – Р.К.

366

Броненосец «Сисой Великий». – К.Н.

367

Последние слова показывают, что предыдущий текст – позднейшая вставка. – Р.К.

368

Гакабортный огонь размещается в кормовой оконечности кораблей. – К.Н.

369

Примечание автора.

Content

А.С. Гладких, Р.В. Кондратенко, К.Б. Назаренко
«Орел» в походе и в бою. Воспоминания и донесения участников Русско-японской войны на море в 1904–1905 годах

Введение

Письма командира броненосца, капитана 1 ранга Н.В. Юнга

Дневник мичмана князя Язона Константиновича Туманова

Дневник неизвестного моряка с эскадренного броненосца «Орел» (17 сентября 1904 года – 19 мая 1905 года)

Отрывки из дневника рулевого Федора Соколова

Копия рапорта старшего судового механика полковника Парфенова 1-го командиру эскадренного броненосца «Орел»

Показание корабельного инженера ККИ младшего помощника судостроителя Костенко

Копия рапорта в Главный Морской Штаб старшего офицера эскадренного броненосца «Орел» от 1 февраля 1906 года № 195

Показание старшего офицера капитана 2 ранга Шведе

Показание мичмана О.А. Щербачева

Показание лейтенанта К.П. Славинского

Цусимский бой. Записки лейтенанта Ларионова

Показание старшего артиллерийского офицера лейтенанта Шамшева

Выдержки из письма старшего артиллериста броненосца «Орел», лейтенанта Ф.П. Шамшева брату из японского плена, г. Киото, 2/15 ноября 1905 года

Показание артиллерийского офицера броненосца лейтенанта Рюмина

Записки лейтенанта о бое 14-го мая

Заметки артиллерийского кондуктора Торчкова, сделанные в плену в Японии

Показание корпуса инженер-механиков поручика Н.М. Румса

Выдержки из письма полковника Ивана Ивановича Парфенова Владимиру Николаевичу Семенкевичу от 23 сентября / 6 октября 1905 г., г. Каназава

Странички из дневника сигнальщика с эск Зефирова

Список офицеров, медицинских чинов эскадренного броненосца «Орел»:

Иллюстрации

Примечания