Франц Кафка

Дневники, 1910–1923

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с немецкого Е. Кацевой

© Перевод. Е. Кацева, наследники, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

1910

Зрители цепенеют, когда мимо проезжает поезд.

«Если он задаёт мне вопросы». Это «ё», отделенное от фразы, улетает, как мяч на лугу.

Его серьезность меня убивает. Голова зажата в воротничке, волосы недвижно уложены на черепе, мускулы внизу щек затвердели на своем месте

Лес все еще здесь? Лес все еще был почти что здесь. Но едва мой взгляд устремился дальше шагов на десять, я упустил его из виду, снова втянутый в скучный разговор.

В темном лесу, на размякшей почве я мог ориентироваться лишь благодаря белизне его воротничка.

Во сне я просил танцовщицу Эдуардову, чтобы она еще раз станцевала чардаш. На ее лице между нижним краем лба и серединой подбородка – широкая полоса тени или света. Как раз в этот момент пришел кто‑то с отвратительными ужимками бессознательного интригана, чтобы сказать ей, что поезд сейчас отправляется. По выражению, с каким она слушала это сообщение, я с ужасом понял, что она не будет больше танцевать. «Я злая, скверная баба, не правда ли?» – сказала она. «О нет, – сказал я, – вовсе нет», – и повернулся наугад к выходу.

* * *

Перед этим я расспрашивал ее о цветах, торчавших за ее поясом. «Они от всех государей Европы», – сказала она. Я раздумывал, какой смысл заключен в том, что эти свежие цветы, торчащие за поясом, были подарены танцовщице Эдуардовой всеми государями Европы.

Танцовщица Эдуардова, любительница музыки, всюду, в том числе и в трамвае, ездит в сопровождении двух скрипачей, которых она часто просит играть. Ведь запрета не существует, так почему бы в трамвае не играть, раз игра хороша, нравится пассажирам и ничего не стоит, то есть если после окончания не производят сбора денег. Правда, поначалу это немножко ошарашивает и некоторое время каждый считает, что это неуместно. Но на полном ходу, при хорошем сквозняке и на тихой улице звучит приятно.

Танцовщица Эдуардова на открытом воздухе не так красива, как на сцене. Эта бледность, эти скулы, так натягивающие кожу, что на лице едва отражается какое‑нибудь движение, выступающий, словно из углубления, большой нос, с которым не пошутишь – не попробуешь кончик на твердость или не ухватишь спинку носа и не повернешь туда-сюда, говоря: «А теперь ты пойдешь со мной». Широкая фигура с высокой талией в слишком складчатых юбках – кому это может понравиться? – она похожа на одну из моих теток, пожилую даму, многие пожилые тетки многих людей выглядят похоже. На открытом воздухе эти изъяны не компенсируются у Эдуардовой, собственно говоря, ничем, кроме весьма недурных ног, в ней действительно нет ничего, что давало бы повод к восторгам, удивлению или хотя бы просто вниманию. И потому я очень часто видел, как даже обычно очень обходительные, очень корректные господа при всем старании не могли скрыть своего равнодушия по отношению к Эдуардовой, такой известной танцовщице, каковой она все‑таки являлась.

Моя ушная раковина на ощупь свежа, шершава, прохладна, сочна – как лист.

Я совершенно определенно пишу это из-за отчаяния по поводу моего тела, по поводу будущего этого тела.

* * *

Но если отчаяние выступает так определенно, если оно так неотрывно от своего объекта, так удерживается, словно солдат, прикрывающий отступление и разрываемый за это в клочья, тогда это не отчаяние. Подлинное отчаяние сразу достигает своей цели и всегда обгоняет ее, (при этой запятой выявляется, что только первая фраза верна)

Ты в отчаянии?

Да? В отчаянии?

Убегаешь? Хочешь спрятаться?

Я прохожу мимо борделя, как мимо дома возлюбленной.

Писатели мелют вонючий вздор.

Белошвейки в потоках дождя.

Из окна купе

Наконец‑то после пяти месяцев жизни, в течение которых я не смог написать ничего такого, чем был бы доволен, и которые никто и ничто не в силах мне возместить, хотя все обязаны бы это сделать, я надумал снова поговорить с самим собой. На это я еще способен, если действительно задаюсь такой целью, здесь еще можно что‑то выбить из той копны соломы, в которую я превратился за эти пять месяцев и судьба которой, кажется, в том, чтобы летом ее подожгли и она сгорела быстрее, чем зритель успеет моргнуть глазом. Пускай бы это случилось со мной! И пусть хоть десять раз случится – я ведь не сожалею о времени, даже злополучном. Мое состояние – не состояние «несчастности», но это и не счастье, не равнодушие, не слабость, не усталость, не интерес к чему‑то – тогда что же оно такое? То обстоятельство, что я не знаю этого, связано, вероятно, с моей неспособностью писать. А ее я, кажется, ощущаю, не зная причины. Все вещи, возникающие у меня в голове, растут не из корней своих, а откуда‑то с середины. Попробуй-ка удержать их, попробуй-ка держать траву и самому держаться за нее, если она начинает расти лишь с середины стебля. Пожалуй, кое-кто это умеет, например, японские акробаты, взбирающиеся по лестнице, которая стоит не на земле, а на поднятых вверх ступнях полулежащего человека и не прислонена к стене, а вздымается вверх прямо в воздух. Я этого не умею, не говоря уж о том, что под моей лестницей нет даже тех ступней. Конечно, это еще не все, и такая задача еще не заставит меня заговорить. Но каждый день на меня должна быть направлена по меньшей мере одна строка, как направляют теперь подзорные трубы на кометы. И еще – я должен оказаться перед настоящей фразой, захваченный этой фразой, как то случилось со мною, например, в последнее Рождество, когда дело дошло до того, что я едва мог владеть собой, и когда, казалось, я действительно был на последней ступеньке своей лестницы, которая, правда, спокойно стояла на земле у стены. Но что за земля, что за стена! И все же та лестница не упала – так прижимали ее к стене мои ноги, так держали ее мои ноги на земле.

Сегодня, например, я совершил три дерзости – по отношению к кондуктору, по отношению к одному из моих начальников: так, их только две, но они мучают меня, словно боль в желудке. Они были бы дерзостью со стороны любого человека, тем более с моей. Итак, я вышел из себя, сражался в воздухе, в тумане, и вот что самое скверное: никто не заметил, что я и по отношению к моим спутникам совершил дерзость, сделал, должен был сделать именно как дерзость настоящую гримасу, за которую необходимо нести ответственность; но самое скверное, что один из моих знакомых воспринял мою дерзость не как черту характера, а как самый характер, обратил мое внимание на эту дерзость и восхитился ею. Почему я вышел из себя? Теперь я, правда, говорю себе: смотри, мир позволяет тебе бить его, кондуктор и начальник остались спокойными, когда ты выходил, начальник даже поклонился. Однако это ничего не значит. Ты не можешь ничего достичь, выходя из себя. Но что еще ты потеряешь, оставаясь в очерченном тобой круге? На это я отвечу следующее: я лучше позволю избивать себя в этом круге, чем самому избивать кого‑то вне его. Но где, черт возьми, этот круг? Некоторое время я видел его на полу словно мелом нарисованным, теперь же он лишь витает вокруг меня, да и не витает даже.

Ночь кометы, 17/18 мая. Был вместе с Бляйем, его женой и ребенком, временами слышал себя снаружи, как поскуливание котенка, вскользь, но тем не менее.

Сколько дней опять прошли безмолвно; сегодня 29 мая. Разве нет у меня хотя бы решимости брать каждый день в руки эту ручку, этот кусочек дерева? Да, я думаю, у меня ее нет. Я гребу, езжу верхом, плаваю, загораю. Поэтому икры хороши, бедра неплохи, живот куда ни шло, а вот грудь очень убога, и если голова в затылке у меня.

19 июня. Воскресенье. Спал, проснулся, спал, проснулся, жалкая жизнь.

Если подумаю, то должен сказать, что мое воспитание во многом мне очень повредило. Я ведь воспитывался не где‑то на обочине, не в каких‑нибудь руинах в горах, против этого я не мог бы сказать ни слова упрека.

Опасаюсь, что весь ряд моих прошлых учителей не сможет этого понять, но охотнее всего и с удовольствием я был бы маленьким обитателем руин, обожженным солнцем, которое со всех сторон светило бы между развалинами на безучастный плющ, пусть в начале я был бы слаб под грузом моих добрых качеств, которые буйно, как мощные сорняки, разрослись бы во мне.

Если подумаю, то должен сказать, что мое воспитание во многом мне очень повредило. Этот упрек касается многих людей, а именно – моих родителей, кое-кого из родственников, отдельных посетителей нашего дома, различных писателей, совершенно определенной кухарки, которая целый год водила меня в школу, кучи учителей (которых я должен в воспоминаниях тесно сгрудить, иначе то один, то другой отвалится, но, поскольку я их так сгрудил, целое опять‑таки местами крошится), некоего школьного инспектора, медленно движущихся пешеходов, короче говоря, этот упрек всажен, как кинжал, во все общество, и никто – повторяю: к сожалению, – никто не уверен, что острие кинжала не вылезет вдруг спереди, или сзади, или сбоку. И никаких возражений на этот упрек я не желаю слушать, ибо слишком много я их уже слышал, и так как в большинстве возражений я был опять‑таки опровергнут, то и эти возражения я включаю в свой упрек и ныне заявляю, что мое воспитание и это опровержение во многом мне очень повредили.

Я часто думаю об этом и каждый раз прихожу к выводу, что мое воспитание мне во многом очень повредило. Этот упрек относится ко множеству людей, правда, они стоят здесь рядом и, как на старых групповых портретах, не знают, что им делать: опустить глаза им не приходит в голову, а улыбнуться они от напряженного ожидания не решаются. Здесь мои родители, кое-кто из родственников, из учителей, кухарка, которую я запомнил, некоторые девушки из школы танцев, некоторые посетители нашего дома прежних времен, некоторые писатели, преподаватель плавания, билетер, школьный инспектор, затем люди, которых я лишь однажды встречал на улице, и какие‑то еще, которых я сейчас не могу припомнить, и такие, которых никогда больше не вспомню, и, наконец, такие, на уроки которых я, чем‑то отвлекшись тогда, вообще не обратил внимания, – короче, их так много, что надо следить, как бы не упомянуть дважды одного и того же. И к ним всем я обращаю свой упрек, знакомлю их тем самым друг с другом и никаких возражений не приемлю. Ибо воистину я уже слышал их предостаточно, и, так как большинство этих возражений я не сумел оспорить, мне ничего другого не остается, как включить их в счет и сказать, что, как и мое воспитание, эти возражения тоже во многом очень повредили мне.

Может быть, подумают, будто я воспитывался где‑то в глуши? Нет, я воспитывался в городе, в самом центре города. Не в руинах, к примеру, не в горах и не на берегу озера. Мои родители и их присные до сих пор были хмуры и серы из-за моего упрека, но вот они легко отстранили его и улыбаются, потому что я снял с них мои руки и приложил их ко лбу и думаю: мне бы быть маленьким обитателем руин, вслушивающимся в гомон галок, осененным их тенью, освежающимся под холодной луной, – пусть вначале я и был бы чуть слаб под грузом добрых качеств, которые должны были бы буйно, как сорная трава, разрастись во мне, обожженном солнцем, сквозь развалины пробивающимся со всех сторон и светящим на мое свитое из плюща ложе.

Я часто думаю об этом и предоставляю мыслям идти своим путем, не вмешиваясь, но как бы я их ни поворачивал, прихожу к выводу, что мое воспитание во многом мне страшно повредило. В этом признании заключен упрек по отношению к целому ряду людей. Здесь родители с родственниками, совершенно определенная кухарка, учителя, некоторые писатели, дружественные семьи, некий учитель плавания, уроженцы курортных мест, некоторые дамы в городском парке, по виду которых этого не скажешь, некий парикмахер, некая нищенка, некий штурман, домашний врач и еще многие другие, и их было бы еще больше, если бы я захотел и смог назвать их по имени, – короче, их так много, что надо следить, как бы не назвать в этой толпе кого‑нибудь дважды. Может показаться, что уже из-за самого этого множества упрек теряет в твердости, да он и должен ее, собственно, терять, ибо упрек – не военачальник, он шагает лишь напрямик и не умеет дробиться. Даже в этом случае, раз он направлен против ушедших людей. Эти люди желали бы со всей забытой энергией остаться в памяти, но почву под ногами они вряд ли сохранят, сами ноги их – уже дым улетучившийся. И можно ли людей вот в таком состоянии сколько‑нибудь успешно упрекать теперь за ошибки, совершенные ими когда‑то, в прежние времена, при воспитании какого‑то юноши, который сейчас для них столь же непостижим, как и они для нас. Их ведь даже не заставишь вспомнить те времена, они ни о чем не могут вспомнить, а если насесть на них, они молча оттеснят тебя в сторону, никто не в силах их принудить, но о принуждении, очевидно, и говорить нечего, ибо скорее всего они и не слышат слов. Они стоят, как усталые собаки, ибо всю свою силу они потратили на то, чтобы остаться в памяти. Но если бы действительно удалось заставить их слушать и говорить, тогда в ушах звенело бы от их контрупреков, ибо люди ведь берут с собой в потусторонний мир убежденность в безупречности мертвых и защищают ее оттуда с удесятеренной силой. И если это мнение, возможно, было бы неправильным и мертвые имели бы особенно большое уважение к живым, тогда они тем более заступились бы за свое живое прошлое, которое им ближе всего, и снова у нас звенело бы в ушах. А если и это мнение было бы неправильным и мертвые были бы как раз очень объективны, то и тогда они ни за что не могли бы согласиться, чтобы их тревожили недоказуемыми упреками. Подобные упреки человека человеку недоказуемы. Нельзя доказать ни наличия прошлых ошибок в воспитании, ни их авторства. Вот и предъяви тут упрек, который в такой ситуации не обратился бы во вздох.

Таков и упрек, который я имею предъявить. У него здоровое нутро, теория его поддерживает. То, что действительно во мне испорчено, я пока забуду или прощу и не стану поднимать шума. Зато я могу в любой момент доказать, что мое воспитание было направлено на то, чтобы сделать из меня другого человека, а не того, каким я стал. Так что вред, который мне могли бы причинить мои воспитатели своими намерениями, этот вред я ставлю им в упрек, я требую из их рук человека, каким я сейчас являюсь, и, поскольку дать мне его они не могут, я подниму из упрека и смеха такой барабанный шум, что он достигнет потустороннего мира. Однако все это лишь служит для другой цели. Упрек по поводу того, что они все же испортили часть меня, добрую часть меня они испортили – во сне она порой мне является, как иным является мертвая невеста, – этот упрек, который всегда готов вот-вот превратиться во вздох, именно он пусть невредимым перейдет по ту сторону как честный упрек, каков он и есть. На самом деле так и получается, что большой упрек, с которым ничего не может случиться, берет маленький за руку, – большой идет, маленький припрыгивает, но, как только маленький попадет на ту сторону, он сразу же дает о себе знать, как мы всегда этого и ожидали, он трубит в трубу, будто по барабану барабанит.

* * *

Часто я думаю об этом и предоставляю мыслям идти своим путем, не вмешиваясь, но всегда прихожу к выводу, что мое воспитание испортило меня больше, чем я могу это понять. По внешнему виду я человек как человек, ибо мое телесное воспитание придерживается обычного так же, как обычным было мое тело, и если я маловат и толстоват, то все же нравлюсь многим, в том числе и девушкам. Тут сказать нечего. Еще недавно одна из них сказала нечто очень разумное. «Ах, увидеть бы мне вас голым, то‑то вы должны быть красивы и вызывать желание поцеловать», – сказала она. Но если бы у меня не хватало тут верхней губы, там ушной раковины, здесь ребра, там пальца, если бы были на голове безволосые пятна, а на лице оспины, это бы еще не было достаточным подобием моего внутреннего несовершенства. Это несовершенство не врожденное, и потому оно тем более болезненно. Ибо, как и всякий человек, я от рождения тоже имею свой центр тяжести, который даже дурацкое воспитание не в силах сместить. Но к этому хорошему центру тяжести у меня в известной мере нет больше соответствующего тела. А центр тяжести, которому нечего делать, становится свинцом и торчит в теле, как ружейная пуля. Но несовершенство это тоже не заслужено, оно возникло без моей вины. Потому я и не нахожу в себе ни капли раскаяния, сколько бы ни искал. Ибо раскаяние пошло бы мне на пользу, оно само в себе выплакивается; оно отодвигает боль в сторону и всякое дело завершает само, как поединок; мы остаемся на своих ногах благодаря тому, что оно нас облегчает.

Мое несовершенство, как я сказал, не врожденное, не заслуженное, и тем не менее я переношу его лучше, чем с большим напряжением фантазии и отборными вспомогательными средствами другие переносят куда меньшие несчастья, например, отвратительную жену, бедность, жалкие профессии, и при этом мое лицо отнюдь не черно от отчаяния, оно белое и красное.

Я не был бы таким, если бы мое воспитание проникло в меня так глубоко, как оно того хотело. Возможно, моя юность была для этого слишком коротка, в таком случае я еще и сейчас, в мои сороковые годы, всем сердцем славлю эту краткость. Только это и дало мне возможность сохранить силы, чтобы осознать потери своей юности, далее, чтобы перенести эти потери, далее, чтобы направить во все стороны упреки и, наконец, оставить часть сил для самого себя. Но все эти силы опять‑таки остаточная часть тех сил, какими я владел в детстве и которые отдали меня больше, чем других, во власть губителям юности, ибо доброму гоночному автомобилю достается больше пыли и ветра, и навстречу его колесам препятствия летят с такой стремительностью, что можно почти поверить, будто это любовь.

Отчетливее всего моя нынешняя сущность раскрывается в той силе, с какой упреки рвутся из меня. Бывали времена, когда во мне не было ничего, кроме подстегиваемых гневом упреков, так что при вполне благополучном физическом состоянии я вынужден был на улице держаться за чужих людей, ибо упреки во мне кидались из стороны в сторону, как вода в тазу, который слишком быстро несут.

Эти времена прошли. Упреки лежат во мне разбросанно, как чужие инструменты, взять и поднять которые у меня едва хватает мужества. При этом погибельность моего старого воспитания начинает все больше и больше заново влиять на меня, страсть к воспоминаниям – возможно, это общее свойство холостяков моего возраста – снова раскрывает мое сердце для тех людей, которых мои упреки должны побивать, и происшествие, подобное вчерашнему, прежде случавшееся столь же часто, как еда, теперь бывает так редко, что я это записываю.

Но, сверх того, я сам, тот, кто сейчас откладывает перо, чтобы открыть окно, возможно, я и есть наилучшее вспомогательное средство моих нападающих. Я недооцениваю себя, а это уже означает переоценку других, но я переоцениваю их и, помимо того и несмотря на это, я причиняю себе вред еще и напрямик. Когда меня захлестывает страсть к упрекам, я смотрю из окна. Никто не станет отрицать, что там сидят в своих лодках рыболовы, как школьники, которых вывели из школы к реке; ладно, их неподвижность зачастую непонятна, как неподвижность мух на оконном стекле. И по мосту идут, разумеется, трамваи, как всегда, с огрубленным шумом ветра и звонят, как испорченные часы, нет сомнения, что полицейский, черный снизу доверху, с желто светящейся медалью на груди, ни о чем другом не напоминает, кроме как об аде, и теперь, думая примерно то же, что и я, наблюдает за рыболовом, который внезапно – то ли он плачет, то ли у него видение, или дергается поплавок – наклоняется к борту лодки. Все это правильно, но для своего времени, теперь же правильны только упреки.

Они направлены против множества людей, это может прямо‑таки испугать, и не только я, но и всякий другой лучше уж станет глядеть из открытого окна на реку. Здесь родители и родственники, и то, что они вредили мне из любви ко мне, лишь увеличивает их вину, ведь как сильно они могли бы из любви ко мне помочь, затем дружественные семьи со злым взглядом, от сознания вины они тяжелеют и не хотят подняться в воспоминания, затем куча нянь, учитель и писатель и среди них одна совершенно определенная кухарка, затем в наказание переходящие друг в друга домашний врач, парикмахер, штурман, нищенка, продавец бумаги, парковый сторож, учитель плавания, затем чужие дамы из городского сада, по виду которых этого никак нельзя было бы сказать, уроженцы дачных мест как насмешка над неповинной природой и многие другие; их было бы еще больше, если бы я захотел и смог назвать их по имени, – короче, их так много, что надо следить, как бы не назвать кого‑нибудь дважды.

Я думаю часто и предоставляю мыслям идти своим ходом, не вмешиваясь, но всегда прихожу к одному и тому же выводу, что воспитание испортило меня больше, чем все люди, которых я знаю, и больше, чем я сам постигаю. Но говорить об этом я могу лишь время от времени, ибо если меня спрашивают: «В самом деле? Возможно ли это? Трудно поверить!» – я сразу же из нервного страха пытаюсь это преуменьшить.

Внешне я выгляжу как другие; у меня есть ноги, туловище и голова, брюки, пиджак, шляпа; меня заставляли как следует заниматься гимнастикой, и если я, несмотря на это, маловат ростом и слаб, то, значит, это было неизбежно. В остальном же я многим нравлюсь, даже молодым девушкам, а те, кому я не нравлюсь, находят меня все же сносным.

Рассказывают, и мы склонны этому верить, что мужчины в опасности нисколько не считаются даже с красивыми чужими женщинами; если эти женщины мешают им бежать из горящего театра, они отшвыривают их к стене, бодают головой, толкают руками, коленями, локтями. И тогда наши болтливые женщины молчат, их бесконечные речи обрываются точкой на глаголе, брови утрачивают покой, бедра и ляжки теряют дыхательный ритм движения, в полуоткрытый от страха рот втекает больше воздуха, чем обычно, и щеки кажутся немного вздутыми.

* * *

Санд: французы все – комедианты; но лишь самые слабые из них играют комедию.

Клакеры во французских театрах: повелители сидят в партере. Гагакают для ближних, роняют газеты для галерочников.

Колотушка извещает о начале

6 ноября. Вечер некой мадам Шеню, посвященный Мюссе. Привычка евреек чмокать, понимание французского посредством всяких подходцев и сложностей анекдота, пока перед самым заключительным словом, покоящимся на руинах этого анекдота, французский на наших глазах не потухает, – может быть, мы слишком сильно все время напрягались, люди же, понимающие французский, уходят, не дожидаясь конца, потому что они уже достаточно услышали, другие услышали еще далеко не достаточно, акустика зала, более благосклонная к кашлянью в ложах, чем к слову выступающего; ужин у Рашели, она читает Расина: «Федра» с Мюссе, книга лежит между ними на столе, на котором, кстати, лежит всякая всячина. Консул Клодель, блеск его глаз заливает широкое лицо и с лица отсвечивает, он все время хочет попрощаться, по отдельности ему это удается, но в целом нет, ибо когда он прощается с одним, рядом уже стоит другой, а к нему опять присоединяется тот, с кем прощались. Над подмостками для доклада – галерея для оркестра. Мешают всякие шумы. Кельнеры из вестибюля, гости в комнатах, рояль, отдаленный струнный оркестр, громкие стуки, наконец, ссора, локализация которой доставляет большие трудности и потому привлекает внимание. В одной ложе дама с бриллиантами в серьгах, их блеск почти беспрерывно меняется. У кассы молодые, одетые в черное люди из какого‑то французского кружка. Один из них приветствует с таким низким поклоном, что глаза его скользят по полу. При этом он широко улыбается. Но так он делает только перед девушками, мужчинам он сразу затем открыто смотрит в лицо со строго сомкнутым ртом, тем самым одновременно обозначая предыдущее приветствие как смешноватую, но обязательную церемонию.

7 ноября. Доклад Виглера о Геббеле. Сидит на сцене с декорациями современной комнаты, словно из какой‑нибудь двери выскочит его возлюбленная, чтобы начать наконец пьесу. Нет, он делает доклад. Голодание Геббеля. Сложное отношение к Элизе Ленсинг. В школе у него учительницей старая дева, она курит, сморкается, бьет, а послушных одаривает изюмом. Он всюду ездит (Гейдельберг, Мюнхен, Париж) без определенной цели. Сперва он служка у церковного смотрителя, спит под лестницей в одной кровати с кучером.

Юлиус Шнорр фон Карольсфельд по рисунку Ф. Оливье, он рисует на склоне; как красив и серьезен он здесь (высокая шляпа, как сплющенный клоунский колпак, с тугими, надвинутыми на лоб узкими полями, волнистые, длинные волосы, глаза направлены лишь на картину, спокойные руки, доска на коленях, одна нога чуть глубже скользнула на откос).

Но нет, это Оливье, нарисованный Шнорром.

15 ноября, 10 часов. Я не позволю себя утомить. Я впрыгну в свою новеллу, даже если это искромсает мне лицо.

16 ноября, 12 часов. Читаю Гёте «Ифигению в Тавриде». За исключением отдельных явно неудачных мест, там вызывает настоящее восхищение высушенный немецкий язык в устах чистого мальчика. Каждое слово стиха в момент чтения поднимается читающим ввысь, где оно и стоит в скудном, может быть, но пронизывающем свете.

27 ноября. Бернхард Келлерман читал вслух. «Кое-что неопубликованное из моих сочинений» – так он начал. По-видимому, милый человек; почти седые, торчком стоящие волосы, старательно, чисто выбрит, острый нос, желваки перекатываются, как волны, на скулах. Писатель он посредственный, хотя есть хорошо написанные куски (какой‑то мужчина выходит в коридор, кашляет и оглядывается, нет ли здесь кого‑нибудь); честный человек, он хочет прочитать то, что пообещал, но публика не дает, испугавшись первого рассказа о психиатрической лечебнице: из-за скуки, навеваемой манерой чтения, слушатели, несмотря на известную занимательность рассказа, все время поодиночке выходят с такой ретивостью, будто по соседству читают что‑то другое. Когда он, прочитав треть рассказа, остановился, чтобы выпить минеральной воды, ушло уже много народа. Он испугался. «Скоро конец», – просто соврал он. Когда он закончил, все встали, раздались аплодисменты, прозвучавшие так, словно все поднялись, а один остался сидеть и аплодировал для собственного удовольствия. Келлерман хотел читать дальше – еще один рассказ или даже несколько. Увидев, что все уходят, он только рот раскрыл. Наконец, по чьему‑то совету, он сказал: «Я хотел бы еще прочитать небольшую сказку, это займет всего пятнадцать минут. Сделаем пятиминутный перерыв». Кое-кто остался, и он прочитал сказку, вполне дававшую слушателям право бежать через зал чуть ли не по головам соседей к выходу.

15 декабря. Своим выводам из моего нынешнего, уже почти год длящегося состояния я просто не верю – для этого мое состояние слишком серьезно. Я даже не знаю, могу ли сказать, что это состояние не новое. Во всяком случае, я думаю: состояние это ново, подобные у меня бывали, но такое – еще никогда. Я словно из камня, я словно надгробный памятник себе, нет даже щелки для сомнения или веры, для любви или отвращения, для отваги или страха перед чем‑то определенным или вообще, – живет лишь шаткая надежда, бесплодная, как надписи на надгробиях. Почти ни одно слово, что я пишу, не сочетается с другим, я слышу, как согласные с металлическим лязгом трутся друг о друга, а гласные подпевают им, как негры на подмостках. Сомнения кольцом окружают каждое слово, я вижу их раньше, чем само слово, да что я говорю! – я вообще не вижу слова, я выдумываю его. Но это еще было бы не самым большим несчастьем, если бы я мог выдумывать слова, которые развеяли бы трупный запах, чтобы он не ударял снизу в нос мне и читателю.

Когда я сажусь за письменный стол, то чувствую себя не лучше человека, падающего и ломающего себе обе ноги в потоке транспорта на Place de 1’Орега. Все экипажи тихо, несмотря на производимый ими шум, устремляются со всех сторон во все стороны, но порядок, лучший, чем его мог бы навести полицейский, устанавливает боль этого человека, которая закрывает ему глаза и опустошает площадь и улицы, не поворачивая машин обратно. Полнота жизни причиняет ему боль, ибо он ведь тормозит движение, но и пустота не менее мучительна, ибо она отдает его во власть боли.

16 декабря. Я больше не брошу дневника. Я должен сохранить себя здесь, ибо только здесь это и удается мне.

Мне так хочется объяснить чувство счастья, которое время от времени, вот как раз сейчас, возникает во мне. Это нечто игристое, целиком наполняющее меня легкой приятной дрожью и внушающее мне способности, в отсутствии которых я с полной уверенностью могу убедиться в любой момент, хоть и сейчас.

Геббель хвалит «Дорожную тень» Юстинуса Кернера. «И такое произведение едва существует, никто его не знает».

«Дорога одиночества» В. Фреда. Как пишутся такие книги? Человек, достигший чего‑либо путного в малом, так натужно растягивает свой талант на большой роман, что становится тошно, даже если ты восхищаешься энергией, с какой человек насилует собственный талант.

Зачем это третирование второстепенных персонажей, о которых я читаю в романах, пьесах и т. д. Какое чувство близости я испытываю к ним! В «Бишофсбергских девах» (так это называется?) говорится о двух швеях, готовящих белье для невесты. Какова жизнь этих двух девушек? Где они живут? Что они натворили такого, что их не пускают в пьесу? Им лишь дозволено, буквально утопая в потоках ливня, снаружи прижать в последний раз лицо к окошку каюты Ноева ковчега, для того чтобы зрители в партере увидели на мгновение нечто смутное.

17 декабря. На настойчивый вопрос – неужели ничто не покоится? Зенон ответил: «Да, летящая стрела покоится».

Если бы французы по характеру своему были немцами, как бы тогда восхищались ими немцы!

* * *

То, что я так много отложил и повычеркивал – а это я сделал почти со всем, что вообще написал в этом году, – тоже очень мешает мне при писании. Ведь это целая гора, в пять раз больше того, что я вообще когда‑либо написал, и уже одной массой своей она прямо из-под пера притягивает к себе все, что я пишу.

18 декабря. Не будь несомненным то обстоятельство, что причина оттягивания момента распечатывания письма (предположительно даже столь незначительного содержания, как только что полученное) заключается лишь в слабости и трусости, заставляющих медлить с распечатанием письма так же, как медлишь открыть дверь комнаты, где кто‑то, может быть, уже нетерпеливо тебя дожидается, – тогда это можно было бы еще лучше объяснить основательностью. Если предположить, что я человек основательный, тогда я должен пытаться растягивать все, что касается письма, то есть медленно его открывать, медленно и многажды прочитывать, долго размышлять, подготавливать несколько вариантов ответа, прежде чем переписать его набело, и, наконец, еще помедлить с отправкой. Все это в моей власти, вот только избежать внезапности получения письма нельзя. Но и это я замедляю искусственным образом, долго не открываю письмо, оно лежит предо мною на столе, все время предлагая себя, я все время получаю его, однако не беру в руки.

Эстет

Вечер, половина двенадцатого. То, что я, пока не освобожусь от канцелярии, попросту потерян, это мне яснее ясного, речь только о том, чтобы как можно дольше держать голову кверху, дабы не утонуть. Насколько это будет трудно, сколько сил это из меня вытянет, видно уже по тому, что сегодня я не выдержал своего нового расписания – с 8 до 11 вечера сидеть за письменным столом, и что сейчас я даже не считаю это таким уж большим несчастьем, и что я торопливо записал лишь эти несколько строк прежде, чем лечь в постель.

19 декабря. Начал ходить на службу. После обеда был у Макса.

Почитал немного дневники Гёте. Время уже излило покой на эту жизнь, дневники озаряют ее светом. Ясность всех событий делает их таинственными, так же как парковая ограда при созерцании больших лужаек успокаивает глаз и вместе с тем вселяет в нас преувеличенное почтение.

Только что пришла к нам впервые моя замужняя сестра.

20 декабря. Чем оправдаю я вчерашнее замечание о Гёте (которое почти столь же неверно, как и отмеченное записью чувство, ибо подлинное было развеяно приходом сестры)? Ничем. Чем оправдаю я то, что сегодня еще ничего не написал? Ничем. Тем более что мое состояние не наихудшее. У меня в ушах все время звучит призыв: «Приди ж, незримый суд!»

Для того, чтобы мне наконец дали покой эти фальшивые места, ни за что не желающие убираться из истории, я два из них перепишу: «Его вдохи были громкими, как вздохи по поводу сна, в котором несчастье легче перенести, чем в нашем мире, так что простые вдохи уже сами по себе вздохи».

Теперь я окидываю это взглядом с такой же легкостью, с какой окидывают взглядом головоломку, говоря: «Какое это имеет значение, если я не могу загнать шарики в их лунки, ведь все принадлежит мне, стакан, доска, шарики и что еще тут есть; все это искусство я попросту могу сунуть в карман».

21 декабря. Достопримечательности из «Подвигов Великого Александра» Михаила Кузмина: «Ребенок, верхняя половина которого была мертвою, нижняя же – со всеми признаками жизни… младенческий труп с шевелящимися красными ножками». «Нечистых царей, Гогу и Магогу, питавшихся червяками и мухами, загнал в рассевшиеся скалы и до скончания мира запечатал Соломоновою печатью». «Каменные потоки, что вместо воды стремят с грохотом камни, песчаные ручьи, три дня текущие к югу, три дня – на север». «Мужеподобные женщины, с выжженными правыми грудями, короткими волосами, в мужской обуви». «Крокодилы, мочою сжигающие дерево».

Был у Баума, слушал прекрасные вещи. Я слаб, как прежде и всегда. Такое ощущение, будто меня связали, и одновременно другое ощущение, будто, если бы развязали меня, было бы еще хуже.

22 декабря. Сегодня я не решаюсь даже делать себе упреки. Прозвучи они в этот пустой день, они имели бы отвратительное эхо.

24 декабря. Я сейчас внимательнее осмотрел свой письменный стол и понял, что за ним ничего хорошего не сделать. На нем столько всего лежит и создает беспорядок без какой‑либо размеренности и хоть какой‑то совместимости неупорядоченных вещей, а она‑то обычно и делает всякий беспорядок выносимым. Какой бы ни был беспорядок на зеленом сукне, он может быть и в партере старых театров. Но когда из стоячих мест

25 декабря. Из открытого ящика под приставкой к столу вылезают брошюры, старые газеты, каталоги, видовые открытки, письма, частью разорванные, частью открытые, вылезают в форме наружной лестницы – этот непристойный вид портит все. Отдельные относительно большие вещи партера выступают с наивозможной активностью, словно в театре разрешено, чтобы в зрительном зале торговец приводил в порядок свои бухгалтерские книги, плотник плотничал, офицер размахивал саблей, духовник обращался к сердцам, ученый – к разуму, политик – к гражданскому чувству, чтобы влюбленные не сдерживали себя и т. д. Это только на моем письменном столе стоит наготове зеркало для бритья, щетиной вниз лежит одежная щетка, тут же портмоне открыто на тот случай, если придется платить, из связки ключей торчит ключ, готовый приступить к делу, а галстук частично еще обвивает снятый воротничок. Расположенный выше, по бокам зажатый запертыми маленькими выдвижными ящиками, открытый ящик приставки представляет собой не что иное, как чулан, как если бы низкий балкон зрительного зала, по сути, самое видное место театра, был резервирован для вульгарнейших людей, для старых прожигателей жизни, у которых внутренняя грязь постепенно выступает наружу, для грубых парней, болтающих ногами через перила балкона. Семьи с таким количеством детей, что на них бросаешь лишь беглый взгляд, не в силах их сосчитать, разводят здесь всю грязь бедных детских комнатушек (уже в самый партер протекает), в темном заднике сидят неизлечимые больные, их, к счастью, видно только тогда, когда туда падает свет, и т. д. В этом ящике лежат старые бумаги, которые я давно бы выбросил, имей я корзину для бумаг, карандаши с обломанными остриями, пустая спичечная коробка, пресс-папье из Карлсбада, линейка, ухабистость ребра которой была бы слишком опасна для сельской дороги, множество запонок, тупые лезвия (для них нет места на всем свете), зажимы для галстука и еще одно тяжелое металлическое пресс-папье. В ящике повыше —

Убого, убого, и то это еще слабо сказано. Сейчас полночь, но так как я очень хорошо выспался, то это лишь постольку может служить извинением, поскольку днем я бы вообще ничего не написал. Зажженная лампа, тишина квартиры, тень за окном, последние мгновения бодрствования – они дают мне право писать, будь то даже самое убогое. И я поспешно использую это право. Вот я какой.

26 декабря. Два с половиной дня – правда, не полностью – я был один, и вот я уже если и не преобразован, то на пути к тому. Одиночество имеет надо мною никогда не пасующую силу. Мое нутро расслабляется (пока только поверхностно) и готово раскрыться. Во мне начинает устанавливаться маленький порядок, а в этом‑то я больше всего и нуждаюсь, ибо при небольших способностях нет ничего хуже, чем беспорядок.

27 декабря. У меня нет больше сил написать хоть одну фразу. Да если бы речь шла о словах, если б можно было, прибавив одно слово, отвернуться в спокойном сознании, что это слово целиком наполнено тобою.

Часть послеобеденного времени проспал; когда бодрствовал, я лежал на диване, вспоминал некоторые любовные переживания юношеской поры, с досадой задержался на одной упущенной возможности (я лежал тогда слегка простуженный в постели, и гувернантка читала мне «Крейцерову сонату», наслаждаясь при этом моей возбужденностью), представил себе свой вегетарианский ужин, был доволен своим пищеварением и испытывал опасения, хватит ли света моих глаз на всю мою жизнь.

28 декабря. Когда я несколько часов веду себя по-человечески, как сегодня с Максом и позже у Баума, то перед сном уже исполнен высокомерия.

1911

4 января. «Вера и родина» Шёнгерра.

У посетителей галереи подо мной пальцы мокрые от вытирания глаз.

7 января. Сестра Макса так влюблена в своего жениха, что пытается с каждым посетителем поговорить по отдельности, ибо с каждым отдельно можно лучше выговориться о своей любви и повториться.

Словно волшебные силы – ибо ни внешние, ни внутренние обстоятельства, в настоящее время куда более благоприятные, нежели год тому назад, не мешали мне – удерживали меня в течение целого свободного дня (сегодня воскресенье) от того, чтобы писать.

Мне утешительно открылись некоторые новые знания о несчастном создании, каким я являюсь.

12 января. В эти дни я многого не записал о себе, отчасти из лени (я теперь много и крепко сплю днем, во время сна я приобретаю больший вес), отчасти также из страха выдать свои познания о себе. Этот страх оправдан, ведь самопознание лишь тогда заслуживает быть зафиксированным в записи, когда оно может осуществиться с максимальной полнотой, с пониманием всех, вплоть до второстепенных, последствий, а также с полнейшей правдивостью. Если же оно осуществляется не так, – а я, во всяком случае, так не умею, – тогда записанное по собственному усмотрению, приобретя могущество именно благодаря фиксации, выдает вскользь почувствованное за истинное чувство и ты лишь запоздало осознаешь всю бесполезность записанного.

Несколько дней тому назад – Леони Фриппон, кабаретистка из «Города Вены». Прическа – перехваченная лентой куча локонов. Скверный корсаж, очень поношенное платье, но очень красива в своих трагических движениях, напряженные веки, выразительные движения длинных ног, умелое вытягивание рук вдоль тела, роль несгибаемой шеи в двусмысленных позах. Песня: коллекция пуговиц в Лувре.

Шиллер, нарисованный Шадовым в 1804 г. в Берлине, где его пышно чествовали. Крепче, чем за этот нос, лицо не ухватить. Нос несколько оттянут книзу вследствие привычки во время работы теребить его. Дружелюбный, с немного впалыми щеками человек, бритое лицо делает его похожим на старика.

14 января. Роман «Супруги» Берадта. Плохой язык. Все время внезапно зачем‑то появляется автор, например: все были веселы, но присутствовал один, который не был весел. Или: и вот пришел некий господин Штерн (которого мы уже знаем до мозга его романных костей). Подобное есть и у Гамсуна, но там это столь же естественно, как сучки на дереве, здесь же это капают на действие, как модное лекарство на сахар. Внимание беспричинно приковывается к каким‑то странным оборотам. Например: он трудился над ее волосами, трудился и снова трудился. Отдельные лица, хотя и не освещены новым светом, видны хорошо, настолько хорошо, что местами даже недостатки не мешают. Второстепенные персонажи большей частью безнадежны.

17 января. Макс читал мне первый акт «Прощания с юностью». Как я могу такой, каков я сегодня, осилить это; целый год мне пришлось искать, прежде чем я нашел в себе подлинное чувство, и вот теперь, в кафе, поздним вечером, мучимый наплывами плохого, несмотря ни на что, пищеварения, должен сколь‑нибудь соответственно восседать в своем кресле, внимая такому большому произведению.

19 января. Так как я, кажется, вконец измотан – в последний год я был бодр не больше пяти минут, мне предстоит каждый день желать исчезнуть с лица земли или, хотя и это не дало бы мне ни малейшей надежды, начать все сначала малым ребенком. Внешне мне будет легче, чем тогда. Ибо в те времена я лишь смутно стремился к изображению, которое было бы каждым словом связано с моей жизнью, которое я мог бы прижимать к груди и которое сорвало бы меня с места. С какими муками (правда, ни в какое сравнение не идущими с нынешними) я начинал! Каким холодом целыми днями преследовало меня написанное! Но так велика была опасность и так ничтожны были даваемые ею передышки, что я совсем не чувствовал этого холода, что, конечно, в целом не очень‑то уменьшало мое несчастье.

Однажды я задумал роман, в котором два брата враждовали друг с другом, один из них уехал в Америку, между тем как другой остался в тюрьме в Европе. Я только время от времени записывал строчку-другую, потому что сразу же уставал. Вот так однажды в воскресенье, когда мы были в гостях у дедушки с бабушкой и наелись особенно мягкого хлеба с маслом, которым там всегда угощали, я начал писать что‑то про ту тюрьму. Вполне возможно, что я занялся этим главным образом из тщеславия и шуршанием бумаги по скатерти, постукиванием карандаша, рассеянным рассматриванием круга под лампой хотел возбудить в ком‑нибудь желание взять у меня написанное, прочесть его и восхититься мною. В нескольких строчках был описан преимущественно коридор тюрьмы, главным образом тишина и холод; было сказано и сочувственное слово об оставшемся брате, ибо это был хороший брат. Возможно, меня охватило ощущение невыразительности описания, но с того дня я никогда больше не обращал особого внимания на такие ощущения, когда сидел за круглым столом в знакомой комнате среди родственников, к которым привык (моя робость была столь велика, что среди привычного я уже бывал наполовину счастлив), ни на минуту не забывая, что я молод и нынешний покой не про меня – мне предначертано великое. Дядя, любивший поиздеваться, наконец взял у меня листок, который я слабо попытался удержать, бросил на него беглый взгляд и вернул обратно, даже не посмеявшись; он сказал остальным, которые следили за ним глазами: «Обычная чепуха», мне же не сказал ни слова. Я, правда, остался на месте, по-прежнему склонившись над своим, стало быть, никчемным листком, но из общества я был изгнан одним пинком, дядин приговор отозвался в моей душе уже почти во всем действительном значении, в самом чувстве семьи мне раскрылся весь холод нашего мира, я должен согреть его пламенем, на поиски которого я еще только собирался отправиться.

19 февраля. Когда я сегодня хотел подняться с постели, я свалился как подкошенный. Причина этого очень проста: я крайне переутомился. Не из-за службы, а из-за другой моей работы. Служба неповинно участвует в этом лишь постольку, поскольку я, не будь надобности ходить туда, мог бы спокойно жить для своей работы и не тратить там ежедневно эти шесть часов, которые особенно мучительны для меня в пятницу и субботу, потому что я полон моими писаниями, – так мучительны, что Вы себе представить не можете. В конечном счете – я знаю – это пустая болтовня, виноват только я, служба предъявляет ко мне лишь самые простые и справедливые требования. Но для меня это страшная двойная жизнь, исход из которой, вероятно, один – безумие. Я пишу это при ясном свете утра и наверняка не стал бы писать, не будь это настолько правдой и не будь столь сильна моя сыновья любовь к Вам.

Впрочем, завтра, наверное, уже опять все будет в порядке, и я приду на службу, где первыми услышу слова о том, что Вы хотите избавить от меня Ваш отдел.

Особенность моего вдохновения, охваченный которым я сейчас, в два часа ночи, – счастливейший и несчастнейший, – иду спать (может быть, оно, если я только смогу вынести мысль об этом, сохранится, ибо оно сильнее, чем когда‑либо прежде), заключается в том, что я умею все, а не только нечто определенное. Когда я, не выбирая, пишу какую‑нибудь фразу, например: «Он выглянул в окно», то она уже совершенна.

20 февраля. Мелла Марс в кабаре «Люцерна». Остроумная трагедийная актриса, которая выступает в некоторой степени не на той сцене так, как трагедийные актрисы порой держатся за сценой. У нее усталое, плоское, пустое старое лицо, что у всех известных актеров является как бы разбегом. Говорит она очень резко, таковы и ее движения, начиная с согнутого большого пальца, который словно состоит из сухожилий вместо костей. Особая игровая способность ее носа подчеркивается переменным светом и углублениями играющих вокруг него мышц. Несмотря на постоянную молниеносность ее движений и слов, внимание она заостряет мягко.

Небольшие города тоже имеют небольшие окрестности для гуляющих.

Молодые, аккуратные, хорошо одетые юноши рядом со мной в галерее напоминают мне юность и потому производят отталкивающее впечатление.

Письма молодого Клейста, двадцатидвухлетнего. Отказался от военной карьеры. Дома спрашивают: ради какой же доходной профессии? – только о такой и могла быть речь. У тебя есть выбор – юриспруденция или камеральные науки. Но есть ли у тебя связи при дворе? «Вначале я несколько смущенно ответил отрицательно, но потом с тем большей гордостью заявил, что если бы у меня и были связи, я, по моим нынешним понятиям, стыдился бы рассчитывать на них. Усмехнулись; я почувствовал, что ответил опрометчиво. Следует остерегаться произносить вслух такие истины».

21 февраля. Я живу здесь так, словно уверен, что буду жить второй раз; ну, например, как после неудачной поездки в Париж я утешал себя тем, что постараюсь вскоре снова побывать там. Передо мной – резко разделенные участки света и тени на тротуаре.

Какое‑то мгновение я чувствовал себя бронированным.

Как мне чужды, например, мышцы руки.

Марк Генри – Дельвар. Порожденное пустым залом трагическое чувство у зрителя благотворно влияет на серьезные песни, веселым же мешает. – Генри конферирует, тем временем Дельвар за прозрачным, чего она не знает, занавесом приводит в порядок свои волосы. – При плохо посещаемых представлениях Вецлер, организатор, носит свою ассирийскую бороду, обычно совершенно черную, с проседью. – Хорошо поддаться такому темпераменту, это действует двадцать четыре часа, нет, не так долго. – Много одежды, бретонские костюмы, самая нижняя из нижних юбок – самая длинная, так что все это богатство можно издали посчитать. – Сперва Дельвар аккомпанирует, потому что хотят сэкономить на аккомпаниаторе, в зеленом платье с глубоким вырезом и мерзнет. – Парижские уличные выкрики. Разносчики газет резвятся. – Кто‑то со мною заговаривает, но, прежде чем я перевожу дух, со мной уже прощаются. – Дельвар смешна, у нее улыбка старых дев, старая дева немецкого кабаре с красной шалью, которую она достает из-за занавеса – она делает революцию, стихи Даутендейя она читает тем же жестким несгибаемым голосом. Она была мила только вначале, когда сидела за роялем. – При песне «à Batginolles» [1] я почувствовал в горле Париж. Batginolles должен быть похож на пенсионера, равно как его апаши. Бруан сочинил для каждого квартала свою песню.

26 марта. Теософские доклады д-ра Рудольфа Штайнера из Берлина. Риторический прием: обстоятельно излагает возражения противников, слушатель поражен, сколь сильны эти противники, слушатель встревожен, он полностью погружается в эти возражения, словно вокруг ничего более не существует, слушатель считает уже, что опровергнуть их вообще невозможно, и он более чем удовлетворен даже самым беглым изложением возможной защиты. Кстати, такой риторический эффект соответствует предписанию погрузить слушателей в благоговейное настроение. Долго рассматривается вытянутая вперед ладонь. Заключительная точка не ставится. Обычно каждая фраза, произносимая оратором, начинается с прописных букв, по мере продолжения она изо всех сил наклоняется к слушателю и в конце своем с заключительной точкой возвращается к оратору. Когда же заключительной точки нет, ничем не сдерживаемая фраза дышит слушателю прямо в лицо.

Доклад Лооса и Крауса.

Как только в какой‑нибудь западноевропейской повести делается попытка охватить хоть некоторые группы евреев, мы сейчас уже почти по привычке сразу начинаем под или над изображенным искать и находить также решения еврейского вопроса. Но в «Еврейках» не дано такого решения, оно даже не предполагается, ибо как раз те персонажи, которые занимаются подобными вопросами, стоят в романе далеко от центра, там, где события разворачиваются быстрее, и, хотя мы еще можем за ними наблюдать, нам уже не представляется случая спокойно получить сведения об их стремлениях. Недолго рассуждая, мы находим в этом недостаток романа и чувствуем себя тем более вправе дать такую оценку, что теперь, когда существует сионизм, возможности решения еврейской проблемы разработаны так ясно, что в конце концов писателю нужно сделать лишь несколько шагов, чтобы найти подходящие для своего повествования решения.

Но данный недостаток вытекает еще из другого недостатка. В «Еврейках» нет нееврейских персонажей, уважаемых антагонистов, которые в других произведениях выманивают еврейское на свет Божий, так что оно возникает перед ними, вызывая изумление, сомнение, зависть, страх и наконец, наконец‑то обретает уверенность в себе, во всяком случае, оно в противопоставлении с ними может подняться во весь свой рост. Именно этого мы желаем, другого растворения еврейских масс мы не признаем. На это чувство мы ссылаемся не только в данном случае, по меньшей мере в одном направлении оно всеобще. Так, на пешеходной дороге в Италии нас необыкновенно радует мелькание ящериц перед нашими ногами, мы все время хотим наклониться к ним, но когда мы видим их у торговца, сотнями кишащими в больших банках, в каких обычно маринуют огурцы, то мы не знаем, куда деваться.

Оба недостатка объединяются в третий. «Еврейки» могут обходиться без того находящегося на переднем плане юноши, который обычно в повествовании привлекает к себе лучших и ведет их в прекрасном радиальном направлении к границам еврейского круга. Именно с тем, что роман может обходиться без этого юноши, мы не хотим согласиться, здесь мы ошибку больше чувствуем, нежели видим.

28 марта. Художник Поллак-Карлин, его жена, два широких больших передних зуба заостряют большое, в общем‑то плоское лицо, госпожа надворная советница Биттнер, мать композитора, крепкий костяк которой от старости так выпирает, что она похожа на мужчину, по крайней мере когда сидит.

Отсутствующие ученики требуют столько внимания от д-ра Штайнера. Во время его выступления вокруг него так и теснятся покойники. Жажда знаний? Разве их, собственно, это интересует? Видимо, да. Спит два часа. С тех пор как однажды во время его выступления выключили электрический свет, он всегда носит с собой свечу. Он был очень близок к Христу. Он поставил в Мюнхене свою пьесу (ты можешь изучать ее целый год и все равно не поймешь), сам нарисовал костюмы, написал музыку. Он был наставником некоего химика. Симону Леви, торговцу мылом в Париже, Quai Moncey, он дал превосходные деловые советы. Тот перевел его произведения на французский язык. Поэтому надворная советница занесла в свою записную книжку: «Как достичь познания высших миров? У С. Леви в Париже».

В Венской ложе есть теософ, шестидесяти пяти лет, необычайно толстый, прежде забубенный пьяница, который постоянно верит и постоянно впадает в сомнения. Говорят, было очень забавно, когда однажды на конгрессе в Будапеште во время ужина на Блоксберге в лунную ночь неожиданно пришел д-р Штайнер и он со страху спрятался со своей кружкой за пивной бочкой (хотя д-р Штайнер не рассердился бы).

Возможно, он и не самый великий современный исследователь духа, но лишь на нем возлежит долг объединить теософию с наукой. Поэтому он и знает все. Однажды в его родном селе появился ботаник, большой знаток оккультных наук. Он и просветил его. То, что я посещу д-ра Штайнера, дама истолковала мне как проявление памяти предков. Врач этой дамы, когда у нее обнаружились симптомы инфлюэнцы, спросил у д-ра Штайнера о лекарстве, прописал это лекарство даме и сразу же вылечил ее. Одна француженка попрощалась с ним, сказав: «Au revoir». Он потряс за ее спиной рукой. Через два месяца она умерла. Еще один подобный случай в Мюнхене. Мюнхенский врач лечит красками, которые назначал д-р Штайнер. Он посылал также больных в пинакотеку с предписанием стоять, сосредоточившись, перед определенной картиной, в течение получаса или больше.

Гибель Атлантиды, гибель Лемурии, и теперь еще – гибель от эгоизма. Мы живем в решающее время. Опыт д-ра Штайнера удастся, если только духи зла не одержат верх. Он питается двумя литрами миндального молока и фруктами, растущими на возвышенностях. Со своими отсутствующими учениками он обращается посредством мысленных образов, которые он им направляет. Создав эти образы, он больше не занимается ими, но они быстро стираются, и он должен их снова создавать.

Госпожа Фанта: «У меня плохая память».

Д-р Шт.: «Не ешьте яиц».

Мое посещение д-ра Штайнера.

Одна женщина уже ожидает (на третьем этаже гостиницы «Виктория» на Юнгманштрассе), но настоятельно просит меня пройти раньше ее. Мы ждем. Приходит секретарша и обнадеживает нас. Я вижу его в конце коридора. Нешироко раскинув руки, он приближается к нам. Женщина говорит, что я пришел первым. И вот я иду позади него, он ведет меня в свою комнату. На его черном сюртуке, который во время вечерних выступлений кажется навощенным (так он блестит своей чистой чернотой), теперь, при дневном свете (сейчас три часа пополудни), видна пыль, особенно на спине и плечах, и даже пятна.

В его комнате я пытаюсь выказать робость, испытывать которую не могу, тем, что нахожу самое неподходящее место для своей шляпы, кладу ее на маленькую деревянную подставку для шнуровки ботинок. Стол посредине, я сижу лицом к окну, он – с левой стороны стола. На столе бумаги с несколькими рисунками, напоминающими рисунки на докладах об оккультной физиологии. Номер «Анналов натурфилософии» лежит поверх небольшой стопки книг, кажется, кругом валяются еще книги. Но осматриваться нельзя, так как он все время старается заворожить посетителя своим взглядом. Когда же он не делает этого, нужно быть начеку, пока взгляд его снова не обратится на вас. Он начинает несколькими непринужденными фразами: «Вы ведь доктор Кафка? Давно ли Вы занимаетесь теософией?»

Но я произношу свою заготовленную речь:

«Я ощущаю, что большая часть моего существа тяготеет к теософии, но вместе с тем я испытываю перед нею сильнейший страх. Я боюсь, что она породит новое смятение, которое было бы для меня очень опасным, ибо мое нынешнее несчастье как раз и проистекает из смятения. Смятение это вызвано вот чем: мое счастье, мои способности и всякая возможность приносить какую‑то пользу с давних пор связаны с литературой. И здесь я переживал состояния (не часто), очень близкие, по моему мнению, к описанным Вами, господин доктор, состояниям ясновидения, я всецело жил при этом всякой фантазией и всякую фантазию воплощал и чувствовал себя не только на пределе своих сил, но и на пределе человеческих сил вообще. Но покоя, который, по-видимому, приносит ясновидящему вдохновение, в этих состояниях почти не было. Я заключаю это по тому, что лучшие из моих работ написаны не в подобных состояниях. Но литературе я не могу отдаться полностью, как это было бы необходимо, – не могу по разным причинам. Помимо моих семейных обстоятельств, я не мог бы существовать литературным трудом уже хотя бы потому, что долго работаю над своими вещами; кроме того, мое здоровье и моя натура не позволяют мне жить, полагаясь на – в лучшем случае – неопределенные заработки. Поэтому я стал чиновником в обществе социального страхования. Но эти две профессии никак не могут ужиться друг с другом и допустить, чтобы я был счастлив сразу с обеими. Малейшее счастье, доставляемое одной из них, оборачивается большим несчастьем в другой. Если я вечером написал что‑то хорошее, я на следующий день на службе весь горю и ничего не могу делать. Эти метания из стороны в сторону становятся все более мучительными. На службе я внешне выполняю свои обязанности, но внутренние обязанности я не выполняю, а каждая невыполненная внутренняя обязанность превращается в несчастье, и оно потом уже не покидает меня. И вот к этим двум стремлениям, которых мне никогда не примирить, мне теперь прибавить еще третье – теософию? Не будет ли она мешать двум другим, и не будут ли ей самой мешать эти другие? Смогу ли я, человек, столь несчастный уже и сейчас, довести всю троицу до конца? Я пришел, господин доктор, спросить Вас об этом, ибо чувствую, что, если Вы считаете меня способным, я действительно смогу принять все на себя».

Он слушал в высшей степени внимательно, по-видимому, совершенно не наблюдая за мною, полностью поглощенный моими словами. Время от времени кивал, что он, вероятно, считал вспомогательным средством для большей сосредоточенности. Вначале ему мешал небольшой насморк, у него текло из носа, он беспрерывно возился с носовым платком, усиленно работая пальцем в глубине каждой ноздри.

27 мая. Сегодня у тебя день рождения, но я даже не посылаю тебе обычной книги, ибо это было бы видимостью; в сущности, я ведь даже не в состоянии подарить тебе книгу. Только потому, что мне так необходимо сегодня хоть мгновение, будь то с помощью этой открытки, быть вблизи тебя, я пишу, и начал с жалобы я лишь затем, чтобы сразу быть узнанным.

15 августа. Прошедшее время, когда я не написал ни слова, для меня потому было так важно, что в школе плавания в Праге, в Королевском дворце и Черношицах я перестал стыдиться своего тела. Как поздно я наверстываю теперь, в двадцать восемь лет, свое воспитание, при забеге это назвали бы запоздалым стартом. И вред такого несчастья заключается, возможно, не в том, что не одерживаешь победы; последнее – лишь видимое, ясное здоровое зерно того в дальнейшем расплывающегося, становящегося безграничным несчастья, которое человека, намеревающегося обежать круг, загоняет внутрь этого круга. Впрочем, в это отчасти и счастливое время я заметил в себе также и многое другое и попытаюсь в ближайшие дни записать это.

20 августа. Мной владеет несчастная вера, что у меня нет времени даже для малейшей хорошей работы, ибо у меня действительно нет времени для сочинительства; для того, чтобы расшириться во все стороны света, как мне необходимо. А потом я снова начинаю верить, что мое путешествие удастся, что я стану восприимчивее, если расслаблюсь посредством писания, и потому делаю новую попытку.

Читал о Диккенсе. Это так трудно, да и может ли сторонний человек понять, что какую‑нибудь историю переживаешь с самого ее начала, от отдаленнейшего пункта до встречи с наезжающим локомотивом из стали, угля и пара? Но и в этот момент ты не покидаешь ее, а хочешь и находишь время, чтобы она гнала тебя дальше, то есть она гонит тебя, и ты по собственному порыву мчишься впереди нее туда, куда она толкает тебя и куда ты сам влечешь ее.

* * *

Я не могу понять и даже не могу поверить в это. Я лишь временами живу в маленьком слове, в его ударении я, например, на мгновение теряю свою ни на что не пригодную голову («удар» сверху). Первая и последняя буквы – начало и конец моего чувства пойманной рыбы.

24 августа. Вместе со знакомыми сижу на открытом воздухе за столом кафе, за соседним столом женщина, она только что пришла, тяжело дышит под большими грудями и с разгоряченным, загорело блестящим лицом усаживается. Она откидывает голову назад, открывая сильный волосяной налет, она закатывает глаза кверху почти так, как, вероятно, иногда смотрит на мужа, который рядом с нею читает иллюстрированный журнал. Если бы можно было втолковать ему, что рядом с женой в кафе можно читать в крайнем случае газету. Но никоим образом не журнал. В какой‑то момент она вспоминает о своей полноте и слегка отодвигается от стола.

26 августа. Завтра я должен ехать в Италию. Сейчас, вечером, отец не может заснуть от возбуждения, так как он полностью занят заботами о магазине и разбуженной ими болезнью. Мокрое полотенце на сердце, тошнота, удушье, вздыхает, расхаживая туда-сюда. Мать в своем страхе находит новое утешение. Он ведь всегда был так энергичен, он все преодолевал, и теперь… Я говорю, что беды с магазином могут продлиться всего каких‑нибудь четверть года, а потом все должно уладиться. Он, вздыхая и качая головой, все ходит взад-вперед. Ясно, что мы, на его взгляд, не можем снять или хотя бы облегчить его заботы, но даже и на наш взгляд, даже в лучших наших желаниях заложено что‑то от столь печального убеждения, что он сам должен заботиться о своей семье. Позже я думал: он лежит у матери, пусть он прижмется к ней, близкая родная плоть должна успокоить. Своим частым зеванием и своим, кстати, неаппетитным, ковырянием в носу отец вызывает небольшое, едва осознаваемое успокоение по поводу его состояния, чего он, когда здоров, вообще‑то не делает. Оттла мне это подтвердила. Бедная мать хочет завтра пойти просить домовладельца.

* * *

Это стало уже традицией четырех друзей – Роберта, Самуэля, Макса и Франца – каждое лето или осенью использовать свой небольшой отпуск для совместного путешествия. В остальное время года их дружба большей частью состояла в том, что раз в неделю они вечером все четверо охотно собирались вместе, чаще всего у Самуэля, у которого, как самого состоятельного, была большая комната, рассказывали друг другу разные истории и умеренно пили пиво. Когда они около полуночи расходились, их рассказы никогда не были исчерпаны, поскольку Роберт был секретарем некоего объединения, Самуэль – служащим в коммерческом бюро, Макс – государственным чиновником, Франц – чиновником банковского предприятия, так что почти все, с чем каждый из них столкнулся в течение недели в своей профессии, с которой остальные трое были незнакомы и о которой следовало не только быстро поведать, но и дать обстоятельные объяснения, без чего она была попросту непонятна, было для них новым. Различность этих профессий заставляла каждого то и дело растолковывать остальным суть своей профессии, ибо, поскольку они были всего лишь слабыми людьми, толкования эти воспринимались ими поверхностно, но именно потому, да еще и потому, что они были добрыми друзьями, они то и дело их требовали.

К любовным историям, напротив, обращались редко, ибо если Самуэль и имел вкус к ним, то он не решился бы требовать, чтобы разговор определялся его интересами, хотя старая дева, приносившая им пиво, представлялась ему порой хорошим поводом. Но в эти вечера они так много смеялись, что Макс однажды по дороге домой сказал: этот вечный смех, в сущности, огорчителен, так как за ним забываешь о серьезных вещах, с которыми каждому ведь приходится так часто сталкиваться. Когда смеешься, думаешь, что для серьезного есть еще много времени. Но это неверно, ибо серьезное предъявляет, конечно, более высокие требования человеку, и ясно ведь, что в обществе друзей человек скорее способен отвечать более высоким требованиям, нежели в одиночку. Смеяться надо на службе, потому что большего там не сделаешь. Это мнение было направлено против Роберта, он много работал в своем старом, благодаря ему молодевшем, художественном объединении и умел примечать комические вещи, которыми развлекал своих друзей.

Как только он начинал, друзья покидали свои места, окружали его или садились на стол и смеялись, в особенности Макс и Франц, так самозабвенно, что Самуэль переносил все стаканы на стоявший в стороне столик. Когда уставали от рассказов, Макс с обновленными силами садился за рояль и играл, Роберт и Самуэль усаживались возле него на скамеечке, Франц же, ничего не смысливший в музыке, один за столом рассматривал коллекцию видовых открыток Самуэля или читал газету. Когда вечера становились теплее и можно было держать окно открытым, все четверо вставали у окна и, положив руки на спину друг друга, смотрели на улицу, слабое движение на которой не нарушало их беседы. Время от времени кто‑нибудь подходил к столу глотнуть пива, кто‑то показывал на локоны двух девушек, сидевших внизу перед своим винным погребком, или на неожиданно появившуюся луну, пока Франц не говорил, что стало прохладно и надо закрыть окно.

Летом они иной раз встречались в общественном саду, садились за стол подальше, где темнее, время от времени поднимали стаканы и, сдвинув головы, за разговором едва замечали доносившиеся издали звуки духового оркестра. Потом ровным шагом, рука в руке они шли через парк домой. Двое по краям вертели тросточки или ударяли ими по кустам, Роберт предлагал петь, но пел потом один за всех четверых, второй посредине чувствовал себя в особенной безопасности.

В один из таких вечеров Франц, притянув двоих своих соседей поближе к себе, сказал, как хорошо быть вместе, он не понимает, почему они собираются только раз в неделю, ведь легко можно устроить так, чтобы встречаться если не чаще, то по крайней мере дважды в неделю. Все согласились, даже четвертый, который с краю плохо слышал тихий голос Франца. Такое удовольствие наверняка стоит тех небольших усилий, которые время от времени от кого‑нибудь потребуются. Францу казалось, будто штрафом за то, что он говорит за всех, явился его глухой голос. Но он не отступал. И если кто‑нибудь однажды действительно не сможет прийти, то это будет во вред лишь ему и в следующий раз он сможет утешиться, но разве остальные должны из-за этого отказаться друг от друга, разве трое недостаточны друг для друга, а если придется – то и двое? «Конечно, конечно», – сказали все. Шедший с краю Самуэль отделился и пошел чуть впереди троих, потому что так было удобнее. Но это ему не понравилось, и он снова примкнул к остальным.

Роберт предложил:

– Мы будем собираться раз в неделю и учить итальянский. Мы же решили учить итальянский, ведь в прошлом году в той маленькой части Италии, где мы были, мы видели, что нашего итальянского хватает лишь на то, чтобы справиться о дороге, – помните, когда мы заблудились между оградами виноградников в Шампани. И прохожему надо было сильно напрячься, чтобы нас понять. Значит, нам нужно учиться, если мы в этом году снова хотим поехать в Италию. Тут уже ничего не поделаешь. А разве может что‑то быть лучше, чем учиться вместе?

– Нет, – сказал Макс, – вместе мы ничему не научимся. Я это знаю так же точно, как и то, что ты, Самуэль, за совместную учебу.

– Еще бы! – сказал Самуэль. – Мы наверняка хорошо будем вместе учиться, я всегда сожалею, что мы в школе не учились вместе. А знаете ли вы, собственно, что мы знакомы всего лишь два года? – Он наклонился вперед, чтобы увидеть всех троих. Они замедлили шаг и ослабили руки.

– Но вместе мы ничего не учили, – сказал Франц. – И мне это очень нравится. Я ничего не хочу учить. А если нам надо учить итальянский, то пусть лучше каждый учит его отдельно.

– Я не понимаю, – сказал Самуэль. – Сперва ты хочешь, чтобы мы каждую неделю собирались, а потом снова не хочешь.

– Да иди ты, – сказал Макс, – я и Франц хотим только, чтобы нашим встречам не мешало учение и чтобы нашему учению не мешали встречи, и ничего больше.

– Ну да, – сказал Франц.

– Да и времени уже нет, – сказал Макс, – сейчас июнь, а в сентябре мы собираемся ехать.

– Потому‑то я и хочу, чтобы мы вместе учились, – сказал Роберт и широко раскрыл глаза на тех двоих, что были против него. Когда ему возражали, особенно гибкой становилась его шея.

Думаешь, что описываешь его правильно, но это всего лишь приближенно и корректируется дневником.

Вероятно, это заключено в природе дружбы и сопровождает ее, как тень: один что‑либо приветствует, другой о том же сожалеет, третий просто не замечает.

26 сентября. Художник Кубин рекомендует как слабительное средство регулин, растолченную водоросль, которая в кишечнике разбухает, доводит его до вибрации, то есть действует механически в отличие от нездорового химического воздействия других слабительных на стенки кишечника.

Он встречался у Лангена с Гамсуном. Он (Гамсун) беспричинно ухмыляется. Во время разговора, не прерывая его, положил ногу на колено, взял со стола большие ножницы для бумаг и обрезал кругом на своих штанах бахрому. Одет плохо, но с какой-нибудь дорогой деталью, например галстуком.

Рассказы об одном мюнхенском пансионате для людей искусства, где живут художники и ветеринары (чья школа неподалеку) и где так безобразничают, что окна дома напротив, откуда все хорошо видно, сдаются в аренду. Чтобы удовлетворить этих зрителей, иной раз какой‑нибудь пансионер вскакивает на подоконник и в обезьяньей позе выхлебывает свою суповую миску.

Производитель поддельных предметов старины, который добивается ветхости выстрелами из дробовика, сказал об одном столе: надо еще три раза попить на нем кофе и тогда можно отправить его в Инсбрукский музей.

Сам Кубин: очень, но несколько однообразно, подвижное лицо, с одинаковым напряжением мышц он описывает самые разнородные вещи. Выглядит на разный возраст, рост, полнота – в зависимости от того, сидит ли он, встает, костюм на нем или пальто.

27 сентября. Вчера встретил на Венцельплац двух девушек, чересчур долго задержал взгляд на одной из них, в то время как именно у другой, одетой в уютно мягкое коричневое складчатое широкое, спереди слегка раскрытое пальто, были, как оказалось слишком поздно, нежная шея и нежный нос, волосы, прекрасные на уже позабытый лад. – Старик в болтающихся штанах на Бельведере. Он свистит; когда я смотрю на него, он перестает; отвожу взгляд – он снова начинает; потом начинает свистеть и тогда, когда я на него смотрю. – Большая красивая пуговица, красиво пришитая на обшлаге рукава девичьего платья. Платье сидит тоже красиво, оно колышется над американскими сапогами. Как редко мне удается что‑нибудь красивое, а вот этой незаметной пуговице и ее необразованной портнихе удалось. – Рассказчица по дороге к Бельведеру, чьи живые глаза, вне зависимости от произносимых в данный момент слов, с удовлетворением обозревают рассказываемую историю до самого конца. – Сильные полуповороты шеи крепкой девушки.

29 сентября. Дневники Гёте. Человек, не ведущий дневника, неверно воспринимает дневник другого человека. Когда он, например, читает в дневниках Гёте: «11.1.1797. Целый день был занят дома различными распоряжениями», то ему кажется, что сам он никогда за весь день не делал так мало.

Путевые наблюдения Гёте совсем иные, чем нынешние, потому что они велись из почтовой кареты и развивались проще, местность изменялась медленно, и потому за ней легче было следить человеку, даже незнакомому с этой местностью. Это было спокойное, воистину пейзажное мышление. Так как окрестность представлялась пассажиру кареты нетронутой, в ее натуральном виде, и проселочные дороги разделяли ее гораздо естественнее, чем железнодорожные линии, с которыми они соотносятся примерно так же, как реки с каналами, то это не требовало от созерцателя никаких усилий и он мог без особого напряжения систематизировать свои впечатления. Поэтому моментальных наблюдений мало, большей частью в помещениях, где иные люди сразу же полностью распахиваются, например австрийские офицеры в Гейдельберге; а пассаж о мужчинах в Визенхайме, напротив, ближе к описанию местности: «На них были синие сюртуки и белые жилеты, украшенные ткаными цветами» (цитирую по памяти). Много написано о Рейнском водопаде в Шафхаузене, и вдруг посредине большими буквами: «Возникшие идеи».

Кабаре «Люцерна». Люция Кёниг выставляет фотографии со старыми прическами. Изношенное лицо. Иной раз ей кое-что удается достичь с помощью приподнятого снизу носа, поднятых рук и поворота всех пальцев. Тряпичное лицо. – Мимические шутки Лонгена (художник Питтерман). Действие, производимое явно без радости и все же задуманное не безрадостным, иначе его нельзя было бы производить ежевечерне, в особенности потому, что даже в момент изобретения оно было столь безрадостным, что не возникла сколь‑нибудь удовлетворительная схема, которая сберегла бы достаточно частое включение всего человека. Красивый прыжок клоуна через кресло в пустоту боковой кулисы. Все в целом напоминает представление в частном обществе, где из дружеских чувств особенно сильно аплодируют трудному, незначительному номеру, чтобы, компенсируя неудачный номер шумными аплодисментами, получить нечто гладкое, закругленное. – Певец Вашата. Так плох, что теряешься от одного его вида. Но, поскольку он человек крепкий, он с какой‑то звериной, наверняка только мною одним осознаваемой, силой кое‑как удерживает внимание публики. – Грюнбаум действует своей якобы только мнимой безнадежностью своего существования. – Одис, танцовщица. Тугие бедра. Настоящая бесплотность. По мне, красные коленки подходят лишь к танцу «Весеннее настроение».

30 сентября. Позавчера девушка в соседней комнатке (Хелли Хаас). Я лежал на кушетке и слышал на грани полусна ее голос. Она казалась мне особенно плотно одетой, не только в свою одежду, но и во всю каморку, из одежд выступало только ее сформировавшееся, голое, круглое, сильное темное плечо, которое я видел в ванне. Одно мгновение мне казалось, что от нее идет пар и пар от нее заполняет всю каморку. Потом она стояла в корсаже пепельно-серого цвета, низ которого так отстоял от ее тела, что можно было сесть на него и пуститься вскачь.

Еще о Кубине. Привычка непременно в одобрительном тоне повторить последние слова собеседника, даже если из последующих собственных слов выясняется, что он вовсе с ним не согласен. Досадно. – Слушая его многочисленные рассказы, можно забыть, чего он стоит. Но вдруг тебе напоминают об этом, и ты пугаешься. Речь шла о том, что кафе, в которое мы хотели пойти, опасно; он сказал, что в таком случае он туда не пойдет; я спросил, боязлив ли он, на что он ответил, держа меня к тому же под руку: «Конечно, я молод и еще многое собираюсь сделать». – Весь вечер он часто и, на мой взгляд, совершенно серьезно говорил о моих и его запорах. Но около полуночи, когда я свесил руку с краю стола, он увидел часть моей руки и воскликнул: «Да вы в самом деле больны». С этого момента он обращался со мной еще более обходительно и позднее помешал другим уговорить меня пойти в б.<ордель>. Когда мы уже попрощались, он крикнул мне вослед: «Ригулин!»

Тухольский и Щафрански. Берлинское произношение с придыханием, которое требует пауз в голосе, образуемых словечком «вишь». Первый из них – вполне цельный человек, двадцати одного года. От сдержанного и сильного размахивания тростью, заставляющего плечо по-юношески подниматься, до рассудительного довольства и пренебрежения к собственным писательским трудам. Хочет стать адвокатом, видит лишь небольшие препятствия к этому и одновременно – возможности их устранения; звонкий голос, мужское звучание которого после первого получаса говорения переходит как будто в девичье; сомневается, что способен позировать, но надеется, что ему в этом поможет больший жизненный опыт; наконец, боится, что знакомство с миром ввергнет его в мировую скорбь, что он замечал в пожилых берлинцах-евреях подобного ему склада, хотя пока он в себе этого совсем не ощущает. Скоро женится.

Рисуя или наблюдая, Щафрански, ученик Бернхарда, делает гримасы, как‑то связанные с рисуемым. Напоминает мне, что я, со своей стороны, обладаю сильной способностью к превращениям, которую никто не замечает. Как часто мне приходится подражать Максу. Вчера вечером по дороге домой я, как зритель, мог бы принять себя за Тухольского. Чужое существо должно во мне проступать так четко и незримо, как спрятанное в картинке-загадке, в которой никогда ничего не найти, если не знать, что оно там спрятано. При этих превращениях мне особенно хочется верить в замутнение собственных глаз.

1 октября. Вчера в Старо-Новой синагоге. Колнидре. Приглушенное биржевое бормотание. В вестибюле кружка с надписью: «Добрые подаяния усмиряют негодование». Храмоподобная внутренность. Три набожных, видимо, восточноевропейских еврея. В носках. С натянутым на голову молитвенным покрывалом склонились над молитвенником, стараясь стать как можно меньше. Двое плачут, только ли праздником тронутые? У одного, вероятно, больные глаза, он быстро прикладывает к ним сложенный носовой платок, чтобы сразу же снова приблизить лицо к тексту. Поется не собственно или главным образом само слово – из-за слов вытягиваются арабески из тончайшего плетения последующих слов. Маленький мальчик, не имеющий ни малейшего представления о целом и возможности ориентироваться, оглохший от шума, протискивается среди скученных людей, его толкают. Мнимый приказчик, молясь, быстро качается, что можно понять как попытку посильнее, хотя и невнятно, подчеркнуть каждое слово, голос он при этом щадит, да в этом шуме четкое сильное подчеркивание и не удалось бы. Семья владельца борделя. В Пинкасовской синагоге иудаизм захватил меня несравненно сильнее.

Позапозавчера в б.<орделе> Зуха. Одна девушка, еврейка, с узким, вернее сказать, сбегающим к узкому подбородку лицом, которое большая волнистая прическа как бы растрясает вширь. Три маленькие двери ведут изнутри дома в салон. Гости, как в караульном помещении, на сцене, к напиткам на столе едва притрагиваются. Плосколицая девица в неуклюжем платье, которое колышется лишь в самом низу, по шву. Некоторые одеты, как марионетки для детского театра, какие продаются на рождественском базаре, то есть с рюшами и блестками, которые едва пришиты и приклеены, так что одним рывком их можно отодрать, и они распадутся в пальцах. Хозяйка, с матово-белокурыми, туго натянутыми на, несомненно, отвратительные подкладки волосами, с остро свисающим носом, чья направленность находится в каком‑то геометрическом соотношении с висячими грудями и строго подтянутым животом, жалуется на головную боль, вызванную тем, что сегодня, в воскресенье, такой большой тарарам, и он ничего не дает.

О Кубине. История о Гамсуне подозрительна. Такие истории можно тысячами рассказывать из его произведений как пережитые.

О Гёте. «Возникшие идеи» – это всего-навсего идеи, которые вызвал Рейнский водопад. Это видно из одного письма к Шиллеру. Мимолетное наблюдение – «кастаньетный ритм детских деревянных башмаков» – произвело такое впечатление, так всеми воспринято, что нельзя себе представить, чтобы кто‑нибудь, даже не зная об этом наблюдении, воспринял его как собственную оригинальную идею.

2 октября. Бессонная ночь. Уже третья подряд. Я хорошо засыпаю, но спустя час просыпаюсь, словно сунул голову в несуществующую дыру. Сон полностью отлетает, у меня ощущение, будто я совсем не спал или сном был объят лишь поверхностный слой моего существа, я должен начать работу по засыпанию сначала и чувствую, что сон отвергает мои попытки. И с этого момента всю ночь часов до пяти я как будто и сплю, и вместе с тем яркие сны не дают мне заснуть. Я как бы формально сплю «около» себя, в то время как сам я должен биться со снами. Часам к пяти последние остатки сна уничтожены, я только грежу, и это изнуряет еще больше, чем бодрствование. Короче говоря, всю ночь я провожу в том состоянии, в каком здоровый человек пребывает лишь минуту перед тем, как заснуть. Когда я просыпаюсь, меня обступают все сновидения, но я остерегаюсь продумать их. На заре я вздыхаю в подушку, ибо всякая надежда на прошедшую ночь исчезла. Я вспоминаю о тех ночах, в конце которых выбирался из сна столь глубокого, словно был заперт в скорлупе ореха.

Страшным видением сегодня ночью был слепой ребенок, как будто дочь моей ляйтмерицкой тети, у которой вообще нет дочерей, а только сыновья, один из них однажды сломал себе ногу. Во сне существуют какие‑то связи между этим ребенком и дочерью д-ра Маршнера, превращающейся, как я недавно заметил, из красивого ребенка в толстую, чопорно одетую маленькую девочку. Оба глаза слепого или плохо видящего ребенка прикрыты очками, левый глаз под довольно сильно выпуклым стеклом молочно-серого цвета, выпученный, другой глаз сидит глубоко и прикрыт вогнутым стеклом. Для того чтобы стекло сидело оптически правильно, необходимо было вместо обычной заложенной за ухо дужки применить рычажок, головку которого никак нельзя было прикрепить иначе, кроме как к скуле, так что от стекла к скуле спускается проволочка, уходящая в продырявленное мясо и кончающаяся на кости, из которой выступает другая проволочка, заложенная за ухо.

Вероятно, я страдаю бессонницей только потому, что пишу. Ведь как бы мало и плохо я ни писал, эти маленькие потрясения делают меня очень чувствительным, я ощущаю – особенно по вечерам и еще больше по утрам – дыхание, приближение захватывающего состояния, в котором нет предела моим возможностям, и потом не нахожу покоя из-за сплошного гула: он тягостно шумит во мне, но унять его у меня нет времени. В конечном счете этот гул не что иное, как подавленная, сдерживаемая гармония; выпущенная на волю, она бы целиком наполнила меня, расширила и снова наполнила. Теперь же это состояние, порождая лишь слабые надежды, причиняет мне вред, ибо у меня не хватает сил вынести теперешнюю мысль, днем мне помогает видимый мир, ночь же без помех разрезает меня на части. При этом я всегда думаю о Париже, где во времена осады и позже, до Коммуны, население северных и восточных предместий, прежде чужое парижанам, в течение месяцев, как бы толчками, подобно часовой стрелке, буквально с каждым часом все ближе придвигалось переулками к центру Парижа.

Мое утешение – с ним я и отправляюсь спать – в том, что я так долго не писал, что писание еще не могло занять свое место в моей нынешней жизни и потому оно должно – правда, при наличии определенного мужества – хотя бы некоторое время удаваться.

Я сегодня был настолько слаб, что даже рассказал шефу историю про ребенка. Теперь я вспоминаю, что очки, виденные во сне, принадлежат моей матери, сидящей вечером возле меня и во время игры в карты не очень приветливо поглядывающей на меня сквозь пенсне. Правое стекло ее пенсне – не помню, чтобы я раньше замечал это, – ближе к глазу, чем левое.

3 октября. Такая же ночь, только уснул с еще большим трудом. При засыпании вертикально идущая через переносицу боль в голове, как при сильно сжатой лобной морщине. Чтобы быть потяжелее, а это, мне кажется, способствует засыпанию, я скрестил руки и положил кисти на плечи, так что я лежал, как навьюченный солдат. Снова сила моих снов, проникающих своими лучами даже в бодрствование перед засыпанием, не дает мне спать. Осознание моих поэтических способностей вечером и утром не поддается обозрению. Я чувствую себя раскрепощенным до основания и могу извлечь из себя, что только пожелаю. Это выманивание сил, которым потом не дают работать, напоминает мое отношение к Б. Тут тоже разлития, которым не дают истечь, они должны при отдаче сами себя уничтожить, но здесь – и в этом различие – речь идет о более таинственных силах и о моей жизни.

На Йозефплац мимо меня проехал дорожный автомобиль с тесно сидящей семьей. За автомобилем вместе с запахом бензина мне ударила в лицо воздушная волна из Парижа.

Диктуя на службе довольно длинное уведомление о несчастных случаях участковым управлениям, я, дойдя до конца, который должен был прозвучать повнушительнее, вдруг запнулся и не мог продолжать, а только уставился на машинистку Кайзер – она же, по своему обыкновению, особенно оживилась, задвигалась в кресле, стала покашливать, рыться на столе и тем самым привлекла внимание всей комнаты к моей беде. Искомый оборот приобрел теперь еще и то значение, что он должен был успокоить ее, и чем необходимей он становился, тем труднее давался. Наконец я нашел слово «заклеймить» и соответствующую ему фразу, но держал все это во рту с чувством отвращения и стыда, словно это был кусок сырого мяса, вырезанного из меня мяса (такого напряжения мне это стоило). Наконец я выговорил фразу, но осталось ощущение великого ужаса, что все во мне готово к писательской работе и работа такая была бы для меня божественным исходом и истинным воскрешением, а между тем я вынужден ради какого‑то жалкого документа здесь, в канцелярии, вырывать у способного на такое счастье организма кусок его мяса.

4 октября. Я неспокоен и язвителен. Вчера перед сном у меня в верхней части головы мерцал прохладный огонек. Над левым глазом уже прочно обосновалась давящая тяжесть. Когда я думаю об этом, мне кажется, что на службе я больше не смог бы выдержать даже в том случае, если бы мне сказали, что через месяц я стану свободен. И тем не менее я, как правило, выполняю на службе свои обязанности, вполне спокоен, если могу быть уверен, что шеф доволен мною, и не считаю свое положение столь ужасным. Впрочем, вчера вечером я намеренно сделался бесчувственным, ходил гулять, читал Диккенса, потом я немного оправился, у меня не было сил предаться грусти, которую я считаю оправданной и тогда, когда она кажется чуть отодвинутой вдаль, что дает мне надежду на лучший сон. Он и был глубже, но недостаточно глубок и часто прерывался. Я говорил себе в утешение, что зато снова подавил великое волнение, возникшее во мне, что я не хочу терять власти над собой, как это раньше всегда бывало после таких периодов, что и послеродовые боли этого волнения не заставят меня лишиться четкого сознания, как то всегда бывало прежде. Может быть, я таким образом сумею найти в себе еще какую‑то скрытую силу сопротивления.

Под вечер в темноте в моей комнате на диване. Почему‑то требуется длительное время, чтобы распознать цвет, а потом в сознании что‑то щелкает, и ты быстро уверяешься в этом цвете. Если на стеклянную дверь снаружи одновременно падает свет из передней и из кухни, то стекла почти до низу заливает зеленоватый, или, чтобы не обесценить четкого впечатления, лучше сказать, – зеленый свет. Если в передней свет выключить и останется только свет из кухни, то ближнее к кухне стекло становится темно-голубым, другое беловато-голубым, настолько беловатым, что рисунок на матовом стекле (стилизованные маки, вьюнки, различные четырехугольники и листья) размывается. – Отбрасываемые снизу на стены и на потолок электрическим освещением улиц и мостов блики и тени беспорядочны, частью испорчены, они перекрывают друг друга и их трудно проверить. В том‑то и дело, что при установке электрических дуговых ламп внизу и при оборудовании комнаты не учитывается представление хозяйки о том, как в этот час с дивана будет выглядеть моя комната без собственного комнатного освещения. – Отбрасываемый проезжающей внизу электричкой отсвет на потолке беловатой туманностью съезжает, механически запинаясь, преломляясь по краю потолка, вдоль стены. – Глобус стоит в свежем полном отражении уличного освещения на комоде, ровно залитом сверху зеленым светом, он сверкает своей выпуклостью и выглядит так, будто свет для него слишком ярок, но сияние соскальзывает с его поверхности, оставляя коричневатое кожевидное яблоко. – Свет из передней наносит обширное блестящее пятно на стену над моей кроватью, с изголовья оно ограничено колеблющимся контуром, а в настоящий момент придавливает кровать, расширяет темные кроватные стойки, поднимает потолок над кроватью

5 октября. Впервые после нескольких дней снова беспокойство, вызываемое даже самим этим писанием. Ярость по поводу моей сестры, которая входит в комнату и усаживается с книгой за столом. Подождать следующего малого повода, чтобы выпустить ярость наружу. Наконец она берет визитную карточку из ларца и ковыряет ею в зубах. С утихающей яростью, от которой в голове остается лишь острый пар, и наступающим облегчением и уверенностью начинаю писать.

Вчера вечером в кафе «Савой». Еврейское общество. – Госпожа Клюг, «мужская имитаторша». В кафтане, коротких черных штанах, белых чулках, в выступающей из черного жилета тонкошерстной белой рубашке, застегнутой спереди на шее пуговицей из крученых ниток и обхваченной широким, свободным, длинным воротником. На голове обтягивающая женские волосы, но используемая и в других случаях, носимая и ее мужем, темная, без полей, шапочка, над ней большая мягкая черная шляпа с высоко загнутыми полями. – Собственно говоря, я не знаю, что это за люди, которых представляет она и ее муж. Если бы я пожелал рассказать о них кому‑то, перед кем не хочу обнаружить своего незнания, я увидел бы, что считаю их общинными служащими, служками в храме, известными лентяями, с которыми община примирилась, пригретыми по каким‑либо религиозным причинам прихлебателями, людьми, которые вследствие их особенного положения как раз и находятся вблизи центра общинной жизни, вследствие своего бесполезного созерцательного бродяжничества знают множество песен, прекрасно осведомлены об отношениях между всеми членами общины, но вследствие же отсутствия всякой связи с трудовой деятельностью не умеют эти сведения использовать, людьми, которые являются евреями в особенно чистом виде, потому что живут только в религии, но без ее забот, бед и разумения ее. Они, кажется, из каждого делают дурака, смеются сразу после убийства благородного еврея, продаются любому отщепенцу, танцуют, в восторге хватаясь за пейсы, когда разоблаченный убийца отравляет себя и взывает к Богу, и все только потому, что они легки, как перышки, под малейшим давлением оказываются на полу, они чувствительны, сразу же плачут с сухими лицами (выплакиваются в гримасах), но, как только давление прекращается, оказывается, что они лишены малейшего собственного веса, а потому сразу взмывают вверх. Поэтому они должны, вероятно, доставить много хлопот такой серьезной пьесе, как «Вероотступник» Латайнера, ибо они постоянно во весь рост, а часто и на цыпочках, обеими ногами торчат в воздухе впереди на сцене и не снимают напряжения пьесы, а разрезают его. Но серьезность пьесы выражается в таких решительных, взвешенных даже при возможных импровизациях, исполненных единого чувства словах, что даже если действие происходит только на заднем плане сцены, оно всегда сохраняет свое значение. Скорее всего тут или там этих двоих в кафтанах подавят, что соответствует их натуре, но, несмотря на их распростертые руки и щелкающие пальцы, позади все равно виден убийца, который с ядом в желудке, хватаясь за свой чересчур широкий воротник, шатаясь, идет к двери. – Мелодии длинные, тело охотно отдается им. С их протяженностью хорошо согласуются покачивающиеся бедра, поднимающиеся и опускающиеся в ритме спокойного дыхания руки, прижатые к вискам ладони и старательное избегание прикосновений. Чем‑то напоминает чешский танец слапак. – При некоторых песнях, при обращении «идише киндерлах» [2], иногда при взгляде на эту женщину на подиуме, которая притягивает к себе, потому что она еврейка, нас, слушателей, потому что мы евреи, без потребности в христианах или любопытства к ним, дрожь пробегает по моим щекам. Представитель правительства, который, за исключением, возможно, одного кельнера и двух стоящих слева от сцены служанок, является единственным христианином в зале, жалкий человек, у него тик лица, особенно поражена левая сторона, но и правая сильно задета, лицо стягивается и распрямляется с почти щадящей скоростью – я имею в виду легкостью – секундной стрелки, но и с ее регулярностью. Когда он проводит рукой по левому глазу, тик почти гасится. Из-за этого стягивания на лице, вообще‑то очень худом, образовались новые маленькие свежие мускулы. – Талмудская мелодия точных вопросов, заклинаний или толкований: в одну трубу втекает воздух и уносит трубу с собой, зато к спрашиваемому из малых дальних истоков катится больший, гордый в целом, смиренный в изгибах винт.

6 октября. Два старика на переднем плане сцены за длинным столом. Один из них оперся обеими руками о стол и повернул направо к сцене только лицо, чья обманчивая отечная краснота, обрамленная неровной четырехугольной спутанной бородой, грустно скрывает его возраст, в то время как другой, напротив сцены, откинув назад свое высохшее от старости лицо, опирается на стол лишь левой рукой, правую держит согнутой на весу, чтобы лучше насладиться мелодией, в такт которой подрагивают носки его башмаков и короткая трубка в правой руке. «Пой же, тателе [3], со мной», – призывает женщина то одного, то другого, слегка склоняясь к ним и поощрительно маня руками.

Мелодии словно созданы, чтобы подхватить каждого вскочившего человека и, не раздирая, объять его восторгом, раз уж не верится, что они этот восторг ему дарят. Эти двое в кафтанах так и тянутся петь, словно только этого и не хватает всему организму, а всплескивания рук, сопровождающие пение, со всей очевидностью свидетельствуют о наилучшем самочувствии человека в артисте. – Дети хозяина в углу какими‑то детскими узами связаны с госпожой Клюг на сцене, они поют, и рты их между выпученными губами полны мелодии.

Пьеса. Зайдеман, старый еврей, направив все свои преступные инстинкты на эту цель, двадцать лет назад крестился и тогда же отравил свою жену, не подчинившуюся требованию тоже креститься. С тех пор он всячески старался забыть жаргон, который невольно прорывается в его речи, в особенности поначалу, дабы слушатели этот жаргон все же заметили; он постоянно выражает отвращение ко всему еврейскому. Дочь свою он решил выдать за офицера Драгомирова, а она любит своего кузена, молодого Эдельмана, и в большой сцене она, неестественно выпрямившись, с каменной, лишь в талии преломленной фигурой, заявляет отцу, что твердо придерживается иудаизма, и весь акт до самого конца она презрительно смеется над причиненным ей насилием. (Христиане в пьесе: бравый польский слуга Зайдемана, который позднее способствует его разоблачению, бравый в первую очередь потому, что вокруг Зайдемана должны быть сконцентрированы все противоречия; офицер, которому пьеса уделяет мало внимания, исключая описание его долгов, потому что как благородный христианин он никого не интересует, равно как и возникающий позднее председатель суда, и, наконец, служитель при суде, чья злобность не выходит за рамки его служебных претензий и веселости обоих кафтаноносителей, хотя Макс называет его погромщиком.) По каким‑то причинам Драгомиров может жениться, лишь когда будут погашены его векселя, а они в руках старого Эдельмана, но последний, хотя вот-вот уедет в Палестину и хотя Зайдеман хочет оплатить векселя наличными, не поддается уговорам. Дочь держится перед влюбленным офицером гордо и хвалится своим иудаизмом, хотя она крещеная, офицер не знает, что делать, и со сплетенными руками беспомощно смотрит на отца. Дочь сбегает к Эдельману, она хочет выйти замуж за возлюбленного, пусть пока тайно, так как еврей по мирскому закону не имеет права жениться на христианке, а она без разрешения отца не может перейти в иудаизм. Приходит отец и видит, что без хитрости все будет потеряно, и формально дает свое благословение на этот брак. Все его прощают, даже начинают так его любить, словно они были не правы, даже старый Эдельман – он в особенности, хотя и знает, что Зайдеман отравил его сестру. (Этот пробел, вероятно, возник в результате сокращения, но, может быть, и оттого, что пьеса распространяется главным образом устно, от актера к актеру.) Благодаря примирению Зайдеман хочет прежде всего получить векселя Драгомирова. «Знаешь, – говорит он, – я не хочу, чтобы этот Драгомиров плохо говорил о евреях». И старый Эдельман отдает их даром, после чего Зайдеман подзывает его к портьере позади, якобы для того, чтобы что‑то показать, и всаживает ему через шлафрок нож в спину. (Между примирением и убийством Зайдеман некоторое время на сцене отсутствовал, чтобы придумать этот план и купить нож.) Тем самым он хочет отправить молодого Эдельмана на виселицу, ибо подозрение должно пасть именно на него, и дочь будет свободна для Драгомирова. Зайдеман убегает, старый Эдельман лежит за портьерой. Появляется дочь в фате, под руку с молодым Эдельманом, одетым в молитвенный покров. Отец, как они видят, к сожалению, еще не пришел. Зайдеман приходит, излучая счастье при виде жениха и невесты. Тут появляется человек, возможно, Драгомиров.

8 октября. Сам, возможно, просто кто‑нибудь из актеров, и незнакомый нам детектив, который заявляет, что должен произвести обыск, ибо «в этом доме нельзя быть уверенным в своей безопасности». Зайдеман: «Дети, не беспокойтесь, это, конечно, ошибка, само собой разумеется. Все сейчас разъяснится». Находят труп Эдельмана, молодого Эдельмана отрывают от его возлюбленной и арестовывают. В продолжение целого акта Зайдеман с большим терпением и очень хорошо подчеркиваемыми репликами (да-да, очень хорошо. Но это неверно. Да, это уже лучше. Конечно, конечно) наставляет тех двух в кафтанах, как они в суде должны свидетельствовать о якобы многолетней вражде между старым и молодым Эдельманами. Их трудно раскачать, возникает масса недоразумений, так, при одной импровизированной репетиции они выступают перед судом и заявляют, что Зайдеман поручил им представить дело таким вот образом, – пока они, наконец, настолько вжились в эту вражду, что даже – и Зайдеман не может их удержать – в состоянии показать, как произошло убийство и как мужчина с помощью рогатины заколол женщину. Это уже больше, чем потребуется. Тем не менее Зайдеман более-менее доволен обоими и надеется с их помощью достичь хорошего исхода процесса. Тут для верующего слушателя, без всякого специального обращения к нему, поскольку это само собой разумеется, место отступающего писателя занимает сам Бог и карает злодея ослеплением. В последнем акте в качестве председателя суда появляется вечный Драгомиров-актер (в этом тоже сказывается пренебрежение к христианскому, один еврейский актер может запросто исполнять три христианские роли, и если он исполняет их плохо, тоже не беда) и рядом с ним в качестве защитника, с чрезмерно пышными волосами и усами, сразу узнаваемая дочь Зайдемана. И хотя узнают ее сразу, в интересах Драгомирова ее считают актерской заменой, пока к середине акта не постигают, что она замаскировалась, дабы спасти своего возлюбленного. Те двое в кафтанах должны давать свои показания каждый по отдельности, но это у них плохо получается, потому что они репетировали вдвоем. Не понимают они и литературный немецкий язык председателя, – правда, когда дело стопорится, ему помогает защитник, да и в остальном приходится ему подсказывать. Потом появляется Зайдеман, который и раньше пытался, дергая их за рукава, дирижировать теми в кафтанах, и своей беглой уверенной речью, своей понятливостью, своим правильным обращением к председателю суда производит, по сравнению с предыдущими свидетелями, хорошее впечатление, страшно противоречащее тому, что мы о нем знаем. Его показания довольно бессодержательны, он, к сожалению, мало что знает о деле. Но вот в лице последнего свидетеля, слуги, выступает не совсем осознающий это настоящий обвинитель Зайдемана. Он видел, как Зайдеман покупал нож, он знает, что в решающий момент Зайдеман был у Эдельмана, наконец, он знает, что Зайдеман ненавидит евреев, в особенности Эдельмана, и хотел заполучить его векселя. Те двое в кафтанах вскакивают и счастливы, что могут все это подтвердить. Зайдеман защищается как несколько сбитый с толку человек чести. Тут речь заходит о его дочери. Где она? Разумеется, она дома и считает его невиновным. Нет, не считает, утверждает защитник и хочет это доказать, отворачивается к стене, снимает парик и предстает перед потрясенным Зайдеманом его дочерью. Карающей выглядит белизна верхней губы, когда она отрывает усы. Зайдеман принимает яд, чтобы избежать земной справедливости, признается в своих злодеяниях, но не столько перед людьми, сколько перед еврейским Богом, которого он теперь признает. Тем временем пианист заиграл мелодию, двое в кафтанах захвачены ею и пускаются в пляс. На заднем плане стоят соединившиеся жених и невеста, они, в особенности серьезный жених, подпевают мелодии по старому храмовому обычаю.

Первое выступление тех двоих в кафтанах. Они приходят с кружками для сбора денег на нужды храма в комнату Зайдемана, осматриваются, чувствуют себя неуютно, смотрят друг на друга. Ощупывают дверной косяк, не находят мезузы. Нет ее и на другой двери. Они не могут поверить этому, и то возле одной, то возле другой двери подпрыгивают и хлопают, как при ловле мух, поднимаясь на цыпочки и опускаясь, хлопают все снова и снова по самому верху косяка – сплошное шлепанье. К сожалению, все напрасно. За все время они не произнесли ни слова.

Сходство между госпожой Клюг и прошлогодней госпожой Вайнберг. У Клюг, возможно, чуть слабее и однообразнее темперамент, зато она красивее и приличнее. Неизменная шутка Вайнберг – толкать партнеров своим большим задом. Кроме того, рядом с нею была неважная певица, и мы ее совсем не знали.

«Мужская имитаторша», может быть, неправильное обозначение. Из-за того, что она торчит в своем кафтане, совершенно забываешь о ее теле. О нем напоминают лишь пожатие плеч и дергание спины, как то бывает при блошиных укусах. Рукава, хоть они и короткие, приходится то и дело подтягивать, зритель ожидает, что это принесет большое облегчение женщине, которой предстоит столько спеть и по-талмудистски объяснить, и он уже и сам следит, чтобы это произошло.

Хочется видеть большой еврейский театр, ибо, возможно, постановка страдает из-за малочисленности персонала и плохого усвоения ролей. Хочется узнать и еврейскую литературу, которой, очевидно, предписана постоянная национальная боевая позиция, определяющая каждое произведение. То есть позиция, которой не обладает в такой всеобщей форме ни одна литература, даже литература самых угнетенных народов. Возможно, у других народов в периоды борьбы поднимается национальная, боевая литература, и благодаря восторженным слушателям национальный в этом смысле отблеск падает и на другие, более отдаленные произведения, как, например, «Проданную невесту». Здесь же, кажется, сохраняются только произведения первого рода, причем надолго.

Вид простой сцены, ожидающей актеров так же молча, как и мы. Поскольку своими тремя стенами, креслом и столом она должна обеспечить все события, мы от нее ничего не ждем, мы напряженно ждем только актеров и потому без сопротивления отдаемся пению за пустыми стенами, предваряющему спектакль.

9 октября. Если я доживу до сорока лет, то, наверное, женюсь на старой деве с выступающими вперед, не прикрытыми верхней губой зубами. Верхние передние зубы фройляйн Кауфман, которая была в Париже и Лондоне, находят друг на друга, как ноги, которые мимолетно скрещивают в коленях. Но до сорока я вряд ли доживу, об этом свидетельствует, например, ощущение, будто в левой половине черепа у меня набухает что‑то, на ощупь напоминающее внутреннюю проказу, и когда я отвлекаюсь от неприятностей и хочу только наблюдать это ощущение, оно напоминает поперечный разрез черепа в школьных учебниках или почти не причиняющее боли вскрытие живого тела, где нож, чуть холодя, осторожно, часто останавливаясь, возвращаясь, иной раз застывая на месте, продолжает отделять тончайшие слои ткани совсем близко от функционирующих участков мозга.

Сегодня ночью сновидение, которое я утром сам еще не считал хорошим, за исключением небольшой, состоящей из двух возражений, комической сцены, вызвавшей небывалое удовольствие от всего сна, но ее я забыл.

Я шел – был ли Макс в самом начале при этом, я не знаю – по длинному ряду одно- и двухэтажных домов, как идут в транзитных поездах из вагона в вагон. Я шел очень быстро, может быть, потому еще, что иные дома были ветхи, и это особенно заставляло торопиться. Дверей между домами я не заметил, то была огромная анфилада комнат, и тем не менее можно было увидеть не только различие между отдельными квартирами, но и между домами. Возможно, это были сплошь комнаты с кроватями, мимо которых я проходил. В памяти у меня осталась одна типичная кровать, стоявшая слева от меня у темной или, может быть, грязной, мансардного типа косой стены, с невысокой стопкой постельного белья, со свисающим с него одеялом, вернее, грубой полотняной простыней, смятой ногами того, кто здесь спал. Мне было стыдно проходить через комнаты в то время, когда еще много людей лежали на кроватях, поэтому я ступал на цыпочках широкими шагами, чем надеялся каким‑то образом показать, что прохожу вынужденно, стараюсь по возможности не мешать и передвигаюсь тихо, так что мое прохождение вовсе ничего не значит. Поэтому же я нигде в комнате не поворачивал головы и видел только то, что справа лежит к улице или слева – у задней стены.

Ряд жилищ часто прерывался борделями, через которые я проходил особенно быстро, хотя вроде ради них‑то и выбрал этот путь, – так что, кроме их наличия, ничего не заметил. Но последняя из всех жилищ комната была опять‑таки борделем, и здесь я остался. Стена напротив двери, в которую я вошел, то есть последняя стена всего ряда домов, была то ли из стекла, то ли вообще выломана, и, иди я дальше, я бы выпал. Вероятнее всего, она была выломана, ибо девицы лежали по краям пола. Четко видел я двоих на земле, у одной голова свешивалась через край на свежий воздух. Слева была крепкая стена, справа, напротив, не совсем целая, виден был двор внизу, хотя и не весь, обветшалая серая лестница вела вниз к нескольким отделениям. Судя по свету в комнате, плафон был такой же, как в других комнатах.

Я имел дело главным образом с той девицей, чья голова свисала, Макс – с той, что лежала слева от нее. Я ощупал ноги и стал размеренно сжимать бедра. При этом я испытывал такое удовольствие, что удивлялся, почему за такое развлечение, как раз самое прекрасное, платить еще не надо. Я был уверен, что я (только я один) обманываю мир. Потом девица, не перемещая ног, выпрямила верхнюю часть тела и повернулась ко мне спиной, которая к моему ужасу была покрыта большими сургучно-красными кругами с блекнущими краями и рассеянными между ними красными брызгами. Теперь я заметил, что все ее тело полно ими, что мой большой палец на ее бедре лежит на таких пятнах и на мои пальцы налипли эти красные частички будто раздробленного сургуча.

Я отступил назад, к группе мужчин, как будто чего‑то ждавших у стены, возле лестницы, на которой происходило небольшое движение. Они ожидали, как стоят воскресным утром деревенские мужчины на ярмарке. Это и было воскресенье. Здесь‑то и разыгралась комическая сцена, когда какой‑то мужчина, которого я и Макс должны почему‑то бояться, ушел, затем поднялся по лестнице, подошел ко мне, и, в то время как я и Макс со страхом ожидали от него чего‑то ужасного, он задал мне смехотворный дурацкий простодушный вопрос. Потом я стоял и озабоченно смотрел, как Макс без боязни сидел в этой закусочной где‑то слева на полу и ел густой картофельный суп, из которого картофелины выглядывали, как большие шары, в особенности одна. Он вдавливал ее ложкой, а может быть, двумя ложками, в суп или просто перекатывал.

10 октября. Написал для Течен-Боденбахской газеты софистическую статью за и против страхового общества.

Вчера вечером на Грабене. Навстречу мне идут три актрисы, возвращающиеся с репетиции. Так трудно быстро разобраться в красоте трех женщин, если хочешь к тому же увидеть еще двух актеров, которые идут за ними слишком размашистым, да еще и быстрым актерским шагом. Двое – левый из них, с моложавым жирным лицом, распахнутым широким пальто на плотной фигуре, достаточно характерен для обоих – обгоняют дам, левый – на тротуаре, правый – внизу по проезжей части. Левый снимает свою шляпу, взявшись за нее всеми пятью пальцами, высоко поднимает ее и выкрикивает (правый только сейчас спохватывается): «До свидания! Спокойной ночи!» Но если мужчины после обгона и приветствия разошлись в разные стороны, то приветствуемые дамы, видимо, ведомые той, что ближе к проезжей части и кажется более слабой и рослой, но и более молодой и красивой, едва прервав коротким приветствием свой мирный разговор, уверенно продолжают путь. На мгновение все в целом показалось мне доказательством того, что здешние театральные отношения упорядочены и хорошо управляемы.

Позавчера у евреев в кафе «Савой». «Пасхальная ночь» Файмана. Временами мы лишь потому не вникали в действие (только что меня осенило понимание этого), что были слишком взволнованы, а не потому, что являлись только зрителями.

12 октября. Вчера у Макса делал записи в парижский дневник. На полутемной Риттергассе – в осеннем костюме толстая теплая Рейбергер, которую мы видели только в летней блузе и тонком голубом летнем жакетике, в чем девушка с не совсем безупречной наружностью в конце концов выглядит хуже, чем раздетая. Тут‑то и видны были по-настоящему ее крепкий нос на бескровном лице, чьи щеки надо долго щипать, прежде чем проглянет румянец, густой светлый пушок, скучившаяся на верхней губе железнодорожная пыль, забившаяся между носом и щекой, и немочная белизна в разрезе блузки. Сегодня же мы почтительно догнали ее, и, когда у дома с проходным двором на Фердинандштрассе я простился с нею, потому что был небрит и вообще выглядел убого, я потом испытывал легкие толчки расположения к ней. А когда я задумался, почему, то мог лишь сказать себе: потому что она была так тепло одета.

13 октября. Безыскусный переход гладкой кожи лысины к нежным складкам лба у моего шефа. Явная, очень легко поддающаяся подражанию слабость природы, на банкнотах такого не должно быть.

Описание Рейбергер я не считаю удачным, но оно, должно быть, было лучше, чем я думал, или же мое позавчерашнее впечатление от нее было столь неполным, что описание соответствовало ему или даже превосходило его. Ибо когда я вчера вечером шел домой, то вдруг вспомнил это описание, незаметно подменил первоначальное впечатление и счел, что видел Рейбергер лишь вчера, причем без Макса, так что приготовился рассказать ему о ней, именно такой, какой я здесь описал ее себе.

Вчера вечером на Шютценинзель коллег своих не нашел там и сразу ушел. Я привлек к себе некоторое внимание в своем пиджачке, со смятой мягкой шляпой в руке, ведь на улице было холодно, но здесь жарко от дыхания любителей пива, курильщиков и трубачей военного оркестра. Оркестр располагался не очень высоко, да иначе и не могло быть, ибо зал довольно низкий, и оркестр заполнял один конец зала до самых боковых стен. Музыканты, как подогнанные, были плотно втиснуты сюда. Это впечатление сжатости немного развеялось потом в зале, поскольку вблизи оркестра было довольно много свободных мест, а в центре зал был полон.

* * *

Болтливость д-ра Кафки. Два часа ходил с ним вокруг вокзала Франца-Иосифа, время от времени просил отпустить меня, от нетерпения переплетал руки и почти не слушал. Мне казалось, если человек, делающий в своей профессии что‑то хорошее, так вживается в свои профессиональные истории, он становится невменяемым; он проникается сознанием своей дельности, от каждой истории тянутся нити, причем многие, он все их прослеживает, потому что пережил их, вынужден из уважения ко мне торопиться и многое опустить, кое-что я порушаю своими вопросами, наводящими его еще на что‑то, показываю ему тем самым, как глубоко он влияет на мое мышление, в большинстве историй он играет благородную роль, на которую лишь намекает, благодаря чему опущенное кажется ему еще более значительным; и теперь он так уверен в моем восхищении, что может и поплакаться, ведь в самом своем несчастье, в своих бедах, своих сомнениях он достоин восхищения, его противники тоже люди дельные и заслуживают, чтобы о них рассказали; некая адвокатская контора, имеющая четырех нотариусов и двух шефов, занимается тяжбой, в которой он один противостоит всей конторе, неделями ведет переговоры с шестью юристами. Ему противостоит их лучший оратор, опытный юрист, верховная судебная палата на их стороне, ее решения якобы плохи, противоречат одно другому; в моих прощальных словах мелькает легкая тень защиты суда, и вот он начинает доказывать, что этот суд нельзя защищать, и снова надо вышагивать вверх-вниз по улице, я незамедлительно выражаю удивление по поводу недоброкачественности суда, на что он заявляет, что иначе и быть не может, что суд перегружен, как же так и почему, ну ладно, мне надо идти, а вот кассационный суд лучше, а Высший административный суд еще намного лучше, и как же так и почему, наконец, меня не удержать больше, тогда он пытается заговорить о моих делах, ради которых я и пришел к нему (основание фабрики) и которые мы давно уже обговорили, он надеется таким путем задержать меня и снова увлечь своими историями. Я что‑то говорю, но при этом недвусмысленно протягиваю руку для прощания и таким образом освобождаюсь.

Рассказывает он, впрочем, очень хорошо, в его рассказах смешивается правильная разветвленность письменных фраз и живость речи, как то часто бывает у таких жирных, черных, пока здоровых, среднего роста, возбужденных беспрерывным курением евреев. Судебные выражения дают речи стержень, перечисляются параграфы, количество которых кажется бесконечным. Каждая история разворачивается с самого начала, приводятся диалоги, их буквально сотрясают персональные реплики, несущественное, о чем никто и не подумал бы, сперва упоминается, потом оно бегло проскальзывает, затем его отодвигают в сторону («один человек, как же его зовут, ах, это несущественно»), слушателя втягивают, расспрашивают, а история тем временем уплотняется, иной раз слушателя расспрашивают даже до изложения самой истории, которая его и интересовать‑то не может, расспрашивают, разумеется, без пользы, просто чтобы установить какую‑то временную связь, вклиненные замечания слушателя вставляются – не сразу, это было бы досадно, однако скоро, но все же лишь в ходе рассказа – в нужное место, – это деловитая лесть, она как бы включает слушателя в самую историю, потому что дает ему совершенно особое право быть слушателем.

14 октября. Вчера вечером в «Савой» – «Суламифь» А. Гольдфадена. В сущности, это опера, но всякую пьесу, которую поют, называют опереттой – мне кажется, уже одна эта мелочь говорит об упорном, чересчур поспешном, прямо‑таки навязчивом, толкающем европейское искусство отчасти в случайном направлении, художественном стремлении.

Содержание: герой спасает девушку, которая заблудилась в пустыне («молю тебя, великий Всемогущий Боже») и мучимая жаждой бросилась в цистерну. Призывая в свидетели колодец и красноглазую дикую кошку, они клянутся друг другу в верности («моя дорогая, моя любимейшая, мой бриллиант, найденный в пустыне»). Пока Чингитанг, дикий слуга Абсолона (Пипес), увозит девушку, Суламифь (госпожа Чиссик), в Вифлеем к ее отцу, Абсолон совершает путешествие в Иерусалим, влюбляется там в богатую девушку Авигайль (Клюг), забывает Суламифь и женится. Суламифь ждет дома в Вифлееме своего возлюбленного. «Многие люди отправляются в Ерушолаим и возвращаются бешулим [4]». «Он, такой благородный, хочет стать вероломным!» Взрывами отчаяния она добивается доверия к себе, решает прикинуться безумной, чтобы избежать замужества и получить возможность ждать. «Воля моя из железа, сердце свое я превращу в крепость». Разыгрывая годами безумную, она грустно и громко, со всеобщего вынужденного согласия, наслаждается воспоминаниями о возлюбленном, твердя лишь о пустыне, колодце и кошке. Своим безумием она сразу отпугивает трех женихов, с которыми ее отец Маноах смог мирно разойтись лишь благодаря устройству лотереи: Йоэла Гедони (Урих) – «я самый сильный еврейский герой», Авиданова, помещика (Р. Пипес), и больше всех страдающего толстопузого проповедника Натана (Лёви): «Отдайте мне ее, я умираю по ней». У Абсолона несчастье: дикая кошка до смерти загрызла одного его ребенка, другой ребенок падает в колодец. Он вспоминает о своей вине, признается во всем Авигайль – «умерь свои стенания». «Перестань разрывать мое сердце словами». «К несчастью, все правда, что я говорю». Некоторые мысли по поводу обоих возникают и пропадают. Должен ли Абсолон оставить Авигайль и вернуться к Суламифи? Суламифь ведь тоже заслуживает рахмонес [5]. Авигайль наконец отпускает его. В Вифлееме Маноах сетует: «О горе мне». Абсолон своим голосом вылечивает Суламифь. «Остальное, отец, я тебе потом расскажу». Авигайль исчезает внизу в виноградниках Иерусалима. Абсолона же оправдывает его героизм.

После спектакля мы поджидали актера Лёви, которым я хотел полюбоваться в роли поверженного. Он еще должен был, как обычно, «анонсировать»: «Дорогие гости, от имени всех нас я благодарю вас за посещение и сердечно приглашаю на завтрашнее представление, на котором будет показано всемирно известное выдающееся произведение знаменитого… До свидания!» (уходит, помахивая шляпой). Вместо этого мы увидели застрявший занавес, который попробовали чуть раздвинуть. Так продолжается довольно долго. Наконец его широко раздвигают, посредине он прихвачен булавкой, позади мы видим Лёви, который шагнул к рампе и, обратившись лицом к нам, к публике, руками обороняется от кого‑то, нападающего на него снизу, пока ищущий опоры Лёви не срывает занавес вместе с его проволочным верхним креплением и предстает перед нами на коленях, обхваченный согнувшимся Пипесом (он играл дикаря), и, словно занавес еще закрыт, Пипес головой сталкивает его вниз в сторону от подиума. «Закрыть занавес!» – кричит кто‑то на почти полностью открытой сцене, на которой с жалким видом стоит госпожа Чиссик с бледным лицом Суламифи; взобравшись на столы и кресла, кельнеры кое‑как приводят занавес в порядок, хозяин пытается успокоить правительственного чиновника, который думает только о том, как бы поскорее убраться отсюда, а эти попытки успокоить только задерживают его, из-за занавеса слышен голос госпожи Чиссик: «И мы еще хотим проповедовать со сцены публике мораль…»; союз еврейских канцелярских служащих «Будущее», который взял на себя режиссуру завтрашнего вечера и провел перед сегодняшним спектаклем общее собрание, решает в связи с этим происшествием в течение получаса созвать чрезвычайное заседание, чешский член союза предсказывает актерам полный крах вследствие их скандального поведения. И вдруг мы видим Лёви, вроде бы исчезнувшего, которого обер-кельнер Рубичек руками, а может, и коленками толкает к двери. Его попросту хотят выкинуть. Этот обер-кельнер, который прежде, да и потом, перед каждым гостем, в том числе и перед нами, стоял, как собака, со своим собачьим рылом, нависающим над большой, закрытой покорными боковыми складками, пастью, вот теперь

16 октября. Вчера напряженное воскресенье. Весь персонал заявил отцу об уходе. Благодаря добрым речам, сердечности, воздействию его болезни, его величию и прежней силе, его опыту, его уму он в общих и частных беседах добился возвращения почти всех работников. Играющий важную роль конторщик Франц попросил до понедельника времени для размышления, потому что он уже дал слово нашему управляющему, который уходит и хочет перетянуть весь персонал в свое новообразуемое дело. В воскресенье бухгалтер написал, что он все‑таки не может остаться. Рубичек не освобождает его от данного слова.

Я еду к нему в Жижков. Его молодая жена, с круглощеким продолговатым лицом и маленьким толстым носом, какие никогда не портят чешские лица. Очень длинный, очень свободный цветастый, в пятнах, халат. Он кажется особенно длинным и свободным, потому что она суетится, чтобы меня приветствовать, правильно положить как последнее украшение альбом на стол и исчезнуть, позвав мужа. У мужа такие же, возможно, перенятые от него очень зависимой женой, суетливые движения, наклоненная вперед верхняя часть туловища сильно раскачивается, в то время как нижняя часть тела явно отстает. Знаешь человека десять лет, часто видел, мало обращал на него внимания, и вдруг тесно соприкасаешься с ним. Чем меньше успеха я имею своими чешскими уговорами (он ведь уже подписал контракт с Рубичеком, но в субботу вечером мой отец так ошеломил его, что он не сказал о контракте), тем более кошачьим становится его лицо. Под конец я с некоторой приятностью немного играю, с вытянутым лицом и сощуренными глазами молча осматриваюсь, словно не могу полностью раскрыть то, на что намекаю. Но не очень расстраиваюсь, когда вижу, что это мало действует, и вместо того чтобы услышать от него новые тона, мне приходится заново начать его уговаривать. Начался разговор с того, что на другой стороне улицы живет другой туллак [6], закончился он у дверей его удивлением по поводу моей легкой одежды при таком холоде. Примечательно для моих первых надежд и заключительной неудачи. Но я обязал его прийти после обеда к отцу. Аргументация моя местами чересчур абстрактна и формальна. Ошибкой было не позвать в комнату жену.

После обеда отправился в Радотин, чтобы удержать конторщика. Благодаря этому встретился с Лёви, о котором постоянно думаю. В вагоне: кончик носа старой женщины с почти еще молодой тугой кожей. Значит, на кончике носа и кончается молодость и там начинается смерть? Пассажиры икают, подрагивая шеей, растягивают рот в знак того, что железнодорожную поездку, состав пассажиров, их размещение, температуру в вагоне, даже номер «Пана», который лежит у меня на коленях и на который иные из них время от времени посматривают (как-никак, это нечто такое, чего они в купе не могли ожидать), они находят безупречными, естественными, не вызывающими опасений, думая при этом, что все могло быть гораздо хуже.

Расхаживаю взад-вперед по двору господина Хамана, собака кладет лапу на носок моего ботинка, который я качаю. Дети, куры, тут и там взрослые. Порой с любопытством выглядывает свешивающаяся с балкона или прячущаяся за дверью няня. Не знаю, кем я кажусь в ее глазах, равнодушным, пристыженным, молодым или старым, нахальным или привязчивым, держащим руки на животе или за спиной, мерзнущим или разгоряченным, любителем животных или коммерсантом, другом Хамана или просителем, кем кажусь участникам собрания, непрерывной цепочкой тянущимся из трактира в писсуар и обратно, высокомерным или смешным, евреем или христианином и т. д. Расхаживать, вытирать нос, листать «Пана», боязливо отводить взгляд от балкона, чтобы не увидеть его вдруг пустым, смотреть на живность, отвечать на чье‑то приветствие, видеть сквозь окно трактира обращенные на оратора плотно и косо сгрудившиеся лица мужчин – все это помогает. Время от времени с собрания выходит господин Хаман, которого я прошу воздействовать на конторщика, поскольку он и привел его к нам. Черно-коричневая борода, закрывающая щеки и подбородок, черные глаза, между глазами и бородой темно окрашенные щеки. Он друг моего отца, я знал его еще ребенком, и представление о том, что он поджаривал кофе, делало его в моих глазах еще более темным и зрелым, чем он был.

17 октября. Ничего не довожу до конца, потому что у меня нет времени и все во мне теснится. Если бы весь день был свободен и это утреннее беспокойство могло до полудня во мне расти, а к вечеру улечься, тогда я мог бы спать. А так этому беспокойству отводится не более часа в вечерние сумерки, оно немного усиливается, а потом подавляется и без пользы, губительно разрывает мне ночь. Долго ли я выдержу? И есть ли смысл выдерживать, разве у меня появится время?

Как только я вспоминаю анекдот – Наполеон рассказывает за столом в Эрфурте: «Когда я был еще простым лейтенантом в пятом полку… (Королевские высочества смущенно взглядывают друг на друга, Наполеон замечает это и поправляет себя.) …Когда я еще имел честь быть простым лейтенантом…», – у меня вздуваются жилы на шее от вполне понятной мне, помимо воли охватывающей меня самого, гордости.

Еще о Радотине: я бродил один, замерзнув, по лугу, разглядел затем в открытом окне перешедшую вслед за мной на эту сторону дома няню —

20 октября. Восемнадцатого был у Макса; говорили о Париже. Писал плохо, не достигая свободы настоящего описания. Я был туп после большого подъема прошлого дня, завершившегося литературным вечером Лёви. Днем я еще не пребывал в каком‑нибудь необычном состоянии, вместе с Максом встречал его приехавшую из Габлонца мать, потом вместе с ними был в кафе, затем у Макса, игравшего для меня цыганский танец из «Пертской красавицы». Танец, в котором целыми страницами бедра качаются в монотонном ритме, а лицо застывает с сердечным выражением. Пока под конец кратко и запоздало не прорывается внутреннее буйство, оно охватывает тело, сотрясает его, сминает мелодию, она взмывает вверх, падает вниз (слух улавливает горькие, глухие тона), затем незаметно смолкает. С самого начала и неотступно до конца – сильно ощущаемая близость цыганского духа, может быть, потому, что этот буйный в танце народ спокойным показывается только друзьям. Впечатление большой правды первого танца. Потом листал «Изречения Наполеона». Как легко становишься на мгновение частичкой собственного необычайного представления о Наполеоне! Уже закипая, пошел домой, никакому своему представлению я не мог соответствовать, растерзанный, отяжелевший, растрепанный, раздутый, в центре перекатывающейся вокруг меня мебели; переполненный своими страданиями и заботами, занимающий много места и очень нервный, я вступил в зал заседаний. По тому, как я, например, сидел, а сидел очень подчеркнуто, то, будь я зритель, сразу понял бы свое состояние.

Лёви читал юморески Шолом-Алейхема, потом рассказ Переца, стихотворение Бялика (только в этом стихотворении, где во имя еврейского будущего использован Кишиневский погром, поэт ради большей доступности опустился с древнееврейского до жаргона, он сам перевел на жаргон свое написанное первоначально на древнееврейском стихотворение), «Продавщицу света» Розенфельда. То и дело вытаращивает глаза, на мгновение они застывают, обрамленные высоко поднятыми бровями, – это естественно для актера. Совершенная правдивость всей декламации; слабым движением, которое инспирировано плечом, поднимает правую руку, поправляет пенсне, кажущееся взятым напрокат – так плохо оно сидит на носу; нога под столом вытянута так, что задействованы только слабые связующие кости между бедром и голенью; изгиб спины, выглядящей слабой и жалкой, – наблюдателя не обманешь в его суждении о прямизне и ровности спины, как это может случиться при взгляде на лицо – благодаря глазам, впадинам и выступам на щеках или еще какой‑нибудь мелочи вроде щетины. После декламации, уже по дороге домой, я чувствовал собранными все свои способности, и потому пожаловался своим сестрам, а дома даже матери.

Девятнадцатого у д-ра Кафки по поводу фабрики. Легкая теоретическая враждебность, которая должна возникнуть между контрагентами при заключении договора. Глазами ощупываю лицо Карла, обращенное к доктору. Эта враждебность с тем большей неизбежностью должна возникнуть между двумя людьми, которые не привыкли продумывать свои взаимоотношения и потому спотыкаются о всякую мелочь. – Привычка д-ра Кафки ходить по комнате по диагонали с прямым, по-светски подавшимся вперед корпусом, при этом что‑нибудь рассказывать и часто в конце диагонали стряхивать пепел со своей сигареты в одну из трех расставленных в комнате пепельниц.

Сегодня утром в фирме Лёви и Винтерберг. Шеф спиной сбоку оттирается в свое кресло, чтобы получить простор и опору для своей восточноеврейской жестикуляции. Согласованная и взаимодействующая игра рук и мимики. Иногда он соединяет одно с другим, то рассматривая свои руки, то держа их для удобства слушателя у лица. В его певучей речи звучат храмовые мелодии, в особенности при перечислениях он ведет мелодию от пальца к пальцу по разным регистрам. Потом на Грабене встретил отца с господином Прайслером, он даже поднимает руку, чтобы рукав немного откинулся (сам же он не хочет его подтянуть), и делает посреди Грабена мощные винтовые движения, раскрывая руки и растопыривая пальцы.

По-видимому, я болен, со вчерашнего дня все мое тело зудит. После обеда у меня было такое горячее, разноцветное лицо, что при стрижке волос я боялся, как бы подмастерье, все время видевший меня и мое отражение в зеркале, не решил, что я серьезно болен. Связь между желудком и ртом тоже частично нарушена, какая‑то крышка величиной с гульден то поднимается, то опускается или лежит внизу, излучая на поверхность груди легкое давление.

Еще о Радотине: пригласил ее спуститься вниз. Первый ответ был серьезным, хотя до этого она, держа на руках вверенную ей девочку, так хихикала и кокетничала со мной, как еще не отваживалась делать с начала нашего знакомства. Потом мы много смеялись, при том что я внизу, а она наверху в открытом окне оба мерзли. Она прижала груди к скрещенным рукам и все вместе, видимо, с согнутыми коленями, – к подоконнику. Ей семнадцать, и она считает, что мне лет пятнадцать-шестнадцать, и в течение всего разговора разубедить ее не удалось. У нее маленький кривоватый нос, отбрасывающий на щеку непривычную тень, которая вовсе не помогла бы мне узнать ее снова. Она не из Радотина, а из Хухле (ближайшая к Праге станция), о чем не давала забыть. Потом прогулка с конторщиком, который и без моего приезда остался бы в нашем предприятии, в темноте по проселочной дороге возвращался из Радотина к вокзалу. С одной стороны пустынные, использованные цементной фабрикой для добывания известкового песка пригорки. Старые мельницы. Рассказ о тополе, вырванном смерчем из земли вместе с его сперва торчавшими прямо, а потом раскинувшимися вширь корнями. Лицо конторщика: тестообразное красноватое мясо на крепких костях; выглядит усталым, но для своего возраста крепким. Даже в интонации не чувствуется удивления по поводу того, что мы вместе здесь гуляем. По большому, купленному одной фабрикой на всякий случай, но пока пустующему полю, лежащему посреди селения, сильно, но лишь местами освещенному электрическим светом и окруженному фабричными строениями. Ясная луна, пронизанный светом, а потому облачный дым из дымовой трубы. Паровозные свистки. Шуршание крыс возле длинной, пересекающей поле дороги, вопреки запрету фабрики протоптанной населением.

Примеры улучшения, которым я обязан этому, в целом малозначительному, писанию:

В понедельник, 16‑го, я был вместе с Лёви в Национальном театре на «Дубровницкой трилогии». Пьеса и постановка безнадежны. Из первого акта в памяти остались: прекрасный бой каминных часов; пение Марсельезы марширующих за окном французов, замирающая песня снова и снова подхватывается и усиливается вновь прибывающими; тень одетой в черное девушки проскальзывает через полосу света, которую отбрасывает на паркет заходящее солнце. Из второго акта осталась лишь нежная шея девушки, которая из покрытых красно-коричневым плеч выглядывает между рукавами с буфами и переходит в маленькую голову. Из третьего акта – помятый кайзеровский сюртук, темная полосатая жилетка с золотой, навешанной поперек цепочкой какого‑нибудь старого горбатого потомка прежних господарей. Скажем прямо, немного. Кроме того, Лёви признался мне, что подхватил триппер; он склонил ко мне голову, его волосы соприкоснулись с моими, и я испугался возможных вшей. Места были дорогие, я как плохой благодетель выкинул здесь много денег, в то время как он нуждался; в конечном счете он скучал еще больше, чем я. Короче говоря, я снова доказал, как несчастливо кончается все, что бы я ни предпринимал. Но если обычно я нераздельно соединяюсь со своими несчастьями, подтягиваю к себе сверху или снизу все прежние и позднейшие несчастные случаи, то на этот раз я был почти полностью независим, перенес все довольно легко, как нечто одноразовое, и впервые в театре даже ощущал свою голову как голову зрителя, поднятую из сгущенной темноты кресел и тел к особому свету, независимо от повода, явленного этой плохой пьесой и постановкой.

Второй пример: вчера вечером на Мариенгассе я одновременно протянул своим обеим свояченицам обе руки с такой ловкостью, словно это были две правые руки, а я – сдвоенной личностью.

21 октября. Обратный пример: когда мой шеф обсуждает со мной дела канцелярии (сегодня – картотеку), я не могу долго смотреть ему в глаза без того, чтобы невольно во взгляде не промелькнула легкая горечь, которая заставляет меня или его отвести взгляд. Он свой взгляд отводит мимолетней, но чаще, потому что он не осознает причины, просто поддается побуждению отвести взгляд, но сразу же возвращает его на место, поскольку все в целом считает следствием минутной усталости своих глаз. Я сопротивляюсь этому сильнее и потому ускоряю зигзаги своего взгляда, охотнее всего смотрю вдоль его носа и на тени щек, держу лицо в направлении к нему зачастую лишь с помощью зубов и языка в сомкнутом рту – а если уж надо, то опускаю глаза, но не ниже его галстука, зато, когда он отводит глаза, я сразу самым полным взглядом следую за ним точно и бесцеремонно.

Еврейские актеры: у госпожи Чиссик выступы на щеках около рта. Возникли они частично из-за впалых щек вследствие мук голода, родов, разъездов и актерской игры, частично из-за необычных мышц, неизбежно развившихся мимикой ее большого, поначалу наверняка тяжелого рта. Когда она играет Суламифь, волосы у нее чаще всего распущены, они закрывают щеки, так что лицо ее иногда выглядит по-девичьи молодым, у нее большое, костлявое, средней толщины тело, плотно зашнурованное. Ее походка легко обретает что‑то праздничное, потому что она имеет привычку поднимать свои длинные руки, простирать их и медленно двигать ими. В особенности когда она поет еврейскую национальную песнь, слегка покачивая большими бедрами и параллельно бедрам водя туда-сюда согнутыми руками с раскрытыми ладонями, словно играя медленно летящим шаром.

22 октября. Вчера у евреев. «Кол-Нидре» Шарканского, довольно плохая пьеса с хорошей остроумной сценой писания письма, молитвой любящей пары, прямо стоящей друг подле друга со сложенными руками, с прислонившимся к пологу алтаря обращенным великим инквизитором, он поднимается по ступенькам вверх и стоит там, склонив голову, прижав губы к пологу, держа молитвенник перед своими стучащими зубами. Впервые в этот четвертый вечер – моя явная неспособность получить чистое впечатление. Виной тому и большое общество за столом моей сестры. Тем не менее таким слабым я не вправе быть. Я был так жалок со своей любовью к госпоже Чиссик, которая и сидела‑то рядом со мной благодаря Максу. Но я снова поднимусь, уже сейчас мне лучше.

Госпожа Чиссик (мне так приятно писать это имя) охотно склоняет голову за столом, даже когда ест жаркое из гуся, – кажется, ты забрался взглядом под ее веки, если сперва осторожно смотреть вдоль щек и потом, сжавшись в комок, проскользнуть туда, причем веки и поднимать не надо, они подняты и излучают голубоватый свет, прельщающий отважиться на попытку. Из множества игровых жестов взгляд привлекает манера выбрасывать кулак, вращать руку, поправляющую складки незримого шлейфа вокруг тела, прикладывать растопыренные пальцы к груди, потому что безыскусного выкрика недостаточно. Ее игра не многообразна: испуганный взгляд на партнера, поиски выхода на маленькой сцене, мягкий голос, который прямым, коротким повышением лишь с помощью внутреннего отзвука, без всякого усиления становится героическим, радость, которая проникает в нее через открытое лицо, расширяющееся от высокого лба к корням волос, самодостаточность сольного исполнения, без привлечения новых средств, при неповиновении – резкое выпрямление в полный рост, что заставляет зрителя беспокоиться за все ее туловище; ну и ничего более. Но здесь есть правда целого, и как следствие – убежденность в том, что у нее не отнять ни малейшего из ее воздействий, что она независима от спектакля и от нас.

Чувство сострадания, испытываемое нами к этим актерам, которые так хороши, но ничего не зарабатывают, и которые вообще получают недостаточно благодарности и славы, – это, в сущности, лишь сострадание к грустной участи многих благородных стремлений, в первую очередь – наших собственных. Потому оно и столь непостижимо сильно, что внешне как будто относится к чужим людям, в действительности же – касается нас самих. Тем не менее оно так тесно связано с актерами, что я даже и сейчас не могу отделить его от них. И поскольку я это осознаю, оно словно назло еще больше связывается с ними.

Заметная гладкость щек госпожи Чиссик возле безмускульного рта. Ее несколько бесформенная маленькая девочка.

Три часа гулял с Лёви и моей сестрой.

23 октября. Своим существованием артисты, к моему ужасу, все время убеждают меня: большая часть того, что я до сих пор о них написал, неверно. Неверно, потому что я пишу о них с неизменной любовью (а вот теперь, когда записываю, это тоже уже неверно), но с переменной силой, и эта переменная сила не громко и точно бьет по настоящим артистам, а тупо теряется в любви, которая никогда не довольствуется силой и потому, поскольку она их удерживает, считает, что оберегает артистов.

Спор между Чиссиком и Лёви. Ч.: Эдельштадт – самый крупный еврейский сочинитель. Он возвышен. Розенфельд, конечно, тоже крупный сочинитель, но не первый. Л.: Ч. – социалист, и, поскольку Эдельштадт пишет социалистические стихи (он редактор еврейской социалистической газеты в Лондоне), Ч. считает его самым крупным. Но кто такой Эдельштадт, его знает его партия, больше же никто, а Розенфельда знает весь мир. Ч.: Дело не в признании. Все, написанное Эдельштадтом, возвышенно. Л.: Я тоже его хорошо знаю. «Самоубийца», например, очень хорош. Ч.: К чему спорить? Мы все равно не сойдемся. Я буду твердить свое до завтра, да и ты тоже. Л.: А я до послезавтра.

Гольдфаден, женат, расточителен даже при большой нужде. Сотня пьес. Украденные литургические мелодии сделаны народными. Весь народ поет их. Портной за своей работой (подражает), служанка и т. д.

При такой маленькой артистической, говорит Чиссик, ссоры неминуемы. Приходят возбужденные со сцены, каждый считает себя большим артистом, нечаянно наступают кому‑нибудь на ногу, что неизбежно, и вот уже готова не только ссора, но и большая борьба. В Варшаве – вот это да! – там было семьдесят пять маленьких отдельных гардеробных, каждая со светом.

В шесть часов я встретил актеров в их кафе, они сидели за двумя столами, разбитые на две враждующие группы. На столе группы Чиссик лежала книга Переца. Лёви как раз закрыл ее и встал, чтобы уйти со мной.

До двадцати лет Лёви был бохером [7], он учился и тратил деньги своего состоятельного отца. Там была группа молодых людей, сверстников, они по субботам собирались в закрытом трактире, курили в кафтанах и вообще грешили против праздничных заповедей.

«Великий орел», знаменитый еврейский актер из Нью-Йорка, миллионер, для которого Гордин написал «Дикого человека» и которого Лёви просил в Карлсбаде не приходить на спектакль, потому что у него не хватит мужества играть перед ним на их плохо оборудованной сцене. – Одни лишь декорации, на этой жалкой сцене нельзя двигаться. Как мы будем играть «Дикого человека»! Там нужен диван. В Хрустальном дворце в Лейпциге было великолепно. Можно было открывать окна, в которые светило солнце, по пьесе нужен был трон, хорошо, вот вам трон, я через толпу шел к нему и действительно был королем. Там гораздо легче играть. А здесь все сбивает тебя с толку.

24 октября. Мать работает целый день, она бывает весела и грустна, как придется, никого нисколечко не обременяя своими заботами, у нее звонкий голос, слишком громкий для обычного разговора, но когда ты грустен и вдруг слышишь его, он действует благотворно. С некоторых пор я жалуюсь, что хотя и вечно болен, у меня никогда не было какой‑нибудь особой болезни, которая вынудила бы меня лечь в постель. Это желание наверняка связано большей частью с тем, что я знаю, как умеет мать утешить, когда, например, она входит из освещенной квартиры в полумрак комнаты больного, или вечером, когда день начинает монотонно переходить в ночь, она, возвращаясь из магазина, своими заботами и указаниями заставляет день начаться заново и подбивает больного помочь ей. Я снова пожелал бы себе этого, потому что был бы тогда слаб, и я знаю, что именно делала бы мать, чтобы, с присущей старости большей способностью радоваться, доставлять радости детям. Вчера я подумал, что потому не всегда любил мать так, как она того заслуживала и как я мог бы, что мне мешал немецкий язык. Еврейская мать не «мать», это обозначение делает ее немного смешной (не самое ее, поскольку мы находимся в Германии), мы даем еврейской женщине немецкое название «мать», но забываем противоречие, которое с тем большей тяжестью давит на чувство. Слово «мать» для еврея звучит особенно по-немецки, оно бессознательно содержит в себе наряду с христианским блеском и христианский холод, названная матерью еврейская женщина становится из-за этого не только смешной, но и чужой. Мама – это название было бы лучше, если только не представлять себе за ним «мать». Я думаю, лишь воспоминания о гетто сохраняют еврейскую семью, ибо слово «отец» тоже имеет в виду далеко не еврейского отца.

Сегодня предстал перед советником Ледерером, который неожиданно, непрошено, по-детски, смехотворно лживо и назойливо справлялся о моей болезни. Мы уже давно, а может быть, и вообще никогда, не разговаривали так интимно, и тут я почувствовал, как мое лицо, никогда прежде не рассматривавшееся им так подробно, распадалось перед ним на фальшивые, плохо воспринимаемые, но в любом случае поражающие его части. Я сам себя не узнавал. А я ведь знаю свое лицо хорошо.

26 октября. Четверг. Вчера Лёви весь вечер читал Гордина «Бог, человек и дьявол», а потом из собственных парижских дневников. Позавчера я был на постановке «Дикого человека» Гордина. Гордин потому лучше Латайнера, Шарканского, Файмана и т. д., что у него больше деталей, больше порядка и больше последовательности в этом порядке, зато здесь не хватает непосредственного, раз и навсегда сымпровизированного еврейства других пьес, шум этого еврейства звучит глуше и потому опять‑таки менее детализированно. Правда, публике делаются уступки, и порой кажется, что надо вытянуть шею, чтобы над головами нью-йоркской еврейской театральной публики видеть самое пьесу (фигуру дикого человека, всю историю Зельды), но гораздо хуже то, что явные уступки делаются и какому‑то смутно подозреваемому искусству, что, например, в «Диком человеке» действие трепыхается в течение целого акта из-за разного рода раздумий, что дикий человек произносит по-человечески путаные, но литературно длинные речи, во время которых хочется закрыть глаза, такова же и стареющая девушка в пьесе «Бог, человек и дьявол». Действие в «Диком человеке» местами очень смелое. Молодая вдова выходит замуж за старого человека, имеющего четверых детей, и сразу приводит с собой в брак своего возлюбленного Владимира Воробейчика. Эти двое разрушают всю семью, Шмул Ляйблих (Пипес) должен отдать все деньги и заболевает, старший сын Симон (Клюг), студент, покидает дом, Александр становится игроком и пьяницей, Лиза (Чиссик) становится проституткой, а Лемех (Лёви), идиот, впадает в идиотизм из-за ненависти к Зельде, потому что она занимает место матери, и из-за любви к ней же, потому что она первая близкая ему молодая женщина. Так далеко зашедшее действие разрешается убийством Зельды Лемехом. Все остальные действующие лица остаются для зрителя незавершенным беспомощным воспоминанием. Изобретение этой женщины и ее возлюбленного, изобретение, ничьего мнения не спрашивающее, вселило в меня неясную разнородную веру в себя.

Скромное впечатление от театральной программки. Узнаешь не только имена, а и еще кое-что, но лишь столько, сколько должно стать известно публике – и самой доброжелательной, и самой прохладной – об отданной на ее суд семье. Шмул Ляйблих – «богатый торговец», но не сказано, что он стар и болезнен, нелепый бабник, плохой отец и неблагочестивый вдовец, который женится в день поминовения жены. И все‑таки эти обозначения были бы вернее, чем указанные в театральной программке, ибо в конце пьесы он уже не богат, потому что Зельда ограбила его, да и не торговец, потому что забросил свое дело. Симон в программе значится «студентом», то есть чем‑то неопределенным, чем, как нам известно, являются многие сыновья наших отдаленнейших знакомых. Александр, этот бесхарактерный молодой человек, – просто Александр; о Лизе, домовитой девушке, известно только, что она Лиза. Лемех, к сожалению, «идиот», ибо это нечто такое, чего не утаишь. Владимир Воробейчик всего лишь «возлюбленный Зельды», а не разрушитель семьи, не пьяница, игрок, кутила, бездельник, паразит. Определение «возлюбленный Зельды» говорит, правда, о многом, но, учитывая его поведение, это самое малое, что можно о нем сказать. Ко всему прочему, место действия – Россия, едва собранные персонажи рассеяны на огромном пространстве или собраны в маленькой неназванной точке этого пространства, – короче говоря, пьеса невозможна, зритель ничего не увидит. И тем не менее пьеса начинается, явно немалые силы автора заработали, обнаруживаются вещи, которых не ожидаешь от персонажей, указанных в театральной программке, но которые им как нельзя более подходят, если только поверить в правдивость того, как хлещут кнутом, вырывают из рук, бьют, хлопают по плечу, падают в обморок, хромают, танцуют в русских сапогах с отворотами, танцуют с поднятыми юбками, валяются на диване, потому что тут уж никакое возражение не поможет. Однако вовсе не требуется воспоминания о пике зрительского возбуждения, чтобы понять, что скромное впечатление от театральной программки – впечатление фальшивое, которое может возникнуть лишь после спектакля, теперь же оно неправильное, невозможное, оно может возникнуть только у человека, устало стоящего в стороне, поскольку тому, кто судит честно, после спектакля между театральной программкой и спектаклем ничего дозволенного уже не увидеть.

Подведя черту, писал в отчаянии, потому что сегодня особенно шумно играют в карты, я должен сидеть за общим столом, Оттла смеется с полным ртом, она встает, садится, тянется через весь стол, обращается ко мне, и я в довершение несчастья пишу так плохо и думаю о хороших, написанных одним духом парижских воспоминаниях Лёви, светящихся его собственным огнем, в то время как я, во всяком случае сейчас, наверняка главным образом потому, что у меня так мало времени, почти полностью нахожусь под влиянием Макса, и это иной раз чересчур отравляет даже радость от его сочинений.

Перепишу автобиографическую заметку Шоу, поскольку она меня утешает, хотя она, собственно говоря, содержит в себе нечто противоположное утешению: подростком он был учеником в конторе одного агента по продаже земельных участков в Дублине. Вскоре покинул это место, уехал в Лондон и стал писателем. За первые девять лет – с 1876 до 1885 года – он заработал всего сто сорок крон. «Но хотя я и был крепким молодым человеком и семья моя жила в трудных условиях, я не бросился в борьбу с жизнью; я бросил в нее мать и жил на ее средства. Я не был поддержкой отцу, напротив, я держался за его штаны». В конце концов это немного утешило меня. Годы, которые Шоу свободным человеком провел в Лондоне, у меня уже позади, возможное счастье все больше становится невозможным, я веду ужасную, какую‑то ненастоящую жизнь и достаточно жалок и труслив, чтобы следовать за Шоу хотя бы настолько, чтобы прочитать родителям это место. Как сверкает перед моими глазами эта возможная жизнь – в стальных красках, в стройных стальных прутьях и прозрачной темноте между ними!

27 октября. Рассказы и дневники Лёви; как его напугал НотрДам, как его захватил тигр в Jardin de Plantes [8] в качестве воплощенного отчаяния и надежды, который утоляет отчаяние и надежду жратвой; как его набожный отец расспрашивает во время спектакля, может ли он теперь по субботам гулять, есть ли у него время читать современные книги, может ли он есть в дни поста, раз уж по субботам он должен работать и у него вообще нет времени, иначе выходит, что он постится больше, чем это предписывает какая бы то ни была религия. Когда он, жуя черный хлеб, гуляет по улицам, издали это выглядит так, будто он ест шоколад. Работа в шапочной мастерской, его друг, социалист, который считает буржуем каждого, кто работает не так, как он, например, Лёви с его изящными руками, который скучает по воскресеньям, презирает чтение как некое расточительство, сам читать не умеет и с иронией просит Лёви прочитать ему полученное письмо.

Очистительная вода, которую в России имеет каждая еврейская община и которую я себе представляю в виде кабины с резервуаром, имеющим точно определенные контуры, оснащенной предписанным и контролируемым раввином оборудованием, – она предназначена смыть с души лишь земную грязь, внешний вид ее не имеет значения, это символ, поэтому она может быть грязной и вонючей, такой и является, но своей цели достигает. Женщина приходит, чтобы очиститься от месячных, переписчик Торы – очиститься от грешных мыслей перед тем, как сесть за последнюю фразу одного из разделов Торы.

Обычай – сразу после пробуждения трижды окунуть пальцы в воду, ибо злые духи ночью усаживаются на вторую и третью фаланги пальцев. Рационалистическое объяснение: пальцы не должны сразу дотрагиваться до лица, так как во сне и сновидениях они невольно могли коснуться разных частей тела – подмышек, попы, половых органов.

Гардеробная за сценой так узка, что если кто‑нибудь случайно стоит за дверным пологом сцены у зеркала, а другой хочет пройти мимо, то он должен поднять этот полог и невольно показаться на мгновение публике.

Суеверие: если пить из щербатого стакана, злые духи забираются в человека.

Какими израненными мне представляются актеры после спектакля, как я боюсь прикоснуться к ним словом. Я предпочел бы после короткого рукопожатия быстро уйти, словно я зол и недоволен, ибо высказать свое истинное впечатление невозможно. Все кажутся мне фальшивыми, за исключением Макса, который спокойно говорит что‑то бессодержательное. Но фальшив тот, кто спрашивает о какой‑то бесстыдной детали, фальшив тот, кто отвечает шуткой на какое‑либо замечание актера, фальшив иронизирующий, фальшив тот, кто пускается в рассуждения о своих разнообразных впечатлениях, весь этот сброд, который, будучи поделом засунут в глубину зрительного зала, теперь, поздней ночью, вылезает оттуда и снова проникается сознанием собственной ценности (очень далекой от подлинной).

28 октября. Подобное чувство я, правда, уже испытывал, но в тот вечер и игра, и пьеса мне показались далекими от совершенства. Именно поэтому я чувствовал себя обязанным быть особенно почтительным к актерам – при всех тех небольших, хотя и многочисленных пробелах во впечатлении, кто уж знает, чья тут вина. Госпожа Чиссик один раз наступила на подол своего платья и на миг пошатнулась в своем национальном наряде принцессы, как массивная колонна, а один раз она оговорилась и, чтобы успокоиться, рывком повернулась к задней стене, хотя это вовсе не соответствовало словам; это смутило меня, но не предотвратило мгновенной дрожи, пробегающей по скуле всякий раз, когда я слышу ее голос. Поскольку другие знакомые получили еще более смешанное впечатление, чем я, то мне казалось, что они обязаны проявить еще большую почтительность, чем я, вдобавок я считал, что их почтительность была бы более действенна, чем моя, и потому я имел двойное основание проклинать их поведение.

«Аксиома о драме» Макса на страницах «Шаубюне». Носит характер фантастической истины, к которой как раз и подходит выражение «Аксиома». Чем фантастичнее она раздувается, тем сдержаннее надо ее воспринимать. Высказаны следующие принципы:

Сущность драмы заключена в каком‑то человеческом недостатке, это тезис.

Драма (на сцене) более исчерпывающа, чем роман, потому что мы видим все, о чем обычно только читаем.

Но так лишь кажется, ведь в романе автор может показать нам только важное, в драме же, напротив, мы видим все – актера, декорации – и потому не только важное, следовательно, меньше. Поэтому с точки зрения романа лучшей драмой была бы драма, ни к чему не побуждающая, например, философская, которую читали бы вслух актеры в комнате с любой декорацией.

И все же наилучшей является драма, дающая в зависимости от времени и места наибольшие импульсы, освобожденная от всех требований жизни, ограничивающаяся только речами, мыслями в монологах, главными моментами события, во всем остальном управляемая лишь импульсами, поднятая на несомый кем‑нибудь из актеров, художников, режиссеров щит, следующая лишь высшему вдохновению.

Ошибки этого умозаключения: оно меняет, не указывая на это, исходную посылку, рассматривает вещи то из писательского кабинета, то из зрительного зала. Допустим, что публика не все видит глазами автора, что постановка ошеломляет его самого,

29 октября. Воскресенье. Но ведь он носил в себе всю пьесу со всеми деталями, двигался от детали к детали, и только потому, что собрал все детали в речах, он придал им драматическую весомость и силу. Тем самым драма в своем наивысшем развитии оказывается невыносимо очеловеченной, и снизить ее, сделать выносимой – это задача актера, который расслабляет, разжижает предписанную ему роль, доносит ее дыхание. Таким образом, драма парит в воздухе, но не как сорванная бурей крыша, а как целое здание, чей фундамент с силой, еще и сегодня очень близкой безумию, вырван из земли и поднят ввысь.

Иной раз кажется, что пьеса покоится вверху на софитах, актеры отодрали от нее полосы, концы которых они ради игры держат в руках или обернули вокруг тела, и лишь там и сям трудно отторгаемая полоса, на страх публике, уносит актера вверх.

Сегодня мне снился похожий на борзую собаку осел, который был очень сдержан в своих движениях. Я внимательно наблюдал за ним, потому что сознавал, сколь редкостно такое явление, но запомнил лишь то, что мне не понравилось: его узкие человечьи ноги из-за их длины и равномерности. Я предложил ему свежие кипарисовые ветки, которые только что получил от одной старой дамы из Цюриха (дело происходило в Цюрихе), но он не хотел, только слегка обнюхал их; но когда я потом оставил их на столе, он полностью сожрал их, так что на столе осталась едва различимая, похожая на каштан косточка. Потом речь шла о том, что этот осел еще никогда не ходил на четырех ногах, а всегда держался по-человечьи прямо, показывая свою отливающую серебром грудь и животик. Но это было, в сущности, неверно.

Кроме того, мне снился англичанин, с которым я познакомился на собрании типа собраний Армии спасения в Цюрихе. Сиденья там были, как в школе – с открытой полкой под письменной доской; сунув туда руку, чтобы навести порядок, я удивился, как легко заключаешь в путешествии дружбы. По-видимому, имелся в виду англичанин, вскоре подошедший ко мне. На нем были светлые, просторные одежды, в очень хорошем состоянии, лишь сзади на плече вместо одежной ткани или по крайней мере поверх нее была нашита серая, складчатая, слегка свисающая, разорванная на полосы, словно пауком крапленая, материя, напоминающая кожаные вставки на штанах для верховой езды или нарукавники у портных, приказчиц, конторщиков. Его лицо тоже было покрыто серой материей с очень искусно сделанными вырезами для рта, глаз, вероятно, и для носа. Материя было новой, с начесом, типа фланели, очень податливой и мягкой – превосходное английское изделие. Мне все так понравилось, что я жаждал познакомиться с этим человеком. Он хотел пригласить меня к себе домой, но, так как я послезавтра уже должен был уезжать, ничего не получилось. Прежде чем покинуть собрание, он надел на себя еще несколько, видимо, очень практичных предметов одежды, сделавших его, когда он застегнулся, совершенно незаметным. Раз уж он не мог пригласить меня к себе, то предложил выйти с ним на улицу. Я последовал за ним, мы остановились напротив трактира, где проходило собрание, с краю тротуара, я внизу, он выше, и, поговорив еще немного, согласились, что из приглашения действительно ничего не может получиться.

Потом мне приснилось, что Макс, Отто и я привыкли свои чемоданы паковать лишь на вокзале. Так, например, рубашки мы несли через главный зал к своим стоящим в отдалении чемоданам. И хотя это, кажется, было общим обычаем, у нас он не оправдал себя, главным образом потому, что мы начинали паковать перед самым прибытием поезда. К тому же мы, естественно, были взволнованы и едва ли могли надеяться поспеть к поезду, не говоря уж о том, чтобы получить хорошие места.

Хотя завсегдатаи и служащие кафе любят актеров, удручающие впечатления не позволяют им сохранять уважение, и они презирают актеров как нищенствующих, странствующих, объевреенных людей, совсем как в стародавние времена. Так, обер-кельнер хотел вышвырнуть Лёви из зала, швейцар, бывший прислужник в борделе и сутенер, накричал на маленькую Чиссик, когда она, взволнованная «Диким человеком», хотела что‑то передать актерам, а когда я позавчера провожал Лёви обратно в кафе, после того как он в кафе «Сити» прочитал мне первый акт пьесы Гордина «Элиезер бен Шевиа», этот субъект (он косоглаз, между острым кривым носом и ртом у него впадина, из которой топорщатся маленькие усики) крикнул ему: «Иди уже, идиот. (Намек на роль в «Диком человеке».) Там ждут. Сегодня гости, которых ты и не заслуживаешь. Даже доброволец от артиллерии здесь, гляди-ка». И он показывает на одно из занавешенных окон, за которым якобы сидит тот доброволец. Лёви проводит рукой по лбу: «От Элиезера бен Шевиа – к такому вот».

Меня привлекает сегодня вид лестниц. Уже с утра и много раз потом я радовался видимому из моего окна треугольному вырезу каменных перил лестницы, ведущей справа вниз от моста Чехбрюке к набережной. Очень отлогая, словно лишь мимолетное обозначение. А теперь я вижу через реку на склоне стремянку, ведущую к воде. Она там с давних пор, но лишь осенью и зимой, когда лежащая перед ней школа плавания свертывается, она открывается взору, лежащая в темной траве под коричневыми деревьями, в игре перспективы.

Лёви: четыре друга детства стали в старости учеными-талмудистами. Но каждому выпала своя судьба. Один сошел с ума, другой умер, рабби Элиезер в сорок лет стал вольнодумцем, и только старший из них, Акиба, который только в сорок лет начал учиться, постиг полное познание. Учеником Элиезера был рабби Меир, набожный человек, чья набожность была столь велика, что ему не повредили уроки вольнодумца. Он ел, как он говорил, ядра орехов, скорлупу выбрасывал. Однажды в субботу Элиезер предпринял прогулку верхом на лошади, рабби Меир следовал за ним пешком, с Талмудом в руках, правда, только две тысячи шагов, ибо больше в субботу не дозволяется. И во время прогулки состоялся символический диалог. «Вернись обратно к своему народу», – сказал рабби Меир. Рабби Элиезер отказался, прибегнув к какой‑то игре слов.

30 октября. Стоит мне почувствовать свой желудок здоровым, как у меня сразу возникают желания отдаться представлениям о страшно рискованных блюдах. Удовлетворяю я это желание главным образом перед колбасными лавками. Если я вижу колбасу, на этикетке обозначенную как твердая домашняя, я мысленно вгрызаюсь в нее всеми зубами и быстро, безостановочно и решительно глотаю, как машина. Отчаяние, порождаемое этим, пусть даже мысленным, действием, только усиливает мою торопливость. Длинные реберные хрящи я, не откусывая, заталкиваю в рот и потом вытягиваю их снизу, прорывая желудок и кишки. Грязные бакалейные лавки я выедаю подчистую. Набиваю себя селедкой, огурцами и всякими скверными старыми острыми блюдами. Леденцы в меня сыпятся из всех жестянок, как град. Я наслаждаюсь при этом не только своим здоровым состоянием, но и страданием, которое не причиняет боли и скоро пройдет.

Моя старая привычка: чистым впечатлениям, болезненны они или приятны, если только они достигли своей высшей чистоты, не дать благотворно разлиться во мне, а замутить их новыми, непредвиденными, бледными впечатлениями и отогнать от себя. Тут нет злого намерения повредить самому себе, я просто слишком слаб, чтобы вынести чистоту тех впечатлений, но, вместо того чтобы признаться в этой слабости, дать ей обнаружиться – что было бы единственно правильным – и призвать для подкрепления другие силы, я пытаюсь втихомолку помочь себе, вызывая, будто непроизвольно, новые впечатления.

Так было, например, в субботу вечером, после того как я услышал прочитанную вслух хорошую новеллу фройляйн Т., принадлежащую больше Максу, во всяком случае, принадлежащую ему в большей степени и с большим основанием, чем какая‑либо его собственная, после того как прослушал отличный отрывок из «Конкуренции» Баума, где захватившая автора драматическая сила полностью передается и читателю, как это бывает при виде изделия увлеченного мастерового, – после слушания этих двух вещей я был так подавлен и моя душа, довольно пустая в течение многих дней, совершенно неожиданно наполнилась такой тяжелой грустью, что на обратном пути я заявил Максу, что из «Роберта и Самуэля» ничего не получится. Для такого заявления тогда не требовалось ни малейшего мужества – ни по отношению к самому себе, ни по отношению к Максу. Дальнейший разговор немного смутил меня, так как «Роберт и Самуэль» в то время отнюдь не был моей главной заботой, и потому я не нашел правильных ответов на возражения Макса. Но когда я потом остался один и ничто не отвлекало меня от моей грусти – ни разговор, ни утешение, почти всегда доставляемое мне присутствием Макса, безнадежность так переполнила меня, что затуманила мой разум (как раз в это время, когда я сделал перерыв для ужина, пришел Лёви и мешал мне и развлекал меня с семи до десяти часов). Но вместо того чтобы дома выжидать, что случится дальше, я беспорядочно читал два номера «Акциона», немного из «Неудачников», наконец, свои парижские заметки и лег в кровать, чуть более довольный собой, но ожесточенный. Нечто подобное было со мной несколько дней тому назад, когда я вернулся после прогулки, полный стремления подражать Лёви, направив извне силу его воодушевления на мою собственную цель. Тогда я тоже читал, много и сумбурно говорил дома и обессилел.

31 октября. Я сегодня почитывал каталог Фишера, «Инзель-альманах» и «Рундшау» и сейчас понимаю, что все усвоил твердо, а если и бегло, то без какого‑либо вреда. И если бы не пришлось снова встречаться с Лёви, я бы вечером многого мог ожидать от себя.

По смешанным причинам я испытывал смущение, заставляющее опустить глаза, перед свахой, которая была у нас сегодня днем ради одной из моих сестер. Многолетие, изношенность и грязь придавали ее платью светло-серое мерцание. Вставая, она оставляла руки на коленях. Она косила, и из-за этого, видимо, было труднее обходить ее взглядом, когда доводилось смотреть на отца, который задавал мне кое‑какие вопросы о предлагаемом молодом человеке. Смущение мое уменьшалось лишь благодаря тому, что предо мной стоял обед и я и без того был достаточно занят составлением смеси из содержимого стоявших передо мной трех тарелок. На лице, которое я сперва мог видеть лишь частями, у нее были столь глубокие морщины, что я подумал, с каким недоумением должны смотреть звери на такие людские лица. Маленький, угловатый – в особенности его несколько приподнятый кончик – нос торчал на лице с вызывающей телесностью.

* * *

Когда в воскресенье пополудни, немного обогнав трех женщин, я вошел в дом Макса, то подумал: еще имеется один-два дома, где мне есть что делать, еще могут женщины, идущие за мной, видеть, как я воскресным вечером заворачиваю в ворота для работы, для беседы – целеустремленно, спеша, лишь в виде исключения оценивая это с такой точки зрения. Долго так не может длиться.

Новеллы Вильгельма Шефера я читаю, в особенности если вслух, с таким же сосредоточенным удовольствием, как если бы я поводил бечевкой по языку. Вчера вечером я сперва не очень‑то мог выносить Валли, но потом, когда я одолжил ей «Неудачников», она некоторое время читала, и история явно произвела на нее сильное впечатление, я даже любил ее из-за этого впечатления и погладил ее.

Чтобы не забыть, на тот случай, если отец снова назовет меня плохим сыном, я запишу, что он без особого повода, разве только чтобы просто подавить меня или якобы спасти, в присутствии нескольких родственников назвал Макса «meschuggener Ritoch» [9] и что вчера, когда Лёви был в моей комнате, он с ироническими телодвижениями и гримасами заговорил о чужих людях, которых тут пускают в квартиру, какой уж интерес могут представить чужие люди, к чему завязывать такие бесполезные связи и т. д. – Нет, не следовало этого записывать, записывание вызвало прямо‑таки ненависть к отцу, для которой он ведь сегодня не дал повода и которая, по крайней мере в случае с Лёви, несоизмерима с тем, что я записал как высказывание отца, и которая еще возрастает от того, что ничего действительно злого во вчерашнем поведении отца я не могу вспомнить.

1 ноября. Сегодня с жадностью и радостью начал читать «Историю еврейства» Греца. Поскольку моя жажда намного превосходила читаемое, оно сперва показалось мне более чуждым, чем я ожидал, и временами мне приходилось останавливаться, чтобы успокоиться и дать моему еврейству собраться. Но к концу меня захватили несовершенство первых поселений в заново завоеванном Канаане и точная передача несовершенства избранников народа (Йозуа, судья, Элис).

* * *

Вчера вечером проводы госпожи Клюг. Мы, я и Лёви, бежали вдоль поезда и видели, как госпожа Клюг из закрытого окна последнего вагона всматривалась в темноту. Войдя в купе, она быстро вытянула руку в нашу сторону, встала, открыла окно, какое‑то мгновение стояла во всю его ширь в своем широком пальто, пока напротив нее не поднялся темный господин Клюг, широко и с горечью раскрыл рот и резко, словно навсегда, закрыл его. За эти пятнадцать минут я мало говорил с господином Клюгом и, может быть, лишь два мгновения смотрел на него, в остальное же время в течение всего вялого прерывающегося разговора не мог отвести взгляда от госпожи Клюг. Она полностью была увлечена моим присутствием, но больше в своем воображении, чем на самом деле. Когда она обращалась к Лёви с постоянно повторяющимся вступлением: «Послушай, Лёви», она говорила со мной, когда она прижималась к мужу, который иной раз давал место у окна только ее правому плечу и поправлял ее платье и раздувавшееся пальто, она старалась подать мне тем самым пустой знак.

Первое впечатление, которое создалось у меня во время спектаклей, что я ей не особенно приятен, было, пожалуй, правильным, она редко приглашала меня подпевать, а если она – так, без особого интереса – меня о чем‑нибудь спрашивала, я отвечал, к сожалению, фальшиво («Вы это понимаете?» – «Да», ей же хотелось услышать «нет», чтобы сказать: «Я тоже нет»), свои фотографические открытки она не предлагала мне, я предпочитал госпожу Чиссик, которой я, назло госпоже Клюг, хотел дарить цветы. Но эта антипатия вытеснилась уважением к моему докторскому званию, которое не уменьшилось, а, скорее, увеличилось благодаря моему юношескому виду. Это уважение было столь велико, оно так звучало в ее хотя и частом, но не особенно подчеркиваемом обращении «знаете, господин доктор», что я почти бессознательно сожалел, что слишком мало его заслужил, и задавался вопросом, не претендую ли я на то, чтобы каждый обращался ко мне точно так же. Но если уж я был столь уважаем как человек, то тем более – как зритель. Я сиял, когда она пела, я смеялся, и все время, пока она была на сцене, смотрел на нее, я подпевал мелодии, потом слова, я благодарил ее после некоторых спектаклей; за это она, конечно, стала ко мне хорошо относиться. Но, если она из симпатии обращалась ко мне, я смущался, так что она наверняка вернулась сердцем к своей первоначальной антипатии, при ней и осталась. Тем более приходилось ей напрягаться, чтобы вознаградить меня как слушателя, и делала это охотно, поскольку она тщеславная актриса и добродушная женщина.

Молча стоя там наверху, у окна купе, она смотрела на меня прищуренными глазами, плававшими в идущих от рта складках, рот был тронут смущением и лукавством. Она должна была думать, что любима мною, что и было правдой, и этими взглядами давала мне единственное удовлетворение, которое она, опытная, но молодая женщина, хорошая жена и мать, могла дать доктору – в ее представлении. Взгляды были такими настойчивыми и подкреплялись выражениями типа «Здесь были такие милые гости, в особенности некоторые», что я отбивался, – это‑то и были те мгновения, когда я смотрел на ее мужа. Сравнивая их обоих, я бесконечно удивлялся тому, что они уезжают от нас вместе и беспокоятся только о нас, совершенно не глядят друг на друга. Лёви спросил, хорошие ли у них места. «Да, если никто не подсядет», – ответила госпожа Клюг и мельком заглянула в купе, чей теплый воздух муж со своим курением наверняка испортит. Мы говорили об их детях, ради которых они и уезжают; у них четверо детей, из них три мальчика, старшему девять лет, они не видели их уже восемнадцать месяцев. Когда в вагон торопливо вошел какой‑то господин, казалось, что поезд уходит, мы быстро попрощались, пожали друг другу руки, я поднял шляпу и держал ее потом у груди, мы отступили назад, как это делают при отходе поезда, желая показать, что все кончилось и с этим примирились. Но поезд еще не тронулся, мы опять подошли поближе, я был очень этому рад, она спросила о моих сестрах. Неожиданно поезд медленно тронулся. Госпожа Клюг приготовила платочек, чтобы нам помахать. «Пишите», – крикнула она мне и добавила, знаю ли я ее адрес. Но она была уже далеко и ответ бы не услышала, я показал на Лёви, у которого смогу узнать ее адрес. «Хорошо», – быстро кивнула она и замахала платочком, я поднял шляпу, сперва неловко, потом, чем дальше она удалялась, тем свободней.

Позднее я вспомнил, что у меня было впечатление, будто поезд, собственно, не уходит, а минует лишь короткий вокзальный участок, чтобы показать нам спектакль, и потом исчезнет. В тот же вечер в полусне госпожа Клюг мне представилась неестественно маленькой, почти без ног, она с искаженным лицом ломала руки, словно у нее случилось большое несчастье.

* * *

Сегодня после полудня боль из-за моего одиночества охватила меня так пронзительно и круто, что я отметил: таким путем растрачивается сила, которую я обретаю благодаря писанию и которая предназначалась мною, во всяком случае, не для этого.

Говорят, что, как только господин Клюг прибывает в новый город, драгоценности его и его жены исчезают в ломбарде. Поближе к отъезду он их постепенно выкупает.

Любимая фраза жены философа Мендельсона: «Как мне противен tout l’univers!» [10]

Одно из важнейших впечатлений при прощании с госпожой Клюг: мне все время казалось, что как простая обывательница она насильно держится ниже уровня ее подлинного человеческого предназначения, и стоит лишь прыгнуть, распахнуть дверь, включить свет – и она станет актрисой и подчинит меня. Она и в самом деле стояла наверху, а я внизу, как в театре. – Она вышла замуж в шестнадцать, сейчас ей двадцать шесть лет.

2 ноября. Сегодня утром впервые после долгого перерыва снова радость при представлении о поворачиваемом в моем сердце ноже.

В газетах, в разговорах, в канцелярии часто завораживает яркость языка, затем порожденная нынешней слабостью надежда на внезапное и потому особенно сильное озарение, или огромная самоуверенность, или просто халатность, или сильное нынешнее впечатление, которое во что бы то ни стало хочешь обратить на будущее, или мнение, будто нынешний подъем оправдает любую сумбурность в будущем, или радость от фраз, которые однимдвумя толчками поднимаются посредине и заставляют постепенно раскрыть рот во всю ширь, а затем закрыть даже слишком быстро и судорожно, или намек на возможность решительного, основанного на ясности, суждения, или стремление придать уже законченной речи дальнейшее плавное течение, или потребность спешно бросить, если нужно, на произвол судьбы тему, или отчаяние, ищущее исхода для своего тяжкого дыхания, или стремление к свету без тени – все это может заставить прельститься фразами, подобными следующим: «Книга, которую я сейчас закончил, лучшая из всех, что я до сих пор читал» или: «Так хороша, как никакая другая из прочитанных мною».

Словно для того, чтобы доказать, будто все, что я о них пишу и думаю, неверно, актеры (кроме супругов Клюг) снова остались здесь, как мне рассказал Лёви, которого я вчера вечером встретил; кто знает, не уедут ли они опять по той же причине сегодня, ведь Лёви в магазине не появился, хотя и обещал.

3 ноября. Чтобы доказать, что и то и другое записанное неверно, – а доказать это, кажется, почти невозможно, – Лёви сам пришел вчера вечером и прервал меня, когда я писал.

Привычка Карла – повторять сказанное в одинаковом тоне. Он рассказывает кому‑нибудь историю об одной из своих сделок, правда, не со столькими деталями, чтобы они сами по себе разрушили историю, но все же достаточно медленно и основательно, в виде сообщения, которое ничем иным и быть не хочет и потому с его окончанием оно и завершается. На какое‑то время он отвлекается другим делом, неожиданно находит переход к своей истории и продолжает ее в том же виде, почти без дополнений, но и почти без пропусков, с бесхитростностью человека, которого водит по комнате коварно прицепленный к его спине поводок. Мои родители очень любят его, потому они особенно чувствительны к его привычкам, когда они их замечают, и получается так, что они, прежде всего моя мать, бессознательно дают ему возможность повторяться. Если однажды вечером не выдается подходящий момент для повторения какой‑либо истории, на сцену выступает мать и задает соответствующий вопрос, причем с интересом, который не гаснет после поставленного вопроса, как того следовало ожидать. И так из вечера в вечер мать буквально подстегивает своими вопросами уже повторенные, не могущие больше жить за счет собственных сил, истории. Но привычка Карла столь властна, что она часто способна даже оправдать себя. Никто не в состоянии с такой регулярной частотой рассказывать каждому члену семьи в отдельности историю, касающуюся, по сути, всех. В таких случаях стоит только семейному кругу расшириться лишь на одну персону, и история заново рассказывается по мере того, как эти персоны появляются. И, поскольку я один распознал привычку Карла, я большей частью и есть тот, кто слышит историю первым и кому повторения доставляют слабую радость тем, что подтверждают это наблюдение.

Зависть к мнимому успеху Баума, которого я так люблю. Чувство, словно внутри тела быстро разматывается клубок с бесконечным множеством нитей, которые он с краев моего тела тянет к себе.

Лёви. Мой отец о нем: «Кто ложится спать с собаками, встает с блохами». Я не смог сдержаться и сказал что‑то бессвязное. В ответ отец совершенно спокойно (правда, после большой паузы): «Ты знаешь, что мне нельзя волноваться и меня надо щадить. А тут ты еще с подобными вещами. У меня достаточно волнений, совершенно достаточно. Так что оставь меня в покое с такими речами». Я говорю: «Я стараюсь сдерживаться», и ощущаю, как всегда в таких крайних случаях, в отце наличие такой мудрости, из которой могу черпнуть лишь один глоток воздуха.

Смерть дедушки Лёви, человека щедрого, знавшего несколько языков, совершившего несколько путешествий в глубь России, где однажды в субботу отказался обедать у раввина в Екатеринославле, потому что длинные волосы и пестрый галстук сына раввина заставили его усомниться в набожности этого дома.

Кровать была поставлена в центр комнаты, подсвечники одолжили у друзей и родственников, так что комната была полна света и дыма свечей. Человек сорок стояли целый день вокруг кровати, чтобы в смерти набожного человека почерпнуть бодрость духа. До самой кончины он был в сознании, и в нужный момент, положив руку на грудь, начал возносить молитвы, предназначенные для этого часа. Во время его страданий и после его смерти бабушка, сидевшая в соседней комнате с собравшимися женщинами, беспрерывно плакала, но в момент умирания она была совершенно спокойна, потому что заповедь повелевает посильно облегчать умирающему смерть. «Он ушел с собственными молитвами». Ему многие завидовали из-за такой смерти после столь набожной жизни.

* * *

Праздник Пасхи. Общество богатых евреев арендует пекарню, члены общества берут на себя все хлопоты по изготовлению так называемой восемнадцатиминутной мацы для глав семей: доставить воду, кошеровать, месить, разрезать, дырявить.

5 ноября. Вчера спал, после «Бар-Кохбы». С семи часов был с Лёви, читали вслух письмо его отца. Вечером у Баума.

Я хочу писать, ощущение непрерывного подергивания на лбу. Я сижу в своей комнате – главном штабе квартирного шума. Я слышу, как хлопают все двери, их грохот избавляет меня только от звука шагов пробегающих через них людей, а еще я слышу, как затворяют дверцу кухонной плиты. Отец распахивает настежь двери моей комнаты и проходит через нее в волочащемся за ним халате, в соседней комнате выскребают золу из печи, Валли спрашивает из передней, словно кричит через парижскую улицу, вычищена ли уже отцова шляпа, шиканье, которое должно выразить внимание ко мне, лишь подхлестывает отвечающий голос. Входная дверь открывается вначале с простудным сипом, переходящим в быстро обрываемое женское пение, и закрывается с глухим мужественным стуком, который звучит особенно бесцеремонно. Отец ушел, теперь начинается более деликатный, более рассредоточенный, более безнадежный шум, предводительствуемый голосами двух канареек. Я уже и раньше подумывал – а теперь канарейки снова навели меня на эту мысль, – не приоткрыть ли чуть-чуть дверь, не проползти ли, подобно змее, в соседнюю комнату, чтобы вот так, распластавшись на полу, умолять моих сестер и их горничную о покое.

Горечь, которую я чувствовал вчера вечером, когда Макс читал у Баума мой небольшой рассказ об автомобиле. Я замкнулся в себе и сидел, не смея поднять голову, прямо‑таки вдавив подбородок в грудь. Беспорядочные фразы с провалами, в которые можно засунуть обе руки; одна фраза звучит высоко, другая низко, как придется; одна фраза трется о другую, как язык о дырявый или вставной зуб; иная же фраза так грубо вламывается, что весь рассказ застывает в досадном недоумении; то и дело, как волна, накатывается вялое подражание Максу (сюжет то приглушен, то выпячен), иной раз все выглядит как неуверенные шаги на уроке танцев в первые пятнадцать минут. Я объясняю это недостатком времени и покоя, который мешает мне полностью выявить возможности моего таланта. Поэтому на свет появляются всегда только начала – они тут же обрываются; оборванное начало, например, и весь рассказ об автомобиле. Если бы я мог когда‑нибудь написать крупную вещь, хорошо выстроенную от начала до конца, тогда история эта никогда не могла бы окончательно отделиться от меня, и я был бы вправе спокойно и с открытыми глазами, как кровный родственник здорового сочинения, слушать чтение его; теперь же все кусочки рассказа бегают, как бездомные, по свету и гонят меня в противоположную сторону. И хорошо еще, если я нашел верное объяснение.

Постановка «Бар-Кохбы» Гольдфадена. Неправильная оценка пьесы во всем зале и на сцене.

Я принес госпоже Чиссик букет цветов со вложенной визитной карточкой, надписав: «С благодарностью», и ждал момента, чтобы вручить его. Но спектакль поздно начался, главная сцена с госпожой Чиссик обещана лишь в четвертом акте, от нетерпения и боязни, что цветы завянут, я через кельнера распорядился уже во время третьего акта (было одиннадцать часов) распаковать их, они лежали на краю стола, кухонный персонал и грязные завсегдатаи передавали их друг другу, нюхали, я мог только озабоченно и свирепо смотреть, и ничего более, во время ее главной сцены в тюрьме я любил Чиссик и внутренне понукал ее поскорее закончить, наконец акт завершился, чего я в своей рассеянности не заметил, обер-кельнер передал цветы, госпожа Чиссик взяла их между смыкающимися половинами занавеса, поклонилась в небольшом зазоре и больше не вышла на сцену. Никто не заметил моей любви, а я хотел ее показать пред всеми, сделав тем самым ценной для госпожи Чиссик, а так букет был едва замечен. Шел третий час, все устали, некоторые зрители уходили раньше, у меня было желание бросить им вслед свой стакан. – Со мной был контролер Покорны из нашего учреждения, христианин. Обычно я ему симпатизировал, но сейчас он мне мешал. Меня беспокоили цветы, а не его дела. К тому же я знал, что он плохо понимает пьесу, но у меня не было ни времени, ни охоты и способности навязывать ему помощь, в которой, как он считал, не нуждался. В конце концов мне стало стыдно перед ним за то, что я сам был так невнимателен. Кроме того, он мешал мне в общении с Максом, мешал даже мыслью о том, что я прежде ему симпатизировал, буду симпатизировать и впредь, а мое сегодняшнее поведение его может обидеть. – Однако досадовал не только я. Макс чувствовал себя ответственным за свою хвалебную статью в газете. Для сопровождающих Бергмана евреев время было слишком позднее. Члены общества Бар-Кохба пришли из-за названия пьесы и должны быть разочарованы. Поскольку я Бар-Кохба знаю только по этой пьесе, я бы никакое общество так не называл. В конце зала в национальных платьицах сидели две продавщицы со своими любовниками, и во время сцен умирания их громкими криками призывали к порядку. Наконец, люди с улицы разбили большие стекла, разозленные тем, что им мало что было видно на сцене.

На сцене не хватало Клюгов. – Смехотворные статисты. «Неотесанные евреи», – как говорил Лёви. Коммивояжеры, которые, кстати, и гонорара не получали. Они должны были главным образом подавлять свой смех или наслаждаться им, даже если они ничего дурного не имели в виду. Один круглощекий, с белокурой бородой, при чьем виде трудно было удержаться от смеха, особенно смешно смеялся вследствие неестественно наклеенной, трясущейся окладистой бороды, которая при этом, правда, непредусмотренном, смехе неправильно очерчивала его щеки. Другой смеялся, лишь когда хотел, зато много. Когда Лёви с песней на устах умирал и, поворачиваясь, на руках этих двух старейших должен был с замирающим пением медленно скользить к земле, они за его спиной сдвинули головы, чтобы наконец незримо (как они думали) от публики вволю насмеяться. Вчера, вспомнив об этом за обедом, я не мог не засмеяться.

Госпожа Чиссик должна в тюрьме снять с навещающего ее пьяного римского наместника (молодой Пипес) шлем и надеть его на себя. Когда она его снимает, оттуда выпадает смятое полотенце, которое Пипес, видимо, засунул, потому что шлем слишком давил. Хотя он знает, что на сцене шлем с него будут снимать, он с упреком смотрит на госпожу Чиссик, забыв о своем опьянении.

Что хорошо: как госпожа Чиссик выворачивается из рук римских солдат (которых она, правда, сперва должна рвануть на себя, ибо они явно боятся ее трогать), в то время как движения этих трех мужчин благодаря ее заботе и искусству чуть-чуть, совсем чуть-чуть, следуют ритму пения; в песне она возвещает появление мессии, и не отвлекая, только силой своей власти движениями смычка изображает игру на арфе; в тюрьме, часто слыша приближение шагов, она прерывает свое траурное пение, спешит к ступенчатому колесу и крутит его, сопровождая песней рабочих, затем снова возвращается к своему пению, и опять бежит к мельнице; как она поет во сне, когда ее навещает Папус, рот ее раскрыт, будто сощуренный глаз, как вообще уголки ее рта, раскрываясь, напоминают уголки глаз. – В белой вуали она, как и в черной, была прекрасна.

Впервые увиденные жесты и движения: прижатые руки к центру не очень хорошего корсажа, беглое вздрагивание плеч и бедер при издевке, в особенности когда она поворачивается спиной к тому, над кем издевается.

Она вела весь спектакль, как хозяйка дома. Всем подсказывала, сама же ни разу не сбилась; статистов она учила, просила, наконец, толкала при надобности; когда ее не было на сцене, ее звонкий голос из-за сцены вливался в слабое пение хора; она поддерживала ширму (в последнем акте изображавшую цитадель), которую статисты уже десять раз опрокинули бы.

Я надеялся букетом цветов немного удовлетворить свою любовь к ней, но совершенно напрасно. Это достижимо только литературой или соитием. Я пишу это не потому, что не знал этого, а потому, что, наверное, полезно часто записывать предупреждения.

7 ноября. Вторник. Вчера актеры вместе с госпожой Чиссик уехали окончательно. Вечером я проводил Лёви до кафе, но зайти не захотел, ждал его снаружи, не хотел видеть госпожу Чиссик. Но, вышагивая взад-вперед, я увидел, как она открыла дверь и вышла с Лёви, я пошел им, приветствуя, навстречу и столкнулся с ней посреди тротуара. Госпожа Чиссик поблагодарила меня высокими, но естественными словами за букет, она только сейчас узнала, что послал его я. Этот лжец Лёви, стало быть, ничего ей не сказал. Я беспокоился о ней, потому что она была только в легкой темной блузке с короткими рукавами, и просил ее – еще немного, и я подтолкнул бы ее, – зайти в кафе, чтобы она не простудилась. Нет, сказала она, она не простудится, у нее есть шаль, и она приподняла ее, чтобы показать и стянуть туже на груди. Я не мог сказать, что я, собственно, не беспокоюсь за нее, а только рад поводу выразить свою любовь, и потому повторил, что беспокоюсь. Тем временем вышли ее муж, ее малышка и господин Пипес, и выяснилось, что вовсе не решено, что они должны ехать в Брюнн, как меня убеждал Лёви, Пипес скорее хотел бы ехать в Нюрнберг. Это было бы лучше всего, там легко получить зал, там большая еврейская община, и оттуда удобна поездка в Лейпциг и Берлин. Кстати, они весь день совещались, и Лёви, который спал до четырех, попусту заставил их ждать и пропустить брюннский полувосьмичасовый поезд. С этими аргументами мы вошли в кафе и сели за столик, я – напротив госпожи Чиссик. Мне так хотелось отличиться, само по себе это было бы нетрудно, следовало только знать расписание некоторых поездов, различать вокзалы, определиться с выбором между Нюрнбергом и Брюнном и прежде всего заставить замолчать Пипеса, который вел себя как его Бар-Кохба и крику которого Лёви очень разумно, хотя и непреднамеренно, противопоставил очень горячий, неостановимый, для меня, по крайней мере тогда, непонятный, среднемощного звучания монолог. Вместо того, чтобы отличиться, я сидел, сникнув в своем кресле, переводил взгляд с Пипеса на Лёви и только иногда встречался на этом пути с глазами госпожи Чиссик, а если она взглядом мне отвечала (например, улыбалась по поводу возбужденности Пипеса), я отводил глаза в сторону. Это было не так уж бессмысленно. Между нами не могло быть улыбок по поводу возбужденности Пипеса. Для этого я перед ней был слишком серьезен, и эта серьезность совсем меня утомила. Если бы я хотел над чем‑либо посмеяться, я мог бы поверх ее плеча смотреть на толстую женщину, которая играла в «Бар-Кохбе» наместницу. Но и серьезно смотреть на нее я, собственно, не мог. Ибо это означало бы, что я ее люблю. Даже молодой Пипес при всей своей неискушенности понял бы это. И это действительно было бы неслыханно. Я, молодой человек, кого все считают восемнадцатилетним, перед всеми вечерними посетителями кафе «Савой», в присутствии стоящих вокруг кельнеров, в кругу актеров, заявляю тридцатилетней женщине, которую едва ли кто‑нибудь считает хотя бы хорошенькой, которая имеет двоих детей, десяти и восьми лет, и муж которой – образец порядочности и бережливости – сидит возле нее, заявляю этой женщине о любви, полностью овладевшей мною, и – тут‑то и обнаруживается самое примечательное, чего, впрочем, никто и не заметил бы, – сразу же отказываюсь от этой женщины, как отказался бы и в том случае, если бы она была молодой и незамужней. Возносить ли благодарность или проклинать за то, что, невзирая на все мое несчастье, я еще могу испытывать чувство любви, любви неземной, правда, по отношению к предметам земным.

Госпожа Чиссик была вчера хороша. Собственно, нормальная красота маленьких кистей, легких пальцев, округлых рук, таких совершенных самих по себе, что даже непривычный вид этой наготы не вызывает мыслей об остальном теле. Разделенные на две волны, освещенные светом лица волосы. Немножко нечистая кожа вокруг правого уголка рта. Словно для детской жалобы открывается ее рот, переходящий сверху и снизу в нежно очерченные изгибы, – кажется, будто прекрасное словообразование, которое распространяет свет гласных в словах и кончиком языка оберегает чистый контур слов, может удаться лишь однажды, – но оно удивляет своей непрестанностью. Низкий белый лоб. Я ненавижу, когда пудрятся, но если этот белый цвет, этот низко над кожей витающий налет мутноватого молочно-белого цвета нанесен пудрой, то пускай все пудрятся. Она охотно держит два пальца на правом уголке рта, возможно, она и все пальцы засунула в рот, может быть, даже и зубочистку ткнула туда; я не рассматривал эти пальцы, но почти можно было подумать, будто она ввела в дуплистый зуб зубочистку и на четверть часа оставила ее там.

8 ноября. Все послеобеденное время у доктора по поводу фабрики.

Только потому, что она шла под руку со своим возлюбленным, девушка спокойно смотрела вокруг.

Конторщица у Карла напомнила мне исполнительницу роли Манетт Саломон в Одеоне в Париже полтора года назад. По крайней мере сидя. Мягкая, скорее широкая, чем высокая, сжатая шерстяной тканью грудь. До рта широкое, но потом как‑то поспешно сужающееся лицо. Из гладкой прически выбиваются небрежные естественные локоны. В крепком теле – усердие и спокойствие. Как я сейчас понимаю, воспоминание усиливало и то, что она уверенно работала (клавиши на ее пишущей машинке – система «Оливер» – мелькали, как спицы в старые времена), ходила взад-вперед, но за полчаса произнесла едва ли пару слов, словно Манетт Саломон она держала в себе взаперти.

Пока ожидал у доктора, я смотрел на машинистку и думал о том, как трудно определить ее лицо, даже рассматривая его. В особенности сбивает с толку соотношение между растянутой, выступающей почти с одинаковой шириной вокруг головы прической и часто кажущимся слишком длинным прямым носом. При более резком повороте девушки, читавшей в этот момент бумаги, меня почти потрясло наблюдение, что благодаря своим размышлениям я стал ей более чужим, чем если бы мизинцем погладил ее юбку.

Когда доктор при чтении договора дошел до места, где речь идет о моей возможной будущей жене и возможных детях, я заметил напротив себя стол с окружающими его двумя большими и одним поменьше креслами. При мысли о том, что я никогда не смогу занять эти или любые другие три кресла собой, своей женой и своим ребенком, меня охватило такое жгучее, уже изначально отчаянное желание этого счастья, что порожденная этим раздраженная активность заставила меня задать доктору только один занимавший меня во время долгого чтения вопрос, который сразу же обнаружил мое полнейшее непонимание как раз только что прочитанной большей части доклада.

Еще о прощании: в Пипесе я заметил – главным образом потому, что чувствовал, как он меня подавляет, – лишь щербатые, в черных точечках зубы. Наконец мне приходит в голову полуидея: «Зачем так далеко ехать поездом до Нюрнберга? – спросил я. – Почему бы не дать одно-два представления на промежуточных станциях?» – «А вы знаете такие?» – спросила госпожа Чиссик, далеко не так строго, как у меня здесь получается, заставив меня тем самым посмотреть на нее. Весь ее видимый над столом корпус, объем плеч, спины и груди были мягкими, несмотря на кажущееся в европейском платье на сцене костлявое, чуть ли не грубое телосложение. Я наобум назвал Пильзен. Завсегдатаи за соседним столом благоразумно назвали Теплиц. Господин Чиссик согласился бы на любую промежуточную станцию, он питал доверие только к небольшим мероприятиям, госпожа Чиссик тоже, не сговариваясь друг с другом, она только справлялась о стоимости проезда. Они часто говорили: достаточно было бы заработать на парнуссе [11]. Ее девочка терлась щекой об ее рукав; она явно не чувствовала этого, но окружающим передавалась детская уверенность, что с ребенком у его родителей, даже если они странствующие актеры, ничего плохого не может случиться и что настоящие заботы не могут иметь место так близко от земли, а только на уровне лиц взрослых. Я был очень за Теплиц, потому что мог послать рекомендательное письмо доктору Полачеку и таким образом сделать что‑то для госпожи Чиссик. Пипес, который сам составил жребий для трех возможных городов и активно руководил розыгрышем, возражал, но трижды был вытянут Теплиц. Я сел за соседний стол и взволнованно написал рекомендательное письмо. Под предлогом того, что мне нужно пойти домой, чтобы узнать точный адрес доктора П., который, кстати, не был нужен и который не знали и дома, я откланялся. Лёви вызвался проводить меня, и пока он собирался, я смущенно играл рукой женщины и подбородком ее девочки.

9 ноября. Позавчера сон: сплошной театр, я то на галерке, то на сцене, в игре участвует девушка, которая мне нравилась несколько месяцев назад, она напрягает свое гибкое тело, хватаясь в испуге за подлокотник кресла; я с галерки показываю на девушку, играющую травести, моему провожатому она не нравится. В одном акте декорация такая большая, что ничего другого не было видно, ни сцены, ни зрительного зала, ни темноты, ни света рампы; все зрители в большом количестве были, скорее, на сцене, представляющей кольцо Альтштедтер-Ринг, видимо, с перспективы начала Никласштрассе. Хотя из-за этого нельзя было, собственно говоря, увидеть площадь перед часами на ратуше и малое кольцо, благодаря коротким вращениям и медленным колебаниям пола сцены вид на малое кольцо открывался, например, от дворца Кински. Смысла в этом не было, разве только чтобы показать всю декорацию, раз уж она представлена была здесь во всем своем совершенстве, и было бы до слез жалко не увидеть какую‑нибудь часть этой декорации, которая, я хорошо сознавал, была самой красивой декорацией всей земли и всех времен. Освещение определялось темными осенними облаками. Свет уходящего солнца рассеянно поблескивал на том или другом нарисованном окне юго-восточного угла площади. Все это, выполненное в натуральную величину и без малейших ошибок, производило потрясающее впечатление, оконные створки бесшумно – благодаря высоте – раскрывались и захлопывались ветром. Площадь была очень поката, асфальт почти черен, церковь Тайнкирхе на своем месте, но перед ней стоял небольшой кайзеровский замок, на переднем дворе которого в большом порядке собраны все стоявшие на площади монументы: колонна Девы Марии, старый фонтан перед ратушей, которого я сам никогда не видел, фонтан перед Никласкирхе и дощатый забор, возведенный теперь вокруг котлована для памятника Гусу.

На сцене представляют – в зрительном зале часто забывают, что это только представление – на сцене и между этими кулисами, – кайзеровский праздник и революцию. Революция мощная, с огромными, направляемыми вверх и вниз на площадь массами народа, какой в Праге, вероятно, никогда и не происходило; видимо, ее перенесли в Прагу только из-за декорации, в то время как ей место, собственно, в Париже. От праздника сперва ничего не видно, придворные, наверное, отправились куда‑то праздновать, но тут разразилась революция, народ ворвался в замок, я сам по выступам фонтана бегу из переднего двора на волю, придворным же возвращение в замок заказано. Но вот с Айзенгассе стремительно выезжают дворцовые кареты, перед самыми воротами замка им приходится резко затормозить и волочь остановленные колеса по асфальту. Такие кареты можно видеть на народных празднествах и шествиях, с живыми картинами на них, плоские, увитые гирляндами, с крыш карет свисали пестрые полотнища, закрывавшие колеса. Тем больший ужас вселяла их спешка. Их тащили с Айзенгассе к замку через арку кони, встававшие, словно в беспамятстве, на дыбы перед воротами. Множество людей устремлялись мимо меня к площади, в большинстве – зрители, которых я знал с улицы и которые, вероятно, только что прибыли. Среди них была и знакомая девушка, но не знаю, кто; рядом с ней шел молодой элегантный господин в желто-коричневом, в мелкую клетку, пальто, с засунутой глубоко в карман правой рукой. Они шли по направлению к Никласштрассе. С этого момента я больше ничего не видел.

Шиллер однажды сказал: главное (или что‑то в этом роде) – «претворить аффект в характер».

11 ноября. Суббота. Вчера всю вторую половину дня у Макса. Определили последовательность статей для «Красоты безобразных картин». Без чувства удовлетворения. Но именно в таких случаях Макс любит меня больше всего, или так мне только кажется, потому что я четко осознаю тогда ничтожность своей заслуги. Нет, он действительно любит меня больше. Он хочет включить в книгу и мою «Брешиу». Все хорошее во мне противится этому. Я должен был сегодня поехать с ним в Брюнн. Все плохое и слабое во мне удержало меня. Ведь не могу же я поверить, что завтра я напишу действительно что‑то хорошее.

Девушки, тесно обхваченные, в особенности сзади, передниками. Одна из них сегодня утром у Лёви-и-Винтерберг, закрытые только на заднице полотнища у нее не сложены, как обычно, рядышком, а заходят одно на другое, так что она кажется спеленутой, как грудной ребенок. Такое же чувственное впечатление у меня невольно всегда вызывают грудные дети, которые сжаты пеленками и одеялами и перевязаны лентами, словно приготовлены для удовлетворения похоти.

В одном американском интервью Эдисон, рассказывая о своем путешествии по Богемии, высказал мнение, что относительно высокое развитие Богемии (в пригородах широкие улицы, палисадники перед домами, в стране строятся фабрики) покоится на том, что многие чехи переселяются в Америку, а те, кто возвращается на родину, приносят с собой новые веяния.

Как только я каким‑либо образом осознаю, что оставляю в покое зло, устранить которое призван (например, внешне благополучную, с моей же точки зрения безотрадную, жизнь моей замужней сестры), я перестаю на какой‑то момент ощущать мускулы рук.

Я попытаюсь постепенно составить список того, что во мне бесспорно, затем – вероятно, потом – возможно и т. д. Бесспорна во мне жажда книг. Нет, не владеть ими или читать их я жажду, а видеть их, убеждаться перед витриной книготорговца, что они существуют. Если где‑нибудь лежат несколько экземпляров одной книги, меня радует каждый из них. Жажда эта подобна неверно направленному чувству голода, она словно исходит из желудка.

Книги, которыми я сам владею, радуют меня меньше, книги же моих сестер, напротив, меня радуют. Желание владеть ими несравненно слабее, оно почти отсутствует.

12 ноября. Воскресенье. Вчера доклад Ришпена «Легенда Наполеона» в Рудольфинуме. Довольно пусто. Словно для проверки манер докладчика на пути от входной дверцы к столу докладчика стоит большой рояль. Докладчик входит, хочет, глядя на публику, пройти кратчайшим путем к столу, поэтому приближается к инструменту, удивляется, отступает назад и мягко обходит его, не глядя больше на публику. Возбужденный окончанием своей речи и аплодисментами, он, разумеется, давно забыл про рояль, хочет, прижав руки к груди, как можно позже повернуться к публике спиной, элегантно делает несколько шагов в сторону, наталкивается, естественно, на рояль и вынужден, встав на цыпочки, чуть прогнуть спину, прежде чем снова попасть на свободное пространство. Так, во всяком случае, сделал Ришпен.

Большой, крепкий, с талией, пятидесятилетний человек. Вихрастая прическа из жестких волос (Доде, например), не нарушаясь, довольно плотно прижата к черепу. Как у всех пожилых южан, у него толстый нос на широком морщинистом лице, из ноздрей, как у лошади, может валить ветер, об этом лице знаешь, что оно уже не изменится, это и есть его конечное состояние, в каком оно еще долго пребудет, – оно напоминает мне лицо одной старой итальянки, правда, с очень естественной бородой.

Поначалу сбивала с толку светло-серая краска вновь покрашенного концертного подиума за его спиной. Седые волосы буквально сливались, без всякого контура, с этой краской. Когда он отклонял голову назад, краска приходила в движение, голова его почти таяла в ней. Лишь к середине доклада, когда внимание полностью сконцентрировалось, эта помеха исчезла, в особенности когда он, декламируя, поднялся во весь рост в своем черном костюме и, взмахами рук сопровождая стихи, разогнал серую краску. – В начале он так отвешивал во все стороны поклоны, что впору было смутиться. Рассказывая об одном наполеоновском солдате, которого он еще знал и у которого было пятьдесят семь ран, он заметил, что многообразие красок на теле этого человека мог бы передать лишь такой выдающийся колорист, как присутствующий здесь его друг Муха.

Я почувствовал, что человек на подиуме меня все больше захватывает. Я забыл о своих болях и заботах. Я вжался в доклад, как в левый угол своего кресла, со сложенными между коленей руками. Я чувствовал воздействие Ришпена на себя, как это должен был чувствовать царь Давид, когда брал в постель молодых девушек. У меня даже было легкое видение Наполеона, который в моей стройной фантазии явился из входной дверцы, хотя мог бы выступить и из дерева подиума или из органа. Он подавил весь переполненный в этот момент зал. Как ни близок я, собственно, был к нему, я и на самом деле не сомневался и никогда не засомневался бы в его воздействии. Я, возможно, и заметил бы любую несуразность в его облике, как и у Ришпена, но это бы мне не мешало. Как холоден, напротив, был я ребенком! Мне часто хотелось встретить кайзера, чтобы показать ему, что я неподвластен его воздействию. И это было не мужество, а лишь холодность.

Стихи он декламировал, как речи в палате. Он ударял рукой по столу, как беспомощный наблюдатель битв, размахивающими вытянутыми руками он пробивал гвардии дорогу через зал. «Император!» – вскрикивал он с поднятой, превращенной в знамя рукой, и повторение звучало, как эхо скандирующего внизу на равнине войска. При описании одной битвы где‑то стукнуло ножкой по полу, все оглянулись, это была его нога, мало полагавшаяся на себя. Но ему это не помешало. – «Гренадеры», которых он прочитал в переводе Жерара де Нерваля и которых он особенно почитал, вызвали наименьшие аплодисменты.

Когда он был молод, раз в году открывали гроб Наполеона и шествующим мимо инвалидам показывали набальзамированное лицо, вызывавшее больше испуга, нежели восхищения, потому что оно было вздутое и зеленоватое; потом вскрывание гроба отменили. Но Ришпен видел это лицо, сидя на руках своего дедушки, служившего в Африке, – собственно, для него‑то комендант и велел открыть гроб.

Одно стихотворение, которое он будет читать (у него безошибочная память, как то, собственно, и должно быть при сильном темпераменте), он объявил задолго до исполнения, проанализировал его, будущие строки уже взрывались маленьким землетрясением в его словах, он даже сказал в самом начале, что прочитает его со всем своим огнем. Так оно и случилось.

При последнем стихотворении ему потребовалось усилие, чтобы незаметно войти в строки (стихи Виктора Гюго), медленно встать, после стихов уже не садиться, вобрать и сохранить в своей прозе сильное декламаторское волнение. Закончил он клятвой, что и через тысячу лет каждая пылинка его праха, обладай она сознанием, готова будет следовать зову Наполеона.

Французский язык, при его учащенном дыхании с быстро чередующимися отдушинами, выдерживает самые наивные импровизации, не рвется даже тогда, когда он говорит о поэтах, приукрашивающих повседневность, о своей фантазии (глаза закрыты) как фантазии поэта, о своих галлюцинациях (глаза невольно раскрыты вдаль) как галлюцинациях поэта и т. д. При этом он порой прикрывает глаза и медленно их открывает, отводя один палец за другим. – Он сам служил, служил и его дядя – в Африке, дедушка – при Наполеоне, он даже пропел две строчки военной песни.

13 ноября. И этому человеку, как я сегодня узнал, шестьдесят два года.

14 ноября. Вторник. Вчера был у Макса, который вернулся после доклада в Брюнне.

Пополудни, засыпая. Словно твердая черепная крышка, покрывающая безболезненный череп, вдавилась вовнутрь и часть мозга оставила снаружи – в свободной игре света и мускулов.

Проснуться в желтом свете холодного осеннего утра. Пробиться через почти закрытое окно и парить перед окнами, пока не упадешь, раскинув руки, с выпуклым животом, отогнутыми назад ногами, как фигуры на носу кораблей в старые времена.

Перед сном.

Как плохо быть холостяком, старому человеку напрашиваться, с трудом сохраняя достоинство, в гости, когда хочется провести вечер вместе с людьми, носить для одного себя еду домой, никого с ленивой уверенностью не дожидаться, лишь с усилием или досадой делать кому‑нибудь подарки, прощаться у ворот, никогда не подниматься по лестнице со своей женой, болеть, утешаясь лишь видом из своего окна, если, конечно, можешь приподниматься, жить в комнате, двери которой ведут в чужие жизни, ощущать отчужденность родственников, с которыми можно пребывать в дружбе лишь посредством брака – сначала брака своих родителей, затем собственного брака, дивиться на чужих детей и не сметь беспрестанно повторять: у меня их нет, ибо семья из одного человека не растет, испытывать неизменное чувство своего возраста, своим внешним видом и поведением равняться на одного или двух холостяков из воспоминаний своей юности. Все это верно, но при этом легко совершить ошибку: если так широко расстилаешь перед собой будущие страдания, то взгляд невольно отрывается от них и уже больше не возвращается, а ведь сейчас и позднее ты действительно окажешься перед ними, окажешься перед ними реально, весь целиком, с головой, а значит, и лбом, чтобы бить по нему рукой.

Теперь попытаться сделать набросок вступления к «Рихарду и Самуэлю».

15 ноября. Вчера вечером, уже предвкушая сон, откинул одеяло, лег и вдруг снова явственно ощутил все свои способности, словно держал их в руках; они распирали мне грудь, воспламеняли голову, какое‑то время я повторял себе, чтобы утешиться по поводу того, что не встаю и не сажусь работать: «Это вредно для здоровья, это вредно для здоровья», и хотел чуть ли не силком натянуть сон на голову. Я все время представлял себе фуражку с козырьком, которую я, чтобы защититься, изо всех сил натягиваю на лоб. Как много я вчера потерял, как тяжело стучала кровь в стесненной голове – обладать такими способностями и держаться только силами, которые необходимы просто для существования и попусту растрачиваются.

Бесспорно: все, что я заранее, даже ясно ощущая, придумываю слово за словом или придумываю лишь приблизительно, но в четких словах, за письменным столом, при попытке перенести их на бумагу становится сухим, искаженным, застывшим, мешающим всему остальному, робким, а главное – нецельным, хотя ничего из первоначального замысла не забыто. Разумеется, причина этого в значительной степени кроется в том, что вдали от бумаги я хорошо придумываю только в состоянии подъема, которого я больше боюсь, чем жажду, как бы я его ни жаждал, но полнота чувств при этом так велика, что я не могу справиться со всем, черпаю из потока вслепую, случайно, горстями, и все добытое таким способом оказывается при спокойном записывании ничтожным по сравнению с той полнотой, в которой оно жило, неспособным эту полноту выразить и потому дурным и вредным, ибо напрасно привлекло к себе внимание.

16 ноября. Сегодня днем перед тем, как заснуть – но я совсем не заснул, я почувствовал на себе верхнюю часть туловища восковой женщины. Ее лицо склонилось над моим, левая рука давила мне грудь.

Три ночи не спал, при малейшей попытке что‑нибудь сделать оказывался сразу на исходе своих сил.

Из старой записной книжки: «Вечером, после того как я с шести часов утра делал уроки, я заметил, что моя левая рука уже некоторое время из сострадания поддерживает пальцы правой руки».

18 ноября. Вчера на фабрике. Возвращался на трамвае, сидел в углу с вытянутыми ногами, видел снаружи людей, зажженные фонари над магазинами, стены проезжаемых виадуков, бесконечные спины и лица, из торговой улицы пригорода выходила проселочная дорога – ничего человеческого, кроме идущих домой людей, резкие прожигающие темноту электрические огни вокзальной территории, низкие, сильно суженные трубы газового завода, плакат о гастроли какой‑то певицы де Тревиль, который общупывает стены до самой улицы вблизи кладбища, откуда он снова выныривает вместе со мной из холода полей в квартирное тепло города. Чужие города принимаешь как факт, их обитатели живут, не проникая в наш образ жизни, как и мы не можем проникнуть к ним, надо сравнивать, не надо отбиваться, но хорошо известно, что это не имеет моральной или хотя бы психологической значимости, в конце концов, можно и отказаться от сравнивания – слишком уж велики различия жизненных условий, что и освобождает нас от этого.

Предместья нашего родного города, правда, тоже нам чужие, но здесь сравнения имеют смысл, получасовая прогулка всегда может это подтвердить, здесь люди живут отчасти внутри нашего города, отчасти на бедной, темной, разрытой, как большой овраг, окраине, хотя все они, в таком большом кругу, имеют общие интересы, чего не имеет никакая другая человеческая общность вне города. Потому я и вступаю в предместье со смешанным чувством страха, одиночества, сострадания, любопытства, высокомерия, экскурсионной радости, стойкости и возвращаюсь оттуда с удовольствием, серьезностью и спокойствием, в особенности из Жижкова.

19 ноября. Воскресенье. Сон:

В театре. Постановка «Далекой страны» Шницлера в обработке Утица. Я сижу совсем близко к сцене, мне кажется, что в первом ряду, пока не оказывается, что во втором. Спинка сиденья повернута к сцене, так что удобно смотреть в зрительный зал, сцену же можно видеть, лишь повернувшись. Автор где‑то поблизости, я не могу скрыть от него своего плохого мнения о пьесе, которую я, видимо, уже знаю, но зато добавляю, что третий акт должен быть остроумным. Этим «должен быть» я хочу сказать, что, если говорить об удачных местах, я пьесы не знаю и полагаюсь на слышанное мнение; это замечание я повторяю дважды не только для себя, но окружающие не обращают на него внимания. Вокруг меня большая толпа, все словно одеты по-зимнему и потому занимают слишком много места. Люди около меня, позади меня, люди, которых я не вижу, заговаривают со мной, указывают мне на вновь приходящих, называют имена, особенно обращают мое внимание на какую‑то протискивающуюся через ряды кресел супружескую пару, потому что у женщины темно-желтое, мужское, длинноносое лицо, и, кроме того, насколько можно увидеть в толпе, над которой возвышается ее голова, она одета в мужской костюм; рядом со мной удивительно непринужденно стоит актер Лёви, очень непохожий на реального, и произносит взволнованные речи, в которых повторяется слово «principium» [12], я все жду выражения «tertium comparationis» [13], но его нет. В ложе второго яруса, собственно, в углу галереи, справа от сцены, которая там примыкает к ложам, стоит позади своей сидящей матери какой‑то третий сын семьи Киш и говорит что‑то, обращаясь к залу; на нем красивый сюртук с развевающимися полами. Слова Лёви имеют какое‑то отношение к этим его словам. Посреди речи Киш показывает на верх занавеса и говорит, что там сидит немецкий Киш, подразумевая моего школьного товарища, изучавшего германистику.

Когда занавес поднимается, в зале становится темно, и Киш так или иначе должен исчезнуть, он вместе с матерью проносится, чтобы привлечь большее внимание, вверх по галерее, широко раскинув руки и ноги, в развевающейся одежде.

Сцена расположена несколько ниже зрительного зала, на нее приходится смотреть вниз, упираясь подбородком в спинки сидений. Декорации сводятся к двум низким толстым колоннам посредине сцены. Изображается пир, в котором участвуют девушки и молодые люди. Мне мало что видно, потому что, хотя с началом представления многие из первого ряда ушли, по-видимому, за сцену, оставшиеся девушки двигаются на своих местах и их большие, плоские, большей частью голубые шляпы закрывают мне сцену. Но одного невысокого мальчика лет десяти – пятнадцати я вижу на сцене очень отчетливо. У него сухие, разделенные пробором, ровно подрезанные волосы. Он не умеет даже правильно расстелить салфетку на коленях и вынужден поэтому внимательно смотреть вниз; ему приходится изображать в пьесе прожигателя жизни. Это наблюдение мешает мне испытывать особое доверие к спектаклю. Общество на сцене поджидает новых гостей, спускающихся из первых рядов зрительного зала на сцену. Но пьеса плохо разучена. Вот появляется актриса Хакельберг, другой актер, светски-небрежно откинувшись в кресле, называет ее «Хакель», замечает свою ошибку и поправляется. Входит девушка, которую я знаю (мне кажется, ее зовут Франкель), она перелезает как раз на моем месте через ряд; когда она перелезает, видна ее спина, совершенно обнаженная, кожа не очень чистая, на правом бедре расчесанное до крови место величиной с кнопку дверного звонка. Но, оказавшись на сцене и повернув к залу чистое лицо, она играет очень хорошо. Теперь должен издалека галопом прискакать на коне певец, рояль передает стук копыт, слышится приближающееся бурное пение, наконец я вижу и певца, который, чтобы передать естественное нарастание звука при стремительном приближении, бежит вдоль верхней галереи на сцену. Он еще не достиг сцены, еще и песня не окончена, и все же он выразил всю крайнюю спешку и громкость пения, даже рояль не может уже передать более отчетливо звук цокающих по камням копыт. Поэтому оба затихают, и певец вступает на сцену, он поет спокойно, только старается так согнуться, чтобы его не было ясно видно, – лишь голова торчит над перилами галереи.

На этом кончается первый акт, но занавес не опускается, в зале по-прежнему темно. На полу сцены сидят два критика и пишут, прислонившись спиной к декорации. Заведующий литературной частью или режиссер с белокурой эспаньолкой впрыгивает на сцену, на лету он повелительно вытягивает одну руку, в другой руке он держит гроздь винограда, прежде лежавшую в вазе с фруктами на пиршественном столе, и ест этот виноград.

Снова повернувшись к зрительному залу, я вижу, что он освещен простыми керосиновыми лампами, которые укреплены, как на уличных фонарях, и теперь, конечно, совсем слабо горят. Вдруг – может быть, из-за плохого керосина или фитиля – из одного фонаря выбивается пламя, и сноп искр падает на зрителей, которые неразличимы для глаза и сливаются в черную, как земля, массу. И вот из этой массы поднимается человек, прямо по ней идет к фонарю, вероятно, чтобы привести все в порядок, но сначала смотрит вверх, на фонарь, на мгновение останавливается возле него и, так как ничего не происходит, спокойно возвращается на свое место и исчезает. (Я путаю себя с ним и погружаю лицо в черноту.)

Я и Макс, должно быть, в корне различны. Как ни восхищаюсь я его сочинениями, когда они лежат передо мною как нечто целое, недоступное моему или чьему‑либо другому вмешательству, и даже вот сегодня эти небольшие рецензии на книги, – тем не менее каждая фраза, которую он пишет для «Рихарда и Самуэля», заставляет меня идти на уступки, которые я болезненно ощущаю всем своим существом. По крайней мере сегодня.

Сегодня вечером я снова был полон боязливо сдерживаемых способностей.

20 ноября. Сон о картине, кажется, Энгра. Девушки в лесу отражаются в тысяче зеркал или, собственно говоря, Девы и т. д. Сгруппированы и воздушны, как на театральных занавесях, справа на картине одна группа теснее сдвинута, слева они сидели и лежали на огромной ветви или на летящей ленте или собственными силами парили к небу медленно тянущейся вереницей. И вот они отсвечивают не только перед зрителем, а и от него, становятся смутнее и многократнее, но то, что глаз терял в деталях, он выигрывал в полноте. На переднем плане стояла свободная от отражений нагая девушка, опершись на одну ногу, с выступающим бедром. Рисовальное искусство Энгра достойно восхищения, но я с удовольствием отметил, что и для осязания здесь осталось еще много подлинной наготы. От закрытого девушкой места исходило сияние желтоватого бледного света.

Бесспорно мое отвращение к антитезам. Хотя они производят впечатление неожиданности, они не ошеломляют, потому что всегда лежат на поверхности; если они и были неосознанными, то лишь малого недоставало для осознания их. Они, правда, создают ощущение основательности, полноты, непрерывности мысли, но это подобно фигуре в вертящемся колесе; мы гоняем по кругу свою незначительную мысль. Они кажутся разными, но лишены нюансов; они набухают, словно от воды, под рукой, первоначально они сулят проникновение в бесконечность, а сводятся к одним и тем же неизменным средним величинам. Они замыкаются на самих себе, их нельзя развить, они указывают отправную точку, но это всего лишь пустоты, стремительный бег на месте, они тянут за собой, как я показал, новые антитезы. Пусть же они и притянут их все к себе, раз и навсегда.

Для драмы: как учитель английского Вайс, с прямыми плечами, руками глубоко в карманах, в складчатом желтоватом пальто, однажды вечером на Венцельплац спешит широкими шагами пересечь проезжую часть перед самым, правда, еще стоящим, но уже звонящим трамваем. Спешит от нас.

Э.: Анна!

А. (поднимая глаза): Да.

Э.: Иди сюда.

А. (подходя большими спокойными шагами): Чего тебе?

Э.: Я хочу тебе сказать, что с некоторых пор я тобой недоволен.

А.: А в чем дело?

Э.: Вот так.

А.: Ну, тогда ты должен уволить меня, Эмиль.

Э.: Так быстро? И ты не спрашиваешь о причине?

А.: Я ее знаю.

Э.: Вот как?

А.: Тебе не нравится еда.

Э. (быстро встает, громко): Ты знаешь, что Курт сегодня уезжает, или ты этого не знаешь?

А. (с внутренней твердостью): Конечно, да, к сожалению, он уезжает, но из-за этого меня незачем было звать.

21 ноября. Моя бывшая няня, смугло-желтая лицом, с резко очерченным носом и столь милой мне некогда бородавкой на щеке, сегодня пришла к нам второй раз подряд, чтобы повидать меня. Первый раз меня не было дома, нынче же я хотел, чтобы меня оставили в покое и дали поспать, я просил сказать, что меня нет дома. Почему она так плохо воспитала меня, я ведь был послушным, она сама сейчас говорит об этом в передней кухарке и гувернантке, у меня был спокойный и покладистый нрав. Почему она не употребила этого мне на благо и не уготовила мне лучшего будущего? Она замужем или вдова, имеет детей, у нее живой язык, не дающий мне заснуть, она уверена, что я высокий, здоровый господин в прекрасном возрасте – двадцати восьми лет, охотно вспоминаю свою юность и вообще знаю, что с собой делать. А я лежу здесь на диване, одним пинком вышвырнутый из мира, подстерегаю сон, который не хочет прийти, а если придет, то лишь коснется меня, мои суставы болят от усталости, мое худое тело изматывает дрожь волнений, смысл которых оно не смеет ясно осознать, в висках стучит. А тут у моей двери стоят три женщины, одна хвалит меня, каким я был, две – какой я есть. Кухарка говорит, что я сразу – она имеет в виду прямиком, без обходных путей – попаду в рай. Так оно и будет.

Лёви: некий рабби в Талмуде придерживался принципа, в данном случае очень богоугодного, ничего, даже стакана воды, ни от кого не принимать. Но однажды случилось так, что с ним хотел познакомиться величайший рабби своего времени и пригласил его к обеду. Отклонить приглашение такого человека – это невозможно. Печально собрался первый раввин в дорогу. Но поскольку он был так тверд в своем принципе, между двумя раввинами возвысилась гора.

* * *

Анна (сидит за столом, читает газету).

Карл (ходит по комнате, дойдя до окна, останавливается, смотрит на улицу, потом открывает внутреннее окно).

Анна: Закрой, пожалуйста, окно, ведь холодно.

Карл (закрывает окно): У нас с тобой разные заботы.

22 ноября.

Анна: У тебя, Эмиль, появилась новая привычка, совершенно отвратительная. Ты придираешься к любому пустяку, чтобы с его помощью найти во мне плохую черту.

Карл (растирая пальцы): Потому что ты ни с чем не считаешься, потому что ты вообще непостижима.

Бесспорно, что главным препятствием к успеху является мое физическое состояние. С таким телом ничего не добьешься. Я должен буду свыкнуться с его постоянной несостоятельностью. Последние ночи, полные кошмарных сновидений, но длящегося лишь минуты сна, меня сегодня утром настолько выбили из колеи, что, кроме лба своего, я ничего не ощущал, мое нынешнее состояние настолько далеко от хоть сколько‑нибудь выносимого, что из одной лишь готовности к смерти я охотно свернулся бы в клубок с деловыми бумагами в руках на цементном полу коридора. Мое тело слишком длинно и слабо, в нем нет ни капли жира для создания благословенного тепла, для сохранения внутреннего огня, нет жира, которым мог бы иной раз подкрепиться измотанный потребностями дня дух, не причиняя вреда целому. Как может это слабое сердце, так часто болевшее в последнее время, гнать кровь через всю длину этих ног. Только до колен – и то ему хватило бы работы, а в холодные голени кровь толкается уже только со старческой силой. Но вот она уже опять необходима наверху, ее ждешь, в то время как она растрачивается попусту внизу. Из-за длины тела все растянуто. Что уж оно может сделать, это тело, если, будь оно даже и более плотно сбито, в нем слишком мало сил для того, чего я хочу достичь.

Из письма Лёви к своему отцу: «Если я приеду к вам в Варшаву, я в своей европейской одежде буду среди вас как “паук перед глазами, как скорбящий среди свадебных гостей”».

Лёви рассказывает об одном женатом друге, который живет в Постине, небольшом городке недалеко от Варшавы, и чувствует себя одиноким, и потому несчастным, из-за своих передовых интересов. «Постин, это большой город?» – «Вот такой большой», – показывает он мне свою ладонь. Она в замшевой светло-коричневой перчатке и представляет пустынную местность.

23 ноября. 21‑го, в день сотой годовщины смерти Клейста, семья Клейста возложила на его могилу венок с надписью: «Лучшему из нашего рода».

От каких только обстоятельств я не завишу из-за своего образа жизни! Сегодня ночью я спал чуть получше, чем в последнюю неделю, сегодня днем – даже хорошо, я даже заспан, как это бывает после удовлетворительного сна, поэтому я и боюсь, что смогу писать менее хорошо, чувствую, как некоторые способности устремляются вглубь, я готов ко всем неожиданностям, то есть уже вижу их.

24 ноября. «Шхите» (человек, обучающий искусству забивать скот). Пьеса Гордина. В ней цитаты из Талмуда, например:

«Если вечером или ночью большой ученый совершает грех, не надо утром упрекать его, ибо при своей учености он наверняка уже сам раскаялся.

Если крадешь одного быка, надо вернуть двух, если забиваешь украденного быка, надо вернуть четырех, если же забиваешь украденного теленка, надо вернуть только трех, потому что предполагается, что теленка пришлось унести, то есть проделать тяжелую работу. Это предположение определяет наказание и в том случае, если теленка увели без труда».

Честность плохих мыслей. Вчера вечером я чувствовал себя особенно скверно. Желудок опять был испорчен, писал с трудом, чтение Лёви в кафе (сперва там было тихо, но потом оно заполнилось и не давало нам покоя) я слушал с напряжением, мое печальное ближайшее будущее мне казалось не заслуживающим того, чтобы вступать в него, я одиноко шел по Фердинандштрассе. В конце Бергштайнгассе мне снова пришли в голову мысли о позднейшем будущем. Как мне их вынести, с этим вытащенным из чулана телом? В Талмуде тоже сказано: мужчина без женщины не человек.

Справиться с такими мыслями в этот вечер я мог, лишь сказав себе: «Вот теперь вы пришли, плохие мысли, теперь, когда я слаб и у меня испорчен желудок. Именно теперь вы хотите, чтобы я продумал вас. Вы посчитались только с тем, что вам приятно. Стыдитесь. Придите в другой раз, когда я буду покрепче. Не злоупотребляйте так моим состоянием». И действительно, даже не дожидаясь других аргументов, они отступили, медленно рассеялись и больше не тревожили меня на протяжении дальнейшей, не слишком счастливой прогулки. Но они, очевидно, забыли, что если будут считаться со всеми моими плохими состояниями, их черед будет редко наступать.

Запах бензина от ехавшего из театра автомобиля вызвал во мне мысль о том, что идущих мне навстречу театральных зрителей, которые последними движениями приводят в порядок свои пальто и висячие бинокли, явно ожидает прекрасный домашний очаг (и будь он освещен лишь одной свечой, большего перед отходом ко сну ведь и не надо), но я представил себе и то, как их выслали из театра домой, словно подчиненных, после того, как в последний раз перед ними опустился занавес и раскрылись двери, через которые они перед началом или во время первого акта высокомерно вошли.

25 ноября. Весь вечер в кафе «Сити» уговаривал Мишку подписать заявление, что он был у нас только продавцом, стало быть, не подлежал обязательному страхованию и отец не обязан был вносить большую дополнительную плату за его страхование. Он обещает мне, я говорю бегло по-чешски, элегантно оправдываясь за свои ошибки, он обещает в понедельник прислать в магазин свое заявление, я чувствую, что он если не любит меня, то уважает, но в понедельник он не присылает, его и нет в Праге, он уехал.

Вечером, усталый, у Баума, без Макса. Чтение вслух «Безобразных», еще не собранной истории, первая глава – скорее кладовая одной истории.

26 ноября. С Максом «Рихард и Самуэль», до обеда и после обеда до пяти. Потом пошли к А. М. Пахингеру, коллекционеру из Линца, рекомендованному Кубином, – ему пятьдесят лет, он крупный, неповоротливый; если он долго молчит, наклоняешь голову, поскольку он совсем молчит, говоря же, он не совсем говорит; его жизнь состоит из коллекционирования и совокуплений.

Коллекционирование: он начал с собирания марок, затем перешел к графике, потом собирал все, потом понял бесполезность такого никогда не завершающегося собирания и ограничился амулетами, потом паломническими медалями, картинками из Нижней Австрии и Южной Баварии. Это медали и картинки, заново изготовляемые для каждого паломничества, по материалу и художественному исполнению в большинстве ценности не составляют, но часто содержат милые изображения. Кроме того, он начал усердно печататься, причем первым писал об этих предметах, для которых он и установил критерии систематизации. Разумеется, прежние собиратели этих вещей, упустившие возможность печататься, возмутились, но потом должны были смириться. Теперь он признанный эксперт по этим медалям, со всех мест поступают к нему просьбы оценить, аттестовать медали, его голос весом. Впрочем, он собирает и другую всякую всячину, его гордость – пояс целомудрия, который, как и все его амулеты, выставлялся на Дрезденской гигиенической выставке. (Он как раз сейчас там побывал и распорядился все упаковать для транспортировки.) Затем – прекрасный рыцарский меч. Искусство он понимает плохо, относится к нему только с точки зрения коллекционирования.

Из кафе в отеле «Граф» он повел нас в свою перегретую комнату, сел на кровать, мы – на два кресла вокруг него, образуя таким образом спокойное собрание. Его первый вопрос: «Вы коллекционеры?» – «Нет, только бедные любители». – «Это не важно». – Он вытащил свой бумажник и буквально забросал нас экслибрисами, собственными и чужими, вперемежку с проспектом своей следующей книги «Колдовство и суеверие в каменном царстве». Он уже много написал, в особенности о «Материнстве в искусстве», беременное тело он считает самым красивым, ему и совокупляться с ним наиболее приятно. Писал он и об амулетах. Он состоял на службе в Венских придворных музеях, руководил раскопками в Браиле в устье Дуная, изобрел названный его именем способ склеивания выкопанных ваз, он тринадцатикратный член ученых обществ и музеев, его коллекция завещана Германскому музею в Нюрнберге, он часто сидит до часу или двух ночи за своим письменным столом, и утром с восьми – уже опять. Мы должны что‑нибудь записать в книгу для гостей одной его приятельницы, он взял ее с собой, чтобы заполнить во время поездки. Самосочиненному отведено первое место. Макс записывает сложный стих, который господин П. пытается перевести поговоркой «после дождя сияет солнце». Сначала он прочитал мне это деревянным голосом. Я пишу: Малая душа в танце воспаряет и т. д. Он снова читает вслух, я помогаю, наконец он говорит: «Персидский ритм? Как это называется? Газель? Нет?» Мы не можем ни согласиться, ни догадаться, что он имеет в виду. В конце концов он цитирует ритурнель Рюккерта. Ах, значит, он имел в виду ритурнель. Но это тоже не то. Ладно, но здесь есть определенное благозвучие.

Он друг Хальбе. Он хочет поговорить о нем. Нам же хотелось бы о Бляйе. Да что о нем говорить, мюнхенское литературное общество презирает его из-за литературных пакостей, из-за его жены, она зубной врач, имеет хорошо посещаемое ателье и содержит его, он в разводе, его дочь, шестнадцати лет, блондинка с голубыми глазами, самая разнузданная девица во всем Мюнхене. В «Панталонах» Штернхайма – Пахингер был в театре с Хальбе – Бляй играл стареющего бонвивана. Встретив его на следующий день, Пахингер сказал: «Господин доктор, вы вчера играли доктора Бляйя». – «Как так? Как так? – сказал он смущенно, – я ведь играл того‑то и того‑то».

Супружеская жизнь Кубина плоха. Его жена морфинистка. П. убежден, что Кубин тоже. Видели, как он, очень оживленный, вдруг засыпал с заострившимся носом и отвислыми щеками, его будили, он вскакивал и включался в разговор, после паузы снова затихал, и так повторялось со все более укорачивающимися паузами. Часто он не находил нужного слова.

О женщинах: Рассказы о его потенции вызывают представление о том, как он медленно заталкивает в женщин свой большой член. В прежние времена его излюбленным трюком было так утомлять женщин, что они больше ничего не могли. Тогда они оказывались без души, животными. Да, такую покорность я могу себе представить. По его словам, он любит рубенсовских женщин, но подразумевает женщин с большими вздутыми сверху и плоскими внизу, мешковато висячими грудями. Свое пристрастие он объясняет тем, что его первая любовь была именно такой женщиной, подругой его матери и матерью его школьного товарища,

29 ноября. которая его совратила в пятнадцать лет. Он лучше успевал по литературе, его товарищ – по математике, и они вместе занимались в квартире его товарища, тут оно и случилось. Он показывает фотографии своих любовниц. Его нынешняя любовница – немолодая женщина, она сидит на стуле с растопыренными ногами, поднятыми руками, с мятым жирным лицом и демонстрирует свои мяса. На одной фотографии, изображающей ее в постели, распластанные и вздутые груди буквально растекаются и вместе с поднимающимся от пупка животом являют равновеликие горы. Другая любовница молода, фотография представляет вынутые из расстегнутой блузки длинные груди и глядящее в сторону, заостренное у красивого рта лицо. Тогда в Браиле к нему стекалось много толстых, выносливых, изголодавшихся при своих мужьях купеческих жен, живших там в летнюю пору. Очень богатый карнавал в Мюнхене. Согласно статистике, на карнавал в Мюнхен прибыло более шести тысяч женщин без сопровождения, явно для того, чтобы посовокупляться. Там были замужние, девушки, вдовы из всей Баварии, да из соседних стран тоже.

Уходя, он раскидал постель, чтобы температура ее сравнялась с комнатной, кроме того, он отдал распоряжение продолжать топить.

Из Талмуда: Когда ученый подыскивает себе жену, ему надо брать с собой амхореца [14], ибо, погруженный в свою ученость, он не заметит необходимого.

Телефонные и телеграфные провода вокруг Варшавы с помощью взяток дополнены и образуют полный круг, создавая из города, в духе Талмуда, ограниченную местность, в известном смысле двор, так что и самые набожные в субботу имеют возможность двигаться внутри круга, нося с собой мелочи (например, носовые платки).

Общества хасидов, в которых они могут занимательно беседовать о вопросах Талмуда. Если беседа стопорится или кто‑либо не участвует, компенсируют себя пением. Мелодии изобретают, когда же какая‑нибудь удается, созывают членов семьи, разучивают и репетируют ее. Однажды рабби-чудодей, часто галлюцинировавший, во время такой беседы внезапно опустил голову на лежащие на столе руки и в такой позе пребывал, при общем молчании, три часа. Проснувшись, он заплакал и исполнил совершенно новый военный марш. Это была мелодия, с которой ангелы смерти как раз в это время провожали на небо душу другого умершего в далеком русском городе рабби-чудодея.

Согласно Каббале, набожные получают в пятницу новую, истинно небесную, более нежную душу, которая остается с ними до субботнего вечера.

В пятницу вечером каждого набожного из храма домой сопровождают два ангела; хозяин дома приветствует их, стоя в столовой; они остаются лишь на короткое время.

«Любовь к актрисе» – «Театр».

Для меня всегда представляло особый интерес воспитание девушек, их становление, привыкание к законам мира. Когда они уже не убегают столь безысходно от того, кто лишь бегло знаком и охотно поговорил бы с ними, они ненадолго останавливаются, будь то даже не в том месте комнаты, где хотелось бы, их не надо больше удерживать взглядами, угрозами или властью любви; если они отворачиваются, они делают это медленно, не желая причинить боль, тогда и спина их становится шире. Сказанное им не пропадает зря, они выслушивают вопрос до конца, не поторапливая, и точно отвечают, хотя и шутя, на заданный вопрос. Более того, они и сами, подняв лицо, спрашивают и вполне терпимы к недолгому разговору. Взявшись за работу, они не обращают внимания на зрителя, он им едва ли мешает, стало быть, он дольше может наблюдать за ними. Они уходят, только чтобы переодеться. Это единственное время, когда чувствуешь себя неуверенно. В остальном же не нужно больше бегать по улицам, подкарауливать у ворот и постоянно дожидаться счастливого случая, хотя по опыту знаешь, что не обладаешь способностью его подстегнуть.

Несмотря на эту большую перемену, произошедшую с ними, нередко случается, что, неожиданно встретив вас, они с траурной миной плоско кладут свою руку в вашу и медленным жестом приглашают, как коллегу, зайти в квартиру. Они тяжело расхаживают по соседней комнате; но стоит вам проникнуть туда, из сладострастия или упрямства, они забиваются в нишу окна и читают газету, не удостаивая вас ни единым взглядом.

30 ноября. Целых три дня ничего не писал.

3 декабря. Немного почитал книгу Шефера «Жизненный путь Карла Штауфера. Хроника страсти» и захвачен огромным впечатлением, проникающим до самых глубин моего лишь моментами ощущаемого существа, хотя предписанное моим испорченным желудком голодание и обычные треволнения свободного воскресенья меня так при этом отвлекают, что я должен писать так же, как при внешнем, вызванном внешними обстоятельствами, волнении, когда помочь себе можно только размахиванием рук.

Окружающему миру так легко, мнимо или на самом деле, разгадать несчастье холостяка, что он в любом случае проклянет свое решение – в предвкушении радости тайны – стать холостяком. Он, правда, разгуливает в застегнутом на все пуговицы пиджаке, руки засунуты в высокие пиджачные карманы, локти остро согнуты, шляпа глубоко надвинута на лицо, фальшивая, как бы уже врожденная улыбка призвана защитить рот, как пенсне – глаза, брюки уже, чем пристало худым ногам. Но каждый знает, как обстоит с ним дело, может перечислить все его страдания. Холодом веет от его нутра, в которое он заглядывает другой, еще более печальной, половиной своего двуликого лица. Он буквально непрестанно, но с ожидаемой закономерностью переселяется с места на место. Чем больше он отдаляется от живых, для которых – и это наизлейшая насмешка – он и должен работать как сознательный раб, не смеющий выразить свое сознание, тем меньшее пространство полагают для него достаточным. Когда другие, даже всю жизнь прикованные к постели, умирают, хотя из-за собственной слабости они давно уже погибли бы, они держатся за своих любящих сильных, здоровых родственников по крови или браку, а этот холостяк уже в середине жизни якобы по доброй воле начинает ограничивать себя постоянно уменьшающимся пространством, и когда он умирает, гроб как раз по нему.

Недавно я читал вслух моим сестрам автобиографию Мёрике, хорошо начал, еще лучше продолжил и наконец, сложив кончики пальцев, своим ровным голосом одолел внутреннее препятствие, создал все более расширяющуюся перспективу для своего голоса, и в конце концов вся комната вокруг ничего иного не могла уже воспринимать, кроме моего голоса. Пока не позвонили возвращающиеся из магазина родители.

Перед засыпанием чувствовал на своем теле тяжесть кулаков легких рук.

8 декабря. Пятница. Долго не писал, но на этот раз наполовину из-за удовлетворенности, так как я сам закончил первую главу «Рихарда и Самуэля» и считаю особенно удачным начало описания сна в купе. Более того, мне кажется, во мне происходит нечто очень близкое тому шиллеровскому претворению аффекта в характер. Несмотря на все внутреннее сопротивление, я должен это записать.

Прогулка с Лёви к замку наместника, который я называю Сионской крепостью. Входные ворота очень хорошо сочетались с цветом неба.

Другая прогулка к острову Хетцинзель. Рассказ о госпоже Чиссик, как ее, сперва незначительную дуэтистку в платье и шляпе, в Берлине приняли из жалости в общество. Чтение письма из Варшавы, в котором молодой варшавский еврей жалуется на упадок еврейского театра и пишет, что он лучше пойдет в «Новости» – польский театр оперетты, чем в еврейский театр, ибо эти жалкие декорации, непристойности, «заплесневевшие» куплеты и т. д. невыносимы. Вспомнить хотя бы о главном эффекте одной еврейской оперетты, состоящем в том, что примадонна с целым выводком маленьких детей позади себя шагает через публику на сцену. Все держат в руках свитки Торы и поют: «toire ist die beste schoire» – «лучше Торы нет товара».

Прекрасная прогулка в одиночестве после удавшихся мест в «Роберте и Самуэле» – через Градчин и Бельведер. В Нерудагассе вывеска: Анна Кжижова, портниха, обучалась во Франции, у герцогини-вдовы Аренберг, урожд. принцессы Аренберг. – Стоял посреди первого замкового двора и наблюдал подъем по тревоге охраны замка.

Максу не понравились последние написанные мною части, во всяком случае, потому, что он считает их неподходящими для целого, но возможно, что они и сами по себе кажутся ему плохими. Это очень вероятно, ибо он предостерегал меня от таких длинных описаний, говоря, что подобные описания производят впечатление желеобразных.

Чтобы уметь разговаривать с молодыми девушками, мне необходима близость пожилых персон. Исходящее от них легкое беспокойство оживляет мою речь, требования ко мне кажутся сразу же понизившимися: если то, что я необдуманно высказываю, не годится для девушки, может быть уместно для пожилой персоны, от которой, если понадобится, я могу получить массу помощи.

Фройляйн Хаас. Она напоминает мне госпожу Бляй, вот только нос ее по длине, легкому двойному изгибу и относительной узости выглядит как искаженный нос госпожи Бляй. В остальном же и на ее лице налет вряд ли внешне обоснованной черноты – ее может нанести на кожу лишь сильный характер. Широкая пухлая спина; тяжелое тело, которое кажется худым в хорошо скроенном жакете и для которого только этот узкий жакет выглядит свободным. После некоторой смущенности в разговоре непринужденный подъем головы дает знать, что выход найден. Я не был повержен в этом разговоре, да и внутренне не сдался, но если бы видел себя только со стороны, иначе объяснить свое поведение я не смог бы. Свободно разговаривать с новыми знакомыми я прежде не мог потому, что подсознательно мне мешало наличие сексуальных желаний, теперь же мне мешает их осознанное отсутствие.

Встреча с четой Чиссик на Грабене. На ней было национальное платье из «Дикого человека». Если разложить ее облик, каким он предстал передо мной на Грабене, на детали, он покажется неправдоподобным. (Я видел ее лишь мельком, ибо испугался при взгляде на нее, не поздоровался, она меня не видела, и я не сразу решился оглянуться.) Она была меньше ростом, чем обычно, левое бедро выставлено вперед не на мгновение, а постоянно, правая нога подкошена, движение шеи и головы к мужу было очень резким, вытянутой в сторону согнутой правой рукой она пыталась взять мужа под руку. Он был в своей летней шляпчонке с опущенными спереди полями. Когда я обернулся, их уже не было. Я догадался, что они пошли в кафе «Централь», немного подождал на другой стороне Грабена и спустя довольно долгое время имел счастье увидеть, как они подошли к окну. Когда они уселись за стол, виден был только край ее обтянутой синим бархатом картонной шляпы.

Потом во сне я находился в очень узком, не слишком высоком, перекрытом стеклянным сводом пассаже, похожем на непроходимые коммуникации на примитивных итальянских картинах, издали тоже похожих на пассаж, который мы видели в Париже как ответвление от rue des petits Champs. Только тот в Париже был шире и наполнен магазинчиками, этот же пролегал между пустыми стенами, по виду едва ли хватало места для двух идущих рядом персон, но когда действительно заходишь туда, как мы с госпожой Чиссик, оказывается на удивление много места, хотя мы не удивились. В то время как мы с госпожой Чиссик шли к одному выходу, в сторону возможного наблюдателя за всем происходящим, и госпожа Чиссик извинялась за какой‑то проступок (кажется, запой) и одновременно просила меня не верить ее клеветникам, господин Чиссик на другом конце пассажа хлестал плетью косматого сенбернара, стоявшего напротив него на задних лапах. Было не совсем ясно, играет ли Чиссик с собакой и из-за нее пренебрегает женой, или он сам подвергся серьезному нападению собаки, или, наконец, хотел удержать собаку подальше от нас.

С Лёви на набережной. У меня был легкий, подавивший все мое существо обморок, я воспользовался им, а спустя короткое время вспоминал о нем, как о чем‑то давным-давно забытом.

Даже если не принимать во внимание все другие препоны (физическое состояние, родители, характер), я извлекаю очень хорошее самооправдание тому, что вопреки всему не сосредоточиваюсь на литературе, из следующего двучлена: пока я не создам большую, полностью удовлетворяющую меня вещь, до тех пор я не могу ни на что отважиться. Это неопровержимо.

У меня огромная потребность (я испытывал ее уже и в пополудни) полностью излить на бумаге все мое жуткое состояние и, так же как оно исходит из глубин, излить в глубь бумаги или написать так, чтобы я мог написанное втянуть в себя. Это не художественная потребность. Когда Лёви говорил сегодня о своей неудовлетворенности и своем равнодушии ко всему, что делает труппа, я объяснял его состояние тоской по дому, но это объяснение я в известной мере не дал ему, хотя и высказал, а сохранил для себя и временно насладился им для собственной печали.

9 декабря. Штауфер-Берн: «Сладость продукции вводит в заблуждение относительно ее абсолютной ценности».

* * *

Если книга писем или воспоминаний, все равно чьих (на сей раз Карла Штауфера-Берна), оставляет тебя спокойным, не захватывает – ведь для этого требуется искусство, и оно уже само осчастливливает, – а ты только поддаешься (если не оказывать сопротивления, это случается скоро), позволяешь собравшимся чужим людям увести тебя и породниться с тобой, тогда нет ничего особенного в том, что, закрыв книгу, вернувшись к самому себе, к своей заново осознанной, заново встряхнутой, издали кратко рассмотренной собственной сущности, ты чувствуешь себя после этой вылазки и этого отдыха лучше, с более легкой головой.

10 декабря. Воскресенье. Я должен навестить свою сестру и ее маленького сына. Когда позавчера моя мать в час ночи вернулась от моей сестры с известием о рождении мальчика, отец в ночной рубашке пошел по квартире, открыл все комнаты, разбудил меня, служанку и сестер и возвестил об этом так, словно дитя не только родилось, но уже прожило достойную жизнь и похоронено.

Лишь потом мы можем удивиться, что чужие жизненные перипетии, несмотря на их живость, описаны в книге застывшими, хотя по собственному опыту мы знаем, что нет на свете ничего более далекого от какого‑либо переживания, например, грусти, вызванной смертью друга, чем описание этого переживания. Но то, что годится для нас самих, непригодно для других. Если мы, например, не можем своими письмами выразить собственные чувства – разумеется, здесь есть множество расплывающихся оттенков, если даже в самом лучшем своем состоянии мы все время прибегаем к таким выражениям, как «неописуемо», «невыразимо», или после «так грустно» или «так прекрасно» должна сразу же следовать раздробляющая фраза с «что», то, словно в награду, нам дана способность воспринимать чужие рассказы со спокойным тщанием, чего, во всяком случае, в такой мере, нам не хватает при писании собственных писем. Неведение, в каком мы пребываем относительно тех чувств, которые в зависимости от обстоятельств усилили лежащее перед нами письмо или же скомкали его, – именно это неведение превращается в понимание, ибо мы вынуждены держаться этого письма, верить только тому, что там написано, считать, таким образом, что все в нем выражено точно, и в этом точном выражении по праву видеть открытую дорогу в глубины человечнейшего. Так, например, письма Карла Штауфера содержат только рассказ о короткой жизни художника.

13 декабря. Из-за усталости не писал и лежал на диване попеременно в теплой и холодной комнатах, с больными ногами и отвратительными снами. На мне лежала собака, с лапой у самого моего лица, от этого я проснулся, но какое‑то время не открывал глаз, боясь увидеть ее.

«Бобровая шуба». Неровная, без взлетов гаснущая пьеса. Фальшивые сцены с управляющим. Нежная игра актрисы Леман из лессинговского театра. Наклоняясь, она закладывает юбку между коленями. Задумчивый взгляд человека из народа; поднимает обе ладони, которые он слева от лица складывает, словно для того, чтобы добровольно ослабить силу лгущего или клянущегося голоса. Беспомощная, грубая игра остальных. Вольности комика, отступающего от текста (обнажает саблю, путает шляпы). Мое холодное неприятие. Пошел домой, но, еще сидя в театре, с удивлением думал о том, что столько людей в течение целого вечера соглашаются пережить столько волнений (на сцене кричат, воруют, обворовываются, докучают, злословят, унижают) и что в этой пьесе, если смотреть ее, зажмурив глаза, слышишь так много неразборчивых человеческих голосов и выкриков. Красивые девушки. Одна из них с гладким лицом, чистой кожей, округлыми щеками, высокой прической, и среди этой гладкости – растерянные, слегка припухлые глаза. Отдельные хорошие места в пьесе, в которой Вольфен одновременно оказывается воровкой и честной подругой умного, прогрессивно и демократически настроенного человека. Какой‑нибудь Верхан в качестве зрителя должен, собственно говоря, утвердиться в правильности своих взглядов. Грустный параллелизм четырех актов. В первом акте происходит кража, во втором суд, то же самое в третьем и четвертом актах.

«Портной – советник общины» у евреев. Без Чиссиков, но с двумя новыми – супругами Либгольд – ужасными актерами. Плохая пьеса Рихтера. Начало под Мольера, спесивый, обвешанный часами советник общины. – Либгольдша не умеет читать, муж должен ее учить.

* * *

Стало почти традицией, что комик женится на серьезной, а серьезный – на веселой и что вообще привлекать можно только замужних баб или родственниц. – Как однажды в полночь пианист, вероятно, холостяк, незаметно улизывает со своими нотами.

Концерт Брамса в певческом союзе. Суть моей немузыкальности в том, что я не могу наслаждаться музыкой в ее цельности, на меня воздействуют только отдельные места, и воздействие это лишь редко бывает чисто музыкальным. Услышанная музыка, разумеется, воздвигает стену вокруг меня, и единственное длительное музыкальное воздействие состоит в том, что, запертый таким образом, я уж никак не свободный.

Литература не вызывает в публике такой почтительности, как музыка. Поющие девушки. Многим только мелодия держала рот открытым. У одной, с тяжеловесным телом, шея и голова при пении качались.

Три священнослужителя в ложе. Средний, в красной шапочке, слушает спокойно и с достоинством, сидит неподвижно, но не чопорно; тот, что справа, погружен в себя, у него острое, застывшее, морщинистое лицо; третий, толстый, неловко положил свое лицо на полураскрытый кулак. – Играли «Трагическую увертюру». (Я слышал только медленные, торжественные, раз тут, раз там воспроизводимые шаги. Поучительно наблюдать переход музыки от одной группы исполнителей к другой и проверять ухом. Растрепавшаяся прическа дирижера.) «Запоминание» Гёте и «Нэни» Шиллера, «Песня парки», «Триумфальная песнь». – Поющие женщины, стоявшие вверху на низкой балюстраде, как в раннеитальянской архитектуре.

Бесспорно то, что я, хотя некоторое время и был погружен в часто раздавливающую меня литературу, вот уже три дня, исключая мою общую потребность в счастье, не испытываю первоначальной потребности в литературе. Так же как прошлую неделю я считал Лёви своим самым необходимым другом, а теперь три дня легко обхожусь без него.

Когда я после некоторого перерыва начинаю писать, я словно вытягиваю каждое слово из пустоты. Заполучу одно слово – только одно оно и есть у меня, и опять все надо начинать сначала.

14 декабря. Днем отец упрекал меня в том, что я не забочусь о фабрике. Я объясняю, что принимал участие потому, что ожидал прибыли, но сотрудничать, пока я на службе, не могу. Отец продолжал браниться, я стоял у окна и молчал. Но вечером я поймал себя на порожденной дневным разговором мысли, что могу быть очень доволен своим нынешним положением и должен только остерегаться, как бы не освободить все время для литературы. Едва подверг эту мысль ближайшему рассмотрению, она перестала казаться мне удивительной, а, наоборот, была уже привычной. Я неспособен использовать все время для литературы. Правда, к этой убежденности меня привело только моментальное состояние, но она была сильнее его. Я и о Максе подумал как о чужом, несмотря на то что сегодня у него в Берлине волнующий литературно-театральный вечер; сейчас мне пришло в голову, что подумал я о нем лишь потому, что, прогуливаясь вечером, приближался к квартире фройляйн Тауссиг.

Прогулка с Лёви внизу у реки. Одна из опор поднимающейся от моста Элизабетбрюке арки, изнутри освещенной электрической лампой, выглядела своей темной массой между струящимся сбоку светом как фабричная труба, а тянущийся над ней к небу темный клин тени походил на поднимающийся дым. Резко очерченное зеленое световое поле сбоку моста.

Во время зачитывания отрывков из книги «Бетховен и влюбленная пара» В. Шефера мне приходили в голову различные, совершенно четкие мысли, никак не связанные с зачитываемыми историями (об ужине, об ожидающем Лёви), нисколько не мешавшие сегодняшней, как раз очень ясной, читке.

16 декабря. Воскресенье, двенадцать часов дня. Утро потратил попусту на сон и чтение газет. Страх перед писанием рецензии для пражской «Тагблатт». Этот страх всегда выражается в том, что я при случае, не за письменным столом, придумываю вступительные фразы к тому, что должен написать, и они сразу же оказываются непригодными, сухими, ломаются задолго до конца и своими торчащими изломами предвещают грустный итог.

* * *

Старинные развлечения на рождественском базаре. Два какаду на поперечной жердочке тянут записки с пророчествами. Ошибки: девушке предсказана возлюбленная. – Один мужчина предлагает в стихах искусственные цветы: «to jest rûze udëlanâ z kûze» (эти розы сделаны из кожи).

Поющий молодой Пипес. Единственная игра жестов состоит в том, что правая рука в сочленении крутится туда-сюда, полуоткрытая ладонь открывается пошире и снова полузакрывается. Лицо, в особенности верхняя губа, покрыто потом, как осколками стекла. За жилет закрытого сюртука небрежно засунут пластрон без пуговиц. – Теплая тень в мягкой красноте полости рта поющей госпожи Клюг.

Еврейские улицы в Париже, ruе Posier, ответвление от rue de Rivoli

Если беспорядочное образование, заключающее в себе лишь скудную, необходимую для простого ненадежного существования суть, вдруг востребовать для ограниченной во времени, а потому и особенно энергичной работы, для саморазвития, для речей, на это последует горький ответ, в котором смешивается совершенно невыносимое высокомерие в связи с достигнутым, быстрое обозрение неожиданно улетучившегося знания, именно потому особенно подвижного, что оно больше чудилось, чем наличествовало, и наконец ненависть к окружающим и восхищение ими.

Вчера перед засыпанием мне привиделось графическое изображение горообразно обособленной в воздухе группы людей, в совершенно новой для меня графической технике, которая, однажды изобретенная, кажется легкой для исполнения. Вокруг стола собралось общество, пол был немного шире человеческого круга, но из всех людей я, сильно напрягши глаза, пока видел только одного молодого человека в старомодной одежде. Левой рукой он оперся о стол, кисть свободно висела над его лицом, он игриво смотрел на кого‑то, озабоченно или вопросительно склонившегося к нему. Тело его, особенно правая нога, было небрежно, по-юношески вытянуто, он скорее лежал, чем сидел. Две четкие пары линий, очерчивающих ноги, легко скрещивались и соединялись с контурами тела. Между этими линиями слабо пучились блеклые одежды. Изумленный этим прекрасным рисунком, вызвавшим у меня в голове напряжение, которое, по моему убеждению, и было тем, причем длительным, напряжением, какое, захоти я, могло бы водить карандашом в руке, я вырвался из сумеречного состояния, чтобы получше продумать рисунок. Тут, правда, скоро обнаружилось, что представилось мне не что иное, как группа из серо-белого фарфора.

В переходные периоды – а таким для меня была последняя неделя и нынешний момент тоже – меня часто охватывает грустное, но спокойное удивление собственной бесчувственностью. Я отделен ото всех вещей пустым пространством, через границы которого я даже и не стремлюсь пробиться.

Теперь, вечером, когда мысли начинают казаться мне более свободными и я был бы, возможно, на что‑то способен, я должен идти в Национальный театр на «Гипподамию», премьеру Врхлицки.

Я убедился, что воскресенье я никогда не могу использовать полнее, чем будний день, так как своим особым распорядком оно опрокидывает все мои привычки и мне необходимо лишнее время, чтобы кое‑как приладиться к этому особому дню.

В тот момент, когда я освобожусь от службы, я немедленно осуществлю свое желание написать автобиографию. Такая решительная перемена должна перед началом работы на время стать целью, чтобы суметь управлять потоком событий. Другой же, более плодотворной перемены, которая сама по себе столь страшно невероятна, я не вижу. Тогда работа над автобиографией была бы большой радостью, потому что она давалась бы так же легко, как записывание снов, но вместе с тем дала бы совсем другой, заметный результат, который всегда влиял бы на меня и был бы доступен разуму и чувству каждого.

18 декабря. Позавчера «Гипподамия». Жалкая пьеса. Блуждание по греческой мифологии без всякого смысла и основания. Заметка Квапила на театральной программке, который между строк говорит о том, о чем кричит вся постановка: что хорошая режиссура (которая здесь не что иное, как подражание Райнхардту) может превратить плохое сочинение в замечательное театральное зрелище. Все это должно показаться грустным хоть что‑нибудь повидавшему чеху. Наместник, в перерыве глотающий через открытую дверь своей ложи воздух из прохода. Появление тени мертвой Аксиохи, которая быстро исчезает, потому что в этом мире ее, лишь недавно умершую, снова слишком сильно охватывают прежние человеческие страдания.

Вчера Макс вернулся из Берлина. В «Берлинер тагблатт» его назвали «самоотверженным» человеком, потому что он читал «гораздо более значительного Верфеля». Макс вычеркнул эту фразу, прежде чем отнести статью для перепечатки в «Прагер тагблатт». Я ненавижу В. не потому, что завидую ему, хотя я и завидую. Он здоров, молод и богат, я же по всем статьям другой. Кроме того, он рано и легко, с музыкальным чутьем, написал много хорошего, позади и впереди у него счастливая жизнь, я же работаю с гирями, отбросить которые не могу, а от музыки я совершенно отрезан.

Я непунктуален, потому что не чувствую боли ожидания. Я ожидаю, как вол. Когда передо мною хотя бы неясно вырисовывается цель моего нынешнего существования, я поддаюсь слабости и становлюсь столь тщеславным, что ради этой цели охотно все переношу. Если бы я был влюблен, что только не было бы мне тогда под силу! Как долго дожидался я много лет назад под аркой на Ринге, пока не проходила мимо М., если даже она шла со своим возлюбленным. Я пропускал условленное время встреч – отчасти по небрежности, отчасти из-за того, что мне неведома боль ожидания, но отчасти и ради того, чтобы усложнить новые неуверенные поиски тех, с кем я условился, то есть чтобы обновить ощущение долгого неуверенного ожидания. Уже из того, что ребенком я испытывал нервный страх перед ожиданием, можно заключить, что я был предназначен для чего‑то лучшего и что я вместе с тем предчувствовал свое будущее.

У моих хороших состояний нет времени и прав для естественного развития; у плохих же, напротив, их больше, чем требуется. Сейчас я страдаю от такого состояния с девятого числа, почти десять дней, как можно высчитать по дневнику. Вчера я снова лег в постель с пылающей головой и хотел уже порадоваться, что плохое время окончилось, и уже начать бояться, что буду плохо спать. Но это прошло, я спал довольно хорошо, а бодрствую плохо.

19 декабря. Вчера «Скрипка Давида» Латайнера. Изгнанный брат, искусный скрипач, возвращается, как в мечтах моих первых гимназических лет, разбогатевшим домой, но сначала, в нищенской одежде, с обмотанными тряпьем, как у уборщика снега, ногами, испытывает своих никогда не покидавших родины родственников: честную бедную дочь, богатого брата, который не позволяет своему сыну взять в жены бедную кузину, а сам, несмотря на возраст, хочет жениться на молодой. Лишь потом изгнанник открывает себя, распахнув сюртук, под которым на ленте наискось висят ордена, полученные им в награду от всех государей Европы. Игрой на скрипке и пением он превращает всех родственников и их ближних в хороших людей и приводит их отношения в порядок.

Госпожа Чиссик снова играет. Вчера фигура ее была красивее лица, которое казалось уже, чем обычно, и потому лоб, при первом же слове собравшийся в морщины, слишком бросался в глаза. Красиво округлый, средней полноты большой корпус вчера не принадлежал ее лицу, она смутно напоминала мне двойное существо, как морские девы, сирены, кентавры. Когда потом она стояла передо мной со сморщенным, нечистым, тронутым гримом лицом, с пятном на темно-синей блузке с короткими рукавами, я чувствовал себя так, как если бы должен был в кругу немилосердных зрителей говорить со статуей.

Госпожа Клюг стояла возле нее и наблюдала за мной. Фройляйн Вельч наблюдала за мной слева. Я наговорил столько глупостей, сколько только мог. Так, я не упустил случая спросить, почему она поехала в Дрезден, хотя знал, что она рассорилась с остальными и поэтому уехала и что эта тема была ей неприятна. В конечном счете мне это было еще неприятнее, но ничего другого в голову не приходило. Госпожа Чиссик подошла, когда я разговаривал с госпожой Клюг; повернувшись к госпоже Чиссик, я сказал госпоже Клюг: «Пардон!», словно намеревался отныне провести свою жизнь с госпожой Чиссик. Разговаривая же потом с госпожой Чиссик, я заметил, что моя любовь, собственно, ее не объяла, а – то ближе, то дальше – облетала ее. Покоя это не могло ей дать.

Госпожа Либгольд играла молодого человека в одежде, тесно облегавшей ее беременное тело. Поскольку она не последовала за своим отцом (Лёви), он прижал ее верхнюю часть туловища к креслу и хлопнул ее по заднице, штаны на которой натянулись до предела. Позже Лёви сказал, что дотронулся до нее с таким же отвращением, как до мыши. Но если спереди глядеть, она хороша, только в профиль нос спускается слишком длинно, слишком остро и безобразно.

Я пришел туда только в десять часов, совершив сперва прогулку, и насладился легкой нервозностью, вызванной тем, что, имея место в театре, я во время представления, то есть когда солисты пытаются привлечь меня своим пением, совершаю прогулку. Я пропустил и госпожу Клюг, чье всегда полное жизни пение означает не что иное, как проверку мира на его прочность, а это ведь так необходимо мне.

Сегодня за завтраком случайно заговорил с матерью о женитьбе и детях, я сказал лишь несколько слов, но при этом впервые отчетливо понял, какое неверное и наивное представление имеет обо мне мать. Она считает меня здоровым молодым человеком, который немножко страдает от того, что вообразил себя больным. Фантазии эти со временем исчезнут сами собой, но самый решительный способ уничтожить их – жениться и наплодить детей. Тогда и интерес к литературе сократится до той степени, какая, быть может, и подобает образованному человеку. В нормальном, ничем не урезаемом объеме сам собою разовьется и интерес к моей профессии, или к фабрике, или к чему‑нибудь еще, что мне подвернется. Поэтому нет никаких оснований для непрестанного отчаяния в связи с моим будущим; повод для временного, но тоже неглубокого отчаяния может возникнуть тогда, когда мне покажется, будто я снова испортил себе желудок, или когда я, из-за того что много пишу, не смогу спать. Возможностей избавления существуют тысячи. Самая вероятная из них – я внезапно влюблюсь в девушку и не захочу отступиться от нее. Вот тогда я увижу, что мне хотели добра и что мне не будут мешать. Но если я останусь холостяком, как дядя в Мадриде, тоже не будет большой беды, потому что при моем уме я уж сумею устроиться.

23 декабря. Суббота. Если, видя мой образ жизни, уводящий в неправильную, чуждую всем родным и знакомым сторону, отец выскажет опасение, что из меня получится второй дядя Рудольф, то есть посмешище для новой, подрастающей семьи, посмешище, несколько видоизмененное в соответствии с требованиями времени, – с этого момента я почувствую, как в моей матери, с течением лет все более слабо протестовавшей против такого мнения, собирается и крепнет все, что говорит за меня и против дяди Рудольфа и, подобно клину, вбивается между представлениями о нас двоих.

Позавчера на фабрике. Вечером у Макса, где художник Новак как раз раскладывал литографированные портреты Макса. Я растерялся перед ними, не мог сказать ни «да», ни «нет». Макс высказал несколько соображений, которые уже возникли у него, моя мысль завертелась вокруг них, бесплодно. В конце концов я присмотрелся к отдельным листам, во всяком случае, ошеломленность неопытного зрителя улеглась, я нашел, что на одном листе подбородок круглый, лицо сдавлено, на верхней части туловища словно кольчуга, но она, скорее, выглядит так, будто под обычным костюмом – исполинская фрачная сорочка. В ответ на это художник привел какие‑то возражения, взять в толк которые мне не удалось ни с первой, ни со второй попытки, но он ослабил их уже тем, что высказывал их именно нам, которые говорили чистейшую чепуху, в то время как он был внутренне прав. Он утверждал, что диктуемая чувством и даже разумом задача художника – включить портретируемого в систему собственного художественного ви`дения.

Чтобы достичь этого, художник сперва сделал эскиз портрета в красках – он тоже лежал перед нами, и в его темных красках действительно обнаруживалось слишком острое, строгое сходство (эту слишком большую остроту я могу лишь теперь осознать), Макс признал его лучшим портретом, так как он был не только похож, но глаза и рот на нем были еще и отмечены благородными штрихами, усиленными в должной мере темными красками. Этого действительно нельзя было отрицать. По этому эскизу художник работал потом дома над своими литографиями; делая литографию за литографией, он стремился все больше и больше отойти от натуры, не только не причиняя вреда при этом своему собственному художественному видению, но штрих за штрихом приближаясь к нему. Так, например, ушная раковина утратила свои естественные изгибы и своеобразие очертания и превратилась в углубленную полуокружность вокруг маленького темного отверстия. Костистый, начинающийся уже от ушей подбородок Макса потерял свое человеческое очертание, и, каким бы необходимым это ни казалось, зрителю отход от правды старой дал слишком мало новой правды. Волосы переданы уверенными, ясными штрихами и остались человеческими волосами, хотя художник и отрицал это.

Требуя от нас понимания смысла этих превращений, художник затем лишь мимоходом, но с гордостью указал, что на этих листах все имеет значение и что даже случайное благодаря его воздействию на все второстепенное стало необходимым. Так, узкое бледное кофейное пятно около головы стекает вниз почти через весь портрет, оно нанесено намеренно, с расчетом, и убрать его, не нарушив все пропорции, нельзя. На другом листе слева в углу – большое, намеченное разбросанным пунктиром, еле заметное голубое пятно; это пятно нанесено с определенным намерением, ради слабо излучаемого им на все изображение света, в котором художник и продолжал работу. Теперь его ближайшая цель – заняться преобразованием рта, с которым кое-что, но недостаточно, уже проделано, и затем носа; на жалобу Макса, что тем самым литография еще больше отдалится от прекрасного цветного эскиза, он заметил: вовсе не исключено, что она к нему снова приблизится.

Во всяком случае, нельзя не отметить уверенности, с какой художник в любой момент разговора доверялся непредвиденностям своего вдохновения, и одно лишь это доверие с полным правом делало его художественный труд трудом почти научным. Две литографии – «Продавщица яблок» и «Прогулка» – купил.

Одно из преимуществ ведения дневника состоит в том, что с успокоительной ясностью осознаешь перемены, которым ты непрестанно подвержен и в которые ты, в общем и целом, конечно, веришь, догадываешься о них и признаешь их, но всякий раз именно тогда невольно отрицаешь, когда дело доходит до того, чтобы из этого признания почерпнуть надежду или покой. В дневнике находишь доказательства того, что даже в состояниях, которые сегодня кажутся невыносимыми, ты жил, смотрел вокруг и записывал свои наблюдения, что, таким образом, вот эта правая рука двигалась, как сегодня, когда ты благодаря возможности обозреть тогдашнее состояние, правда, поумнел, но с тем большим основанием ты должен признать бесстрашие своего тогдашнего стремления, сохранившегося, несмотря на полное неведение.

Из-за стихов Верфеля у меня вчера все утро голова была словно наполнена паром. В какой‑то момент я боялся, что восторг без остановки увлечет меня в безрассудство.

Мучительный разговор с Вельчем. Целый час мои глаза испуганно бегали по его лицу и шее. В какой‑то момент, когда лицо мое исказилось от возбуждения, слабости и бездумности, я не был уверен, что покину комнату, не испортив надолго наши отношения. На улице, окунувшись в дождливую, предназначенную для молчания погоду, я вздохнул с облегчением и целый час, довольный, ждал перед «Ориентом» Макса. Такое ожидание, когда неторопливо поглядываешь на часы и спокойно прохаживаешься взад-вперед, мне почти так же приятно, как лежание на диване с вытянутыми ногами и с руками в карманах брюк. (В полусне потом кажется, что руки уже не в карманах брюк, а лежат сжатыми в кулак на бедрах.)

24 декабря. Воскресенье. Вчера у Баума было весело. Я был там с Вельчем. Макс в Бреслау. Я чувствовал себя раскованным, каждое движение мог доводить до конца, отвечал и слушал, как положено, больше всех шумел и если говорил глупость, она не выпячивалась, а сразу растворялась. Таким же был и обратный путь с Вельчем под дождем; несмотря на лужи, ветер и холод, он так быстро закончился, будто мы не шли, а ехали. И обоим было жаль прощаться.

Ребенком я испытывал страх, а если не страх, то неприятное чувство, когда отец говорил о последнем дне месяца, об «ultima», а как делец он часто говорил об этом. Так как я не был любопытен – а если бы я и задал однажды вопрос, то вследствие медленной работы мысли не смог бы достаточно быстро понять ответ, и если иной раз и проявлялось слабое любопытство, оно удовлетворялось уже самим вопросом и ответом, не требуя еще и смысла, – выражение «последний день» осталось для меня мучительной тайной; более внимательно вслушиваясь, я различал слово «ultima», но на меня оно не производило столь сильного впечатления. Плохо было и то, что никогда нельзя было окончательно справиться с этим так долго со страхом ожидаемым «последним днем», ибо, как только он проходил – без особых примет, даже без особого внимания (то, что он всегда приходил примерно после тридцати дней, я заметил лишь много позднее) – и благополучно наступало первое число, снова начинали говорить о «последнем дне», правда, без особого ужаса, что я без размышлений присоединял к остальным непонятностям.

Придя вчера днем к Вельчу, я услышал голос его сестры, которая приветствовала меня, но ее самое не видел, пока ее легкая фигура не поднялась с качалки, стоявшей передо мной.

Сегодня утром обрезание моего племянника. Маленький кривоногий человек, уже сделавший две тысячи восемьсот обрезаний, сделал свое дело очень искусно. Операция усложнена тем, что младенец лежит не на столе, а на коленях своего дедушки, а оперирующий вместо того, чтобы сосредоточиться, должен бормотать молитвы. Сначала младенца делают неподвижным, обвязав его таким образом, чтобы только членик был свободным, потом накладывается продырявленная металлическая пластина с точно определенной площадью сечения, потом почти обыкновенным ножом, типа рыбного, производится обрезание. Теперь видны кровь и сырая плоть, мохел [15] коротко манипулирует своими дрожащими пальцами с длинными ногтями и откуда‑то полученной кожей закрывает, как пальцевой перчаткой, рану. Все сделано быстро, младенец почти не плакал. Теперь возносится небольшая молитва, во время которой мохел пьет вино и своими еще не совсем очищенными от крови пальцами мочит губы ребенка вином. Присутствующие молятся: «Как он теперь приобщился к Завету, так да приобщится к знанию Торы, счастливому брачному союзу и исполнению добрых дел».

Слушая сегодня, как молится перед десертом помощник мохела, и глядя, как присутствующие, за исключением обоих дедушек, совершенно не понимая молитв, коротают время в мечтах и скуке, я видел перед собой западноевропейское еврейство на четком, хотя и незримом переломе, который тех, кого это в первую очередь коснется, нисколько не тревожит, они как истинные люди перелома несут то, что на них возложено. Достигшие своего последнего конца религиозные формы уже в нынешнем своем осуществлении настолько бесспорно имеют исторический характер, что короткого утра оказалось достаточно, чтобы сообщением об устаревшем прежнем обычае обрезания и полупением молитв удовлетворить исторический интерес присутствующих.

Лёви, которого я почти каждый вечер заставляю с полчаса ждать меня, сказал мне вчера: поджидая вас, я вот уже несколько дней смотрю вверх на ваше окно. Если я, как обычно, пришел раньше, то вижу свет и считаю, что вы работаете. Потом свет гаснет, он горит в соседней комнате, значит, вы ужинаете; потом в вашей комнате снова появляется свет, значит, вы чистите зубы; потом гаснет, значит, вы уже на лестнице, но потом снова зажигается —

25 декабря. Все, что я узнал от Лёви о современной еврейской литературе в Варшаве, и то, что я знаю о современной чешской литературе (частично на основе собственных наблюдений), позволяет сделать вывод, что многие заслуги литературы – пробуждение умов, сохранение целостности часто бездеятельного во внешней жизни и постоянно распадающегося национального сознания, гордость и поддержка, которую черпает нация в литературе для себя и перед лицом враждебного окружения, ведение как бы дневника нации, являющееся совсем не тем же, чем является историография, в результате чего происходит более быстрое и тем не менее всегда всесторонне критически оцениваемое развитие, всепроникающее одухотворение широкой общественной жизни, привлечение недовольных элементов, сразу же оказывающихся полезными там, где ущерб может быть причинен просто халатностью, сосредоточение внимания нации на изучении собственных проблем и восприятие чужого лишь в отраженном виде, порождение уважения к людям, занимающимся литературной деятельностью, временное, но приносящее свои плоды пробуждение высоких стремлений в подрастающем поколении, включение литературных явлений в политическую злобу дня, облагораживание и создание возможности обсуждения противоречий между отцами и детьми, исполненный боли, взывающий к прощению, очищающий показ национальных недостатков, возникновение оживленной и потому осознающей свое значение книжной торговли и жадности к книгам, – все это может достичь даже такая литература, которая вследствие недостатка в выдающихся талантах имеет лишь видимость широко развитой, будучи в действительности развитой не слишком широко. Активность подобной литературы даже большая, нежели литературы, богатой талантами, ибо, поскольку здесь нет писателя, дарование которого заставило бы замолчать по крайней мере большинство скептиков, литературная борьба оказывается действительно в полной мере оправданной. Поэтому в литературе, не проламываемой большим талантом, нет и щелей, в которые могли бы протиснуться равнодушные. Тем настоятельнее такая литература претендует на внимание. Самостоятельность отдельного писателя гарантируется лучше – разумеется, лишь в пределах национальных границ. Отсутствие непререкаемых национальных авторитетов удерживает совершенно неспособных от литературного творчества. Но и слабых способностей недостаточно, чтобы подпасть под влияние господствующих в данный момент писателей, лишенных характерных особенностей, или чтобы освоить результаты чужих литератур, или чтобы подражать освоенной чужой литературе, что можно увидеть по тому, как, например, внутри столь богатой большими талантами литературы, как немецкая, самые плохие писатели существуют благодаря подражанию отечественным образцам. Особенно эффективно проявляется в вышеупомянутом направлении творческая и благодетельная сила литературы, отдельные представители которой не делают ей чести, когда начинают составлять историко-литературный реестр умерших писателей. Их бесспорное тогдашнее и нынешнее влияние становится чем‑то настолько реальным, что это можно перепутать с их творчеством. Говорят о последнем, а подразумевают первое, более того – даже читают последнее, а видят только первое. Но так как то влияние не забывается, а творчество самостоятельного воздействия на воспоминание не оказывает, то нет ни забвения, ни воскрешения. История литературы преподносит неизменный, внушающий доверие блок, которому мода может лишь очень мало повредить.

Память малой нации не меньшая, чем память великой нации, поэтому она лучше усваивает имеющийся материал. Правда, трудится меньшее число историков литературы, но литература – дело не столько истории литературы, сколько дело народа, и потому она сохраняется, хотя и не в своем чистом виде, но надежно. Ибо требования, предъявляемые национальным сознанием малого народа, обязуют каждого всегда быть готовым знать, нести, защищать приходящуюся на него долю литературы – защищать в любом случае, даже если он ее не знает и не несет.

Старые сочинения получают много толкований, которые обходятся со слабым материалом весьма энергично, правда, энергичность эта несколько сдерживается опасением, как бы слишком легко не проникли до сути, а также благоговением ко всем ним. Все делается честнейшим образом, но только с какой‑то робостью, которая никогда не проходит, исключает всякую усталость и движением чьей‑то ловкой руки распространяется на много миль вокруг. В конечном же счете робость не только мешает увидеть перспективу, но мешает и проникнуть в глубь вещей, чем перечеркиваются все эти замечания.

Поскольку нет совместно действующих людей, постольку нет и совместных литературных действий. (Одно какое‑нибудь явление задвигается глубоко, чтобы можно было наблюдать его с высоты, или возносится на высоту, чтобы можно было наверху рядом с ним самому утвердиться. Искусственно.) Если же отдельное явление иной раз и осмысливают спокойно, то все равно не достигают его границ, где оно связано с другими однородными явлениями, границы достигают чаще всего в отношении политики, более того, стремятся увидеть эти границы даже раньше, чем они возникают, часто стремятся повсюду находить эти узкие границы. Узость пространства, затем оглядка на простоту и равномерность, наконец, соображение о том, будто вследствие внутренней самостоятельности литературы внешняя ее связь с политикой безопасна, – в результате всего этого литература распространяется в стране благодаря своим крепким связям с политическими лозунгами.

Вообще охотно занимаются литературной разработкой малых тем, которые имеют право быть лишь настолько большими, чтобы суметь вызвать малый восторг, и обладают полемическими перспективами и подпорками. Облеченные в литературную форму ругательства катятся туда-сюда, а в кругу более сильных темпераментов – летают. То, что в больших литературах происходит внизу и образует подвал здания – подвал, без которого можно и обойтись, – здесь происходит при полном освещении; то, что там вызывает минутное оживление, здесь влечет за собой никак не меньше, чем решение о жизни и смерти всех.

Схема к характеристике малых литератур:

В любом случае и здесь, и там хорошее воздействие.

Перечислим по отдельности еще более хорошие воздействия:

1. Живость:

а) споры; б) школы; в) журналы.

2. Облегченность:

а) беспринципность; б) малые темы; в) легкое создание символов; г) отпадение неспособных.

3. Популярность:

а) связь с политикой; б) история литературы; в) вера в литературу, она сама создает свое законодательство.

Трудно перестроиться, после того как всем своим существом ощутил эту полезную, радостную жизнь.

Как мало силы в нарисованной выше картине. Между действительным чувством и его описанием, словно доска, проложена бессвязная предпосылка.

Обрезание в России. Во всей квартире на всех имеющихся дверях развешиваются таблички величиной с ладонь, исписанные каббалистическими знаками, чтобы в период перед родами и обрезанием охранять мать от злых духов, которые в это время особенно опасны для нее и ребенка, возможно, потому, что тело ее еще разверзнуто и всему злому предоставляет удобный вход, и потому, что ребенок, пока не приобщен к Завету, не может этому злому оказать сопротивления. Потому же нанимается сиделка, чтобы мать ни на минуту не оставалась одна. Для защиты от злых духов семь дней после родов, кроме пятницы, от десяти до пятнадцати детей, каждый раз других, под вечер под руководством белфера (помощника учителя) приходят к кровати матери, возносят «Шема Исраэль» [16] и одаряются сладостями. Эти невинные пяти-, десятилетние дети особенно действенно сдерживают злых духов, напирающих большей частью вечерами. В пятницу устраивается специальное торжество, и вообще всю неделю званые обеды следуют один за другим. Накануне обрезания злые духи особенно лютуют, поэтому последняя ночь – это ночь несения вахты, ее до утра проводят без сна возле матери. Обрезание большей частью производится в присутствии до сотни и более родственников и друзей. Самый уважаемый из присутствующих подносит ребенка. Обрезающий, исполняющий свою службу бесплатно, часто пьянчуга, поскольку он при своей занятости не может участвовать в праздничных трапезах и потому только опрокидывает в себя водку. Поэтому у всех обрезающих красные носы и пахнет изо рта. Крайне неаппетитно выглядит, когда они, совершив обрезание, этим ртом – согласно предписанию – высасывают окровавленный член. Потом член посыпается опилками и дня через три заживает.

Кажется, для евреев, в особенности в России, строгая семейная жизнь не столь уж характерна и присуща, ибо семейная жизнь, в конце концов, свойственна и христианам; семейной жизни евреев, вероятно, мешает то обстоятельство, что женщина выключена из процесса изучения Талмуда, когда муж хочет беседовать с гостями об ученых вещах Талмуда, то есть о главном в своей жизни, жены удаляются в соседнюю комнату, обязаны удалиться, – тем более странно, что при любой возможности они воссоединяются, будь то для молитв, или для учебы, или для обсуждения божественных вопросов, или для базирующихся на религии торжественных трапез, на которых алкоголь употребляется очень умеренно. Они буквально летят друг к другу.

Гёте мощью своих произведений задержал, вероятно, развитие немецкого языка. Если проза за это время иной раз и отдалялась от Гёте, то сейчас она в конце концов снова вернулась к нему с тем большей страстностью, и даже старые обороты, которые, правда, встречаются у Гёте, но с ним не связаны, она теперь усвоила, чтобы насладиться усовершенствованным видом своей безграничной зависимости.

По-древнееврейски меня зовут Аншел, как дедушку моей матери с материнской стороны, которого мать помнит как очень набожного и ученого человека с длинной белой бородой, – ей было шесть лет, когда он умер. Она вспоминает, что должна была держаться за пальцы ног покойника и при этом просить прощения за все возможно совершенные по отношению к дедушке проступки. Она вспоминает и о множестве дедушкиных книг, заполнявших все стены. Он каждый день купался в реке, даже зимой, прорубая дыру во льду. Мать моей матери рано умерла от тифа. После этой смерти бабушка моей матери стала мрачной, отказывалась от еды, ни с кем не разговаривала, однажды, через год после смерти дочери, она пошла гулять и не вернулась домой, тело ее выловили из Эльбы. Еще более ученым мужем, чем дедушка, был прадедушка матери, его одинаково уважали и христиане, и евреи, однажды при пожаре благодаря его набожности случилось чудо – огонь перепрыгнул через его дом, пощадив, в то время как все дома вокруг сгорели. У него было четверо сыновей, один перешел в христианство и стал врачом. Все они, за исключением дедушки матери, умерли рано. Дедушка же имел сына, мать помнит его как «сумасшедшего дядю Натана», и дочь – мать моей матери.

Разбежаться к окну и сквозь разбитые рамы и стекла, ослабев от напряжения всех сил, переступить через оконный парапет.

26 декабря. Снова плохо спал, уже третью ночь подряд. Поэтому все три праздничных дня, когда я надеялся написать вещи, которые помогли бы мне продержаться целый год, провел в состоянии беспомощности. Рождественским вечером гулял с Лёви в направлении замка Штерн. Вчера «Блюмеле, или Жемчужина Варшавы». В награду за стойкую любовь и верность автор наделяет Блюмеле в названии почетным титулом «Жемчужина Варшавы». Открытая нежная шея госпожи Чиссик подчеркивает овал ее лица. Блеск слез в глазах госпожи Клюг при пении равномерно волнистой мелодии, в такт которой зрители покачивают головами, казался мне по своему значению далеко превосходящим самое песню, самый театр, все заботы публики, всю силу моего воображения. Взгляд через заднюю портьеру в гардеробную упал как раз на госпожу Клюг, стоящую там в белой нижней юбке и рубашке с короткими рукавами. Моя неуверенность в чувствах публики и отсюда – натужное преувеличивание ее восторга. Моя вчерашняя находчивая любезность в разговоре с фройляйн Тауссиг и ее сопровождающими. Ощущаемой вчера, да уже и в субботу, свободой моей доброй сути объясняется и то, что, хотя издали мне это и не нужно было, я из определенной уступчивости по отношению к миру и высокомерной скромности прибег к нескольким смущенным с виду словам и движениям. Пребывание наедине со своей матерью я тоже воспринимал легко и с удовольствием; смотрел на всех с твердостью.

Перечень вещей, которые сегодня легко представить как архаичные: нищенствующие калеки на дорогах к променадам и загородным местам для прогулок, не освещенное ночью воздушное пространство, крейцер за переход моста.

Перечень тех мест в «Поэзии и правде», которые неизъяснимым своеобразием производят особенно сильное впечатление живости, даже не очень связанное с собственно изображенным, например, представление о мальчике Гёте, любопытном, богато одетом, всеми любимом, оживленно вторгающемся ко всем знакомым, чтобы видеть и слышать все, что только можно видеть и слышать. Перелистывая сейчас книгу, я не могу найти таких мест, все мне кажутся четкими и столь живыми, что ничто случайное не может превзойти их. Следует подождать, пока я в благодушном настроении снова возьмусь за книгу и тогда уж буду останавливаться на нужных местах.

Неприятно слушать, как отец, непрестанно тыча в бок, рассказывает о счастливом положении современников и прежде всего его детей, о страданиях, которые он претерпел в молодости. Никто не отрицает, что из-за нехватки зимней одежды у него годами не заживали раны на ногах, что он часто голодал, что уже в десять лет он даже зимой вынужден был очень рано утром волочить тележку по деревням, – но это никоим образом не позволяет, чего он не может понять, сравнивая эти правильные факты с дальнейшими правильными фактами, делать хоть малейшее заключение, что раз я всего этого не претерпел, то был более счастлив, чем он, что из-за этих ран на ногах он вправе чваниться, изначально полагать и утверждать, что я не отдаю должного его тогдашним страданиям и что, наконец, именно потому, что не испытывал таких же страданий, я должен быть ему безгранично благодарен. С каким интересом я бы слушал, если бы он просто рассказывал о своей юности и своих родителях, но слушать обо всем этом в тоне хвастовства и бранчливости мучительно. Он все время всплескивает руками: «Кто уж знает про это сегодня! Что знают дети! Разве кто‑нибудь так страдал! Разве ребенок сегодня это понимает!» Сегодня был похожий разговор с тетей Юлией, пришедшей к нам в гости. У нее такое же большое лицо, как у всех родственников с отцовской стороны. Глаза чуть-чуть неправильно расположены или окрашены. В десятилетнем возрасте ее отдали служить поварихой. Однажды в сильный холод ей пришлось в мокрой юбке за чем‑то побежать, и кожа на ногах потрескалась, юбчонка заледенела и высохла только вечером в постели.

27 декабря. Несчастный человек, у которого не будет детей, страшно удручен своим несчастьем. Никакой надежды на обновление, на помощь более счастливых звезд. Обремененный этим несчастьем, он должен проделать свой путь, а когда круг его замкнется, примириться с этим и не предаваться надеждам на то, что перенесенное им несчастье при других физических или временных обстоятельствах сможет на более длинном пути затеряться или даже обернуться чем‑то хорошим.

Чувство фальши, которое я испытываю, когда пишу, можно выразить следующим сравнением: человек сидит перед двумя слуховыми окошками и ожидает некоего видения, которое может появиться только в правом окошке. Но именно оно и закрыто еле заметным запором, а видения одно за другим возникают в левом окошке, они упорно стараются привлечь к себе взгляд, добиваются своего и в конце концов, все увеличиваясь в объеме, полностью заслоняют предназначенное отверстие, несмотря на все противодействие. Теперь, если упомянутый человек не хочет покинуть своего места – а он ни в коем случае не хочет, – он вынужден заниматься этими видениями, которые вследствие своей летучести – на одно лишь появление они тратят всю свою силу – не могут удовлетворить его, но когда из-за слабости они задерживаются, их можно разогнать во все стороны, чтобы дать возможность появиться другим, ибо надолго задержать взгляд на одном из них невыносимо и к тому же теплится надежда, что после того, как иссякнут все фальшивые видения, наконец покажутся подлинные. Как мало силы в этом образе. Между настоящим чувством и его описанием проложена, как доска, предпосылка, лишенная всяких связей.

28 декабря. Муки, которые доставляет мне фабрика. Зачем я допустил, чтобы меня обязали работать там вторую половину дня. Правда, силой меня никто не принуждает, но принуждают отец – упреками, Карл – молчанием и мое чувство вины. Я ничего не знаю о фабрике, и сегодня утром при комиссионном осмотре, без толку и как побитый, топтался вокруг да около. Я не вижу для себя никакой возможности вникнуть во все детали фабричного производства. А если бесконечными расспросами и приставаниями ко всем работникам это и удалось бы, то чего бы мы достигли? Я не знал бы, что толкового поделать с этими знаниями, я гожусь только на какие‑то кажущиеся действия, которым ясный ум моего шефа придает соль и видимость настоящей хорошей работы. Но усилия, потраченные ради ничтожного для фабрики результата, с другой стороны, лишают меня возможности использовать для себя эти несколько послеобеденных часов, что с неизбежностью должно привести к полному уничтожению моей жизнедеятельности, и без того все более сокращающейся.

Выйдя после обеда, я на протяжении нескольких шагов видел идущих мне навстречу или пересекающих мою дорогу одних только надменных членов комиссии, которые сегодня утром внушали мне столько страха.

29 декабря. Вот те живые места у Гёте: «Поэтому я увлек своего друга в леса»; «В эти часы я не слышал никаких других разговоров, кроме как о медицине или естествознании, и моя фантазия перебралась совсем в другую область».

Прибавление сил благодаря обширным боеспособным воспоминаниям. К нашему судну приделывается самостоятельный кильватер, и возросшая эффективность укрепляет осознание наших сил, да и сами они укрепляются.

* * *

Даже маленькое сочинение трудно закончить не потому, что наше чувство для окончания требует огня, которого не может породить действительное содержание, – трудно, скорее, потому, что даже маленькое сочинение требует от автора самоудовлетворенности и погруженности в самого себя, выйти из которой в атмосферу привычного дня без твердой решимости и внешнего побуждения трудно, так что, прежде чем закруглить сочинение и тихо отойти от него, автор, гонимый тревогой, срывается с места и потом вынужден извне, руками, которые должны не только работать, но и за что‑то держаться, завершить конец.

30 декабря. В моей склонности к подражанию нет ничего актерского, ей недостает прежде всего цельности. Грубое, бросающееся в глаза характерное во всем его объеме я совсем не могу воспроизвести, подобные попытки мне никогда не удавались, они противны моей натуре. К воспроизведению же грубых деталей у меня, напротив, есть явная склонность; я охотно воспроизвожу манипуляции определенных людей с тростью, их жесты, движение пальцев, и это я могу делать без труда. Но как раз эта легкость, эта жажда подражания отдаляет меня от актера, ибо оборотная сторона этой легкости в том, что никто не замечает моего подражания. Лишь собственное признание, удовлетворенность или чаще отвращение подтверждают удачу. Но далеко за пределы этого внешнего подражания выходит подражание внутреннее, которое часто бывает так метко и сильно, что я оказываюсь не в состоянии наблюдать и констатировать подражание, – я обнаруживаю его лишь в воспоминаниях. Подражание это столь совершенно и столь полно подменяет меня самого, что на сцене – при условии, если его вообще можно сделать зримым, – оно было бы невыносимо. От зрителя нельзя требовать большего, чем понимания внешней игры. Если актер, которому предписано избить другого, в возбуждении, под чрезмерным наплывом чувств начнет по-настоящему избивать и другой закричит от боли, тогда в зрителе должен запротестовать человек и он должен вмешаться. Но то, что в такой форме случается редко, в менее заметных формах случается бесчисленное количество раз. Сущность плохого актера не в том, что он слабо подражает, а, скорее, в том, что в результате недостатка образования, опыта и способностей он подражает плохим образцам. Но самая существенная его ошибка в том, что он выходит за границы игры и подражает слишком сильно. Его побуждает к этому весьма туманное представление о требованиях сцены, и даже если зритель думает, что тот или иной актер плох, потому что он топчется на месте, теребит пальцами края кармана, неуместно упирает руки в бока, прислушивается к суфлеру, во что бы то ни стало при любых обстоятельствах сохраняет смертельную серьезность, то и этот свалившийся, как снег, на сцену актер лишь потому плох, что он слишком сильно подражает, даже если он только воображает,

31 декабря, будто делает это. Именно потому, что его возможности столь ограничены, он боится сделать меньше, чем все в целом. Даже если его способность не столь неделимо мала, он не хочет обнаружить, что при известных обстоятельствах и при подключении воли в его распоряжении может оказаться и меньше искусства, чем он владеет в целом. Свободное, развертывающееся без оглядки на наблюдателей в партере, направляемое только подлинными потребностями представление,

Утром я чувствовал себя таким бодрым, готовым писать, теперь же мне совершенно не дает писать мысль, что после обеда я должен буду читать Максу. Это также показывает, насколько я неспособен к дружбе, если считать, что дружба в этом смысле вообще возможна. Поскольку во всякую дружбу неизбежно вторгается повседневность, то множество ее проявлений, пусть даже основа ее остается нерушимой, все время заглушается. Правда, нерушимая основа порождает новые проявления дружбы, но, так как всякое такое порождение требует времени и не всякое удается, никогда нельзя, даже если и не обращать внимания на смену личных настроений, начать снова там, где в последний раз что‑то порвалось. Поэтому каждая новая встреча близких друзей должна вызывать у них беспокойство, которое не обязательно должно быть так велико, чтобы оно чувствовалось, но которое может настолько мешать разговору и поведению, что начинаешь недоумевать, тем более что причина кажется непонятной или невероятной. Как же я могу при всем этом читать Максу или писать, думая, что прочту ему написанное.

* * *

Кроме того, мне еще мешает, что сегодня утром я листал дневник с мыслью о том, что можно прочесть Максу. При этом я не обнаружил ни особой ценности записей, ни необходимости тут же выбросить все. Мое мнение лежит между обоими суждениями, ближе к первому, но все же оно не таково, чтобы, исходя из ценности написанного, я, несмотря на свою слабость, должен был считать себя исчерпанным. И все‑таки самый вид того, сколько я написал, почти безнадежно отвлек меня на несколько часов от источника моего писания, потому что внимание потерялось в том же потоке, ушло в известной мере вниз по течению.

Если порой я полагаю, что в гимназический период и даже до него я мог особенно отчетливо думать, а сегодня не могу правильно оценить это лишь вследствие последующего ослабления своей памяти, то в другой раз считаю, что плохая память хочет мне просто польстить и что я был ленив на размышления, по крайней мере в отношении само по себе незначительных, но чреватых серьезными последствиями вещей. Так, во всяком случае, мне помнится, что я часто дискутировал если и не очень обстоятельно – по-видимому, я уже тогда быстро уставал – с Бергманом о Боге и его возможностях в свойственной мне или подражающей ему талмудистской манере. Я охотно развивал тогда найденную в одном христианском журнале – кажется, это был «Христианский мир» – тему: часы, мир, часовщик и Бог противопоставлялись друг другу, и существование часовщика должно было доказать существование Бога. Мне казалось, я могу перед Бергманом очень хорошо опровергнуть это, хотя обосновать опровержение вряд ли мог бы, и, чтобы пустить его в ход, мне надо было сперва сложить его, как головоломку. Такое опровержение однажды подтвердилось, когда мы ходили вокруг ратуши. Я потому точно это помню, что мы как‑то напомнили об этом друг другу.

Но если я думал, что этим отличусь – а двигали мною лишь желание отличиться и удовольствие от того, что действую и воздействую, – то допускал это только вследствие недостаточно отчетливых размышлений о том, что всегда ношу плохую одежду, которую родители заказывают у разных клиентов, наиболее часто – у одного портного в Нусле. Я, разумеется, замечал – это было очень легко, – что одет скверно, видел, когда другие были хорошо одеты, но ум мой многие годы не мог постичь, что причина моего жалкого облика кроется в моей одежде. Поскольку уже тогда я – больше в предчувствии, нежели в действительности – был на пути к тому, чтобы ценить себя невысоко, то был убежден, что только на мне одежда принимает этот сперва негнущийся, как доска, потом помято-отвислый вид. Я вовсе не хотел иметь новую одежду, ибо если уж я должен выглядеть безобразно, то хотел по крайней мере чувствовать себя удобно и, кроме того, избавить мир, привыкший к моим старым одеждам, от демонстрации безобразия новых. Когда мать хотела заказать мне новую одежду того же рода, ибо глазами взрослого человека она как-никак видела отличия между этой новой и старой одеждой, – я всегда долго отказывался, но отказы эти имели обратное действие на меня, поскольку слова моих родителей утверждали меня в мысли, будто мне нет дела до моего внешнего вида.

1912

2 января. Вследствие этого я и осанкой подстраивался под свою одежду, ходил с согнутой спиной, перекошенными плечами, не зная, куда девать руки, я боялся зеркал, потому что, на мой взгляд, они показывали меня в неизбежном уродстве, которое, помимо того, во всем правдоподобии даже и не может быть отражено, ибо выгляди я так на самом деле, я должен был бы привлечь большее внимание, я терпел на воскресных прогулках легкие толчки матери в спину и чересчур абстрактные призывы и пророчества, которые никак не мог увязать со своими тогдашними насущными заботами. Мне вообще не хватало главным образом способности хоть сколько‑нибудь позаботиться заранее о действительном будущем. Мысли мои были заняты нынешними вещами и их нынешним состоянием не из основательности или слишком большого интереса, а – в той мере, в какой это не обусловливалось слабостью мышления, – из грусти и страха; из грусти потому, что поскольку действительность была для меня так грустна, я не считал возможным уйти от нее, пока она не растворится в счастье, из страха потому, что, боясь малейшего нынешнего шага, я считал себя недостойным, при своем презренном детском поведении, с ответственностью обсуждать большое мужское будущее, которое чаще всего казалось мне настолько невозможным, что любой маленький успех представлялся поддельным и последующий – недостижимым.

Я признавал скорее чудо, чем подлинный успех, но был слишком холоден, чтобы чудесам предоставлять их сферу действия, а подлинному успеху – его. Поэтому я долгое время перед засыпанием предавался фантазии, как я однажды богатым человеком въеду в запряженной четверкой лошадей карете в еврейский город, одним решительным словом освобожу несправедливо избиваемую красавицу и увезу ее в своей карете, но эта шутейная вера, питавшаяся, по-видимому, уже нездоровой сексуальностью, не затрагивала убежденности, что я не сдам экзаменов в конце года, а если все же удастся их сдать, то не закончу следующий класс, а если обманным путем и этого удастся избежать, то уж при экзамене на аттестат зрелости я окончательно провалюсь, и что я совершенно определенно, не важно в какой момент, внезапно огорошу усыпленных моими внешне регулярными успехами родителей, равно как и прочий мир, раскрытием неслыханной неспособности. Но, поскольку путеводителем в будущее я всегда считаю только свою неспособность – лишь изредка свою слабую литературную работу, – переосмысление будущего мне никогда не приносило пользы; это было только усугублением моей нынешней грусти. Когда я хотел, я, правда, мог ходить прямо, но это меня утомляло, и я не понимал, чем кривая спина может помешать будущему. Если будет у меня будущее, тогда, думал я, все уладится само собой. Такой принцип не потому был выбран, что содержал в себе доверие к будущему, в существование которого все равно не верилось, он, скорее, был призван облегчить мне жизнь. Так ходить, так одеваться, так умываться, так читать и в первую очередь – так запираться дома, чтобы требовались наименьшие усилия и наименьшее мужество. Если же я выходил за эти пределы, то достигал лишь смехотворных выходов из положения.

В конце концов больше нельзя было обходиться без черного выходного костюма, тем более что пришлось решать, посещать ли мне уроки танцев. Вызвали того портного из Нусле и стали обсуждать покрой. Я был нерешителен, как всегда в тех случаях, когда должен был опасаться, что четким пожеланием я буду вовлечен не только в неприятное ближайшее будущее, но и в еще худшее дальнейшее. Сперва я вообще не хотел черного костюма, однако, когда в присутствии чужого человека меня пристыдили напоминанием о том, что у меня нет выходной одежды, я согласился хотя бы обсудить вопрос о фраке; но, поскольку фрак я почитал страшным переворотом, о котором можно, в конце концов, поговорить, но никогда нельзя решиться на него, мы сошлись на смокинге, который своим сходством с обычным пиджаком по крайней мере терпим для меня. Но, услышав, что у жилета смокинга большой вырез и мне придется носить крахмальную рубашку, я почти через силу проявил решительность. Такого смокинга я не хотел, а если уж так необходимо, то смокинг должен быть только высоко застегнутый, пусть и на шелковой подкладке и с шелковой подбивкой. Подобного смокинга портной никогда не видел, он заметил, что, как бы я ни представлял себе такой пиджак, танцевальным платьем он быть не может. Хорошо, тогда пускай это будет не танцевальное платье, я и танцевать‑то не хочу, это вовсе еще не решено, но я хочу, чтобы мне сшили описанный пиджак. Портной был тем более сбит с толку, что до сих пор я новые одежды принимал со стыдливой небрежностью, без замечаний и пожеланий в отношении снятия мерок и примерок. Поэтому мне ничего другого не оставалось, да и мать настаивала, кроме как пойти вместе с ним, как ни неприятно мне было, на Альтштедтер-Ринг и посмотреть витрину одного торговца старой одеждой, где я видел давно висящий бесхитростный смокинг такого рода и считал его вполне подходящим для себя. К несчастью, его уже убрали с витрины, и как мы ни вглядывались, не видели его и внутри магазина, войти же туда, только чтобы посмотреть на смокинг, я не решался, так что мы вернулись в прежнем несогласии. Бесполезностью этого похода будущий смокинг был предан анафеме, во всяком случае, я воспользовался раздраженными обсуждениями и возражениями как предлогом, чтобы отправить портного домой, сделав какие‑то мелкие заказы как компенсацию за несостоявшуюся сделку, и остался с упреками матери и усталостью, навсегда – у меня все происходило «навсегда» – распрощавшись с девушками, элегантными манерами и танцевальными развлечениями. Радость, которую я в то же время испытывал, нагнала на меня тоску, кроме того, я боялся, что в глазах портного выглядел смешным, как никто другой из его клиентов.

3 января. Многое прочел в «Нойе рундшау». Начало романа «Голый человек», зыбковатая ясность в целом, детали безошибочны. «Бегство Габриэла Шиллинга» Гауптмана. Образование людей. Поучительно в дурном и хорошем.

Новогодье. Я собирался после обеда почитать Максу кое-что из дневников, заранее радовался, но не сделал этого. Мы были настроены по-разному, я ощущал в нем расчетливую мелочность и торопливость, он был почти не другом мне, но я все‑таки настолько владел собой, что видел себя его глазами, видел, как я все время бессмысленно листаю тетради, и это листание, мелькание одних и тех же страниц было отвратительно. При такой обоюдной напряженности работать вместе, конечно, было невозможно, и страница «Рихарда и Самуэля», которую мы при обоюдном сопротивлении написали, является лишь свидетельством Максовой энергии, сама же по себе она плоха. Новогодний вечер у Чады. Не так скверно, потому что Вельч, Киш и еще один гость внесли свежую струю, так что я в конце концов, правда, лишь в пределах этого общества, снова вернулся к Максу. В толпе на улице я потом, уже не глядя на него, пожал ему руку и, как мне вспоминается, гордо пошел, прижимая к себе свои три тетради, прямо домой.

Пучки огней перед новостройкой, взмывающие из тигеля вверх в форме ботвы.

Во мне можно распознать признаки сконцентрированности на писании. Когда по моему организму стало ясно, что писание – это самое продуктивное направление моего существа, все устремилось на него, а все способности, направленные на радости пола, еды, питья, философских размышлений, в первую очередь, музыки, оказались не у дел. По всем этим направлениям я отощал. Это было необходимо, ибо силы мои даже в своей совокупности были так малы, что только в собранном состоянии могли лишь вполовину служить цели писания. Эту цель я нашел, разумеется, не самостоятельно и сознательно, она нашлась сама собой, и теперь ей мешает, зато уж до основания, одна только канцелярия. Но я не должен плакаться по поводу того, что не могу выносить никакой возлюбленной, что в любви понимаю почти столько же, сколько в музыке, и должен довольствоваться самыми поверхностными наносными воздействиями, что на Новый год ужинал козельцом со шпинатом, запивая фруктовым соком, и что в воскресенье не мог присутствовать при чтении Максом его философского труда; возмещение всему – явно налицо. Так что из этого сообщества я должен выбросить только канцелярскую работу, чтобы начать жить своей настоящей жизнью, поскольку развитие мое завершилось и, по-видимому, больше жертвовать мне нечем, – жить жизнью, с течением которой стану естественным образом стариться, идя наконец в ногу со своей работой.

* * *

Оборот, который принимает разговор, когда сперва обстоятельно обсуждают заботы внутреннего мира и вслед за тем, не обрывая обсуждения полностью, но и не исходя, разумеется, из него, речь заводят о том, когда и где встретятся друг с другом в следующий раз и какие обстоятельства следует иметь при этом в виду. Если разговор к тому же заканчивается рукопожатием, то расходятся по домам с сиюминутной верой в ясное и твердое устройство нашей жизни и почтением к нему.

В автобиографии неизбежно вместо соответствующего правде слова «однажды» пишешь «часто». Ибо всегда понимаешь, что воспоминание черпает из темноты то, что словом «однажды» уничтожается, и хотя слово «часто» его не полностью сберегает, оно, по крайней мере в глазах пишущего, сохраняется и уносит его к событиям, которых, возможно, и не было в его жизни, но они для него замена тех, о каких он в своих воспоминаниях и думать забыл.

4 января. Я охотно читаю вслух своим сестрам из одного лишь тщеславия (потому и сел сегодня, например, слишком поздно писать). Не то, чтобы я считал, что при чтении достигну чего‑то значительного, скорее меня одолевает стремление так притиснуться к хорошим работам, которые я им читаю, чтобы слиться с ними воедино не благодаря собственной заслуге, а посредством возбужденного, не замутненного мелочами внимания моих слушающих сестер и, скрывая тщеславие как первопричину, участвовать во влиянии, которое оказало само произведение. Потому я читаю моим сестрам в самом деле удивительно, придаю ударениям величайшую, по моему ощущению, точность, за что я потом бываю вознагражден не только мною, но и моими сестрами.

Когда же я читаю Броду, или Бауму, или другим, мое чтение уже из-за притязаний на похвалу должно прийтись страшно не по душе каждому, даже если он не знает, как хорошо я обычно читаю, ибо тогда вижу, что слушатель отделяет меня от читаемого, мне не надо полностью соединяться с читаемым, становясь, по моему ощущению, которое не нуждается в поддержке слушателя, смешным, читаемое я как бы облетаю голосом, пытаясь, потому что этого хотят, то тут, то там вторгнуться, но не всерьез, потому что этого вовсе не ждут от меня; но того, чего действительно хотят – чтобы читать без тщеславия, спокойно и отстраненно, а страстным становиться лишь тогда, когда этого требует моя страсть, – этого я сделать не могу; и хотя я как будто смирился и удовлетворился тем, чтобы перед всеми, кроме моих сестер, читать плохо, мое тщеславие, которому в данном случае не должно быть места, все же проявляется, когда я обижаюсь, слыша, что кто‑то критикует прочитанное, краснею и хочу быстро продолжить чтение, и вообще, если я уж начинаю читать, то стремлюсь читать бесконечно долго, подсознательно желая, чтобы в ходе долгого чтения, по крайней мере во мне, возникло тщеславное фальшивое чувство единства с читаемым, при этом я забываю, что никогда не буду обладать достаточной сиюминутной силой для воздействия своим чувством на ясное восприятие слушателя и что это только мои сестры дома начинают заниматься желанным смешением.

5 января. Вот уже два дня я, как только захочу, констатирую в себе холодность и равнодушие. Вчера вечером на прогулке любой незначительный уличный шум, любой направленный на меня взгляд, любая фотография в витрине были для меня важнее, чем я сам.

Однообразие. История

Когда кажется, будто твердо решил вечером остаться дома, надел домашнюю куртку, уселся после ужина за освещенный стол и занялся такой работой или игрой, по окончании которой обычно идут спать, когда на улице такая скверная погода, что лучше всего сидеть дома, когда ты так долго спокойно просидел за столом, что уже нельзя уйти, не вызвав отцовского гнева, всеобщего удивления, когда и на лестнице уже темно и ворота заперты и когда, несмотря на все это, ты во внезапном порыве встаешь, надеваешь вместо куртки пиджак, появляешься сразу же одетым для улицы, говоришь, что должен уйти, и, коротко попрощавшись, действительно уходишь и, в зависимости от быстроты, с какой захлопываешь входную дверь, обрываешь всеобщее обсуждение твоего ухода, оставляешь всех в большей или меньшей степени раздосадованными, когда оказываешься уже на улице и тело вознаграждает тебя за неожиданно дарованную ему свободу особой подвижностью, когда чувствуешь, что одним этим решением уйти ты пробудил в себе весь запас решимости, когда яснее, чем обычно, осознаешь, что в тебе больше возможности, нежели потребности легко вызвать и перенести быстрейшую перемену, что, предоставленный самому себе, ты в полной мере наслаждаешься покоем и разумом, – тогда ты на данный вечер выбыл из своей семьи с такой абсолютностью, какой ты не мог бы достичь самым дальним путешествием, и пережил такое необычное в Европе чувство одиночества, что его можно назвать только русским. Оно еще больше усилится, если в этот поздний вечерний час навестить друга, чтобы справиться, как его дела.

Пригласил Вельча на бенефис госпожи Клюг. Лёви, с сильной головной болью, свидетельствующей, вероятно, о тяжелой болезни головы, внизу на улице поджидает меня, прислонясь к стене дома, правая рука с отчаянием прижата ко лбу. Я показал на него Вельчу, с дивана пригнувшемуся к окну. Кажется, я впервые в жизни с такой легкостью наблюдал из окна, как внизу на улице происходит нечто, близко касающееся меня. Само по себе такое наблюдение мне знакомо по Шерлоку Холмсу.

6 января. Вчера «Вице-король» Файмана. Моя восприимчивость к еврейскому в этих пьесах пропадает, потому что они слишком однообразны и превращаются в стенания, гордые отдельными сильными взрывами. При первых пьесах я мог думать, что их еврейство, начала которого во мне дремали и которые разовьются, просветит меня и продвинет в моем неуклюжем еврействе, а вместо этого чем больше я слушаю, тем больше мои начала отдаляются от меня. Люди, разумеется, остаются, и их я чту.

У госпожи Клюг был бенефис, поэтому она пела несколько новых песен и разыграла несколько новых шуток. Но полностью под ее воздействием я находился только во время вступительной песни, потом же меня притягивала каждая частица ее облика, распростертые руки с сжимающимися пальцами при пении, туго закрученные локоны у висков, ровно и невинно прячущаяся в жилетку тонкая рубашка, нижняя губа, которая выпячивается, смакуя шутку («видите, я знаю все языки, но на идиш»), полные ножки в толстых белых чулках. Но так как вчера она пела новые песни, она испортила главное впечатление, заключавшееся в том, что здесь на обозрение предстал человек, который нашел несколько шуток и песен, наилучшим образом демонстрирующих его темперамент и все его силы. Удастся эта демонстрация – значит, удалось все; и если нам приятно поддаваться воздействию этого человека, то нас, конечно, – в этом со мной, наверное, согласятся все слушатели – не смутит постоянное повторение одних и тех же песен, мы скорее одобрим это как вспомогательное средство программы, подобное, скажем, затемнению зала, и увидим в этом то бесстрашие и уверенность женщины в себе, которое мы как раз и ищем. И потому, когда нам преподносят новые песни, которые ничего нового открыть в госпоже Клюг не могут, поскольку прежние полностью сделали свое дело, и когда эти песни безосновательно предъявляют претензию на уважение к себе как к песням и тем самым отвлекают от госпожи Клюг, одновременно показывая, что и она сама в этих песнях не очень уверенно себя чувствует и часто то ошибается, то делает утрированные мины и движения, это вызывает досаду, и мы утешаем себя лишь воспоминанием о неподдельной правдивости ее прежних замечательных представлений, – воспоминанием настолько стойким, что нынешнее зрелище уже не мешает.

7 января. К сожалению, госпоже Чиссик всегда достаются роли, показывающие лишь эссенцию ее существа, она всегда играет женщин и девушек, на которых одним ударом обрушиваются несчастья, презрение, бесчестие, оскорбления, но не дается времени в естественной последовательности развить свою сущность. По прорывающейся естественной мощи, с которой она играет те роли, кульминация в которых достигается только игрой, видно, чего она способна добиться, – в написанной же пьесе они только обозначены, в расчете на богатство возможностей, которого они требуют. Одно из ее главных движений – трепет немного напряженных, внезапно вздрагивающих бедер. Одно бедро ее маленькой дочки, кажется, совсем недвижно. – Когда актеры обнимают друг друга, они придерживают друг у друга парики.

Поднимаясь на днях с Лёви в его комнату, где он хотел мне прочесть письмо, написанное им варшавскому писателю Номбергу, мы встретили на лестничной площадке супругов Чиссик. Они несли к себе в комнату свои костюмы для «Кол-Нидры», упакованные, как маца, в шелковую бумагу. Мы остановились. Перила служили мне опорой для рук и ударений во фразах. Движения ее большого рта так близко от меня были неожиданной, но естественной формы. По моей вине разговор грозил окончиться на безнадежной ноте, ибо, стремясь торопливо выразить свою любовь и преданность, я сумел только констатировать, что дела труппы идут скверно, репертуар исчерпан и потому они не смогут больше оставаться здесь, что отсутствие интереса у пражских евреев непостижимо. Но она попросила меня в понедельник прийти на «Пасхальную ночь», хотя я уже видел ее. Тогда я услышу и ту песню «Бор Исраэль» [17], которую, как она помнит по одному моему старому высказыванию, я особенно люблю.

Снулый вид, который вчера днем на Грабене был у меня и Макса, в меньшей степени у Вельча, объясняется тем, что мы мало гуляем.

«Иешива» – это высшие талмудистские школы, содержавшиеся многими общинами в Польше и России. Расходы не очень велики, ибо школы эти большей частью размещены в какой‑нибудь старой непригодной постройке, в которой, кроме спальных и учебных комнат для учащихся, находится квартира для рош-иешивы [18], исправляющего и другие службы в общине, и его помощника. Учащиеся денег за обучение не платят и питаются поочередно у членов общины. Хотя эти школы базируются на ортодоксии, они являются источником вероотступнического прогресса, потому что сюда издалека стекаются молодые люди, бедные, энергичные, стремящиеся уйти из дома, надзор здесь не слишком строг, молодые люди полностью предоставлены друг другу, и большая часть учебы состоит в совместных занятиях и взаимных объяснениях трудных мест; и, поскольку набожность в разных местах рождения студентов одинакова и особенно не располагает к откровениям, в то время как подавляемый прогресс, в зависимости от различных местных условий, многообразнейшим образом развивается или отстает, так что всегда есть о чем рассказать, и поскольку, далее, в руки отдельных студентов всегда попадает лишь одно или другое из запрещенных прогрессивных сочинений, а в иешиву их приносят со всех концов, и здесь они могут особенно активно воздействовать, потому что каждый владелец приносит в общую копилку не только текст, но и собственный пыл, – по всем названным причинам и их ближайшим последствиям из этих школ в последнее время и вышли все прогрессивные поэты, политики, журналисты и ученые. Поэтому репутация этих школ среди ортодоксов очень ухудшилась, с другой же стороны, к ним еще больше потянулись прогрессивно настроенные молодые люди.

Знаменитая иешива – школа в Остро, маленьком, в восьми часах езды по железной дороге от Варшавы, местечке. Все Остро – это, собственно говоря, обрамление небольшого отрезка проселочной дороги. Лёви утверждает, что оно не длиннее его трости. Когда однажды некий граф сделал в Остро остановку со своей запряженной четверкой дорожной каретой, передние две лошади и задняя часть кареты стояли за пределами местечка.

В возрасте примерно четырнадцати лет, когда жизнь дома стала невыносима, Лёви решил отправиться в Остро. Как‑то под вечер, когда он выходил из своей комнаты, отец похлопал его по плечу и мимоходом сказал, чтобы он позже зашел к нему, так как хочет с ним поговорить. Поскольку ничего иного, кроме упреков, ожидать явно не приходилось, Лёви прямо из комнатки, без багажа, правда, в лучшем кафтане, ибо была суббота, и со всеми своими деньгами, которые он всегда носил с собой, пошел на вокзал и десятичасовым поездом поехал в Остро, куда прибыл в семь часов утра. Он направился прямо в иешиву, особого внимания к себе не привлек, потому, что любой может поступить в иешиву – никаких условий приема не существует. Необычным было лишь то, что он хотел поступить именно в это время – стояло лето – и что на нем был хороший кафтан. Но и с этим быстро освоились, потому что такие совсем уж молодые люди, которые благодаря иудаизму неведомой нам силой связаны друг с другом, легко знакомятся. Он отличался на уроках, так как принес с собой из дома много знаний. Ему нравились беседы с чужими юношами, тем более что все, узнав про его деньги, засыпали предложениями что‑нибудь продать ему. Один, хотевший продать ему «дни», особенно удивил его. «Днями» называли бесплатное питание. Продаваемым товаром это было потому, что члены общины, предоставляющие бесплатное питание невзирая на личность, хотели творить богоугодное дело, и им было все равно, кто сидел за их столом. Особенно ловкие студенты могли заполучить два обеда в день. Управиться с ними удавалось с тем большей легкостью, что были они не очень обильны, и после одного с удовольствием поглощался другой, к тому же случалось, что, попав на обед в один день дважды, студент в следующие дни вполне мог остаться ни с чем. Тем не менее каждый, естественно, радовался возможности с выгодой продать лишний обед. Если же кто‑нибудь прибывал, как Лёви, летом, то есть тогда, когда все бесплатные обеды давно распределены, их вообще можно было только купить, так как все оказавшиеся вначале лишними обеды захватили спекулянты.

Ночи в иешиве были невыносимы. Хотя все окна ввиду теплых ночей были открыты, вонь и жара из комнат не выветривались, ибо студенты, не имея кроватей, ложились спать там, где сидели, в своих пропотевших одеждах. Полно было блох. Поутру каждый едва смачивал руки и лицо водой и сразу садился за учебу. Чаще всего учились вместе, обычно по двое за одной книгой. Часто собирались в круг и дебатировали. Рош-иешива переходил от одной группы к другой и объяснял трудные места. Хотя Лёви позднее – он оставался в Остро десять дней, спал и питался на постоялом дворе – нашел двух друзей и единомышленников (найти друга нелегко, ибо сперва надо осторожно проверить взгляды и надежность другого), он с большой охотой вернулся домой, так как привык к упорядоченной жизни и не мог справиться с тоской по дому.

В большой комнате шум от игры в карты и – позже – громкой и не очень связной беседы, обычно руководимой отцом, если он, как сегодня, здоров. Слова лишь маленькие бугорки в бесформенном шуме. В девичьей, с распахнутой дверью, спал маленький Феликс. На другой стороне, в моей комнате, спал я. Считаясь с моим возрастом, дверь в эту комнату закрывали. Кроме того, открытая дверь давала понять, что Феликса хотят еще приманить к семье, в то время как я давно уже отделен.

Вчера у Баума. Должен был прийти Штробль, но он был в театре. Баум читал вслух статью «О народной песне», плохо. Затем главу из «Игр судьбы», очень хорошо. Я был безучастен, в плохом настроении, не получил никакого представления о вещи в целом. На обратном пути, в дождь, Макс рассказывал мне о плане «Ирмы Полак». Сознаться в своем состоянии я не мог, так как Макс никогда по-настоящему не считается с ним. Потому я поневоле был неискренним, и это вконец мне все отравило. Я был настолько угнетен, что охотнее обращался к Максу тогда, когда его лицо было в темноте, несмотря на то что при этом мое собственное лицо на свету легче могло выдать меня. Но потом таинственный конец романа захватил меня вопреки всем помехам. На пути домой после прощания я был полон раскаяния по поводу своего лицемерия и боли из-за его неизбежности. Решил завести тетрадь о своем отношении к Максу. Что не записано, то мерцает перед глазами, и оптические случайности определяют общее суждение.

Когда я лежал на диване и в обеих комнатах на моей стороне громко разговаривали, слева только женщины, справа больше мужчины, у меня было впечатление, что это грубые, негроподобные, неунимаемые существа, не знающие, что они говорят, и говорят они лишь для того, чтобы сотрясать воздух, а говоря, поднимают лицо и смотрят вслед произносимым ими словам.

Так кончается для меня дождливое, тихое воскресенье, я сижу в спальне, окруженный покоем, но вместо того, чтобы взяться за писание, в которое я позавчера, например, хотел излиться со всем, что я есть, я теперь сижу и долго рассматриваю свои пальцы. Я думаю, всю неделю я целиком и полностью находился под влиянием Гёте, исчерпал силу этого влияния и потому стал бесплодным.

Из стихотворения Розенфельда, изображающего шторм на море: «Души реют, дрожат тела…» Декламируя, Лёви судорожно сводит кожу лба и раздувает ноздри, как сводят судорожно руки. Желая приблизить к нам самые волнующие места, он сам приближается к нам, или, лучше сказать, увеличивается, делая более четким свой облик. Он слегка выступает вперед, распахивает глаза, рассеянно теребит левой рукой застегнутый сюртук, правую держит открыто и широко перед нами. А если уж мы сами не взволнованы, то должны по крайней мере увидеть его волнение и дать ему возможность объяснить описанное несчастье.

Я должен позировать обнаженным художнику Ашеру для святого Себастьяна.

Если я сегодня вечером вернусь в круг своих родных, то, поскольку ничего не написал такого, что меня порадовало бы, я не покажусь им более чужим, презренным, бесполезным, чем самому себе. Все это, естественно, по моему ощущению (которого не обмануть никаким самым точным наблюдением), – ведь на самом деле все они почитают и любят меня.

24 января. Среда. Не писал так долго по следующим причинам: я поссорился со своим шефом и лишь хорошим письмом уладил дело; несколько раз был на фабрике; читал «L’historie de la Littérature Judéo-Allemande» [19] Пинса, пятьсот страниц, причем жадно, подобные книги я еще никогда не читал с такой основательностью, быстротой и радостью; теперь я читаю «Организм еврейства» Фрамера; наконец‑то много занимался еврейскими актерами, писал для них письма, добился в сионистском объединении, чтобы опросили сионистские объединения Богемии, хотят ли гастролей труппы, написал и дал размножить циркулярное письмо; еще раз смотрел «Суламифь» и посмотрел «Херцеле Мейихес» Рихтера, был на вечере народных песен в объединении Бар-Кохба и позавчера на «Графе фон Гляйхен» Шмидтбонна.

Вечер народных песен, доклад делал д-р Натан Бирнбаум. Привычка восточных евреев – когда речь стопорится, прибегать к выражениям «уважаемые дамы и господа» или только «уважаемые». В начале речи Бирнбаум повторяет их до нелепости часто. Но судя по Лёви, я думаю, что часто встречающиеся и в обычном разговоре восточных евреев обороты типа «вей из мир!» [20] или «а, тоже мне», «да что тут говорить» служат не для прикрытия затруднительного положения, а должны в качестве постоянно нового источника разбавлять присущий восточноеврейскому темпераменту тяжеловесный поток речи. Однако у Бирнбаума это не так.

26 января. Спина господина Вельча и тишина во всем зале при слушании плохих стихов. – Бирнбаум: длинноватые волосы прически резко обрываются у шеи, которая из-за внезапного обнажения или сама собой очень пряма. Большой, кривой, не слишком тонкий, но по бокам широкий нос хорошо гармонирует с широкой бородой. – Певец Голланин. Миролюбивая, сладковатая, небесная, снисходительная улыбка, долго не сходящая со склоненного в сторону и вниз лица, чуть обостренная свороченным носом, а может быть, это просто мышцы рта так натренированы.

Пинес: L’historia de… la Littérature Judéo-Allemande, Париж, 1911

…посредством жаргона связаны с братьями в Голландии.

Первая книга 1507, Венеция, Книга Бово, перевод английского романа.

Тсена-Урена де Якоб бен Исак де Янов (ум. в Праге 1628). Легенды, Женская книга, очень хорошо

Народные песни (Еврейские народные песни в России, Гинзбург и Марек, 1901):

<…>

выступают матери праведников

Солдатская песня:

Отрезают нам бороды и пейсы

И запрещают нам праздновать субботу и

праздники

или

Уже в пятилетнем возрасте я вступил

в хедер, а теперь должен скакать на коне!

Где мы ни есть, мы есть,

Но евреи мы есть

Хаскала, созданное Мендельсоном в начале 19‑го века течение, сторонник горячего маскилима, враждебность народного жаргона по отношению к древнееврейскому и к европейским наукам. До погрома 1881 года оно не было националистическим, потом очень сионистское. Основной принцип сформулирован Гордоном: «Дома будь евреем, в миру – человеком». Для распространения своих идей хаскала должно было пользоваться жаргоном, и как бы оно его ни ненавидело, оно создает его литературу

Одна из самых популярных книг – «Колумбус» Хайкеля Гурвица де Оумана. Перевод немецкой книги.

Дальнейшие усилия хаскалы «la lutte centre le chassidisme, l’exaltation de 1’instruction et des travanux manuels». Левинсон, Аксенфельд, Эттин- гер

Бадхен, грустные народные и свадебные певцы (Элиакум Цунзер), талмудистский ход мыслей

* * *

Le roman populaire [21]: Айзик Мейер Дик 1808–1894, поучительно, хаскально, Шомер, еще хуже

Названия, например, «Подрядчик» (l’entrepreneur) – в высшей степени интересный роман. Настоящий кусок жизни; или «Железная женщина, или Проданное дитя. Изумительный роман»

далее в Америке отдельными выпусками романы «Среди людоедов», 26 томов

Ш. Й. Абрамович (Менделе Мохер Сфорим), лирично, приглушенно весело, расплывчатая композиция «Фишка-кривой» (привычка восточных евреев кусать губы)

Й. Й. Линецки, Польский мальчишечка

Конец хаскалы 1881. Новый национализм и демократизм. Расцвет жаргонной литературы

Ш. Фруг. лирик, деревенская жизнь во что бы то ни стало

Délicieux est le sommeil du seigneur dans sa chambre

Sur des oreillers doux, blancs comme la neige

Mais plus délicieux encore est le repos dans

le champ sur du foin frais

A 1’heure du soir, aprés le travail

Талмуд: Тот, кто прерывает учебу, чтобы сказать, как красиво это дерево, заслуживает смерти

Стенания у западной стены храма

Стихотворение: La fille du Schamesch

Любимый рабби на смертном одре. Захоронение савана раббинова размера и другие мистические средства больше не помогают. Старейшины общины ночью идут из дома в дом и собирают заявления членов общины об отказе от такого‑то количества дней и недель своей жизни в пользу рабби. Дебора la fille du Schamesch предлагает всю свою жизнь. Она умирает, рабби выздоравливает. Ночью, когда он один в синагоге занимается, он слышит голоса всей подавленной жизни Деборы. Песни на ее свадьбе, родовые крики, колыбельные песни, голос сына, учащего Тору, музыку на свадьбе дочери. Как только раздаются причитания над ее трупом, умирает и рабби.

Перец 1851, плохая лирика Гейне и социальные стихи Розенфельд, бедная жаргонная публика обеспечила свое существование благодаря сбору

М. Спектор: лучше, чем Дик, социальные и национальные интересы

Ш. Рабинович (Шолом-Алейхем)

1859. Традиция больших юбилейных торжеств в жаргонной литературе

Касриловка, Менахем Мендел, который выехал, забрав с собой все свое имущество; хотя до сих пор он только изучал Талмуд, он в большом городе начинает спекулировать на бирже, каждый день принимает другие решения и всякий раз, очень довольный собой, рассказывает об этом своей жене; но в конце концов он вынужден просить денег на дорогу

Пурим, городское гетто полно масок

Перец. Батлен, часто встречающийся в гетто тип, не любит работать и благодаря лени становится умным, живет в кругу набожных и ученых. Они отмечены многими знаками несчастья, поскольку эти молодые люди, наслаждаясь бездействием, от него же и погибают, они живут мечтами, живут под выпущенным на волю гнетом неудовлетворенных желаний.

mithat nechiko – смерть через поцелуй; право только для самых набожных.

Баалшем, прежде чем стать раввином в Мичебозе, жил в Карпатах огородником, потом был кучером у своего шурина. Озарения осенили его во время одиноких прогулок. Зохар, «Библия каббалистов»

Еврейский театр. 1708, Франкфуртские пурим-игры

Красивые новые ахашверош-игры

Абрахам Гольдфаден, 1876/77, русско-турецкая война, русские и галицийские военные поставщики собрались в Бухаресте, Гольдфаден в поисках заработка тоже сюда заблудился, в кофейнях услышал, как публика поет жаргонные песни, и набрался смелости основать театр. Женщин он еще не мог вывести на сцену. В 1883 году в России запретили спектакли на жаргоне. В 1884 году они начали в Лондоне и Нью-Йорке (Латайнер, Горовиц)

Й. Гордин в 1897 в юбилейном адресе Еврейскому театру в Нью-Йорке: театр на жаргоне имеет сотни тысяч зрителей, но нельзя надеяться на появление писателя с могучим талантом, пока большинство его авторов будут составлять люди, подобные мне, которые стали драматургами лишь благодаря случаю, которые пишут пьесы только под давлением жизненных обстоятельств и которые, как я, остаются в одиночестве и видят вокруг себя только невежество, зависть, враждебность и ненависть.

Беккерман (Ш.), «Гитл-лавочница», очень интересный роман, читатели будут довольны. Вильна, 1898

Миссионерская книга: доказательство старых пророков, что Мессия уже пришел. 1819. Лондон

31 января. Ничего не писал. Вельч принес мне книги о Гёте, повергшие меня в рассеянное, бесплодное волнение. План статьи «Ужасная сущность Гёте», страх перед двухчасовой вечерней прогулкой, которую я теперь вменил себе в правило.

4 февраля. Три дня тому назад Ведекинд: «Дух земли». Ведекинд и его жена Тилли тоже играют. Ясный, четкий голос женщины. Узкое, похожее на серп луны лицо. Когда она стоит спокойно, ноги как бы разветвляются в стороны. Пьеса ясна и потом, когда оглядываешься назад, так что можно спокойно и с чувством уверенности в себе идти домой. Остается противоречивое впечатление от чего‑то твердо обоснованного и тем не менее по-прежнему чуждого.

Когда я шел в театр, мне было хорошо. Я отведывал свое нутро, как мед. Пил его глоток за глотком. В театре это ощущение сразу же пропало. Впрочем, это было в прошлый раз – «Орфей в аду» с Палленбергом. Постановка была такой плохой, аплодисменты и хохот в стоячих местах партера такими громкими, что я только и мог спастись, сбежав после второго акта и тем самым заставив все умолкнуть.

* * *

Позавчера написал хорошее письмо в Траутенау по поводу одной гастроли Лёви. Чтение письма меня каждый раз успокаивает и придает сил, настолько крепка в нем невысказанная опора на все хорошее во мне.

Рвение, с каким я читаю о Гёте (беседы с ним, студенческие годы, часы, проведенные с Гёте; пребывание Гёте во Франкфурте), захватывает меня целиком и удерживает от писания.

Шмерлер, коммерсант, тридцати двух лет, не принадлежащий ни к какому вероисповеданию, философски образованный, интересуется художественной литературой главным образом лишь в той мере, в какой это связано с его сочинительством. Круглая голова, черные глаза, небольшие энергичные усики, крепкие щеки, округлая фигура. С девяти до часу ночи учится. Родом из Станислау, знаток древнееврейского и жаргона. Женат на женщине, производящей впечатление ограниченности благодаря лишь совершенно круглой форме лица.

Вот уже дня два я испытываю охлаждение к Лёви. Он спрашивает меня об этом. Я отрицаю.

Спокойный уединенный разговор с фройляйн Тауссиг в антракте «Духа земли» на галерке. Чтобы достичь хорошего разговора, надо прямо‑таки подсунуть глубже, легче, тише руку под обсуждаемый предмет, потом с удивлением приподнять его. Иначе пальцы подламываются, и думаешь только о боли.

Рассказ: вечерние прогулки. Изобретение быстрой ходьбы. Вступление в прекрасную темную комнату.

Фройляйн Тауссиг рассказывает об одной сцене в ее новой истории, в которой девушка с плохой репутацией поступает однажды в школу шитья. Впечатление, производимое на других девушек. Я думаю, они пожалеют тех, кто явственно чувствует в себе способность и желание заработать плохую репутацию, и вместе с тем они могут непосредственно представить себе, на какое несчастье это обрекает.

* * *

Неделю назад – доклад д-ра Тайльхабера в торжественном зале еврейской ратуши о закате немецких евреев. Он безудержен, ведь евреи, во‑первых, собираются в городах, еврейские деревенские общины исчезают. Их уродует стремление к наживе. Браки заключаются только с учетом обеспеченности невесты. Двухдетная система. Во-вторых: смешанные браки. В-третьих: крещение.

Забавная картина, когда все более хорошеющий профессор Эренфельз, чья лысая голова на свету обретает поверху легкий контур, складывает, сжимая, руки и, улыбаясь навстречу доверию собравшихся, своим полным, модулирующим, как у музыкального инструмента, голосом выступает за смешение рас.

5 февраля. Понедельник. От усталости не могу читать даже «Поэзию и правду». Я тверд снаружи, холоден внутри.

Когда я сегодня пришел к д-ру Фляйшману, казалось, будто столкнулись два мяча, которые мы перебрасывали друг другу. Я спросил, не устал ли он. Нет, он не устал. Почему я спросил? «Я устал», – ответил я и сел.

Собственно говоря, выйти из такого состояния можно просто усилием воли. Я отрываюсь от кресла, обегаю большими шагами стол, двигаю головой и шеей, зажигаю огонь в глазах, напрягаю мышцы вокруг них. Иду навстречу любому чувству, буду бурно приветствовать Лёви, если он сейчас придет, миролюбиво стерплю присутствие своей сестры в комнате в то время, когда я пишу, медленными глотками втяну в себя все, что скажет Макс, несмотря на боль и напряжение. Очень возможно, что кое-что из этого мне довольно полно удастся, но при каждом явном промахе – а они неизбежны – все в целом, легкое и трудное, застопорится и я снова вернусь по кругу к исходной точке. Поэтому наилучший совет – по возможности спокойно все принять, пребывать тяжелой массой, и, даже если почувствуешь, что тебя словно ветром куда‑то уносит, ни шагу лишнего не делать, смотреть на другого взглядом животного, не чувствовать никакого раскаяния, отдаться на волю бессознательному, которое считаешь непричастным, хотя на нем‑то и сгораешь, расположить по собственному желанию свои угловатые неизменные конечности, короче, придавить своей ладонью то, что в виде призрака осталось от жизни, то есть еще больше укрепить последний, могилоподобный, покой и только им и довольствоваться. Характерный для этого состояния жест: поглаживать мизинцем бровь.

Вчера небольшой обморок в кафе Сити при Лёви. Нагнулся над газетным листом, чтобы скрыть его.

Прекрасный силуэт Гёте во весь рост. Но при виде этого совершенного человеческого тела возникает и чувство отвращения, ибо достичь такой ступени совершенства представляется невозможным, и выглядит эта ступень лишь сконструированной и случайной. Прямая осанка, опущенные руки, тонкая шея, линия колена.

Нетерпение и грусть, вызванные моей вялостью, находят пищу особенно в том, что у меня перед глазами постоянно маячит будущее, уготованное мне ими. Какие вечера, прогулки, приступы отчаяния, когда я лежу в кровати или на диване 7 февраля, ждут еще меня впереди – страшнее, чем уже пережитые!

Вчера на фабрике. Девушки в невообразимо грязной и кое‑как натянутой одежде, с растрепанными, как после сна, волосами, с тупым выражением лица – из-за непрерывного шума трансмиссий и нескольких автоматически, но каждый раз неожиданно останавливающихся станков, с ними не здороваются, они будто не люди, перед ними не извиняются, если толкнут, когда зовут их для мелкой работы; они ее исполняют и тут же возвращаются к станку, кивком им указывают, что им делать; они стоят здесь в нижних юбках, подвластные наиничтожнейшей силе, у них нет даже возможности понять, что это за сила, чтобы взглядом или поклоном выразить свою признательность и снискать ее расположение. Но как только пробьет шесть часов, они криком оповещают об этом друг друга, сдергивают косынки с шеи и головы, счищают с себя пыль щеткой, переходящей из рук в руки и нетерпеливо выхватываемой друг у друга, через головы снимают юбки, смывают, насколько возможно, грязь с рук – в конце концов, они ведь женщины, они умеют, несмотря на бледность и плохие зубы, улыбаться, они распрямляют затекшее тело, их нельзя уже толкать, рассматривать или не замечать, даешь им дорогу, прижимаясь к грязным ящикам, держишь шляпу в руке, когда они говорят «добрый вечер», и не знаешь, как быть, когда одна из них подает тебе пальто.

8 февраля. Гёте: «Мое желание творить было безграничным».

Я стал нервнее, слабее и утратил большую часть спокойствия, которым несколько лет назад так гордился. Получив сегодня от Баума открытку, в которой он пишет, что все же не сможет вести восточноеврейский вечер, я подумал, что придется взять это на себя мне, и почувствовал, что весь дергаюсь, по всему телу, как маленькие огоньки, бьются артерии; когда я сидел, у меня под столом дрожали колени, а руки пришлось прижать одну к другой. Конечно, я прочитаю хороший доклад, это бесспорно, да и усиленное до предела волнение в этот вечер само настолько спрессует меня, что места для волнения не останется и речь прямо‑таки выстрелится из меня, как из ствола оружия. Но не исключено, что после этого я рухну или, во всяком случае, долго не смогу оправиться. Так мало физических сил! Даже эти несколько слов написаны под влиянием слабости.

Вчера вечером у Баума вместе с Лёви. Моя оживленность. Недавно Лёви перевел у Баума плохую древнееврейскую историю «Око».

13 февраля. Я начинаю писать конферанс к докладам Лёви. Он должен быть готов уже к субботе, 18‑го. У меня мало времени для подготовки, а я ведь затягиваю здесь речитатив, как в опере. Только потому, что вот уже несколько дней меня угнетает непрерывное возбуждение, я перед настоящим началом немного отвлекся, чтобы записать несколько слов только для себя, а уж потом, расшевелившись, предстать перед публикой. Холод и жар сменяют во мне друг друга вместе с меняющимся словом во фразе, я витаю в мелодичном взлете и падении, я читаю фразы Гёте, словно всем телом наседаю на ударения.

25 февраля. С сегодняшнего дня крепко держаться за дневник! Писать регулярно! Не падать духом! Если и не придет избавление, я хочу в каждый момент быть достойным его. Этот вечер я с полнейшим равнодушием провел за семейным столом, правая рука – на спинке кресла сестры, играющей около меня в карты, левая вяло лежала на коленях. Время от времени я пытался осознать свое несчастье, удавалось это мне плохо.

Я так долго ничего не писал потому, что организовывал вечер Лёви в торжественном зале еврейской ратуши 18.2.1912, на котором прочитал небольшой вступительный доклад о жаргоне. Две недели я провел в беспокойстве, ибо никак не мог сочинить этот доклад. Вечером накануне выступления мне вдруг удалось это.

Подготовления к вечеру: конференции с объединением Бар-Кохбы, составление программы, входные билеты, зал, нумерация мест, ключ к роялю (Тойнбихалле), приподнятый подиум, пианист, театральные костюмы, продажа билетов, заметки для газет, цензура полиции и религиозной общины.

Кафе, где я побывал, и люди, с которыми разговаривал или которым писал. Общее: с Максом, посетившим меня Шмерлером, с Баумом, который сперва согласился конферировать, затем отказался, потом в течение отведенного для этого вечера снова поддался моим уговорам, затем на следующий день прислал по пневматической почте открытку с новым отказом, в кафе Арко – с д-ром Хуго Германном и Лео Германном, несколько раз с Робертом Вельчем в его квартире, по поводу продажи билетов – с д-ром Блохом (безуспешно), д-ром Ханцалем, д-ром Фляйшманом, визит к фройляйн Тауссиг, доклад в «Африке Иегуда» (рабби Эрентрой о Иеремии и его времени, на последовавшей потом дружеской вечеринке небольшая неудачная речь о Лёви), у учителя Вайса (потом в кафе, потом прогулка, с двенадцати до часу он стоял, как живой зверь, перед моей дверью и не давал мне войти). По поводу зала – у д-ра Карла Бендинера, в вестибюле ратуши – со старым д-ром Бендинером, дважды в квартире Либерса на Хойвагсплац, несколько раз у Отто Пика в банке, по поводу ключа к роялю для тойнбеевского доклада с Рубичеком и учителем Счасны, затем в квартире последнего получить ключ и снова вернуть, по поводу подиума – с привратником ратуши, по поводу оплаты – в канцелярии ратуши (дважды), по поводу продажи – у госпожи Фройнд на выставке «Накрытый стол».

Написал: фройляйн Тауссиг, некоему Отто Кляйну (бесполезно), для «Тагблатт» (бесполезно), Лёви («я не смогу сделать доклада, спасите меня!»)

Волнения: из-за доклада, одну ночь ворочался в постели, жарко и бессонно, ненависть к д-ру Блоху, страх перед Вельчем (он ничего не сможет продать), «Африке Иегуда», в газетах заметки появляются не так, как ждешь, рассеянность на работе, трибуна не доставлена, мало продано, меня нервирует цвет билетов, доклад пришлось прервать, потому что пианист забыл ноты дома в Кошире, частое равнодушие к Лёви, почти отвращение.

Полезное: радость за Лёви и доверие к нему, гордое, неземное самосознание во время моего доклада (холод по отношению к публике, только недостаток тренировки мешает свободе вдохновенных жестов), сильный голос, безупречная память, одобрение, но прежде всего властность, с какой я громко, решительно, безошибочно, неудержимо, с ясным взором, словно походя, подавил бесцеремонность трех служащих ратуши и дал вместо требуемых ими двенадцати крон только шесть, да и те будто важный господин. Тут проявляют себя силы, которым я охотно бы доверился, захоти они остаться. (Моих родителей там не было.)

Кроме того: Академия Гердеровского объединения на Софиенинзель. В начале доклада Би засовывает руку в карман брюк. Явно обманчивое впечатление удовлетворенного лица человека, работающего в свое удовольствие. Гофмансталь читает с фальшивой нотой в голосе. Фигура вся собранная, начиная с прижатых к голове ушей. Визенталь. Прекрасные танцевальные движения, например, когда тело опускается на землю с естественной тяжестью.

Впечатление от Тойнбихалле.

Сионистское собрание. Блюменфельд. Секретарь Всемирной сионистской организации

С некоторого времени в моих размышлениях о самом себе проявляется новая укрепляющая сила, которую я именно сейчас и могу распознать, ибо последнюю неделю я прямо‑таки растворяюсь в печали и бесполезности.

Переменчивые чувства посреди молодых людей в кафе «Арко».

26 февраля. Улучшившееся самосознание. Сердцебиение ближе к желательному. Жужжание газового света надо мной.

* * *

Я открыл входную дверь, чтобы посмотреть, привлекательна ли погода для прогулки. Небо, правда, голубое, но сквозь голубизну просвечивают низко стелющиеся, судя по ближним лесистым холмам, облака с отогнутыми, как клапаны, краями. Тем не менее улица полна людей, вышедших на прогулку. Твердые материнские руки правят детскими колясками. То тут, то там в толпе застывает повозка и выжидает, пока люди расступятся перед вздыбливающимися и опускающимися на ноги лошадьми. Возница смотрит перед собой, спокойно держа дрожащие поводья, ничего не упуская из виду, перепроверяя ситуацию, и в нужный момент подает последний сигнал. Как ни мало пространство, дети могут бегать. Девушки в легких платьях, в шляпках, раскрашенных, как почтовые марки, прогуливаются под руку с молодыми людьми, и подавляемая в горле мелодия заставляет подтанцовывать ноги. Семьи держатся кучками, а если кто‑то в толпе отрывается, протянутые назад руки легко смыкаются над головами, машущие кисти, выкрики ласкательных имен вновь возвращают потерявшихся. Одни лишь невозмутимые мужчины стремятся еще больше изолироваться, засунув руки в карманы. Экая мелочная глупость. Сперва я стоял в воротах, затем прислонился, чтобы спокойнее наблюдать. Меня задевали платья, а один раз я ухватил ленту, украшавшую сзади девичью юбку, и пропускал ее через пальцы по мере удаления фигуры; в другой же раз я погладил девушку по плечу, просто чтобы польстить, но идущий за ней пешеход ударил меня по руке. Я схватил его и потянул за запертую привратницкую, выразил свою угрозу тем, что поднял руки, скосил глаза, приблизился и отступил на шаг, и он был счастлив, когда я толчком дал ему свободу. После этого я, естественно, частенько подзывал к себе кого‑нибудь, достаточно было поманить пальцем или бросить быстрый, ни на что не отвлекающийся взгляд.

Словно в какой‑то легкой сонливости я сделал эту бесполезную, незаконченную запись.

Сегодня напишу Лёви. Письма к нему я буду переписывать сюда, потому что надеюсь ими достичь чего‑нибудь:

Дорогой друг…

27 февраля. У меня нет времени дважды писать письма.

Вчера вечером в 10 часов я уныло плелся вниз по Цельтнергассе. Неподалеку от шляпного магазина Гесса, шагах в трех от меня, останавливается молодой человек, чем вынуждает остановиться и меня, снимает шляпу и бросается ко мне. В испуге я отшатываюсь, думаю сначала, что он хочет узнать дорогу к вокзалу, но почему таким образом? Потом, поскольку он доверительно приближается и снизу заглядывает мне в лицо, потому что я выше его ростом, я решаю: может быть, он хочет просить денег или еще чего похуже. Мое смятенное молчание и его смятенная речь сливаются воедино. «Вы юрист, не правда ли? Доктор? Пожалуйста, не могли бы вы дать мне совет? У меня судебное дело, мне нужен адвокат». Из осторожности, общей подозрительности и страха, что я могу осрамиться, я говорю, что не юрист, но готов дать ему совет. В чем состоит его дело? Он начинает рассказывать, я слушаю с интересом; чтобы укрепить его доверие, предлагаю ему продолжить разговор по дороге, он предлагает проводить меня, нет, лучше я пойду с ним, мне все равно, куда идти.

Он хороший чтец-декламатор, раньше был далеко не таким хорошим, как сейчас, но теперь уже может так подражать Кайнцу, что никто их не различит. Могут сказать, что он только подражает, но он добавляет и много своего. Он, правда, маленького роста, но мимика, память, манера держаться – все, все у него есть. На военной службе, в лагере в Миловице, он декламировал, один товарищ пел, они прекрасно развлекались. Это было хорошее время. Охотнее всего он декламирует Демеля, например, страстные нескромные стихи о невесте, воображающей брачную ночь; когда он их декламирует, это производит сильное впечатление, особенно на девушек. Оно и понятно. Он очень красиво переплел Демеля, в красную кожу. (Он показывает жестами, как это выглядит.) Но дело не в переплете. Кроме того, он очень охотно декламирует Ридеамуса. Нет, эти разные вещи совсем не противоречат друг другу, он их связывает, говорит от себя, что приходит на ум, морочит публике голову. Затем в его программе «Прометей». Здесь уж он никого не боится, даже Моисси, Моисси пьет, он – нет. Наконец, он очень охотно читает из Света Мартена, это новый северный писатель. Очень хороший. Пишет эпиграммы, короткие изречения. Особенно великолепны о Наполеоне, но также и все прочие о других великих людях. Нет, декламировать он оттуда еще ничего не может, он еще не выучил их, даже не все прочитал, его тетя ему недавно читала их, вот тогда они ему и понравились.

Он собирался выступить с этой программой и предложил обществу «Фрауэнфортшритт» выступить на вечере. Собственно говоря, он хотел сначала прочитать «Усадебную историю» Сельмы Лагерлёф и одолжил этот рассказ для ознакомления председательнице «Фрауэнфортшритта» госпоже Дюреж-Воднанской. Она сказала, что рассказ‑то сам по себе хорош, но слишком велик, чтобы читать его со сцены. Он согласился, рассказ действительно слишком велик, тем более что на задуманном вечере должен был еще играть его брат-пианист. Его брату двадцать один год, он очень милый молодой человек, настоящий виртуоз, два года (четыре года тому назад) проучился в высшей музыкальной школе в Берлине. Но вернулся совершенно испорченным. Собственно, не испорченным, но хозяйка, у которой он был на пансионе, влюбилась в него. Он потом рассказывал, что так часто уставал, что не мог играть – настолько его заездила эта карга.

Поскольку «Усадебную историю» отклонили, сошлись на другой программе: Демель, Ридеамус, «Прометей» и Свет Мартен. Но, для того чтобы заранее показать госпоже Дюреж, что он за человек, он принес ей рукопись своего сочинения «Радость жизни», написанного летом нынешнего года. Он писал его на даче, днем стенографировал, вечером переписывал набело, отшлифовывал, отделывал, но, собственно, труда оно потребовало немного, так как удалось ему сразу. Если я хочу, он мне одолжит его, оно написано, правда, популярно, намеренно популярно, но там есть хорошие мысли, и оно, как говорится, «со смаком». (Тонко усмехнулся, вздернув подбородок.) Если я хочу, могу его сейчас полистать, под электрическим фонарем. (Это призыв к молодежи не грустить, ибо существует ведь природа, свобода, Гёте, Шиллер, Шекспир, цветы, мотыльки и т. д.) Дюреж сказала, что у нее сейчас нет времени читать, но пусть он оставит ей свое сочинение, она вернет через несколько дней. У него уже возникло подозрение, и он не хотел оставлять, всячески уклонялся, сказал, например: «Видите ли, госпожа Дюреж, зачем оно вам, в нем одни банальности, это, правда, хорошо написано, но…» Ничто не помогло, пришлось оставить. Это было в пятницу.

28 февраля. В воскресенье утром, когда он умывался, он вдруг вспомнил, что еще не читал «Тагблатт». Он раскрывает его, случайно, как раз на первой странице литературного приложения. Ему бросается в глаза заголовок первой статьи «Ребенок как творец», он читает первые строки и начинает плакать от радости. Это его сочинение, слово в слово его сочинение. Его впервые напечатали! Он бежит к матери и рассказывает ей. Какая радость! Старая женщина, страдающая сахарной болезнью и разведенная с отцом, который, впрочем, не виноват, она так гордится. Один сын – музыкант-виртуоз, другой становится писателем!

После того как первое возбуждение улеглось, он задумался. Как его сочинение попало в газету? Без его согласия? Без указания имени автора? И он не получит гонорара? Это злоупотребление доверием, обман. Эта госпожа Дюреж – сущий дьявол. У женщин нет души, как сказал Магомет (несколько раз повторяет). Нетрудно себе представить, каким образом совершился плагиат. Попалось прекрасное сочинение, такое на улице не валяется. И вот госпожа Д. пошла в редакцию «Тагблатт», села рядом с редактором, и оба, не помня себя от счастья, взялись за переделку. Не переделывать было нельзя: во‑первых, чтобы с первого взгляда не обнаружился плагиат, и, во‑вторых, сочинение в тридцать две страницы слишком велико для газеты.

Я спросил, не покажет ли он мне совпадающие места, они меня особенно интересуют, и я лишь потом смогу дать совет, как ему поступить; он начал читать свое сочинение сначала, потом раскрыл его на другом месте, полистал, ничего не нашел и, наконец, сказал, что списано все. Например, в газете написано: душа ребенка – это чистый лист бумаги, а «чистый лист бумаги» есть и в его сочинении. Или: слово «поименовать» тоже списано у него, разве иначе найдешь такое слово, как «поименовать». Но отдельные места он сравнивать не может. Хотя и списано все, все замаскировано, подано в другой последовательности, сокращено и разбавлено небольшими дополнениями.

Я читаю вслух несколько бросающихся в глаза мест из газеты. Есть это в его сочинении? Нет. А это? Нет. Это? Нет. Да, но это и есть как раз присочиненные места. Внутри же все, все списано. Боюсь, что доказать это будет трудно. Он докажет с помощью умелого адвоката, для того ведь и существуют адвокаты. (Он смотрит на это доказательство, как на совершенно новую, полностью отделенную от самого дела задачу, и горд тем, что считает себя способным выполнить ее.)

То, что это его сочинение, видно, кстати, и из того, что оно опубликовано через два дня. Обычно ведь проходит по крайней мере месяца полтора до публикации принятой вещи. Здесь же им, понятно, пришлось поспешить, чтобы он не вмешался. Потому и хватило двух дней.

Кроме того, сочинение в газете называется «Ребенок как творец». Это явный намек на него и, кроме того, шпилька. Под «ребенком» подразумевается именно он, ведь раньше его считали «ребенком», «глупым» (он действительно был таким, но только во время военной службы, а служил он полтора года), этим заголовком хотят теперь сказать, что он, ребенок, создал нечто хорошее – данное сочинение, но что, хотя он и проявил себя как творец, он все же остался глупым, как ребенок, дав себя так обмануть. Под тем ребенком, о котором идет речь в первом абзаце, подразумевается кузина из деревни, живущая сейчас у его матери.

Но особенно убедительно плагиат подтверждается одним обстоятельством, до которого он додумался, правда, после длительного размышления: «Ребенок как творец» дан на первой странице литературного приложения, на третьей же странице дан небольшой рассказ некой Фельдштайн. Фамилия эта, очевидно, псевдоним. Незачем читать весь рассказ, достаточно пробежать глазами первые строки, чтобы сразу понять: это бесстыдное подражание Сельме Лагерлёф. Рассказ в целом обнаруживает это с еще большей отчетливостью. Что сие означает? Это означает, что Фельдштайн, или как бы ее там ни звали, является креатурой Дюреж, что та дала ей прочитать «Усадебную историю», которую он принес, воспользовалась этим сочинением для написания своего рассказа, и, таким образом, обе бабы использовали его – одна на первой, другая на третьей странице литературного приложения. Разумеется, каждый может и по собственному побуждению прочитать Лагерлёф и начать ей подражать, но здесь именно его влияние уж слишком очевидно. (Он часто ударяет рукой по одной и той же странице.)

В понедельник в полдень, сразу после закрытия банка, он, разумеется, пошел к госпоже Дюреж. Она приоткрывает дверь только на узенькую щелочку, она явно испугана: «Но, господин Райхман, почему вы пришли в такое время? Мой муж спит, я не могу сейчас впустить вас». – «Госпожа Дюреж, вы непременно должны меня впустить. Речь идет о важном деле». Она видит – я не шучу, и впускает меня. Мужа, конечно, дома не было. В соседней комнате я вижу на столе мою рукопись и сразу же делаю свои выводы. «Госпожа Дюреж, что вы сделали с моей рукописью? Вы без моего разрешения отдали ее в «Тагблатт». Какой гонорар вы получили?» Она дрожит, твердит, что ничего не знает, не имеет представления, каким образом рукопись могла попасть в газету. «J’accuse [22], госпожа Дюреж», – говорю я, наполовину шутя, но все же так, что она понимает мое истинное настроение, и это «J’accuse, госпожа Дюреж» я повторяю все время, пока нахожусь там, чтобы она как следует это запомнила, и повторяю еще много раз при прощании у дверей. Я, конечно, хорошо понимаю ее страх. Если я расскажу обо всем и предъявлю иск, это погубит ее репутацию, она должна будет покинуть «Фрауэнфортшритт» и т. д.

Прямо от нее я иду в редакцию «Тагблатт» и прошу вызвать редактора Лёва. Он выходит, понятно, бледный как полотно, едва в силах двигаться. Тем не менее я не хочу сразу начинать о своем деле, хочу сперва испытать его. Я спрашиваю его: «Господин Лёв, вы сионист?» (Я ведь знаю, что он сионист.) «Нет», – говорит он. Мне известно достаточно, значит, он должен передо мной притворяться. Теперь я спрашиваю о сочинении. Опять уклончивая речь. Он-де ничего не знает, не имеет никакого отношения к литературному приложению, позовет, если я хочу, соответствующего редактора. «Господин Виттман, идите сюда», – зовет он, довольный, что может уйти. Приходит Виттман, тоже очень бледный. Я спрашиваю: «Вы редактор литературного приложения?» Он: «Да». Я говорю лишь: «J’accuse» – и ухожу.

Из банка я сразу же звоню по телефону в «Богемию», говорю, что хочу опубликовать у них эту историю. Но дозвониться не удалось. И знаете почему? Редакция «Тагблатт» находится вблизи главного почтамта, поэтому те, из «Тагблатт», легко могут по своему усмотрению управлять связью, прерывать или соединять. И я действительно все время слышал в трубке неясный шепот, очевидно, редакторов «Тагблатт». Конечно же, они очень заинтересованы в том, чтобы этот телефонный разговор не состоялся. Тут я услышал (разумеется, очень неясно), как одни уговаривали телефонистку не соединять меня, в то время как другие уже говорили с «Богемией» и отговаривали их заниматься моей историей. «Фройляйн, – кричу я в телефон, – если вы немедленно не соедините меня, я пожалуюсь почтовой дирекции». Коллеги в банке обступили меня и смеются, слыша, как энергично я разговариваю с телефонисткой. «Позовите редактора Киша. У меня есть для «Богемии» исключительно важное сообщение. Если там его не опубликуют, я немедленно передам его в другую газету. Время не терпит». Но так как Киша нет на месте, я кладу трубку, ничего не выдавая.

Вечером я иду в «Богемию» и прошу вызвать редактора Киша. Я рассказываю ему свою историю, но он не хочет ее публиковать. ««Богемия», – говорит он, – не может этого сделать, это вызвало бы скандал, а мы не можем себе позволить такое, потому что мы люди зависимые. Передайте дело адвокату, это самое лучшее».

Уйдя из «Богемии», я встретил вас и вот прошу совета.

– Я вам советую кончить дело миром.

– Я тоже думал, что так было бы лучше. Она ведь женщина. У женщин нет души, как справедливо сказал Магомет. И простить было бы более человечно, по-гётевски.

– Конечно. И тогда вам не нужно будет отменять выступление с декламацией, от которого в противном случае придется отказаться.

– Что же я должен теперь делать?

– Пойдите туда завтра и скажите, что считаете, что на сей раз они бессознательно поддались влиянию.

– Прекрасно. Я так и сделаю.

– Но от мести вам не следует отказываться. Опубликуйте свое сочинение где‑нибудь в другом месте и пошлите его потом госпоже Дюреж с хорошим посвящением.

– Это будет лучшим наказанием. Я опубликую его в «Дойчес абендблатт». Там у меня его возьмут, в этом я не сомневаюсь. Я просто откажусь от гонорара.

Потом мы говорим о его артистическом таланте. Я замечаю, что ему все‑таки надо бы поучиться. «Да, вы правы. Но где? Не знаете ли вы, где этому учат?» Я говорю: «Это трудно. Я плохо разбираюсь в этом». Он: «Не важно. Спрошу Киша. Он журналист и имеет большие связи. Уж он‑то даст мне хороший совет. Я просто позвоню ему, избавлю его и себя от необходимости куда‑то идти и все узнаю».

– А с госпожой Дюреж вы поступите так, как я вам советовал?

– Да, только я забыл, что вы мне советовали?

Я повторяю свой совет.

– Хорошо, я так и поступлю.

Он идет в кафе «Корсо», я – домой, обогащенный опытом: как освежающе действует разговор с законченным дураком. Я почти не смеялся, я был только очень оживлен.

Меланхолическое, употребляемое только на фирменных табличках, слово «бывш.»

2 марта. Кто подтвердит мне истинность или правдоподобность того, что лишь из-за моего литературного призвания я ни к чему другому не испытываю интереса и потому бессердечен?

3 марта. 28 февраля у Моисси. Противоестественный вид. Он сидит как будто бы спокойно, держит руки, наверное, морщинистые, между колен, глаза устремлены в свободно лежащую перед ним книгу, над нами разносится его голос с прерывающимся, словно у бегуна, дыханием.

Хорошая акустика зала. Ни одно слово не теряется, не возвращается, как слабое эхо, – все постепенно увеличивается, словно голос, давно уже занятый где‑то в другом месте, непосредственно продолжает здесь звучать, все усиливая первоначальные задатки и захватывая нас.

Здесь начинаешь понимать возможности собственного голоса. Так же как зал работает на голос Моисси, так и его голос работает на нас. Беззастенчивые актерские приемы и эффекты, при которых опускаешь глаза и к которым сам никогда не прибег бы: начало отдельных стихов словно поется, например, «Спи, Мириам, дитя мое», вибрирующий голос, быстрое извержение майской песни, кажется, будто кончик языка мелькает между словами; пауза между словами «ноябрьский ветер», для того чтобы толкнуть вниз «ветер» и дать ему со свистом взмыть вверх. Если смотреть на потолок зала, стихи поднимут тебя вверх.

Стихотворения Гёте недосягаемы для декламатора, поэтому не стоит указывать на ошибки этого исполнения, ибо каждая из них отразила лишь стремление к цели. Сильным было впечатление, когда он, читая на «бис» «Песнь дождя» Шекспира, стоял прямо, не глядя в текст, мял и комкал в руках платок и сверкал глазами.

Круглые щеки и все‑таки угловатое лицо. Мягкие волосы, которые он все время приглаживает мягкими движениями рук. Восторженные рецензии, которые мы читали о нем, влияют на нас лишь до тех пор, пока мы сами не услышим его, но потом они сбивают нас и мешают непосредственному восприятию.

Эта манера декламировать сидя, с книгой перед глазами, немного напоминает чревовещание. Артист, как будто безучастный, сидит, как и мы, время от времени мы едва видим на его опущенном лице движения губ, и стихи будто сами собой произносятся над его головой. Несмотря на то что прозвучало столько мелодий и казалось, будто он управляет голосом, словно легкой лодкой на воде, мелодии стихов, собственно говоря, не было слышно. Иные слова голос как бы растворял, он касался их так нежно, что они куда‑то уносились, отрываясь от человеческого голоса, пока вдруг какой‑нибудь резкий согласный звук не возвращал слово на землю и голос не умолкал.

Потом прогулка с Оттлой, фройляйн Тауссиг, супругами Баум и Пиком – Елизабетбрюке, набережная, Кляйнзайте, кафе Радецки, Каменный мост, Карлсгассе. Я еще предвкушал хорошее настроение, так что меня мало в чем можно было упрекнуть.

5 марта. Эти возмутительные врачи! Деловые и решительные, а в лечении такие несведущие, что когда та самая деловая решительность их покидает, они стоят у постели больного, как школьники. Если бы я был в силах создать Общество лечения природными средствами! Своим ковырянием в ухе моей сестры д-р Краль доводит воспаление барабанной перепонки до воспаления среднего уха; растапливая печь, служанка падает, а доктор с привычной в отношении служанок быстротой ставит диагноз – испорченный желудок и вследствие этого прилив крови, на следующий день она сваливается с высокой температурой, доктор вертится справа налево, констатирует ангину и быстро убегает, чтобы его сразу же не уличили в ошибке. Он смеет даже говорить о «подлой реакции этой девки», – конечно, он привык к людям, чье физическое состояние достойно его лечебного искусства, которым оно до него и доведено, а сильная натура этой деревенской девушки оскорбляет его даже больше, чем он сам думает.

* * *

Вчера у Баума. Читали «Демона». В целом безрадостное впечатление. Когда я поднимался к Бауму, у меня определенно было хорошее настроение, наверху оно сразу же снизилось; неловкость перед ребенком.

Воскресенье: в «Континентале» у картежников. Перед этим «Журналисты» с Крамером, полтора акта. Явно натужная веселость Больца, в которой, правда, иной раз пробивается и настоящая, легкая. Встретил фройляйн Тауссиг перед театром, в антракте после второго акта. Побежал в гардероб, примчался обратно с развевающимся пальто и проводил ее домой.

8 марта. Позавчера выслушал упреки по поводу фабрики. Потом целый час раздумывал на диване о прыжке из окна.

Вчера доклад Гардена о «Театре». По-видимому, целиком импровизированный; я был в довольно хорошем настроении и потому счел его не столь пустым, как остальные. Хорошее начало: «В этот момент, когда мы здесь собрались для обсуждения «Театра», во всех зрительных залах Европы и всех остальных частей света раздвигается занавес и открывает перед зрителями сцену». Перед ним электрическая лампа, подвижно укрепленная на уровне груди, она освещает пластрон сорочки, как на витрине бельевого магазина; двигая лампу во время доклада, он меняет освещение. Приподнимается на цыпочки и пританцовывает, чтобы казаться выше ростом и усилить впечатление импровизации. Непристойно обтягивающие брюки. Короткий фрак сидит на нем туго, как на кукле. Лицо серьезно, почти напряжено, напоминает то старую даму, то Наполеона. Лоб бледный, как в парике. Вероятно, он затянут в корсет.

Прочитал некоторые старые бумаги. Чтобы выдержать это, надо собрать всю свою силу. Несчастье, какое переживаешь, когда приходится то и дело прерывать работу, которая может удаться, только если делаешь ее с одного захода, а до сих пор со мной всегда только так и бывало, – это несчастье при чтении снова переживаешь если и не с прежней силой, то с большим напором.

* * *

Сегодня, когда купался, мне казалось, что я ощущаю в себе прежнюю силу, словно ее не тронуло все это долгое время.

10 марта. Воскресенье. Он изнасиловал девушку в небольшом местечке в Изерских горах, где прожил целое лето, чтобы вылечить больные легкие. Не помня себя, как то случается с легочными больными, он после короткой попытки склонить ее уговорами кинул девушку, дочь своей хозяйки, которая охотно согласилась прогуляться с ним вечером после работы, на траву на берегу речки и овладел ею, потерявшей от страха сознание. Потом ему пришлось пригоршнями зачерпывать воду в реке и плескать ей в лицо, чтобы вернуть к жизни. «Юльхен, ну Юльхен», – без конца повторял он, склонившись над нею. Он был готов взять на себя любую ответственность за свой проступок и только изо всех сил старался объяснить самому себе, насколько серьезно его положение. Он пытался постичь, как это могло с ним случиться. Сама по себе девушка, которая лежала перед ним и уже начала ровно дышать, но лишь от страха и смущения не открывала глаз, его не беспокоила; носком ботинка он, большой, сильный человек, мог бы отбросить ее в сторону. Она была слаба и невзрачна – могло ли то, что с ней случилось, завтра иметь хоть какое‑нибудь значение? Разве не придет всякий к такому выводу, сравнив их обоих? Река спокойно тянулась между лучами и полями к лежащим в отдалении горам. Солнечный свет падал лишь на склон противоположного берега. С чистого вечернего неба уплывали последние облака.

Ничего не получается, ничего. Таким путем я вызываю перед собой только призраки. Я был захвачен, хоть и слабо, лишь тогда, когда писал: «Потом ему пришлось…», главным образом при слове «плескать». В описании пейзажа мне какое‑то мгновение виделось что‑то правильное.

Так покинут собой, всеми. Шум в соседней комнате.

11 марта. Вчера совсем невыносимо. Почему не все собираются за ужином? Ведь это было бы так прекрасно.

Декламатор Райхман на следующий день после нашего разговора попал в сумасшедший дом.

* * *

Сегодня сжег много старых отвратительных бумаг.

В. барон фон Бидерман. Разговоры с Гёте, о том, как к нему пришли дочери Лейпцигского гравера на меди Штока, 1767

как в 1772 его нашел Кестнер лежащим в траве в Гарбенхайме и как он разговаривал «с некоторыми присутствующими, философом-эпикуром (фон Гоуэ, большой гений), философом-стоиком (фон Кильмансегг) и кем‑то средним между обоими (д-р Кёниг), и как хорошо он себя при этом чувствовал»

с Зайдлем, 1783: «Однажды он позвонил посреди ночи, и, когда я вышел к нему в каморку, он подкатил свою железную кровать на колесиках с нижнего конца каморки наверх к окну и наблюдал за небом. «Ты ничего не видел в небе? – спросил он меня, и на мой отрицательный ответ сказал: – Тогда сбегай к постовому и спроси, не видел ли он чего‑нибудь». Я побежал; но и постовой ничего не видел, о чем я доложил своему господину, который лежал в той же позе и неотступно наблюдал за небом. «Послушай, – сказал он мне, – мы переживаем значительный момент: сейчас или происходит землетрясение, или оно вот-вот произойдет». Он заставил меня сесть на кровать и продемонстрировал, из каких признаков он вывел свое заключение». (Мессинское землетрясение)

геологическая прогулка с фон Требра (1783, сент.) по кустарникам и скалам, Гёте впереди

в 1788 году он, среди прочего, сказал Каролине Гердер, что в течение четырнадцати дней до отъезда из Рима он плакал, как ребенок

как за ним наблюдала Гердер, чтобы обо всем написать своему мужу в Италию.

Гёте перед Гердер очень участлив по отношению к ее мужу

Посещение семейства Калиостро

* * *

1794, 14 сентября, с половины 12‑го, когда Шиллер оделся, до 11 часов вечера провел без перерыва с Шиллером в комнате за литературными обсуждениями, и так частенько

Давид Байт, 19 октября 1794, всегда еврейские наблюдения, поэтому так легки в восприятии, словно все случилось вчера.

«В этот вечер в Веймаре, к моему удивлению, вполне хорошо играли «Слугу двух господ». Гёте тоже был в театре, причем, как всегда, на местах для аристократии. Посреди пьесы он поднялся с этого места – что делает, говорят, очень редко – и, как рассказали мои соседки, сел позади меня, пока не смог заговорить со мной, а как только акт закончился, он остановился передо мной, сделал какой‑то чрезвычайно любезный комплимент и в очень доверительном тоне заговорил о пьесе – короткий диалог. Потом в какой‑то момент он замолчал; я забыл, что он директор театра, и сказал: «Они играют вполне хорошо». Он все еще смотрит вперед себя, и я глупо повторяю – чувство свое я еще не могу проанализировать: «Они играют вполне хорошо». В этот момент он снова делает мне комплимент, в самом деле столь же любезный, что и первый, и был таков! Оскорбил я его или нет?.. Вы не поверите, как я все еще тревожусь, хотя Гумбольдт, который его хорошо знает, уверяет меня, что он часто так быстро уходит, и Гумбольдт обещал еще раз переговорить с ним обо мне»

в другой раз они говорили о Маимоне. «Я всегда то и дело встреваю и часто прихожу ему на помощь; ибо он обыкновенно не может вспомнить нужные слова и постоянно гримасничает»

1795, с Шиллером. Мы сидим с пяти часов вечера до 12 ночи и до часу и болтаем.

1796, первая половина сентября. Чтение разговора Германа с матерью под грушевым деревом. Он плакал. «Вот так плавишься от собственных углей», – сказал он, вытирая слезы

«Широкий дощатый парапет ложи старого господина». Гёте любил иногда иметь в ложе запас холодных закусок и вина, скорее для других – соотечественников и важных чужеземцев, которых нередко там принимал.

* * *

Постановка «Аларкоса» Шлегеля, 1802.

«В середине партера Гёте, серьезно и торжественно восседающий в своем высоком кре- сле»

становишься беспокойным, пока наконец не раздается взрыв хохота, сотрясающего весь дом. «Но только на один момент. Гёте мгновенно вскакивает, громовым голосом, с угрожающим жестом, кричит: «Тишина, тишина», и это действует, как магическая формула. Шум моментально стихает, и злополучный Аларкос без помех, но и без малейших признаков одобрения доводится до конца».

Сталь: для французов шутки иностранцев часто объясняются лишь недостаточным знанием французского

Гёте назвал одну идею Шиллера neuve et couragense [23], это было замечательно, однако выяснилось, что следовало сказать hardie [24]

«Зачем ты мой народ влечешь со дна в смертельный жар». Сталь перевела air brulant. Гёте сказал, он имел в виду угольный жар. Она сочла это в высшей степени maussade [25] и безвкусным. Немецким поэтам недостает тонкого чувства приличия.

1804. Любовь к Генриху Фоссу. – Гёте читал «Луизу» воскресным гостям.

«Гёте дошел до сцены венчания, которую он читал с глубоким чувством. Но голос его был тих, он плакал и передал книгу своему соседу. Одно место он выкрикнул с такой проникновенностью, что все мы были потрясены».

«Мы сидели за обедом и как раз покончили с едой, как Гёте приказал принести пирог, «потому что Фосс выглядит еще голодным»».

«Но никогда он не бывает более приятным и любезным, чем когда вечером в своей комнате разденется или сидит на софе».

«Когда я к нему пришел, мне показалось у него очень уютно. Он затопил, разделся до шерстяного набрюшника, являя совершенно замечательный вид».

Книги – Штиллинг, Гётевский ежегодник

Переписка между Рашелью и Д. Вайтом.

12 марта. Прижав щеку к стеклу, вытянув левую руку вдоль спинки сиденья, в углу мчащегося трамвая сидел молодой человек в расстегнутом топорщащемся пальто и сосредоточенным взглядом смотрел поверх длинной пустой скамейки. Он сегодня обручился и ни о чем другом не думал. В положении ученика он чувствовал себя надежно и с этим чувством иногда бегло посматривал на потолок вагона. Когда пришел кондуктор, чтобы выдать проездной билет, он легко нашел среди бренчащей мелочи нужную монету, с ловкостью вложил ее в ладонь кондуктору и двумя растопыренными, как ножницы, пальцами взял билет. Между ним и трамваем не существовало никакой взаимосвязи, и если бы он, не пользуясь платформой и лестницей, появился на улице и пешком пошел своей дорогой с тем же взглядом, никакого чуда в том не было бы.

Лишь топорщащееся пальто имело место, все остальное придумано.

16 марта. Суббота. Снова ободрился. Снова я ловлю себя, как мяч, который падает и который ловишь во время его падения. Завтра, сегодня начну более крупную работу, которая просто должна быть мне по плечу. Я не отступлюсь от нее, пока хватит сил. Лучше бессонница, чем такое существование.

Кабаре Люцерна. Несколько молодых людей поют, каждый по одной песне. Если ты свеж и слушаешь, при подобных выступлениях скорее соотносишь с нашей жизнью текст, чем отдаешься воздействию исполнения опытных певцов. Сила стихотворных строк певцом никоим образом не увеличивается, они сохраняют свою самостоятельность и тиранизируют нас посредством певца, у которого нет даже лаковых сапог и рука которого ни за что не хочет оторваться от колена, а если уж она вынуждена это сделать, то непременно демонстрирует свое неудовольствие, стремящееся побыстрее перекинуться на скамью, чтобы поменьше обнаружить множество небольших неловких движений, пущенных для этого в ход.

Любовная сцена весной, по типу фотографических художественных открыток. Верность, трогающее и посрамляющее публику изображение. – Фатиницца, венская певица. Сладкий, многозначительный смех. Напоминает Ханси. Лицо с мелкими, заостренными чертами, разглаживающимися в смехе. Недейственное превосходство над публикой, присущее ей, когда она стоит у рампы и смеется навстречу равнодушной публике. – Глупый танец шпаг с блуждающими огоньками, летающими бабочками, бумажными факелами, ветками, черепами. – Четыре Roking Girls. Одна из них очень красива. Ее имени нет на театральных афишах. Она крайняя справа, если смотреть из зрительного зала. Как деловито она вскидывала руки, как немо чувствительны движения тонких длинных ног и нежных играющих лодыжек, как она не выдерживала темпа, но без испуга продолжала свое дело, не позволяя себе выбиться из колеи, какая нежная у нее улыбка, в противоположность напряженным улыбкам других девушек, как пышны ее волосы и лицо в сравнении с худобой тела, как она требовала от музыкантов «медленнее» – для своих товарок тоже. Ее танцмейстер, молодой, броско одетый тощий человек, стоял позади музыкантов и, глядя в зрительный зал, ритмично махал рукой, не замечаемый ни музыкантами, ни танцовщицами. – Ведущий, огненная нервозность сильного человека. В движениях порой проскальзывает шутка, воздействие которой благотворно. Объявив номер, он большими шагами спешит к роялю.

Читал «Из жизни художника-баталиста».

С удовольствием читал вслух Флобера.

Человек в сапогах с отворотами под дождем.

Желания.

О танцовщицах необходимо говорить с восклицательными знаками. Потому что мы подражаем их движениям, потому что мы сохраняем ритм и размышления не мешают наслаждению, потому что активность всегда копится в конце фразы и лучше воздействует.

17 марта. В эти дни читал «Утреннюю зарю» Штёссля.

Концерт Макса в воскресенье. Слушал почти в бессознательном состоянии. Отныне я уже не могу скучать, слушая музыку. Я больше не пытаюсь проникнуть сквозь непроницаемый круг, сразу же образуемый вокруг меня музыкой, как безуспешно делал это прежде, остерегаюсь и перепрыгнуть его, что, пожалуй, был бы в силах сделать, а спокойно остаюсь с моими мыслями, которые в суженном пространстве развиваются и отступают, не допуская в эту неповоротливую толкучку разрушительное самонаблюдение. – Прекрасный «магический круг» (Макса), который будто раскрывает местами грудь певицы.

Гёте, «Утешение в боли». «Все даруют бесчисленные боги своим любимцам, все сполна, все радости бесчисленные, все боли бесчисленные, все сполна».

Моя бесчувственность по отношению к матери, по отношению к фройляйн Тауссиг и – позже – по отношению ко всем в «Континентале» и затем на улице…

В понедельник «Мамзель Нитуш». Доброе воздействие французского слова в жалком немецком спектакле. – Пансионерки в светлых платьях бегают за решеткой по саду с распростертыми руками. – Казарменный двор драгунского полка ночью. Офицеры справляют в зале задней казарменной постройки, куда ведут несколько ступенек, прощальное торжество. Приходит мамзель Нитуш, любовь и легкомыслие соблазняют ее принять участие в празднике. Чего только не случается с девушками! Утром – в монастыре, вечером – выступление вместо увольняющейся опереточной певицы и ночью – в драгунской казарме.

Сегодня все пополуденное время провел в мучительной усталости на диване.

18 марта. Я был мудрым, если угодно, потому что в любое мгновение готов был умереть, но не потому, что выполнил все возложенное на меня, а потому, что ничего из всего этого не сделал и не мог даже надеяться когда‑нибудь сделать хоть часть.

22 марта (последние дни я записывал неправильные даты). Чтение Баума в читальне. Грета Фишер, 19 лет, на следующей неделе выходит замуж. Темное правильное худощавое лицо. Выпуклые крылья носа. Издавна носит егерские шляпы и костюмы. Отсюда и темно-зеленый отблеск на лице. Бегущие вдоль щек пряди волос, кажется, смешиваются с новыми, растущими вдоль щек, волосами, и вообще тень легкого волосяного покрова лежит на всем склонившемся в темноту лице. Слегка опершиеся на ручки кресла острые локти. Потом на Венцельплац размашистый, грациозно завершенный поклон, поворот и распрямление бедновато и аскетически одетого худого тела. Я смотрел на нее куда реже, чем мне хотелось.

24 марта. Воскресенье, вчера. «Звездная невеста» Кристиана фон Эренфельза. – Потерялся в увиденном; среди запутанных непродуманных взаимосвязей три супружеские пары мне хорошо знакомы. – Больной офицер в пьесе. Больное тело в тугой, обязующей к здоровью и решительности, униформе.

Утром в светлом настроении полчаса у Макса.

В соседней комнате мама беседует с супругами Лебенхарт. (У господина Лебенхарта по шесть бородавок на каждом пальце.) Сразу становится ясно, что из подобных бесед ничего не проистекает. Без всякого чувства ответственности и сопереживания обмениваются сообщениями, которые тут же забываются обеими сторонами. Но именно потому, что подобные беседы немыслимы без безучастности, они обнаруживают пустые пространства, которые, если хочешь в них оставаться, можно хорошо заполнить размышлениями или, еще лучше, мечтами.

25 марта. Веник, подметающий в соседней комнате ковер, слышится, как двигающийся вспять буксир.

26 марта. Только не переоценить написанного мною, иначе я не напишу того, что мне предстоит написать.

27 марта. В понедельник я ухватил на улице за шею мальчишку, который вместе с другими забрасывал беззащитную служанку большим мячом, как раз в тот момент, когда мяч стукнул девушку по заду; в ярости я стал душить его, затем оттолкнул и выругал. Потом я пошел дальше, даже не взглянув на девушку. Когда ты полон гнева и вправе думать, что при случае так же исполнишься еще более прекрасных чувств, совсем забываешь о своем земном существовании.

28 марта. Из доклада госпожи Фанта «Берлинские впечатления»: Однажды Грильпарцер не захотел пойти в гости, потому что знал, что там будет и Геббель, с которым он был дружен. «Он опять примется расспрашивать о моем мнении о Боге, я не буду знать, что ответить, и он начнет грубить». – Мое замешательство.

29 марта. Радость, доставляемая ванной. – Постепенное познание. В пополуденные часы я занимался волосами.

1 апреля. Впервые за неделю почти полная неудача в работе. Почему? На прошлой неделе я тоже прошел через разные состояния и не дал им повлиять на работу; но я боюсь писать об этом.

3 апреля. Вот так и прошел день: до обеда – служба, после обеда – фабрика, теперь вечером – крики в квартире справа и слева, позже – надо привезти сестру с «Гамлета». И ни на одну минуту не находил себе места.

8 апреля. Страстная суббота. Полное познание самого себя. Уметь охватить объем своих способностей, как небольшой мяч. Принять самое большое поражение как нечто знакомое и сохранить еще при этом гибкость.

Тоска по глубокому сну, который больше освобождает. Метафизическая потребность – это только потребность смерти.

Как напыщенно я сегодня говорил с Хаасом, потому что он похвалил путевые заметки Макса и мои, – чтобы показаться по крайней мере достойным этой похвалы, которой заметки и не заслуживают, или чтобы обманом продолжить выманенное или лживое воздействие путевых заметок, или чтобы облегчить Хаасу его любезную ложь.

6 мая, 11 часов. Впервые за последнее время – полнейшая неудача при писании. Чувство опытного человека.

Недавний сон: Я ехал с отцом через Берлин в трамвае. Большой город был представлен бесчисленными, равномерно поставленными, окрашенными в два цвета, сглаженными на концах, шлагбаумами. В остальном все было почти пусто, но эти шлагбаумы прямо‑таки толпились. Мы приехали к каким‑то воротам, вышли, не почувствовав этого, прошли через ворота. За воротами вздымалась отвесная стена, отец, почти танцуя, поднялся по ней, ноги летали, так легко ему это далось. Конечно, было что‑то жестокое в том, что он совсем не помогал мне, ведь наверх я добирался с величайшим трудом, на четвереньках, то и дело соскальзывая назад, словно подо мной стена стала еще более отвесной. Неприятно было и то, что стена была покрыта человечьим калом, куски которого прилипали к моей груди. Я смотрел на нее со склоненным лицом и проводил по ней рукой. Когда я наконец добрался наверх, отец, уже вернувшийся изнутри здания, сразу бросился мне на шею, целовал меня и прижимал к своей груди. На нем была хорошо знакомая мне по воспоминаниям старомодная короткая на теплой подкладке тужурка. «Этот д-р фон Лейден! Это же замечательный человек», – все время повторял он. Он навестил его не как врача, а как заслуживающего внимания человека. Я немного боялся, что и мне придется к нему пойти, но этого от меня не потребовалось. Слева от меня в окруженной сплошь стеклянными стенами комнате я увидел человека, сидевшего ко мне спиной. Оказалось, что это секретарь профессора, что на самом деле отец говорил только с ним, а не с самим профессором, но каким‑то образом, как бы сквозь секретаря, доподлинно распознал достоинства профессора, так что в любом случае был точно так же вправе судить о профессоре, как если бы он разговаривал с ним лично.

Лессинг-театр: «Крысы».

Письмо Пику, потому что я не писал ему. Открытка Максу – из радости по поводу «Арнольда Беера».

9 мая. Вчера вечером с Пиком в кафе. Как я, несмотря на все тревоги, держусь за свой роман – совсем как скульптурная фигура, которая смотрит вдаль, держась на глыбе.

Безотрадный вечер в семье. Зятю нужны деньги для фабрики, отец взволнован из-за сестры, из-за конторы и из-за своего сердца, моя несчастная вторая сестра, из-за всех нас несчастная мать – и я со своим сочинительством.

22 мая. Вчера изумительный вечер с Максом. Если я люблю себя, то его я люблю еще сильнее. «Люцерна». «Мадам ля Морт» Рахильде. «Сон в весеннее утро». Веселая толстуха в ложе. Дикарка с грубым носом, пепельным лицом, плечами, выпирающими из вовсе не декольтированного платья, туда-сюда дергающейся спиной, в простой, синей с белыми горошинами, блузке, в фехтовальных перчатках, которые все время на виду, ибо правую руку она большей частью держит – целиком или только кончиками пальцев – на левом бедре сидящей рядом веселой матери. Закрученные над ушами косы, не слишком чистый голубой бант на затылке, волосы спереди узкой, но густой прядью уложены вокруг лба. Ее теплое, складчатое, легкое, небрежно свисающее пальто, когда она ведет переговоры у кассы.

23 мая. Вчера: сзади нас мужчина от скуки упал с кресла. – Сравнение Рахильды: те, кто радуется солнцу и требует, чтобы и другие радовались, похожи на пьяных, которые возвращаются со свадьбы и требуют от встречных, чтобы они пили за здоровье неизвестной невесты.

Письмо Вельчу, предложил ему перейти на ты. Вчера написал хорошее письмо дяде Альфреду по поводу фабрики. Позавчера письмо к Лёви.

Сегодня вечером от скуки три раза подряд мыл руки в ванной.

Страх перед тем, что останусь один на Троицу в воскресенье и понедельник, с невероятным обоснованием, что родители уедут во Франценсбад.

Ребенок с двумя маленькими косичками, непокрытой головой, в свободном красном с белыми горошинками платьице, голыми ногами, с корзинкой в одной руке, ящичком в другой, нерешительно пересекает проезжую часть около театра.

Игра спиной в начале в «Мадам ля Морт» по принципу: спина дилетанта при равных условиях так же красива, как спина хорошего актера. Уж эта добросовестность людей!

* * *

В последние дни – отличный доклад Давида Тритча о колонизации в Палестине.

25 мая. Слабый темп, мало крови.

27 мая. Вчера понедельник Троицы, холодная погода, неудачная загородная прогулка с Максом и Вельчем, вечером в кафе, Верфель дал мне «Визит из Элизиума».

Люди на части Никласштрассе и на всем мосту растроганно оборачиваются на собаку, которая с громким лаем сопровождает автомобиль добровольного общества спасения. Пока собака вдруг не останавливается, поворачивает обратно и ведет себя как обыкновенный чужой пес, который ничего особенного не имел в виду, провожая машину.

1 июня. Ничего не писал.

2 июня. Почти ничего не писал.

Вчера доклад Зоукупа в Доме представительств об Америке. (Чехи в Небраске, все чиновники в Америке избираются, каждый должен состоять в одной из партий – республиканской, демократической, социалистической, предвыборное собрание Рузвельта, который угрожает своим стаканом фермеру, выступившему с каким‑то возражением, уличный оратор, носящий с собой в качестве подиума небольшой ящик.) Потом Праздник весны, встретил Пауля Киша, рассказавшего о своей диссертации «Геббель и чехи». Он ужасно выглядит. Наросты сзади на шее. Впечатление от рассказа о его возлюбленной.

6 июня. Четверг. Праздник тела Христова. Одна из двух бегущих лошадей, будто выламываясь из бега, трясет всей гривой, затем поднимает ее и, видимо, поздоровев, продолжает бег, который она, собственно, и не прерывала.

Читаю в письмах Флобера: «Мой роман – утес, на котором я вишу, и я ничего не знаю о том, что происходит в мире». Похоже на то, что я записал о себе 9 мая.

* * *

Невесомый, бескостный, бестелесный, два часа бродил по улицам и обдумывал, что я пережил после обеда, когда писал.

7 июня. Зол. Ничего не писал. Завтра не будет времени.

6 июля. Понедельник. Немножко начал. Слегка сонный. И одинокий среди этих совершенно чужих людей.

9 июля. Так долго ничего не писал. Завтра начать. Иначе я снова увязну во все расширяющемся неудержимом недовольстве; собственно говоря, оно уже охватило меня. Начались нервозности. Но ежели я что‑нибудь умею, то умею без всяких суеверных мер предосторожности.

Черт придуман. Если мы одержимы чертом, то не может существовать один черт, иначе мы, по крайней мере на земле, жили бы спокойно, как с Богом, единодушно, без противоречий, без размышлений, зная, что он постоянно следует за нами по пятам. Его облик не пугал бы нас, ибо, принадлежа черту, мы при некоторой чувствительности к его виду были бы достаточно благоразумны и охотно принесли бы в жертву руку, чтобы прикрыть его лицо. Если бы мы находились во власти одного-единственного черта, который спокойно и без помех мог бы узнать все о нашей сущности, мог бы в любую минуту распорядиться нами по своему усмотрению, тогда у него хватило бы сил, чтобы в течение человеческой жизни держать нас так высоко над Божьим духом в нас да еще давать возможность взлета, что мы и отблеска его не увидели бы и, таким образом, нас никто оттуда не тревожил бы. Только множество чертей может составить наше земное несчастье. Почему они не уничтожат друг друга и не оставят только одного или почему они не подчинятся одному великому черту? И то и другое соответствовало бы чертову принципу – по возможности сильнее обмануть нас. Пока нет единства, что пользы от чрезмерной заботливости, которой окружают нас все черти? Совершенно естественно, что чертям должно быть больше дела до выпадения одного человеческого волоса, чем Богу, ибо черт действительно теряет этот волос, Бог же – нет. Но пока в нас сидит много чертей, мы все равно не обретем хорошего самочувствия.

7 августа. Долгие муки. Наконец написал Максу, что не могу разделаться с оставшимися кусочками, не хочу насиловать себя и потому книгу не издам.

8 августа. С мимолетным удовлетворением закончил «Разоблаченного проходимца». Из последних сил нормального состояния духа. Двенадцать часов, как смогу я уснуть?

9 августа. С вдохновением читал вслух «Бедного музыканта». В этой новелле проявилось мужество Грильпарцера. Он умел на все отважиться и ни на что не отваживался, ибо все в нем было истинным, и если на первый взгляд что‑то казалось противоречивым, то в решающий момент оно доказывало свою истинность. Как он спокойно распоряжается сам собой. Медленно шагает, ничего не упуская. И мгновенная готовность к действию, когда требуется, не раньше, ибо он точно все предвидит.

10 августа. Ничего не писал. Был на фабрике и два часа дышал газом в машинном отделении. Энергия мастера и кочегара, потраченная на мотор, который по непостижимой причине не хочет завестись. Жалкая фабрика.

11 августа. Ничего, совсем ничего. Сколько времени отнимает у меня издание маленькой книжки и сколько вредной, смехотворной самоуверенности возникает при чтении старых вещей в расчете на опубликование. Только это и удерживает меня от писания. И все же я в действительности ничего не достиг, расстройство – лучшее доказательство этого. Во всяком случае, я теперь, после выхода книжки, должен буду еще подальше держаться от журналов и критики, если не хочу удовольствоваться тем, чтобы лишь кончиками пальцев касаться правды. Как тяжел на подъем я стал! Раньше, стоило мне сказать только одно слово, противостоящее заданному в настоящий момент направлению, и я мгновенно сам отлетал в противоположную сторону, теперь же я просто смотрю на себя и остаюсь таким, как есть.

14 августа. Письмо Ровольту.

Глубокоуважаемый господин Ровольт!

Посылаю рассказы, которые Вы желали посмотреть; они, пожалуй, составят небольшую книжку. Когда я отбирал их для этой цели, мне иной раз приходилось выбирать между присущим мне чувством ответственности и жаждой увидеть и мою книжку среди Ваших прекрасных книг. Конечно, не всегда выбор был совершенно безоговорочным. Но теперь, разумеется, я был бы счастлив, если бы мои вещи понравились Вам хотя бы настолько, чтобы Вы их опубликовали. В конце концов, недостатки в этих вещах даже опытному и понимающему читателю открываются не с первого взгляда. Ведь индивидуальность писателя в том главным образом и состоит, что свои недостатки каждый прикрывает на свой особый манер.

Преданный Вам

15 августа. Бесполезный день. Я сонный, смущенный. Праздник Богородицы на Альтштедтер-Ринг. Человек с голосом, как из ямы. Много думал – что за смущение перед написанием имени? – о Ф. Б. Вчера – «Польское хозяйство». Сейчас Оттла читала наизусть стихи Гёте. Выбирает она с настоящим чувством, «Утешение в слезах», «Лотте», «Вертеру», «К луне».

Снова читал старые дневники, вместо того чтобы держаться подальше от этих вещей. Я живу крайне неразумно. Но во всем виновато издание тридцати одной страницы. Конечно, еще более виновата моя слабость, которая позволяет подобным вещам влиять на меня. Вместо того чтобы встряхнуться, я сижу здесь и думаю, как бы пообиднее выразить все это. Но мое страшное спокойствие мешает изобретательности. Мне любопытно, как я выберусь из этого состояния. Подтолкнуть себя я не дам, правильной дороги не знаю, как же это получится? Окончательно ли я застрял, как большая глыба на узкой дороге? Тогда я мог бы по крайней мере поворачивать голову. Это я и делаю.

16 августа. Ничего ни в канцелярии, ни дома. Записал несколько страниц в веймарский дневник.

Вечером стенания моей бедной матери по поводу того, что я ничего не ем.

20 августа. Через университетскую строительную площадку перед моим окном, частично буйно заросшую травой, два мальчика, оба в синих рубашках, один в более светлой, второй, поменьше, в более темной, несут в руках по связке сухого сена. Они тащатся с ним вверх по откосу. Вся картина в целом приятна для глаз.

Рано утром – пустая телега и тощая большая лошадь впереди нее. Стараясь изо всех сил взобраться по откосу, оба кажутся непривычно вытянутыми в длину. Наблюдателю они видятся косо поставленными. Лошадь, приподняв передние ноги, вытягивает шею вверх в сторону. Над нею кнут кучера.

Если бы Ровольт вернул это и я смог бы снова все запереть и сделать так, будто ничего и не было, чтобы стать лишь столь же несчастным, как прежде.

Фройляйн Фелица Бауэр. Когда я 13 августа пришел к Броду, она сидела за столом и показалась мне похожей на служанку. Меня не заинтересовало, кто она, я просто примирился с ее присутствием. Костлявое пустое лицо, открыто показывающее свою пустоту. Непокрытая шея. Накинутая кофта. Выглядела одетой совсем подомашнему, хотя, как позже выяснилось, это было не так. (Я немного отчуждаюсь от нее, так близко подступаясь к ней. В каком же я сейчас состоянии, если отчуждаю себя от всего хорошего в целом, да к тому же еще и не верю этому. Если сегодня у Макса меня не очень отвлекут литературные новости, я еще попытаюсь написать историю Бленкельта. Она должна быть подлинной, но должна меня задеть.) Почти сломанный нос. Светлые, жестковатые, непривлекательные волосы, крепкий подбородок. Усаживаясь, я впервые внимательнее посмотрел на него, а усевшись, уже составил себе неколебимое мнение. Как —

21 августа. Непрерывно читал Ленца и набирался у него – вот как обстоит со мной дело! – ума.

Картина недовольства, которую являет собой улица: каждый отталкивается от того места, где стоит, – чтобы уйти.

30 августа. Все время ничего не делал. Приезд дяди из Испании. В прошлую субботу Верфель декламировал в «Арко» «Песни жизни» и «Жертву». Чудовищно! Но я смотрел ему прямо в глаза и выдерживал его взгляд весь вечер.

* * *

Мне трудно встряхнуться, и вместе с тем я беспокоен. Когда я сегодня после обеда лежал в кровати и кто‑то быстро повернул ключ в замке, мне показалось, будто все мое тело в замках, как на карнавальном костюме, и с короткими интервалами то тут, то там открывался или запирался какой‑нибудь из замков.

Анкета журнала «Miroir» о нынешней любви и об изменениях, произошедших в любви со времен наших дедушек и бабушек. Одна актриса ответила: «Никогда еще так хорошо не любили, как в наши дни».

Как разбит и возвышен я был после слушания Верфеля! Как я после этого прямо‑таки дико и без погрешностей завалился в семейное общество у Лёви.

Этот месяц, который благодаря отсутствию шефа я мог бы так хорошо использовать, я без особых на то оправданий (отправка книги Ровольту, нарывы, посещение дяди) проспал и попусту растратил. Еще сегодня я три часа провалялся после обеда в постели, находя для этого фантастические оправдания.

4 сентября. Дядя из Испании. Покрой его пиджака. Воздействие его близости. Детализация его существа. – Стремительно проносится из прихожей в клозет. Не отвечает при этом ни на одно обращение. – Если судить не по постепенным изменениям, а по бросающимся в глаза моментам, с каждым днем становится мягче.

5 сентября. Я его спрашиваю: как связать то, что ты, как недавно сказали, недоволен и что, как это постоянно видно, ты во всем ориентируешься (и как при этом «ориентировании» постоянно проявляется своеобразная грубость, думал я). Помнится, он ответил: «По отдельности я доволен, в целом недостаточно. Я часто ужинаю во французском пансионате, очень приятном и дорогом. Например, комната для супругов с пансионом стоит пятьдесят франков в день. Я сижу там, скажем, между секретарем французского посольства и испанским генералом артиллерии. Напротив меня сидит высокопоставленный чиновник морского министерства и какой‑нибудь граф. Я всех уже хорошо знаю, сажусь на свое место, со всеми здороваюсь, не произношу, потому что не в настроении, больше ни слова до самого прощания. Потом я оказываюсь один на улице и не могу понять, для чего мне этот вечер. Иду домой и сожалею, что не женился. Разумеется, все это потом стирается, независимо от того, додумываю я это до конца или мысль улетучивается. Но при случае она снова возникает».

8 сентября. Воскресное утро. Вчера письмо д-ру Шиллеру.

Пополудни. В соседней комнате мать в полный голос вместе с кучей бабья играет с детьми и гонит меня из квартиры. Не плакать! Не плакать! и т. д. Это его игрушка! Это его игрушка! и т. д. Вы уже большие! и т. д. Он не хочет!.. Ну же! Ну же!.. Дольфи, как тебе понравилось в Вене? Хорошо там было?.. Посмотрите-ка на его руки.

11 сентября. Позапозавчера вечером с Утицем.

Сон: Я находился на выступающем далеко в море мысе из тесаного камня. Со мною еще один или несколько человек, но собственное осознание самого себя так сильно, что я знаю о них едва ли больше того, что сам им говорю. Помню лишь поднятые колени человека, сидящего возле меня. Поначалу я толком и не знал, где находился, лишь случайно однажды поднявшись, я увидел слева перед собой и справа позади себя широкое, четко очерченное море с рядами множества крепко стоящих на якоре военных кораблей. Справа виднелся Нью-Йорк, мы были в Нью-Йоркской гавани. Небо было серое, но равномерно светлое. Открытый всем ветрам, я вертелся на своем месте туда-сюда, чтобы все увидеть. В сторону Нью-Йорка взгляд мой устремлялся вглубь, в сторону моря – вверх. Я заметил, что вода около нас вздымалась высокими волнами, и на ней осуществлялось необычайно оживленное чужеземное движение. Я помню только, что вместо нашего плота в воде всей своей длиной перекатывалась огромная круглая связка из длинных бревен, площадь сечения которой то и дело возникала в волнах то выше, то ниже. Я сел, подтянул к себе ноги, подрагивая от наслаждения, буквально зарылся от удовольствия в пол и сказал: это еще интереснее, чем движение на Парижском бульваре.

12 сентября. Вечером у нас д-р Лёв. Опять палестинский ездок. За год до истечения письмоводительской практики сдает адвокатские экзамены и едет (через 14 дней) с двенадцатью сотнями крон в Палестину. Будет искать места в Палестинском ведомстве. У всех этих палестинских ездоков (Бергман, д-р Кельнер) потупленные взгляды, они чувствуют себя ослепленными перед слушателями, водят вытянутыми пальцами по столу, теряют голос, слабо улыбаются и сохраняют эту улыбку на лице с помощью иронии. – Д-р Кельнер рассказывает, что его ученики – шовинисты, на устах у них все время маккавейцы и они хотят походить на них.

Замечу, я лишь потому так охотно и хорошо написал д-ру Шиллеру, что фройляйн Бауэр находилась, правда, 14 дней назад, в Бреслау, и дух ее еще не выветрился там в воздухе, я раньше много думал о том, не послать ли ей через д-ра Шиллера цветы.

15 сентября. Помолвка моей сестры Валли.

Из глубин

слабости

мы поднимаемся

с новыми силами

Темные личности,

что ждут

пока дети

не обессилеют

Любовь между братом и сестрой – повторение любви между матерью и отцом.

Предчувствие единственного биографа.

Дупло, которое прожигает гениальная книга в нашем окружении, очень удобно для того, чтобы поместить там свою маленькую свечу. Вот почему гениальное воодушевляет, всех воодушевляет, а не только побуждает к подражанию.

18 сентября. Истории, рассказанные вчера Хубалеком в канцелярии. Каменщик, который выпросил у него на шоссе лягушку и, держа ее за лапки, в три откуса проглотил сначала головку, затем туловище и наконец лапки. Лучший способ убивать кошек, слишком цепляющихся за жизнь: сдавить между закрытыми дверями шею и потянуть за хвост. Его отвращение к насекомым. Во время военной службы однажды ночью у него зачесалось под носом, во сне он ткнул туда рукой и что‑то раздавил. Это «что‑то» оказалось клопом, и вонь его преследовала несколько дней.

Четверо съели вкусно приготовленное жаркое из кошек, но лишь трое знали, что они ели. После еды эти трое начинают мяукать, но четвертый не хочет верить – только тогда, когда ему показали окровавленную шкурку, он поверил, не смог быстро выбежать, чтобы его вырвало, и две недели тяжело болел.

Тот каменщик ел только хлеб и случайно добытые фрукты или живность и пил только водку. Спал он в кирпичном сарае кирпичного завода. Однажды Хубалек в сумерках встретил его в поле. «Остановись, – сказал каменщик, – иначе…» Хубалек шутки ради остановился. «Дай мне сигарету», – сказал тот. Хуб. дал. «Дай еще одну!» – «Так, еще одну тебе нужно?» – спросил Хуб., держа на всякий случай наготове дубинку в левой руке, и так ударил его правой в лицо, что у того выпала сигарета. Трусливый и слабый, как всякий пьяница, каменщик сразу же убежал.

Вчера у Бергмана с д-ром Лёвом. Песня о реб Довидле – реб Довидл из Василькова едет сегодня в Тале; в городке между Васильковым и Тале он равнодушен, в Василькове плачет, в Тале весело поет.

19 сентября. Контролер Покорны рассказывает о поездке, которую он совершил тринадцатилетним мальчиком, с 70‑ю крейцерами в кармане, в сопровождении школьного товарища. Однажды вечером они пришли в харчевню, где полным ходом шла ужасающая пьянка в честь бургомистра, отбывшего воинскую повинность. На полу стояло более пятидесяти пустых бутылок из-под пива. Кругом сплошной дым от трубок. Вонь пивной бочки. Два мальчика у стены. Пьяный бургомистр, который в память о военной службе хочет всюду навести порядок, подходит к ним и грозится отправить их домой по этапу как беглецов, каковыми он, несмотря на все объяснения, их считает, Мальчики дрожат, показывают гимназические удостоверения, на все лады склоняют слово менза [26], полупьяный учитель наблюдает, не оказывая помощи. Не вынеся твердого решения их участи, их заставляют пить вместе со всеми, а они рады, что получат даром столько хорошего пива, которого они со своими малыми средствами никогда не смогли бы себе позволить. Они вволю напиваются и глубокой ночью, после ухода последних гостей, ложатся спать в этой же, непроветренной, комнате на тонкий слой соломы и спят, как господа. Но в четыре часа приходит служанка огромных размеров, заявляет, что у нее нет времени, и если бы они добровольно не выбежали, она вымела бы их своей метлой прямо в утренний туман. Более-менее убрав комнату, служанка поставила им на стол два больших, доверху наполненных горшка с кофе. Помешивая ложками, они увидели, как наверх то и дело всплывает что‑то большое, темное, круглое. Они думали, что со временем все разъяснится, и с аппетитом пили, пока, опорожнив горшки наполовину, не испугались и спросили у служанки, что это такое. Оказалось, что черные кругляши – это старая свернувшаяся гусиная кровь, оставшаяся со вчерашнего застолья в горшках, куда с утреннего похмелья налили кофе. Мальчики тут же выскочили из-за стола и выблевали все до последней капли. Потом их вызвали к пастору, который после короткого экзамена по религии убедился, что они славные ребята, велел поварихе накормить их супом и, осенив своим духовным благословением, отпустил. Как воспитанникам руководимой духовником гимназии им давали суп и благословение почти во всех приходах, через которые они держали путь.

20 сентября. Вчера написал письма Лёви и фройляйн Тауссиг, сегодня – фройляйн Бауэр и Максу.

23 сентября. Рассказ «Приговор» я написал одним духом в ночь с 22 на 23, с десяти часов вечера до шести часов утра. Еле сумел вылезти из-за стола – так онемели от сидения ноги. Страшное напряжение и радость от того, как разворачивался предо мной рассказ, как меня, словно водным потоком, несло вперед. Много раз в эту ночь я нес на спине свою собственную тяжесть. Все можно сказать, для всех, для самых странных фантазий существует великий огонь, в котором они сгорают и воскресают. За окном заголубело. Проехала повозка. Двое мужчин прошли по мосту. В два часа я в последний раз посмотрел на часы. Когда служанка в первый раз прошла через переднюю, я написал последнюю фразу. Погасил лампу. Дневной свет. Слабая боль в сердце. Посреди ночи усталость исчезла. Дрожа, вошел в комнату сестер. Прочитал им вслух. До этого потянулся при служанке, сказал: «Я до сих пор писал». Вид нетронутой постели, словно ее только что внесли сюда. Укрепился в убеждении, что то, как я пишу роман, находится на постыдно низком уровне сочинительства. Только так можно писать, только в таком состоянии, при такой полнейшей обнаженности тела и души. До обеда в постели. Не сомкнул глаз. Множество испытанных во время писания чувств, например, радость по поводу того, что я смогу дать что‑то хорошее в «Аркадию» Макса, – разумеется, мысли о Фрейде, об одном месте из «Арнольда Беера», о другом из Вассермана, из «Великанши» Верфеля и, разумеется, о моем «Городском мире».

Я, только я один, и есть наблюдатель из партера.

Густав Бленкельт был простым человеком с устоявшимися привычками. Он не любил лишних трат и имел твердое мнение о людях, делающих такие траты. Хотя он был холостяком, он чувствовал себя в полном праве сказать свое веское слово в супружеских делах своих знакомых, и тот, кто поставил бы это право под сомнение, едва ли мог рассчитывать на его расположение. Свое мнение он имел обыкновение выражать округло и не скрывал его и перед слушателями, которые вовсе в нем не нуждались. Как и повсюду, были люди, которые им восхищались, признавали его, люди, которые его терпели, и, наконец, такие, которые знать его не хотели. Ведь любой человек, даже самый ничтожный, если только присмотреться, оказывается центром тут или там образующегося круга, почему же должно быть иначе с Густавом Бленкельтом, по сути своей человеком очень общительным?

На тридцать пятом году, последнем году его жизни, он особенно часто встречался с молодой четой по имени Стронг. С уверенностью можно сказать, что для господина Стронга, открывшего на деньги своей жены мебельный магазин, знакомство с Бленкельтом было во многих отношениях выгодно, поскольку основную часть его знакомых составляли вполне созревшие для брака молодые люди, которым рано или поздно придется подумать об обзаведении мебелью, и они уже по привычке посчитаются с советами Бленкельта и в этом направлении. «Я крепко держу в руках поводья», – говорил обычно Бленкельт.

24 сентября. Моя сестра сказала: «Квартира (в рассказе) очень похожа на нашу». Я сказал: «Почему? В таком случае отец должен был бы жить в клозете».

25 сентября. Насильно заставил себя не писать. Валялся в постели. Кровь приливала к голове и без пользы текла дальше. Как это вредно! – Вчера у Баума читал вслух – перед Баумами, моими сестрами, Мартой, госпожой д-р Блох с двумя сыновьями. Незадолго до конца моя рука, помимо воли, начала жестикулировать перед самым лицом. В глазах у меня стояли слезы. Бесспорность рассказа подтвердилась. Сегодня вечером оторвал себя от писания. Кинематограф в здании театра. Ложа. Фройляйн Оплатка, которую однажды преследовал священник. Она прибежала домой, вся потная от страха. Данциг. Жизнь Кёрнера. Лошади. Белая лошадь. Запах пороха. «Дикая охота Лютцова».

1913

11 февраля. Читая корректуру «Приговора», я выписываю все связи, которые мне стали ясны в этой истории, насколько я их сейчас вижу перед собой. Это необходимо, ведь рассказ появился из меня на свет, как при настоящих родах, покрытый грязью и слизью, и только моя рука может и хочет проникнуть в самую плоть.

Друг – это связь между отцом и сыном, он – их самая большая общность. Сидя в одиночестве у своего окна, Георг сладострастно копается в этом общем, думает, что отец существует в нем самом, и ему кажется, что все, если не считать мимолетной печальной задумчивости, исполнено миролюбия. Дальнейшее же развитие истории показывает, как от общности – от друга – отец отделяется и оказывается противоположностью Георга, подкрепленной другими, менее важными, общностями, например, любовью, преданностью матери, верностью ее памяти, клиентурой, которую отец все же привлек когда‑то к фирме. У Георга нет ничего; его невесту отец легко изгоняет – она ведь существует в рассказе лишь благодаря связи с другом, то есть с общим, и, поскольку свадьба еще не состоялась, она не может войти в круг кровных отношений, охватывающий отца и сына. Общее целиком громоздится вокруг отца, Георг ощущает его лишь как нечто чужое, ставшее самостоятельным, никогда в достаточной мере им не защищенное, во власти русских революций, и только потому, что у него самого больше ничего нет, кроме оглядки на отца, на него так сильно действует приговор, полностью преграждающий ему доступ к отцу.

Имя «Георг» имеет столько же букв, сколько «Франц». В фамилии «Бендеман» окончание «ман» – лишь усиление «Бенде», предпринятое для выявления всех еще скрытых возможностей рассказа. «Бенде» имеет столько же букв, сколько «Кафка», и буква «е» расположена на тех же местах, что и «а» в «Кафка».

«Фрида» [27] имеет столько же букв, что и Фелица. И ту же начальную букву. Бранденфельд начинается с той же буквы, что и Бауэр, и «фельд» [28] тоже значимое слово. Может быть, даже мысль о Берлине появилась не без влияния, и воздействовало, может быть, воспоминание о Бранденбургской марке.

12 февраля. При описании друга на чужбине я много думал о Штойере. Когда я однажды, месяца через три после написания рассказа, случайно встретил его, он сообщил мне, что месяца три назад обручился.

Вчера, после того как я у Вельча вслух прочитал рассказ, старый Вельч вышел из комнаты и, вскоре вернувшись, стал хвалить зримость образов в рассказе. Вытянув руку, он сказал: «Я прямо-таки вижу перед собой этого отца» – и при этом глядел на пустое кресло, в котором сидел во время чтения.

Сестра сказала: «Это ведь наша квартира». Я удивился, что она не поняла места действия, и сказал: «В таком случае отец должен был бы жить в клозете».

28 февраля. Эрнст Лиман прибыл по служебным делам в Константинополь дождливым осенним утром и, по своему обыкновению – это была уже его десятая поездка, – не заботясь ни о чем другом, поехал через обычно пустые улицы прямо в гостиницу, в которой всегда с удовольствием останавливался. Было почти прохладно, капли мелкого дождика залетали в карету, и, досадуя на плохую погоду, преследующую его во всей нынешней деловой поездке, Лиман поднял стекло и прикорнул в углу, чтобы подремать предстоящие ему четверть часа пути. Но поскольку дорога вела как раз через деловой квартал, покоя он не обрел, выкрики уличных торговцев, грохот телег, равно как и другие шумы, бессмысленность которых была очевидна и без особого исследования, например, рукоплескания толпы, помешали его обычно крепкому сну.

В конце пути его ожидала неприятная неожиданность. При последнем большом пожаре в Стамбуле, о котором Лиман, конечно, читал, почти полностью выгорел отель «Клингстон», где он всегда останавливался, кучер же, разумеется, знавший об этом, с полнейшим равнодушием выполнил заказ пассажира и молча привез его к пожарищу. Он спокойно слез с козел и сгрузил бы чемоданы Лимана, если бы тот не схватил его за плечи и не стал трясти его, в ответ на что кучер, правда, оставил чемоданы в покое, но сделал это так медленно и сонно, будто не Лиман заставил его, а он сам изменил свое решение.

Первый этаж отеля частично сохранился, и посредством обрешетки поверху и со всех сторон его кое‑как приспособили для жилья. Надпись на турецком и французском языках сообщала, что в кратчайшее время отель восстановят и он будет еще более красивым и современным, чем прежде. Но единственным свидетельством этого была работа трех поденщиков, которые, орудуя кирками и лопатами, собирали в стороне кучки мусора и нагружали им ручную тележку.

Выяснилось, что в руинах жила часть гостиничного персонала, ставшего из-за пожара безработным. Как только карета Лимана остановилась, выбежал господин в черном сюртуке и ярко-красном галстуке, рассказал угрюмо слушающему Лиману историю пожара, накручивая при этом концы своей длинной жидкой бороды на пальцы, отвлекшись от своего занятия, только чтобы показать Лиману, где именно возник пожар, как он распространялся и как в конце концов все рухнуло. Лиман, который в продолжение всей истории почти не поднимал глаз и не отпускал ручку каретной дверцы, хотел уже назвать кучеру другую гостиницу, куда везти его, но человек в сюртуке, воздев руки, стал умолять его не отправляться в другую гостиницу, а остаться верным этому отелю, которым он ведь всегда был доволен. Хотя это наверняка была лишь пустая фраза и никто здесь не помнил Лимана, как не узнал и Лиман ни одного из высунувшихся из двери и окон лиц служащих мужского и женского пола, он все же спросил – как человек, дорожащий своими привычками, – каким же образом он в данный момент может остаться верным сгоревшему отелю. Ему объяснили – он невольно улыбнулся тому, что кто‑то может счесть приемлемым для него такое предложение, – что для прежних гостей отеля, и только для них, приготовлены прекрасные комнаты в частных квартирах, Лиману стоит лишь приказать – и его тотчас туда отведут, это совсем близко, он не потеряет времени, и цена, поскольку ведь идет речь о любезности и все же об эрзаце, особенно низка, хотя еда, готовящаяся по венским рецептам, тут еще лучше и обслуживание еще внимательнее, чем в прежнем, в некоторых отношениях бывшем все‑таки не на должном уровне, отеле «Кингстон».

– Спасибо, – сказал Лиман, садясь в карету. – Я пробуду в Константинополе всего пять дней, на такое время я не стану устраиваться в частной квартире, я поеду в гостиницу. Но в следующем году, когда я снова сюда приеду и ваш отель будет построен, я наверняка остановлюсь у вас. Позвольте! – Лиман потянул к себе дверцу, но за ее ручку успел ухватиться представитель отеля.

– Мой господин! – взмолился он, глядя на Лимана.

– Отпустите! – вскричал Лиман, рванул дверцу и приказал кучеру: – В отель «Рояль»!

Но то ли кучер не понял его, то ли он ждал, пока дверца не захлопнется, во всяком случае, он сидел на козлах, как статуя. Представитель же отеля не отпускал дверцу, он даже энергично кивнул коллегам, чтобы те пошевелились и пришли к нему на помощь. Особенно он надеялся на одну девушку и то и дело звал: «Фини! Ну Фини! Где же Фини?» Люди, торчащие в окнах и в двери, обернулись внутрь дома, закричали все разом, забегали вдоль окон, все искали Фини.

Лиман мог бы одним толчком отбросить от дверцы человека, который мешал ему отъехать и которому, видимо, лишь голод придавал храбрости вести себя таким образом, – это понимал и сам человек и потому не решался даже посмотреть на Лимана, но Лиман в своих поездках набрался достаточно опыта, чтобы знать, как важно в чужих местах, сколь бы прав ты ни был, избегать излишнего шума, поэтому он снова спокойно вышел из кареты, не обращая внимания на человека, все еще судорожно державшегося за дверцу, подошел к кучеру, повторил свой приказ, решительно потребовал побыстрее уехать, подошел к человеку возле дверцы, взял его руку словно бы обычным жестом, но втихую так стиснул ее в запястье, что тот с криком «Фини», выражавшим одновременно и призыв, и боль, почти подскочил и отпустил ручку дверцы.

– Она идет! Она идет! – закричали из всех окон, и к карете из дома, полусклонив голову, подбежала смеющаяся девушка, прикрывая руками незаконченную прическу.

– Быстро! В карету! Ведь льет же! – кричала она, схватив Лимана за плечи и вплотную приблизив к нему свое лицо. – Я Фини, – сказала она затем тихо и, гладя, опустила руки вдоль его плеч.

«Не так уж плохо ко мне тут относятся, – сказал себе Лиман и с улыбкой посмотрел на девушку, – жаль, что я уже не юноша и не пускаюсь на сомнительные приключения».

– Это недоразумение, фройляйн, – сказал он и повернулся к карете, – я не просил позвать вас и не собираюсь с вами уезжать. – Уже сидя в карете, он добавил: – Прошу вас больше не беспокоиться.

Но Фини успела поставить ногу на подножку и скрестила руки на груди:

– Почему вы не хотите, чтобы я порекомендовала вам квартиру?

Устав от приставаний, Лиман, высунувшись, сказал:

– Не задерживайте меня, пожалуйста, бесполезными вопросами! Я еду в отель, и кончено. Опустите ногу с подножки, иначе вы подвергнетесь опасности. Кучер, вперед!

– Стой! – вскричала девушка, всерьез намереваясь вскочить в карету.

Лиман встал, качая головой, и заслонил своей плотной фигурой всю дверь. Девушка попыталась его оттолкнуть, пустив в ход голову и колени, карета закачалась на своих жалких пружинах, Лиман едва не потерял равновесия.

– Почему вы не хотите взять меня с собой? Почему вы не хотите взять меня с собой? – беспрестанно повторяла девушка.

Разумеется, Лиман сумел бы оттолкнуть, хоть и крепкую, девушку, не прибегая к особому насилию, если бы не человек в сюртуке, который до сих пор, словно Фини его освободила, держался спокойно; но увидев, как Фини пошатнулась, он одним прыжком подскочил, подхватил Фини сзади и, отразив все‑таки мягкий отпор Лимана, изо всей силы пытался втиснуть девушку в карету. Чувствуя опору, она в самом деле проникла вовнутрь, притянула дверцу, которую к тому же подпирали снаружи, сказала как бы про себя: «Ну вот», мельком привела в порядок блузку и затем более основательно прическу.

– Это неслыханно, – сказал, упав на свое сиденье, Лиман, усевшийся напротив девушки.

2 мая. Снова стало крайне необходимо вести дневник. Моя ненадежная голова, Фелица, погибель в канцелярии, физическая невозможность писать и внутренняя потребность в этом.

Валли выходит из наших дверей вслед за своим мужем, которого призывают завтра в Чотков на военный сбор. Примечательно заключенное в этом «следовании за ним» признание брака как устройства, с которым полностью примирились.

История дочери садовника, прервавшей мою работу. Я стремлюсь работой излечить свою неврастению, а должен выслушивать, как брат девушки – его звали Яном, он, собственно, и был садовником и предполагаемым преемником старика Дворского и даже уже хозяином цветника, – два месяца тому назад в возрасте двадцати восьми лет впал в меланхолию и отравился. Летом, несмотря на свою склонность к отшельничеству, он чувствовал себя неплохо, так как должен был общаться хотя бы с покупателями, зимой же он полностью замыкался в себе. Его возлюбленная, служащая – urednice, – тоже была меланхолической девушкой. Они часто вместе ходили на кладбище.

Огромный Менассе в спектакле на жаргоне. Есть что‑то магическое в его движениях в сочетании с музыкой, что меня захватывает. Я забыл это.

Мой глупый смех, когда я сегодня сказал матери, что на Троицу поеду в Берлин. «Почему ты смеешься?» – сказала мать (наряду с другими замечаниями типа «надо хорошо подумать, прежде чем себя связать», которые я отвел замечаниями же типа «ничего не значит» и т. п.). «От смущения», – сказал я, довольный, что наконец‑то сказал нечто правдивое по поводу всей этой истории.

Вчера встретил Баилли. Ее спокойствие, удовлетворенность, простота и ясность, несмотря на то что в последние годы свершился переход к старости; докучливая и прежде полнота почти достигала границы тучности, она двигается, будто перекатывается и подталкивает себя, неся или, лучше сказать, выставляя вперед живот, а на подбородке – при беглом взгляде лишь на подбородок – на месте былого пушка закурчавилась борода.

3 мая. Страшная ненадежность моего внутреннего бытия. Куратор

Я расстегнул жилет, чтобы показать господину Б. свою сыпь. Поманил его в другую комнату.

Прокаженный и его жена. Она лежит на кровати на животе, ее зад то и дело поднимается со всеми язвами, несмотря на присутствие гостя. Муж все время кричит на нее, чтобы она прикрывалась.

Стрела – неизвестно откуда – попала сзади в мужа, опрокинула и пробуравила его. Лежа на земле, он стенает, подняв голову и раскинув руки. Немного спустя он на мгновение, шатаясь, поднимается. Он ни о чем другом не может рассказывать, кроме того, как в него попали, и указать приблизительно направление, откуда, по его мнению, прилетела стрела. Эти постоянные рассказы утомляют жену, тем более что муж всякий раз указывает другое направление.

4 мая. Беспрерывное представление о широком кухонном ноже, быстро и с механической ритмичностью вонзающемся в меня сбоку и срезающем тончайшие поперечные полосы, которые при быстрой работе отскакивают в сторону почти свернутыми в трубку.

Ранним утром, когда улицы были еще совершенно пустынны, человек, босой и одетый лишь в ночную сорочку и штаны, раскрыл ворота большого наемного дома на главной улице. Он крепко держался за оба створа ворот и глубоко дышал. «Что за беда, что за окаянная беда», – сказал он и внешне спокойно посмотрел сперва вдоль улицы, затем поверх домов.

Итак, и здесь тоже отчаяние. Никакого прибежища.

1. Пищеварение. 2. Неврастения. 3. Сыпь. 4. Внутренняя неуверенность.

Если бы в одной голове

все без напряжения смешалось

24 мая. Прогулка с Пиком. Преисполнен высокомерия, потому что считаю «Кочегара» таким удавшимся. Вечером читал его родителям; когда я читаю что‑нибудь крайне неохотно слушающему отцу, нет лучшего критика, чем я. Много мелких мест перед явно недоступными глубинами.

5 июня. Посредственные литературные работы извлекают внутренние преимущества из того обстоятельства, что их авторы еще живы и стоят за ними. Истинный смысл устаревания.

Лёви, его рассказ о переходе границы.

21 июня. Страх, который я всюду испытываю. Обследование у врача, он возникает прямо передо мной, во мне буквально все вымирает, и он, презираемый и неопровергаемый, вливает в меня свои пустые речи

Какой чудовищный мир теснится в моей голове! Но как мне освободиться от него и освободить его, не разорвав. И все же лучше тысячу раз разорвать, чем хранить или похоронить его в себе. Для того я и живу на свете, это мне совершенно ясно.

Холодным весенним утром, около пяти часов, высокий мужчина в длинном, доходящем до пят, пальто постучал кулаком в дверь небольшой хижины, стоявшей посреди голой холмистой местности. Он прислушивался после каждого удара, но в хижине было тихо.

1 июля. Жажда беспредельнейшего одиночества. Быть с глазу на глаз с самим собой. Может быть, я обрету это в Риве.

Позавчера с Вайсом, автором «Каторги». Врач-еврей, еврей того типа, который наиболее близок типу западноевропейских евреев, и потому он сразу же кажется близким. Огромное преимущество христиан в том, что в общении между собой они всегда испытывают одинаковое чувство близости, например, чех-христианин среди чехов-христиан

Из отеля «Де Саксе» выходит супружеская пара, совершающая свадебное путешествие. Пополудни. Бросают открытку в почтовый ящик. Измятая одежда, расслабленная походка; пасмурно, прохладно. На первый взгляд малохарактерные лица.

* * *

Картина празднования трехсотлетия Романовых в Ярославле на Волге. Царь, царевны угрюмо стоят на солнце, лишь одна из них, хрупкая, немолодая, вялая, опирающаяся на зонтик, смотрит прямо перед собой. Наследник престола на руках огромного, с непокрытой головой, казака. На другой фотографии давно проехавшие мимо мужчины продолжают отдавать честь.

Миллионер на экране в кино «Рабы золота». Запомнить. Это спокойствие, медленные, целеустремленные движения, при необходимости ускоренный шаг, подрагивания руки. Богат, избалован, ублажен, но как он вскакивает, словно слуга, и обследует комнату в лесном трактире, где он заперт.

2 июля. Плакал над отчетом о суде над двадцатитрехлетней Марией Абрахам, задушившей из-за нужды и голода девятимесячную дочь Барбару мужским галстуком, который она носила вместо подвязки и сняла с ноги. Совершенно банальная история.

С каким огнем я разыграл в ванной комнате моей сестры комическую кинематографическую сценку. Почему я никогда не умею этого перед чужими?

Я никогда не смог бы жениться на девушке, с которой в течение целого года жил бы в одном городе.

3 июля. Как расширяется и возвышается жизнь благодаря браку! Нравоучительная сентенция. Но я это почти предчувствую.

Высказанная мною вслух мысль сразу же и окончательно теряет значение; записанная, она тоже всегда его теряет, зато иной раз обретает новый смысл.

Ожерелье из золотых шариков на загорелой шее.

19 июля. Из дома вышли четверо вооруженных мужчин. Каждый держал перед собой алебарду. Время от времени кто‑нибудь из них оборачивался, чтобы посмотреть, не пришел ли уже тот, ради кого они тут стояли. Было раннее утро, улица была совершенно пустынна.

* * *

– Чего же вы хотите? Подходите!

– Мы ничего не хотим. Оставь нас!

К тому же эти внутренние издержки! Потому‑то и звучит так в ушах музыка из кафе. Видишь, как летит камень, о котором рассказывает Эльза Брод.

Женщина сидит за прялкой. Мужчина мечом в ножнах толчком открывает дверь.

Мужчина: Он был здесь!

Женщина: Кто? Что вам угодно?

Мужчина: Конокрад. Он здесь спрятался. Признавайся! (Он выхватывает меч.)

Женщина (поднимая для защиты прялку): Никого здесь не было. Уходите!

20 июля. Внизу на реке качается много лодок, рыбаки забросили свои удочки, пасмурный день. Несколько парней, скрестив ноги, прислонились к перилам набережной.

Уже смеркалось, когда все встали и на прощание подняли бокалы с шампанским. Родители и свадебные гости проводили их до кареты.

21 июля. Не отчаиваться, не отчаиваться и по поводу того, что ты не отчаиваешься. Когда кажется, что все уже кончено, откудато все же берутся новые силы, и это означает, что ты живешь. Если же они не появляются, тогда действительно все кончено, и притом окончательно.

Я не могу спать. Одни сновидения, сна нет. Сегодня во сне изобрел для покатого парка новое средство передвижения. Берешь сук, не очень крепкий, косо упираешь в землю, другой конец оставляешь в руке, полегче садишься на него, как в дамское седло, вся ветвь устремляется, конечно, вниз по склону, унося с собой седока, на лету уютно качающегося на эластичном дереве. Ветвь можно использовать и для подъема наверх. Не говоря уж о простоте всего приспособления, главное преимущество состоит в том, что ветвь, тонкую и подвижную, можно по надобности опускать и поднимать, она проходит и там, где человеку самому пройти трудно.

На шею набросили петлю, выволокли через окно первого этажа, безжалостно и равнодушно протащили, изувеченного и кровоточащего, сквозь все потолки, мебель, стены и чердаки до самой крыши, и только там появилась пустая петля, потерявшая остатки моего тела, когда им проламывали черепичную кровлю.

Особый метод мышления. Оно пронизано чувствами. Все, даже самое неопределенное, воспринимается как мысль (Достоевский).

Эти блоки внутри. Один крючочек сдвинется с места где‑то в самых тайниках, в первый момент и не заметишь этого, и вот уже весь аппарат пришел в движение. Подвластный непостижимой силе, как часы кажутся подвластными времени, он то тут, то там щелкает, и все звенья, одно за другим, с грохотом разыгрывают навязанную им пьесу.

Перечень всего того, что говорит «за» и «против» моей женитьбы:

1. Неспособность одному выносить жизнь, не неспособность жить, совсем напротив, кажется даже невероятным, что я смогу с кем‑то вместе жить, но я не способен выносить натиска своей собственной жизни, требований своей собственной личности, атак времени и возраста, неожиданного наплыва страсти к писанию, бессонницы, близости безумия – выносить это все в одиночку я не способен. Вероятно, добавляю я, конечно. Союз с Ф. придаст мне сопротивляемости.

2. Все заставляет меня раздумывать. Шутка в юмористической газете, воспоминание о Флобере или Грильпарцере, вид ночных сорочек на приготовленных для сна постелях родителей, женитьба Макса. Вчера моя сестра сказала: «Все женатые (наши знакомые) счастливы, я не могу этого понять». Это высказывание тоже заставило меня задуматься, я снова ощутил страх.

3. Я много времени должен быть один. Все, что я сделал, плод только одиночества.

4. Я ненавижу все, что не имеет отношения к литературе, мне скучно вести разговоры (даже о литературе), мне скучно ходить в гости, горести и радости моих родственников мне смертельно скучны. Разговоры лишают все мои мысли важности, серьезности, истинности.

5. Страх перед соединением, слиянием. После этого я никогда больше не смогу быть один.

6. Перед моими сестрами я часто был совсем иным человеком, нежели перед другими людьми, особенно раньше бывало так. Бесстрашным, откровенным, сильным, неожиданным, таким одержимым, каким бывал только тогда, когда писал. Если бы я мог благодаря жене быть таким перед всеми! Но не будет ли это за счет писания? Только не это, только не это!

7. Живи я один, я, может быть, когда‑нибудь действительно мог бы отказаться от службы. Женатый, я никогда не смогу этого сделать.

В нашем классе, пятом классе гимназии им. Амалии, был мальчик по имени Фридрих Гусс, которого мы все ненавидели. Когда, придя утром в класс, мы видели, что он сидит на своем месте возле печи, мы недоумевали, как у него хватило духу снова прийти в школу. Но я неправильно рассказываю. Мы ненавидели не только его, мы ненавидели всех. Мы были страшным объединением. Однажды земельный школьный инспектор присутствовал на уроке – это был урок географии, и учитель, повернувшись к доске или окну, как все учителя, описывал полуостров Пелопоннес —

Это было на исходе первого дня занятий в школе. Учителя гимназии сидели еще в конференц-зале, изучали школьные списки, заводили классные журналы, рассказывали о своих путешествиях во время отпуска.

Жалкий я человек!

Хорошенько хлестать лошадь! Медленно вонзать в нее шпоры, затем одним рывком вырвать их, а потом изо всей силы снова всадить их в мясо.

Что за ужас!

С ума мы сошли, что ли? Мы бегали ночью по парку и раскачивали ветки.

* * *

Я вплыл на лодке в маленькую естественную бухту.

В гимназические годы я любил время от времени навещать некоего Йозефа Мака, друга моего покойного отца. Когда я после окончания гимназии —

Хуго Зайферт любил в гимназические годы время от времени навещать некоего Йозефа Кимана, старого холостяка, дружившего с покойным отцом Хуго. Визиты внезапно оборвались, когда Хуго неожиданно предложили за границей работу, к которой надо было приступить немедленно, и Хуго на несколько лет покинул родной город. Когда он вернулся, он, правда, собирался навестить старика, но все не представлялось случая, а может быть, такой визит уже и не отвечал бы его изменившимся взглядам, и, хотя он часто проходил по улице, где жил Киман, хотя не раз видел его сидящим у окна и, возможно, даже был замечен им, Хуго так и не навестил его.

Ничего, ничего, ничего. Слабость, самоуничтожение, прорывающиеся из-под земли языки адского пламени.

23 июля. С Феликсом в Ростоке. Взорвавшаяся сексуальность женщин. Ее природная нечистота. Бессмысленная для меня игра с маленькой Ленхен. Вид толстой женщины, сидящей, скрючившись, на плетеном стуле, одна нога задвинута; женщина что‑то шьет и разговаривает со старухой, видимо, старой девой, у которой с одной стороны рта постоянно обнажаются особенно большие зубы. Полнокровие и толковость беременной женщины. Ее зад с ровно разделенными, словно отшлифованными, округлостями. Жизнь на маленькой террасе. Я совершенно равнодушно взял малышку на колени, вовсе не огорченный своим равнодушием. Восхождение в «тихой долине».

Сквозь открытую дверь мастерской виден жестянщик, который по-детски сидит за своей работой и постоянно бьет молотком.

Роскофф, «История дьявола»: «тот, кто работает ночью», считается у нынешних караибов творцом мира.

13 августа. Может быть, теперь все кончено и мое вчерашнее письмо было последним. Это было бы, безусловно, правильно. Какие страдания ни предстоят мне, какие страдания ни предстоят ей, их нельзя сравнить с теми страданиями, которые были уготованы нам вместе. Я постепенно приду в себя, она выйдет замуж – это единственный выход у живых людей. Мы вдвоем не можем прорубить для нас двоих дорогу в скале, достаточно, что мы целый год проплакали и промучились из-за этого. Она должна понять это из моих последних писем. Если же нет, я, конечно, женюсь на ней, ибо я слишком слаб, чтобы противиться ее представлению о нашем совместном счастье, и, если это зависит от меня, не могу не осуществить чего‑нибудь, что она считает возможным.

Вчера вечером на Бельведере под звездами.

14 августа. Произошло все наоборот. Получил три письма. Перед последним я не мог устоять. Я люблю ее, насколько способен, но любовь задыхается под погребающими ее страхом и самообвинениями.

Выводы из «Приговора» для меня самого. Косвенно я ей обязан рассказом. Но ведь Георг погиб из-за невесты.

Коитус как кара за счастье быть вместе. Жить по возможности аскетически, аскетичней, чем холостяк, – это единственная возможность для меня переносить брак. Но для нее?

И все же, несмотря ни на что, будь мы, я и Фелица, полностью равноправны, имей мы одинаковые перспективы и возможности, я бы не женился. Но тупик, в который я постепенно загнал ее судьбу, вменяет мне это в неизбежную, хотя и вовсе не непереносимую обязанность. Здесь действует какой‑то тайный закон человеческих отношений.

Письмо родителям мне доставило большие трудности особенно потому, что концепция, выстроенная при особенно неудачных обстоятельствах, долго не поддавалась изменению. Сегодня же это мне вдруг удалось, во всяком случае, там нет неправды, и вместе с тем оно написано разборчиво и понятно также и для родителей.

* * *

Как равнодушно я сегодня вечером – Оскара с женой не было дома – играл с якобы любимым мною Лео. Он казался мне отвратительно чужим и глупым.

15 августа. Мучительное утро в постели. Единственным выходом мне казался прыжок из окна. Мать подошла к кровати и спросила, отправил ли я письмо и было ли написано оно по-старому. Я сказал, что по-старому, только еще более резко. Она сказала, что не понимает меня. Я ответил, что она, конечно, не понимает меня, и не только в этом вопросе. Позже она спросила, напишу ли я дяде Альфреду, он заслужил, чтобы я написал ему. Я спросил, чем он это заслужил. «Он телеграфировал, он писал, он хорошо относится к тебе». «Это все показное, – сказал я, – он мне совершенно чужой, он совершенно не понимает меня, он не знает, чего я хочу и что мне нужно, я не имею к нему никакого отношения». «Стало быть, никто тебя не понимает, – сказала мать, – я тебе, наверное, тоже чужая, и отец тоже. Мы все, стало быть, желаем тебе только плохого». «Конечно, вы все мне чужие, между нами только родство по крови, но оно ни в чем не проявляется. Плохого вы мне, конечно, не желаете».

Эти и некоторые другие самонаблюдения убедили меня в том, что моя растущая решительность и уверенность позволяют вопреки всему сохранить себя в браке, более того – брак поможет укрепить мою решительность. Правда, этим убеждением я проникся, находясь уже в известной мере на краю окна.

Я запрусь от всех и до бесчувствия предамся одиночеству. Со всеми рассорюсь, ни с кем не буду разговаривать.

Мужчина с темными строгими глазами, несущий на плече груду старых пальто.

Леопольд С., крупный плотный человек, с неуклюжими медленными движениями, в свободно свисающих мятых, в чернобелую клетку, одеждах, спешит из двери справа в большую комнату, хлопает в ладони и зовет: «Фелица! Фелица! – Ни минуты не надеясь на успех своего призыва, спешит к средней двери, которую открывает, снова зовя: – Фелица!»

Фелица С., сорокалетняя женщина в кухонном фартуке, входит слева, останавливается в дверях: «Я уже здесь, Лео. Каким ты нервным стал в последнее время! Чего тебе?»

Леопольд рывком поворачивается, останавливается, кусает губы: «Наконец‑то! Иди же сюда!» – Он направляется к дивану.

Фелица не двигается с места:

– Побыстрее! Чего ты хочешь? Мне же нужно в кухню.

Леопольд с дивана:

– Оставь кухню! Иди сюда! Я хочу тебе сказать что‑то важное. Дело стоит того. Иди же!

Ф е л и ц а медленно идет, подтягивает лямки фартука: – Что уж там такого важного? Если ты считаешь меня дурочкой, я рассержусь, и всерьез. – Останавливается перед ним.

Леопольд: – Садись же!

Фелица – А что, если я не хочу?

Леопольд: – Тогда я не могу тебе это сказать. Мне надо, чтобы ты была рядом.

Фелица: – Ну вот я и сижу.

21 августа. Сегодня получил книгу Кьеркегора «Книга судьи». Как я и думал, его судьба, несмотря на значительные различия, сходна с моей, во всяком случае, он на той же стороне мира. Он, как друг, помогает мне самоутвердиться.

Я набросал следующее письмо к ее отцу, которое завтра отправлю, если буду в силах.

«Вы медлите с ответом на мою просьбу, это вполне понятно, любой отец поступил бы так по отношению к любому жениху, и я пишу совсем не из-за этого, самое большее, на что я надеюсь, – что Вы спокойно отнесетесь к моему письму. Пишу же я из боязни, что Ваши колебания или размышления имеют более общие причины, нежели то единственное место – а только оно и должно было их вызвать – из моего первого письма, которое могло меня выдать. Я имею в виду место, где речь идет о том, что мне невыносима моя служба.

Вы, возможно, не обратите внимания на это слово, но Вам не следует так делать. Скорее Вам надо очень подробно расспросить меня об этом, и тогда я должен буду четко и коротко ответить следующее: моя служба невыносима для меня, потому что она противоречит моему единственному призванию и моей единственной профессии – литературе. Я весь – литература и ничем иным не могу и не хочу быть, моя служба никогда не сможет увлечь меня, но зато она может полностью погубить меня. Я уже недалек от этого. Меня непрерывно одолевают тягчайшие нервные состояния, и нынешний год сплошных забот и мнений о будущем моем и Вашей дочери полностью доказал мою неспособность к сопротивлению. Вы вправе спросить, почему я не отказываюсь от своей службы и не пытаюсь – состояния у меня нет – жить литературным заработком. На это я могу лишь дать жалкий ответ, что у меня нет сил для этого и, насколько я способен судить о своем положении, я погибну из-за службы, причем погибну очень скоро.

А теперь сравните меня с Вашей дочерью, этой здоровой, жизнерадостной, естественной, сильной девушкой. Как бы часто я ни повторял ей в пятистах письмах и как бы часто она ни успокаивала меня своим, правда, не очень убедительно обоснованным «нет», дело обстоит ведь именно так: она, насколько я могу судить, будет со мной несчастна. Не только из-за внешних обстоятельств – по характеру своему я гораздо больше человек замкнутый, молчаливый, нелюдимый, мрачный, но для себя я не считаю это несчастьем, ибо это лишь отражение моей цели. Из образа жизни, который я веду дома, можно сделать некоторые выводы. Так, я живу в своей семье, среди прекрасных и любящих людей, более чужой, чем чужак. Со своей матерью я за последние годы в среднем не говорю за день и двадцати слов, а к отцу вряд ли когда‑нибудь обратился с другими словами, кроме приветствия. Со своими замужними сестрами и с зятьями я вообще не разговариваю, хотя я и не в ссоре с ними. Причина только та, что мне просто совершенно не о чем с ними говорить. Все, что не относится к литературе, наводит на меня скуку и вызывает ненависть, потому что мешает мне или задерживает меня, хотя, возможно, это только кажется. Я лишен всякой склонности к семейной жизни, в лучшем случае могу быть разве что наблюдателем. У меня совсем нет родственных чувств, в визитах мне чудится прямо‑таки направленный против меня злой умысел.

Брак не мог бы изменить меня, как не может меня изменить моя служба».

30 августа. Где найти спасение? Сколько неправд всплывает, которых я уже и не помню. Если подлинное соединение будет ими проникнуто так же, как нынешнее прощание, тогда я, конечно же, поступил правильно. Вне человеческих отношений во мне самом нет очевидной лжи. Ограниченный круг чист.

14 октября. Улочка начиналась забором церковного двора на одной стороне и невысоким домом с балконом – на другой. В доме жили служащий-пенсионер Фридрих Мунх и его сестра Элизабет.

Группа лошадей выломилась из ограды.

Двое друзей совершали утреннюю верховую прогулку.

«Черти, спасите меня от помешательства», – вскричал старый коммерсант, который вечером лег, усталый, на диван и теперь ночью, собрав все силы, с трудом поднялся. В дверь глухо постучали. «Входите, входите, кто бы там ни был!» – звал он.

15 октября. Возможно, я снова собрался с силами, возможно, я тайком снова пробежал небольшое расстояние и, отчаявшись в своем одиночестве, снова остановился. Но эти головные боли, эта бессонница! А речь идет о борьбе, более того, у меня нет выбора.

Пребывание в Риве имело для меня большое значение. Впервые я понял христианскую девушку и почти полностью жил в кругу ее влияния. Записать для памяти что‑нибудь значительное я неспособен. Ради самосохранения моя слабость предпочитает, чтобы тупая голова была уж лучше ясной и пустой, чем исполненной смятения. И это состояние мне чуть ли не милее, чем тупой и неведомый напор, – ведь для освобождения от него, к тому же сомнительного, потребовался бы молот, который сперва разбил бы меня самого.

Неудачная попытка написать Эрнсту Вайсу. А вчера в постели письмо кипело у меня в голове.

Закутавшись в пальто, забиться в угол трамвая.

По пути из Ривы профессор Грюнвальд. Его напоминающий о смерти немецко-богемский нос, припухшие, покрасневшие, прыщавые шеки на склонном к бескровной худобе лице, белокурая окладистая борода. Одержим страстью к обжорству и пьянству. Как он глотает горячий суп, вгрызается и одновременно облизывает неочищенный кусок салями, с какой серьезностью глотками попивает потеплевшее пиво, как вокруг носа выступают капельки пота. Мерзость, которую в полную меру не вкусить, с какой бы жадностью ни всматриваться и ни принюхиваться.

Дом уже был заперт. В двух окнах на втором этаже и еще в одном на четвертом горел свет. Перед домом остановилась машина. К освещенному окну на четвертом этаже подошел молодой человек, открыл его и посмотрел вниз на улицу. В лунном свете

Был уже поздний вечер. Студент утратил всякое желание продолжать работать. Да это и не нужно было, в последние недели он действительно добился больших успехов, можно немного отдохнуть и сократить работу в ночное время. Он закрыл свои книги и тетради, аккуратно сложил все на столике и собирался уже раздеться, чтобы лечь спать. Но случайно он посмотрел на окно, и при виде ясной полной луны ему захотелось этой прекрасной осенней ночью немного погулять и, может быть, даже подкрепиться где‑нибудь черным кофе. Он погасил лампу, взял шляпу и открыл дверь в кухню. Вообще‑то ему было безразлично, что всегда приходилось идти через кухню, тем более что это неудобство компенсировалось значительно сниженной ценой, но порой, когда в кухне бывало особенно шумно или он хотел, как, например, сегодня, выйти поздно вечером, это все же было тягостно.

Безутешен. Сегодня после обеда в полусне: в конце концов страдание должно разорвать мою голову. И именно в висках. Представив себе эту картину, я увидел огнестрельную рану, края которой острыми выступами загнуты кверху, как в грубо вскрытой жестяной банке.

Не забывать о Кропоткине!

20 октября. Невыносимая грусть с утра. Вечером читал «Дело Якобсона» Якобсона. Эта способность жить, принимать решения, уверенно ставить ногу, куда надо. Он сидит в себе, как сидел бы искусный гребец в своей, да и в любой другой, лодке. Я хотел написать ему письмо. Но вместо этого пошел гулять, приглушив все владевшие мной чувства разговором с Хаасом, которого встретил, меня возбудили женщины, теперь я читаю дома «Превращение» и нахожу его плохим. Может быть, я действительно погибаю, утренняя грусть вернется, я не смогу ей долго противиться, она отнимает у меня всякую надежду. У меня нет даже желания вести дневник, возможно, потому, что уж слишком многого там нет, возможно, потому, что я все время должен описывать лишь половинчатые и, по-видимому, неизбежно половинчатые действия, возможно, потому, что само писание усиливает мою грусть.

Я охотно писал бы сказки (почему я так ненавижу это слово?), которые могли бы понравиться В. и которые она, держа за едой под столом, в перерывах читала бы и, заметив, что санаторный врач уже некоторое время стоит позади нее и наблюдает за ней, страшно покраснела бы. Ее частая, собственно говоря, постоянная взволнованность во время рассказа (как я замечаю, я боюсь прямо‑таки физического напряжения, вызываемого старанием что‑то вспомнить, боли, под которой медленно раскрывается или сперва слегка прогибается пол бездумного пространства). Все противится тому, чтобы быть записанным. Если б я знал, что так я следую ее повелению – ничего не говорить о ней (я строго, почти без труда исполнил его), я был бы доволен, но это не что иное, как неспособность. Каково, кстати, мое мнение по поводу того, что сегодня вечером большую часть пути я раздумывал, скольких радостей лишился из-за знакомства с В., радостей с русской девушкой, которая – это отнюдь не исключено – возможно, впустила бы меня ночью в свою комнату, находящуюся наискосок от моей. Мое вечернее общение с В. сводилось к тому, что я стучал ей условным стуком, окончательного значения которого мы так и не установили, в потолок моей комнаты, находящейся под ее комнатой, выслушивал ее ответ, высовывался из окна, махал ей рукой, однажды она благословила меня, однажды я поймал конец ее ленты, часами сидел на подоконнике и прислушивался к каждому ее шагу наверху, каждый случайный стук по ошибке принимал за условный знак, слушал, как она покашливает, как поет, ложась спать.

21 октября. Потерянный день. Посещение фабрики Рингхоффера, семинара Эренфельса, Вельча, ужин, прогулка, теперь 10 часов, я дома. Все время думаю о черном жуке, но писать не буду.

В небольшой гавани рыбацкой деревни готовили барку к отплытию. За работой надзирал молодой человек в шароварах. Два старых матроса подносили мешки и ящики к причальным мосткам, где их принимал высокий мужчина с широко расставленными ногами и передавал все в чьи‑то руки, протягивающиеся ему навстречу из темного нутра барки. На больших тесаных камнях, которыми обложен пирс, полулежали пятеро мужчин, пускавших во все стороны дым из своих трубок. Время от времени к ним подходил мужчина в шароварах, произносил какие‑то речи и хлопал их по коленям. При этом обычно доставали кувшин с вином, который хранился в тени за камнями, и из рук в руки передавался стакан с мутным красным вином.

22 октября. Слишком поздно. Сладость грусти и любви. Сидеть в лодке, осененный ее улыбкой. Это самое прекрасное. Постоянно стремиться лишь умереть и все‑таки еще держаться – вот что такое любовь.

Вчерашнее наблюдение. Подходящая для меня ситуация: присутствовать при разговоре двух человек, обсуждающих дело, которое их близко касается, в то время как я имею к нему лишь отдаленное отношение, да и то совершенно альтруистическое.

26 октября. Семья сидела за ужином. Через незанавешенные окна видна была тропическая ночь.

Был тихий теплый вечер. Лунный свет заливал деревенскую улицу.

Семья сидела за ужином. Через незанавешенные дыры окон видна была тропическая ночь.

«Так кто же я такой?» – набросился я на себя. Я поднялся с дивана, на котором лежал с поднятыми коленями, и сел. Дверь, ведущая прямо с лестничной площадки в мою комнату, отворилась, и вошел молодой человек с опущенной головой и испытующим взором. Он обогнул, насколько это было возможно в тесной комнате, диван и остановился в темном углу около окна. Я хотел посмотреть, что это за явление, направился туда и взял его за руку. Это был живой человек. Несколько ниже меня ростом, он с улыбкой поднял на меня глаза; уже сама беззаботность, с какой он кивнул и сказал: «Вы только испытайте меня», должна была успокоить меня. Тем не менее я схватил его за отвороты пиджака и потряс. Мне бросилась в глаза его красивая массивная золотая цепь от часов, и я рванул ее книзу с такой силой, что порвалась петля, к которой она была прикреплена. Он спокойно перенес это, лишь посмотрел на причиненный ущерб и безуспешно попытался застегнуть жилетную пуговицу порванной петлей. «Что ты сделал?» – сказал он наконец и показал на жилет. «Спокойно!» – с угрозой сказал я.

Я начал метаться по комнате, с шага перешел на рысь, с рыси на галоп и каждый раз, минуя посетителя, показывал ему кулак. Он же возился со своим жилетом, не обращая на меня никакого внимания. Я чувствовал себя очень свободно, мне дышалось необычайно легко, и лишь одежда мешала груди исполински вздыматься…

Молодой бухгалтер Вильгельм Менц вот уже многие месяцы собирался заговорить с девушкой, которую каждое утро встречал по дороге на службу то на одной, то на другой стороне очень длинной улицы. Он уже примирился с тем, что намерение его так и не осуществится – он был очень нерешительным по отношению к женщинам, да и утро – неподходящее время, чтобы заговаривать со спешащими девушками, но вот однажды вечером, незадолго до Рождества, он вдруг увидел эту девушку, идущую прямо перед ним. «Фройляйн», – сказал он. Она обернулась, узнала мужчину, которого она регулярно встречала по утрам, не останавливаясь, задержала на нем взгляд и снова отвернулась, поскольку Менц ничего больше не сказал. Они находились на ярко освещенной улице посреди большой толпы, и Менц мог, не привлекая внимания, подойти к ней совсем близко. Но в этот решающий момент Менцу ничего подходящего в голову не приходило, а просто отстать ему тоже не хотелось, он непременно хотел продолжить столь серьезно начатое дело, и потому он отважился дернуть край жакета девушки. Девушка стерпела это, будто ничего не случилось.

6 ноября. Откуда эта внезапная уверенность в себе? Если бы она осталась! Если бы я мог, как человек, хоть кое‑как держащийся на ногах, входить и выходить через все двери! Не знаю только, хочу ли я этого.

Маргарета Блох, Эренштайн.

* * *

Родителям мы ничего об этом не говорили, но каждый вечер после девяти часов я и два кузена собирались у кладбищенской ограды, где с небольшого холмика можно было хорошо обозреть местность.

Железная ограда кладбища слева открывала взору большое заросшее травой пространство.

Фридрих: С меня хватит.

Вильгельм:

17 ноября. Сон: На поднимающейся вверх дороге, примерно в середине подъема, причем главным образом в проезжей части, снизу глядя – слева лежала груда мусора или затвердевшей глины, которая, осыпаясь, справа все понижалась, слева же возвышалась, как палисады забора. Я шел справа, где дорога была почти свободна, и увидел, что слева мне навстречу, напрямик через препону, ехал на трехколесном велосипеде человек. Он был безглазый, во всяком случае, на месте глаз у него были сглаженные дыры. Велосипед был разболтан, и хотя ехал он неуверенно и шатко, но бесшумно, почти неестественно тихо и легко. В последний момент я подхватил ездока и, держа его, словно руль, направил велосипед в брешь, через которую я сам прошел. И тут он упал на меня, мне же, хотя я был огромный, при моей позе было неудобно держать его, к тому же велосипед, оставшись без седока, начал, хоть и медленно, катиться вниз, потянув и меня за собой. Мы ехали мимо телеги, на которой стояли, тесно сгрудившись, несколько человек, все в темной одежде, среди них молодой следопыт в светло-серой шляпе с поднятыми полями. Я еще издали узнал этого молодого человека и надеялся, что он мне поможет, но он отвернулся и спрятался среди людей. Велосипед покатился дальше, и вслед за ним, низко наклонившись и широко расставив ноги, пришлось катиться и мне, пока кто‑то не приблизился и не оказал помощь, не помню какую. Знаю только, что это был заслуживающий доверия человек, который прятался, словно за черной распластанной тканью, и со спрятанностью которого я должен считаться.

18 ноября. Я снова буду писать, но сколько сомнений породило у меня мое писание. В сущности, я бездарный, невежественный человек, который, не принуждали бы его ходить в школу – не по доброй воле, но и едва ли замечая принуждение, – способен был бы забиться в собачью конуру, вылезая из нее только тогда, когда ему приносят жратву, и забираясь обратно, проглотив ее.

По освещенному солнцем двору из противоположных направлений навстречу друг другу бегут две собаки.

Вымучил начало письма к фройляйн Блох.

19 ноября. Меня захватывает чтение дневника. Не в том ли причина, что у меня нет сейчас ни малейшей уверенности в настоящем? Все мне кажется конструкциями. Любое замечание, любой случайный взгляд все переворачивает во мне, даже забытое, совершенно незначительное. Я не уверен в себе больше, чем когда бы то ни было, лишь насилие жизни ощущаю я. И я совершенно пуст. Я подобен овце, потерянной ночью в горах, или овце, бегущей вслед за этой овцой. Быть таким потерянным и не иметь даже сил это оплакать.

Я нарочно хожу по улицам, где есть проститутки. Когда я прохожу мимо них, меня возбуждает эта далекая, но тем не менее существующая возможность пойти с одной из них. Это вульгарно? Но я не знаю ничего лучшего, и такой поступок кажется мне, в сущности, невинным и почти не заставляет меня каяться. Только хочу я толстых, пожилых, в поношенных, но благодаря разным накидкам кажущихся пышными платьях. Одна из них, по-видимому, уже знает меня. Я встретил ее сегодня после обеда, она была еще не в профессиональном наряде, непричесанная, без шляпы, в простой рабочей блузе, как кухарка, и несла большой сверток, вероятно, белье к прачке. Ни один человек, кроме меня, не нашел бы в ней ничего соблазнительного. Мы мельком посмотрели друг на друга. Теперь, вечером, когда стало прохладно, я увидел ее на противоположной стороне узкого, ответвляющегося от Цельтнергассе переулка, где она обычно поджидает клиентов; она была в облегающем желтовато-коричневом пальто. Я дважды оглянулся на нее, она ответила на мой взгляд, но я прямо‑таки сбежал от нее.

Неуверенность наверняка порождена мыслями о Ф.

20 ноября. Был в кино. Плакал. «Лолотте». Добрый пастор. Маленький велосипед. Примирение родителей. Бесконечная беседа. До этого – грустный фильм «Несчастье в доке», после – веселый «Наконец‑то один». Я совершенно пуст и бесчувствен, в проезжающем мимо трамвае больше живого смысла.

21 ноября. Сон: Французское министерство, четыре человека сидят за столом. Идет заседание. Я помню сидящего с правой стороны человека с плоским профилем, желтоватой кожей, с сильно выступающим (что особенно бросается в глаза из-за плоскости) совершенно прямым носом и маслянисто-черными, закрывающими рот усами.

Вот печальное наблюдение, в основе которого, несомненно, лежит конструкция, опирающаяся на пустоту: едва взяв с письменного стола чернильницу, чтобы отнести ее в другую комнату, я почувствовал в себе некую твердость, как бывает, например, когда в тумане вдруг на мгновение появляется, чтобы сразу исчезнуть, угол большого здания. Я перестал чувствовать себя потерянным, зависимым от людей, даже от Ф., во мне возникло смутное ожидание. Что, если я убегу от всего этого, как, например, человек вдруг убегает в поле.

Как смешны эти предсказания, это равнение на примеры, этот страх. Все это конструкции, которые даже в воображении, где они только и существуют, едва добравшись до живой поверхности, тут же одним толчком опрокидываются. Где взять волшебную руку, чтобы, попади она в мотор, тысячи ножей не разорвали ее на кусочки и не разбросали во все стороны.

Я охочусь за конструкциями. Я вхожу в комнату и вижу в углу их белесое переплетение.

24 ноября. Позавчера вечером у Макса. Он становится все более чужим, по отношению ко мне он уже часто бывал таким, теперь же и я буду таким по отношению к нему. Вчера вечером просто лег в постель.

Под утро сон: Сижу в саду санатория за длинным столом, даже во главе его, так что во сне вижу, собственно, свою спину. День пасмурный, должно быть, я отправился за город и недавно прибыл в автомобиле, который лихо подкатил к самому подъезду. Как раз должны были внести еду, и тут я вижу одну из служанок, молодую хрупкую девушку в платье тонов осенних листьев, спускающуюся легкой или колеблющейся походкой из галереи в сад. Я еще не знаю, чего она хочет, но указываю вопросительно на себя, не меня ли она ищет. И она действительно приносит мне письмо. Я думаю, что это не может быть то письмо, которого я жду, оно очень тоненькое и написано незнакомым тонким неуверенным почерком. Но я его открываю, и там обнаруживается большое количество тонких густо исписанных незнакомым почерком листков. Я начинаю читать, перелистываю бумажки и понимаю, что это должно быть очень важное письмо, очевидно, от младшей сестры Фелицы. Я с жадностью читаю, и мой сосед справа, не знаю, мужчина это или женщина, возможно, ребенок, заглядывает через мое плечо в письмо. Я кричу: «Нельзя!» Компания сидящих за столом нервных людей начинает дрожать. Я, кажется, вызвал переполох. Пытаюсь торопливо извиниться, чтобы сразу вернуться к чтению. И снова склоняюсь над письмом, но незамедлительно просыпаюсь, будто разбуженный собственным криком. При ясном сознании насильно заставляю себя снова заснуть, ситуация в самом деле возобновляется, я быстро прочитываю две-три расплывчатые строчки письма, из которых ничего не запомнил, сплю дальше и теряю сновидение.

Старый коммерсант, человек огромного роста, поднимался на подкашивающихся ногах по лестнице в свою квартиру, не просто держась за перила, а сжимая их в руках. Перед дверью, зарешеченной стеклянной дверью, он хотел, как всегда, достать из кармана брюк связку ключей, но тут заметил в темном углу молодого человека, склонившегося в поклоне.

– Кто вы? Что вы хотите? – спросил коммерсант, все еще тяжело дыша после подъема.

– Вы коммерсант Месснер? – спросил молодой человек.

– Да, – ответил коммерсант.

– У меня есть для вас сообщение. Не важно, кто я, так как сам в деле не участвую, а только должен передать вам сообщение. Тем не менее я представлюсь, меня зовут Кетте, я студент.

– Так, – сказал Месснер и немного подумал. – Ну и где же сообщение?

– Об этом поговорим лучше в комнате, – сказал студент, – с этим делом на лестнице не разделаться.

– Я не жду никакого сообщения, – сказал Месснер и посмотрел сбоку на пол.

– Вполне возможно, – сказал студент.

– Впрочем, – сказал Месснер, – сейчас двенадцатый час ночи, никто нас здесь не услышит.

– Нет, – ответил студент, – здесь я не могу этого сказать.

– А я, – сказал Месснер, – не принимаю ночью гостей. – И он с такой силой сунул ключ в замок, что вся связка зазвенела.

– Но я ведь жду здесь с восьми часов, целых три часа, – сказал студент.

– Это лишь доказывает, что сообщение важно для вас. Я же не хочу никаких сообщений. Всякое сообщение, от которого я уберегся, – чистый выигрыш. Я не любопытен. Уходите же, уходите. – Он взял студента за его легкое пальто и отодвинул в сторону. Затем он приоткрыл дверь комнаты, из которой на холодную площадку пахнуло жаром. – Кстати, это деловое сообщение? – спросил он, уже стоя в открытых дверях.

– Здесь я и этого не могу сказать, – сказал студент.

– В таком случае желаю вам спокойной ночи, – сказал Месснер, вошел в комнату, запер дверь на ключ, зажег электрический ночник, из настенного шкафчика достал бутылку ликера, налил стаканчик, выпил, причмокивая, и начал раздеваться. Только он собрался, опираясь на высокую подушку, почитать газету, как ему показалось, что кто‑то тихо стучится в дверь. Он положил газету на одеяло, скрестил руки и стал прислушиваться. Да, в самом деле стучали, причем очень тихо, в самом низу двери. «Что за надоедливая обезьяна», – посмеялся Месснер. Когда стук прекратился, он снова взялся за газету. Но вот постучали сильнее, прямо‑таки заколотили в дверь. Как дети в игре распределяют свои удары по всей двери, так и здесь стучали – то глухо по дереву внизу, то звонко по стеклу наверху. «Придется встать, – подумал, покачав головой, Месснер. – Привратнику позвонить я не могу, аппарат ведь стоит в передней, и пришлось бы будить хозяйку, чтобы войти туда. Ничего другого не остается, кроме как собственноручно спустить парня с лестницы». Он натянул свою фетровую шапочку, откинул одеяло, уперся руками в край кровати, медленно спустил на пол ноги и сунул их в высокие домашние туфли на вате. «Ну вот, – подумал он, кусая верхнюю губу и глядя на дверь, – опять тихо. Но надо наконец обрести покой», – сказал он себе, достал из подставки палку с черепаховым набалдашником, перехватил ее посредине и пошел к двери.

– Есть тут кто‑нибудь? – спросил он из-за запертой двери.

– Да, – ответили, – пожалуйста, откройте.

– Открываю, – сказал Месснер и встал с палкой в дверях.

– Не бейте меня, – сказал,

27 ноября, предостерегая, студент и отступил на шаг назад.

– Тогда уходите! – сказал Месснер, выставив указательный палец в направлении лестницы.

– Но я не имею права, – сказал студент и так неожиданно кинулся к Месснеру

Я должен прекратить, прежде чем от меня не станут прямо‑таки отделываться. Хотя и не предчувствую опасности потеряться, я тем не менее чувствую себя беспомощным и чужим. Но твердость, которую придает мне хоть что‑то написанное, бесспорна и чудесна. Каким взглядом я вчера вечером во время прогулки все окинул!

Ребенок привратницы, открывающей ворота. Закутан в старый платок, бледное, застывшее мясистое личико. Ночью привратница носит его с собой к воротам.

Сидящий внизу на ступеньке пудель привратницы прислушивается к моему начинающемуся с четвертого этажа топоту, смотрит на меня, когда я дохожу до него, глядит вслед, когда бегу дальше. Приятное чувство доверия – он не боится меня и включает в привычный шум дома.

Картина: крещение юнги при пересечении экватора. Кругом слоняются матросы. На излазанном по всем углам и высотам судне повсюду можно найти место для сидения. Рослые матросы, висящие на судовых трапах, упираясь мощными круглыми плечами и ногами в корабельную плоть, смотрят на разыгрывающийся внизу спектакль.

– Кто‑то звонит, – сказала Эльза и подняла палец.

* * *

Маленькая комната. Эльза и Гертруд сидят с рукодельем у окна. Ранние сумерки.

Э.: Кто‑то звонит.

Обе прислушиваются.

Г.: В самом деле звонили? Я ничего не слышала. Я слышу все хуже.

Э.: Звонили совсем тихо. (Идет в переднюю открывать. Обменивается там с кем‑то несколькими словами. Затем голос Э.) Пожалуйста, сюда. Смотрите, не споткнитесь. Ступайте вперед, в комнате только моя сестра.

Сестры Гельзенбауэр, Эльза и Гертруд, сдают три комнаты, одна сдана учительнице музыки, другая скототорговцу

Скототорговец Морзин на днях рассказал нам следующую историю. Рассказывая, он волновался, хотя дело происходило несколько месяцев назад:

– Я очень часто бываю по делам в городе, в общей сложности это наверняка составит дней десять. Большей частью мне приходится там ночевать, но я стараюсь по возможности избегать гостиниц и снял комнату в частной квартире, простую

3 декабря. Письмо Вайсу

4 декабря. Со стороны глядя, это ужасно – умереть взрослым, но молодым, еще страшнее – покончить с собой. Уйти из жизни в полном смятении, которое имело бы смысл, если бы ему суждено было продлиться, утратив все надежды, кроме одной-единственной, что по великому счету твое появление на свет будет считаться как бы не состоявшимся. В таком положении я мог бы оказаться сейчас. Умереть сейчас – значило бы не что иное, как погрузить Ничто в Ничто, но чувства не могли бы с этим примириться, ибо можно ли, даже ощущая себя как Ничто, сознательно погрузить себя в Ничто, причем не просто в пустое Ничто, а в Ничто бурлящее, чье ничтожество состоит лишь в его непостижимости.

Кружок мужчин, господ и слуг. Четкие, сверкающие живыми красками лица. Господин садится, слуга подает ему на подносе кушанья. Между обоими разница не большая, чем, например, разница между человеком, в результате взаимодействия бесчисленных обстоятельств ставшим англичанином и живущим в Лондоне, и другим – лапландцем, одиноко плывущим в своей лодке по морю во время шторма. Конечно, слуга – тоже при определенных обстоятельствах – может стать господином, но этот вопрос, как ни отвечай на него, здесь не играет роли, ибо речь идет о данной оценке данных отношений.

Единство человечества, которое каждый человек, даже самый открытый и компанейский, то и дело, пусть хотя бы только интуитивно, ставит под сомнение, проявляет себя, или кажется, что оно проявляет себя тоже перед каждым человеком в полнейшей, постоянно обнаруживающейся общности всеобщего и одиночного развития. Даже в самых потаенных чувствах одиночки.

Страх перед глупостью. Глупость видится в каждом чувстве, стремящемся прямо к цели, заставляющем забыть обо всем остальном. Что же тогда не глупость? Не глупость – это стоять, как нищий у порога, в стороне от входа, постепенно опускаться и погибнуть. Но П. и О. все‑таки отвратительные глупцы. Необходимы глупости более великие, чем их носители. Но как отвратительны маленькие глупцы, которые тщатся совершить великие глупости. А разве не таким же выглядел Христос в глазах фарисеев?

Чудесное, полное противоречий представление, будто человек, который умер, например, в три часа ночи, сразу же, примерно на заре, вступает в высшую жизнь. Сколько же несовместимого лежит между явно человеческим и всем другим! С какой неизменностью одна тайна порождает тайну еще большую! В первый момент дух перехватывает! Собственно говоря, надо бояться выходить из дома.

5 декабря. Какую ярость вызывает во мне мать! Стоит мне только начать говорить с нею, как я уже раздражаюсь, почти кричу на нее.

Ведь Оттла страдает, а я не верю, что она страдает, что она может страдать, не верю вопреки своему пониманию, не верю, чтобы не быть вынужденным встать на ее сторону, чего я не смог бы, потому что и она меня раздражает.

* * *

Внешне я вижу в Фелице, по крайней мере иногда, только некоторые исчислимые мелкие детали. Потому‑то ее образ так ясен, чист, самобытен, четко очерчен и в то же время прозрачен.

8 декабря. Конструкции в романе Вайса. Необходима сила, чтобы их устранить, а сделать это необходимо. Выводы я почти отрицаю. Я хочу покоя, шаг за шагом, или бега, но не размеренных прыжков кузнечиков.

9 декабря. «Каторга» Вайса. Когда история начинает подходить к концу, впечатление слабеет. Мы с открытыми глазами наблюдали, как мир терпит поражение. Стало быть, мы можем спокойно повернуться и жить дальше.

Ненавижу дотошный самоанализ. Психологические толкования вроде: вчера я был таким‑то, и это потому, что… а сегодня я такой‑то, и это потому… Все это неправда – не потому и не потому и, следовательно, не таким‑то и таким‑то. Надо спокойно разбираться в себе, не торопиться с выводами, жить так, как подобает, а не гоняться, как собака за собственным хвостом.

Я заснул в кустарнике. Меня разбудил шум. В руке у меня была книга, которую я до того читал. Я отбросил ее и вскочил. Было раннее послеобеденное время; от возвышенности, где я находился, простиралась обширная низменность с деревьями и озерами и ровными высокими камышовыми зарослями между ними. Я сложил руки на бедрах, обшарил все глазами, прислушиваясь при этом к шуму.

10 декабря. Открытия сами себя навязали человеку.

Я еще никогда не видел у старшего инспектора такого смеющегося, моложавого, лукавого, расслабленного лица, и только сегодня вдруг заметил, случайно подняв глаза от директорского документа, который я ему зачитывал. Он тут же дернул плечами и сунул правую руку в брючный карман, мгновенно преобразившись.

Невозможно учесть и оценить все обстоятельства, которые в тот или иной момент влияют на настроение или даже определяют и само настроение, и оценку его, потому неправильно говорить, что вчера я чувствовал себя уверенным, сегодня я в отчаянии. Такого рода распознавания свидетельствуют лишь о том, что человек хочет поддаваться самовнушениям и вести жизнь, по возможности обособленную от самого себя, спрятавшись за предрассудками и химерами, отчасти искусственную, подобно тому, как кто‑нибудь в углу трактира, спрятавшись за стаканчиком шнапса, развлекает сам себя совершенно ложными, беспочвенными фантазиями и мечтами.

Около полуночи молодой человек в узком матово-сером клетчатом, слегка заснеженном пальто спустился по лестнице в небольшой вестибюль Комической оперы. У кассовой стойки, из-за которой дремавшая фройляйн испуганно вскочила и уставилась на него большими черными глазами, он заплатил за вход и некоторое время постоял, чтобы обозреть зал, расположенный тремя ступеньками ниже.

Почти каждый вечер я хожу на городской вокзал, сегодня, из-за дождя, я полчаса бродил по залу. У автомата парень беспрерывно ел сладости. Он то и дело опускал руку в карман, доставал мелочь, небрежно бросал ее в щель, попутно читая надписи, иногда конфеты выпадали на грязный пол, он поднимал их и прямиком отправлял в рот. – У окна спокойно жующий мужчина дружески разговаривал с женщиной, видимо, родственницей.

11 декабря. В Тойнбихалле читал вслух начало «Михаэля Кольхааса». Полнейшая неудача. Плохо выбрал, плохо читал, в конце концов бессмысленно барахтался в тексте. Образцовые слушатели. В первом ряду маленькие мальчики. Один из них пытался избавиться от скуки, в которой он не виноват, тем, что осторожно сбрасывал шапку на пол и затем так же осторожно поднимал ее – и так без конца. Поскольку он был слишком мал, чтобы проделывать это, сидя на своем месте, он то и дело должен был немного соскальзывать с кресла. Нелепо, и плохо, и непродуманно, и невнятно читал. А ведь после обеда я дрожал от желания читать, с трудом держал рот закрытым.

В самом деле, даже толчка не нужно – достаточно сдержать последние расходуемые на себя силы, и я прихожу в отчаяние, совершенно раздирающее меня. Когда я сегодня представлял себе, что во время чтения непременно буду спокоен, я спрашивал себя, что за спокойствие это будет, на чем оно будет основано, и мог лишь сказать, что это будет спокойствие ради самого спокойствия, непостижимая милость, ничто другое.

12 декабря. А утром я встал относительно свежим.

Вчера по пути домой: маленький, закутанный в серое мальчик бежит сбоку группы мальчишек, одной рукой хлопает себя по ляжке, другой ухватился за одного из них и – с какой‑то рассеянностью, чего мне не следует забывать – кричал: «Dnes to bylo docela hezký» [29].

Каким свежим я сегодня часов в шесть, несколько изменив порядок дня, вышел на улицу. Смехотворное наблюдение – когда же я это искореню.

Только что внимательно рассматривал себя в зеркале, и лицо мое – правда, при вечернем освещении, и источник света находился позади меня, так что освещен был, собственно говоря, лишь пушок по краям ушей, – даже при внимательном изучении показалось мне лучше, чем оно есть на самом деле. Ясное, четко, почти красиво очерченное лицо. Чернота волос, бровей и глазных впадин проступает, подобно жизни, из остальной застывшей массы. Взгляд совсем не опустошенный, ничего похожего, но он и не детский, скорее, неожиданно энергичный, – но, может быть, он был только наблюдающим, так как я ведь наблюдал себя и хотел внушить себе страх.

Вчера долго не мог заснуть. Фелица. Наконец у меня появился план, с этим я, неуверенный, и заснул. Попросить Вайса отнести ей на службу письмо, в этом письме написать только, что мне нужна весть от нее или о ней и потому посылаю к ней Вайса, чтобы он написал мне о ней. Вайс сидит возле ее стола, ждет, пока она прочитает письмо, затем он кланяется и, поскольку другого поручения не имеет и едва ли рассчитывает получить ответ, уходит.

Вечером дискуссия в союзе чиновников. Я председательствовал. Забавно, что может стать источником самоуважения. Моя вступительная фраза: «Открывая сегодняшнюю дискуссию, я должен выразить сожаление по поводу того, что она состоится». Меня не известили своевременно, и потому я не подготовился.

14 декабря. Доклад Беермана. Пустой, но время от времени его довольство собой заразительно. Девичьеподобное лицо с зобом. Почти при каждой фразе мускулы лица стягиваются, как при чихании. Стишок о рождественском базаре в его сегодняшней статье в «Тагблатте»:

Чтоб смеялись, а не плакали ваши малышки, Купите, господа, им вот эти игрушки.

Цитировал Шоу: «Я малоподвижный, робкий гражданин».

Написал на службе письмо Фелице.

Испугался, встретив утром по дороге на службу похожую на Ф. девушку из семинара, в первый момент не понял, кто это, лишь заметил, что она хоть и похожа на Ф., это не Ф., но какое‑то отношение тем не менее к Ф. имеет, а именно то, что, увидев ее на семинаре, я много думал об Ф.

Прочитал сейчас у Достоевского место, так напоминающее мою «несчастность».

Во время чтения я сунул левую руку сбоку в штаны и ухватился за свое тепловатое бедро.

15 декабря. Письма д-ру Вайсу и дяде Альфреду.

Телеграмма не пришла.

Читал «Мы, юноши 1870–71». С подавляемыми рыданиями перечитывал вдохновенные сцены о победах. Быть отцом и спокойно разговаривать со своим сыном. Но тогда нельзя иметь вместо сердца игрушечный молоток.

– Ты уже написал дяде? – задала мне мать давно и со злостью ожидаемый мной вопрос. Она уже давно боязливо наблюдает за мной, по различным причинам не отваживается, во‑первых, спросить меня, во‑вторых, спросить меня при отце и в конце концов все же обеспокоенно спрашивает, так как видит, что я собираюсь уходить. Когда я прохожу мимо позади ее кресла, она поднимает глаза от карт, поворачивает ко мне лицо с давно забытым, на мгновение вспыхнувшим нежным выражением и спрашивает, мельком со смущенной улыбкой взглянув на меня и уже заранее смирившись, независимо от ответа.

16 декабря. «Громовой вопль восторга серафимов».

Я сидел у Вельча в качалке, мы говорили о беспорядочности нашей жизни, он – все же с некоторой надеждой («Надо желать невозможного»), я – без всякой надежды, уставившись на свои пальцы, чувствуя себя представителем собственной внутренней пустоты, которая исключительна и вместе с тем даже и не чрезмерно велика.

Письмо к Бл.

17 декабря. Письмо к В. с заданием. «Переливаться через край, но оставаясь горшком на холодной плите».

Доклад Бергмана «Моисей и современность». Незамутненное впечатление. Как вознесся человек, он действительно закрепился где‑то на высоте. А мальчиком его легко было сдунуть, во всем, но все же, видимо, не во всем, я так считал только по своему неразумию. Но мне, во всяком случае, до всего этого нет дела. Между свободой и рабством пересекаются поистине страшные пути, для предстоящего нет проводника, пройденное мгновенно погружается во тьму. Таких путей – бесчисленное множество, а может быть, всего один – узнать это невозможно, обозреть их не дано. Я там. Уйти я не могу. Мне не на что жаловаться. Я не страдаю чрезмерно, ибо страдания мои не взаимосвязаны, они не накапливаются, по крайней мере я пока не чувствую этого – страдания мои значительно меньше тех страданий, которые, возможно, мне суждены.

Силуэт человека с полуподнятыми на различную высоту руками, повернувшегося к сплошному туману, чтобы войти в него.

Прекрасный крепкий отбор в иудаизме. Ощущаешь простор. Лучше видишь себя, лучше судишь о себе.

18 декабря. Я иду спать, я устал. Может быть, там это уже решено. Много снов об этом.

Фальшивое письмо от Бл.

19 декабря. Письмо от Ф. Прекрасное утро, теплота в крови.

20 декабря. Письма нет.

Воздействие умиротворенного лица, спокойной речи человека, особенно чужого, еще не разгаданного. Словно глас Божий из человеческих уст.

Зимним вечером по улицам сквозь туман шел старик. Было очень холодно. Улицы были пустынны. Ни один человек не прошел вблизи него, лишь то тут, то там он видел вдали в полутумане высокого полицейского или женщину в мехах или платках. Его ничто не тревожило, он хотел только навестить друга, у которого давно не был и который теперь позвал его через служанку.

Было уже далеко за полночь, когда в дверь коммерсанта Месснера тихо постучали. Его не надо было будить, он засыпал всегда лишь под утро, всю ночь бодрствовал, лежа на животе в кровати, вдавив лицо в подушку, с вытянутыми и сплетенными над головой руками. Стук он сразу же услышал. «Кто там?» – спросил он. В ответ раздалось непонятное бормотанье, еще более тихое, чем стук. «Открыто», – сказал он и включил электрический свет. В комнату вошла маленькая хилая бабенка в большой серой шали.

1914

2 января. Хорошо провел много времени с д-ром Вайсом.

4 января. Мы выкопали в песке котловину, в которой очень хорошо себя чувствовали. Ночью мы свертывались внутри в клубок, отец покрывал котловину сверху бревнами и набрасывал на нас кустарник, так что мы были защищены от бурь и зверья. «Отец», – звали мы со страхом, когда под настилом стало совсем темно, а он все не появлялся. Но вот мы сквозь щели увидели его ноги, он проскользнул вовнутрь, обхлопал каждого из нас, и мы, ощущая его руки на себе, успокоились и вскоре все вместе заснули. Кроме родителей, нас было пятеро мальчиков и трое девочек, в котловине было слишком тесно, но нам было бы страшно, не будь мы ночью так близко все вместе.

5 января. Днем. Отец Гёте умер в слабоумии. Во время его последнего заболевания Гёте работал над «Ифигенией».

«Доставь эту дрянь домой, она пьяна», – сказал Гёте какой‑то придворный чиновник о Кристиане.

Август, напивавшийся так же, как его мать, и бесстыдно шатавшийся с бабами.

Нелюбимая Оттилия, навязанная отцом ему в жены из светских соображений.

Вольф, дипломат и писатель.

Вальтер, музыкант, не смог сдать экзамены.

Месяцами жил в садовом домике; когда царица захотела его видеть, он заявил: «Скажите царице, что я не дикий зверь».

«Здоровье у меня скорее свинцовое, чем железное».

Ничтожная, бесплодная писательская деятельность Вольфа.

Стариковское общество в мансарде. Восьмидесятилетняя Оттилия, пятидесятилетний Вольф и старые знакомые.

Лишь на таких крайностях замечаешь, как каждый человек безвозвратно потерян в самом себе, и только размышление над другими людьми и над господствующими в них и повсюду законами может дать утешение. Как податлив внешне Вольф, как легко его провести, развеселить, ободрить, заставить систематически работать – и как он внутренне скован и неподвижен.

Почему чукчи не покидают свой ужасный край, в любом месте они жили бы лучше по сравнению с их нынешней жизнью и их нынешними желаниями. Но они не могут; все, что возможно, происходит; возможно лишь то, что происходит.

Некий городской виноторговец решил построить в маленьком соседнем городке Ф. винный погребок. Он арендовал небольшой подвал в доме на центральной площади, велел разрисовать стены восточными орнаментами и расставить старую, почти уже непригодную плюшевую мебель.

6 января. Дильтей: «Переживание и творчество». Любовь к человечеству – высочайшее уважение ко всему им созданному. Спокойное пребывание на наиболее подходящем для наблюдения месте. Юношеские сочинения Лютера, «могучие тени, переступающие из невидимого мира в мир видимый, привлеченные убийством и кровью». – Паскаль.

Письмо для Анценбахера через тещу. Л. целовалась с учителем.

8 января. Фантль читал «Золотую голову». «Он швырнул врага, как бочку».

Неуверенность, сухость, спокойствие – в этом все и пройдет.

8 января. Что у меня общего с евреями? У меня даже с самим собой мало общего, и я должен бы совсем тихо, довольный тем, что могу дышать, забиться в какой‑нибудь угол.

Изображение необъяснимых чувств. Анценбахер: «С тех пор как это случилось, мне причиняет боль вид женщин, но это не половое возбуждение и не грусть, просто мне больно. Так было и тогда, когда я был уверен в Лизле».

12 января. Вчера: любовные связи Оттилии, молодые англичане.

Обручение Толстого, ясное впечатление нежного, бурного, сдерживающего себя, полного предчувствий молодого человека. Красиво одет, в темном и темно-синем.

Девушка в кафе. Узкая юбка, белая, свободная, обшитая кожей шелковая блузка, открытая шея, едва держащаяся серая шляпка из того же материала. Ее полное, смеющееся лицо, дружелюбные глаза, немножко, правда, жеманные. Мое запылавшее лицо при мысли о Ф.

Дорога домой, ясная ночь, четкое осознание всей смуты во мне, которая так далека от полной, без помех расстилающейся во всю ширь ясности.

Николаи, «Литературные письма».

Разумеется, и для меня существуют возможности. Но под каким камнем лежат они?

Рванулся вперед, на лошади —

Бессмысленность молодости. Страх перед молодостью, страх перед бессмысленностью, перед бессмысленным расцветом бесчеловечной жизни.

Тельхайм: «В нем есть та свободная живость духа, которая постоянно обнаруживает в меняющихся жизненных обстоятельствах совершенно новые стороны и которой обладают лишь творения подлинных поэтов».

19 января. На службе страх вперемежку с самонадеянностью. Вообще же стал уверенней. Очень недоволен «Превращением». Конец читать невозможно. Несовершенно все, почти до самого основания. Рассказ получился бы гораздо лучше, не помешай мне тогда служебная поездка.

23 января. Старший контролер Бартль рассказывает о своем знакомом полковнике в отставке, который спит при совершенно открытом окне: «Ночью это очень приятно, но когда утром приходится отгребать снег от стоящей у окна оттоманки и потом начинать бриться, вот тогда это неприятно».

Мемуары графини Тюрхайм:

Мать: «Ее мягкому нраву особенно соответствовал Расин. Я часто слышала, как она молилась Богу, чтобы Он даровал ему вечный покой».

Известно, что на больших обедах, которые русский посол граф Разумовский давал в Вене в его честь, он (Суворов) ел, как обжора, все кушания, что стояли на столе, никого не дожидаясь. Насытившись, он тут же поднимался и покидал гостей.

Судя по гравюре, хрупкий, решительный, педантичный старик.

«Тебе это не было суждено», – плохое утешение матери. Скверно то, что в данный момент мне лучшего почти и не нужно. Это мое больное место, больным оно и остается, в остальном же меня буквально затягивает и дает немного стойкости и надежды ровная, почти без отвлечений, полуактивная жизнь последних дней (работа над докладом «О предприятии» в конторе, беспокойство Анценбахера о его невесте, сионизм Оттлы, удовольствие девушек от доклада Зальтен-Шильдкраута, чтение мемуаров Тюрхайм, письма к Лёви и Вайсу, корректура «Превращения»).

24 января. Наполеоново время: празднество за празднеством, все торопятся «вкусить радостей кратких мирных времен». С другой стороны, они мгновенно поддаются напору, они действительно не могут терять времени. Тогдашняя любовь выражалась в повышенной восторженности и большей самоотверженности. «Нынче минутная слабость не прощается».

Не в силах написать несколько строк фройляйн Бл., уже на два письма не ответил, сегодня пришло третье. Я ничего не могу воспринять правильно и при этом совершенно тверд, но пуст. На днях, когда я выходил в обычное время из лифта, мне пришло в голову, что моя жизнь с ее однообразными до мельчайших подробностей днями похожа на наказания, при которых ученик в зависимости от своей вины должен десять раз, сто раз или еще больше написать фразу, самим повторением превращенную в бессмыслицу, только у меня речь идет о наказании – «столько раз, сколько выдержишь».

Анценбахер не может успокоиться. Несмотря на испытываемое ко мне доверие и желание получить от меня совет, о сквернейших подробностях я узнаю в разговоре всегда лишь мимоходом, причем я должен по возможности скрыть свое внезапное удивление, не забывая, что мое равнодушное восприятие ужасного сообщения он может расценить как холодность или же, наоборот, как великое успокоение. Так оно и задумано. Историю с поцелуями я узнал следующими, иногда разделенными неделями, частями: учитель ее поцеловал – она находилась в его комнате – он целовал ее много раз – она регулярно бывала в его комнате, потому что работала над рукоделием для матери А., а у учителя была хорошая лампа – она безвольно позволила ему целовать себя – он еще раньше объяснился ей в любви – тем не менее она еще ходит с ним гулять – хотела ему сделать рождественский подарок, – однажды она написала, со мной случилось что‑то неприятное, но все обошлось.

А. расспрашивал ее следующим образом: Как это было? Я хочу все знать в точности. Он только целовал тебя? Как часто? Куда? Он не лежал на тебе? Он тебя ощупывал? Не хотел ли он раздеть тебя?

Ответы: Я сидела на диване с рукодельем, он с другой стороны стола. Потом он подошел, сел ко мне и поцеловал меня, я отодвинулась от него к валику дивана, он вжал мою голову в валик. Кроме поцелуев, ничего не случилось.

Во время расспросов она однажды сказала: «О чем ты только думаешь? Я девушка».

Мне сейчас пришло в голову, что мое письмо д-ру Вайсу написано так, что его полностью можно показать Ф. Что, если он сегодня это сделал и потому отложил свой ответ?

26 января. Не могу больше читать Тюрхайм, которая, впрочем, доставила мне в последние дни удовольствие. Опустил на вокзале письмо к фройляйн Бл. Как это поддерживает меня и давит во лбу. Родители играют в карты за тем же сто- лом.

* * *

В воскресенье родители и их взрослые дети, сын и дочь, сидели за обедом. Мать встала и опустила половник в пузатую супницу, чтобы разлить суп по тарелкам, и тут вдруг стол вздыбился, скатерть вздулась, лежавшие на столе руки соскользнули, суп вместе с катящимися клецками потек на отцовы колени.

Как я сейчас накричал на мать за то, что она одолжила Элли «Злую невинность», – а ведь только вчера я сам хотел предложить ей книгу. «Оставь мне мои книги! У меня ничего больше нет». И такие речи – с настоящей яростью.

Смерть отца Тюрхайм: «Сразу же пришедшие врачи нашли пульс очень слабым и определили, что больному осталось только несколько часов жизни. Боже мой, да это же они о моем отце говорят, – только несколько часов – и он умрет».

28 января. Доклад о чудесах Лурда. Свободомыслящий врач, энергичный, сильные челюсти, скалит зубы, с видимым удовольствием перекатывает слова. «Настала пора, чтобы немецкая основательность и честность объявили войну чужеземному шарлатанству». Дискуссия: «Я простой постофициал [30] и ничего больше». – «Отель de 1’univers». – При выходе безграничная грусть от мыслей о Ф. Постепенно успокоился, размышляя.

Послал Бл. письмо и «Каторгу» Вайса.

Недавно гадалка на картах сказала сестре Анценбахера, что ее старший брат обручился и невеста ему изменяет. Он гневно отверг тогда эти россказни. Я: «Почему только тогда? Они и сегодня так же фальшивы, как и тогда. Она ведь тебе не изменяла». Он: «Не правда ли, она этого не делала?»

2 февраля. Анценбахер. Блядское письмо подруги к невесте: «Если мы все будем переживать так, как тогда, когда нас держали в страхе Божьем исповедальные проповеди». «Почему ты так сдерживала себя в Праге, лучше дать себе волю в малом, чем в большом». Согласно своему убеждению, я истолковываю письмо в пользу невесты, с хорошими аргументами.

* * *

Вчера А. был в Шлюкенау. Сидит целый день с ней в комнате, держа пакет со всеми письмами (его единственный багаж) в руках, и не перестает ее расспрашивать. Ничего нового не узнает, за час до отъезда спрашивает: «Свет во время поцелуев был погашен?» и узнает делающую его безутешным новость, что В. во время поцелуя (второго) погасил свет. В. чертил на одной стороне стола, Л. сидела с другой стороны (в комнате В., в одиннадцать часов вечера) и читала вслух «Асмус Семпер». И тут В. встает, подходит к ящику, чтобы что‑то взять (Л. думает – циркуль, А. думает – презерватив), вдруг гасит свет и набрасывается на нее с поцелуями, она падает на диван, он хватает ее за руки, за плечи, приговаривая: «Поцелуй меня!»

По какому‑то случаю Л. говорит: «В. очень беспомощен».

В другой раз: «Я его не целовала», и еще: «Мне казалось, что я лежу в твоих объятиях».

А. – «Должен же я знать правду» (он носится с мыслью, чтобы ее обследовал врач), «что если я в свадебную ночь узнаю, что она лгала. Может быть, она только потому так спокойна, что он использовал презерватив».

Лурд: Атака на веру в чудеса – это атака и на церковь. С таким же основанием он мог бы повсюду выступать против церквей, шествий, исповеди, негигиенических процедур, поскольку нельзя доказать, что молитвы помогают. Карлсбад еще большее надувательство, чем Лурд, но у Лурда то преимущество, что едут туда с глубочайшей верой. А как обстоит дело с упорными мнениями относительно операций, серотерапии, прививок, лекарств?

И тем не менее: огромный госпиталь для странствующих тяжелобольных; грязные купальни; транспорт, ожидающий специальные поезда; медицинская комиссия; большие светящиеся кресты на горах; Папа получает три миллиона ежегодно. Мимо проходит священник с дароносицей, одна женщина вскрикивает с носилок: «Я здорова!» Ее костный туберкулез остается при ней без изменений.

Дверь приоткрывается. В щели появляется вытянутая рука с револьвером.

Тюрхайм, т. II 35, 28, 37: нет ничего слаще любви. Ничего занимательнее кокетства; 45,48: евреи.

10 февраля. Вернулся с прогулки, одиннадцать часов. Свежее, чем обычно. Почему?

1. Макс сказал, что я спокоен.

2. Феликс собирается жениться (был в ссоре с ним).

3. Я останусь один, если Ф. все‑таки не хочет меня.

4. Приглашение от госпожи Тайн и размышления о том, как мне ей представиться.

Случайно пошел противоположной, а не обычной дорогой, а именно: Кетгенштег, Градчин, Карлс- брюке. Обычно я прямо‑таки припадаю к этой дороге, сегодня же, придя с противоположной стороны, немного поднялся.

11 февраля. Бегло прочитал «Гёте» Дильтея, огромное впечатление, я полностью захвачен, почему нельзя зажечься и погибнуть в этом огне? Или последовать велению, даже если не слышишь его? Сидеть посреди своей пустой комнаты в кресле, уставившись в пол. Взывать «Вперед!» в горном ущелье и со всех горных тропинок слышать отклики одиноких людей и видеть, как они появляются там.

13 февраля. Вчера у госпожи Тайн. Спокойная и энергичная; безошибочно пробивающая себе дорогу, не отступающая, внедряющая себя взглядами, руками и ногами энергия. Искренность, открытый взгляд. Она мне помнилась своими уродливыми, чудовищными праздничными ренессансными, с букетами и перьями, шляпками из прежних времен; пока я не познакомился с нею, она была мне отвратительна. Торопясь к сути рассказа, прижимает к себе подрагивающую муфту. Ее дети Нора и Мириам.

Взглядом, саморастворением в рассказе, полнейшим участием, небольшой живой фигуркой, даже твердым глухим голосом, речами о красивых одеждах и шляпах, хотя на ней самой ничего подобного нет, она очень напоминает В.

Смотрю из окна на реку. Часто во время разговора, несмотря на то что она не выказывает усталости, я проявляю совершеннейшую несостоятельность, взгляд бессмысленный, не понимаю, что она говорит, отпускаю глупейшие замечания и вижу, как она настораживается.

Сны: В Берлине, по улицам к ее дому, спокойное, счастливое сознание, что я хоть и не возле ее дома, но легко могу туда дойти, наверняка дойду. Я вижу длинные улицы, на одном белом доме надпись, что‑то вроде «Роскошные залы Севера» (вчера читал в газете), во сне добавляю «Берлин-Запад». Обращаюсь с вопросом к общительному красноносому старому полицейскому, на сей раз облаченному в своего рода лакейскую форму. Получаю сверхобстоятельный ответ, мне даже показывают перила небольшого газона в отдалении, за которые безопасности ради мне надо держаться, когда буду проходить мимо. Затем советы касательно трамвая, подземки и т. д. Я не в силах больше слушать и испуганно спрашиваю, хорошо зная, что я недооцениваю расстояние: «Это примерно в получасе ходьбы?» Он же, старик, отвечает: «Я бы дошел за шесть минут». Вот радость! Меня все время сопровождает какой‑то человек, тень, приятель – я не знаю, кто это. У меня буквально нет времени обернуться, посмотреть в сторону.

В Берлине живу в каком‑то пансионате, в котором, по-видимому, живут одни молодые польские евреи; комнатки очень маленькие. Я проливаю бутылку с водой. Кто‑то беспрерывно стучит на маленькой пишущей машинке, он едва поворачивает голову, когда его о чем‑нибудь просят. Карту Берлина не достать. Все время вижу в чьей‑то руке книгу, похожую на план. Но все время оказывается, что там содержится нечто совсем другое, указатель берлинских школ, налоговая статистика или еще что‑то в таком роде. Я не хочу поверить, но мне со смехом убедительно доказывают это.

14 февраля. Если бы я покончил с собой, никто нисколько не был бы виноват, будь даже непосредственной причиной отношение ко мне Ф. Я уже однажды в полусне представил себе сцену, которая произошла бы, если бы я в предвидении конца с прощальным письмом в кармане пришел к ней на квартиру и, получив отказ как жених, положил письмо на стол, подошел к балкону, вырвался от всех, кинувшихся ко мне и пытающихся удержать меня, и, отнимая руки – одну за другой – от балконных перил, перемахнул через них. В письме было бы, однако, написано, что, хотя я и бросился вниз из-за Ф., ничего существенно не изменилось бы для меня, если б мое предложение и приняли. Я обречен, я не вижу другого исхода, Ф. случайно оказалась тем, на чем подтвердилось это предначертание, я не могу жить без нее и должен броситься вниз, но и с нею – и Ф. чувствует это – я не смог бы жить. Так почему не сделать этого нынешней ночью? Я заранее представляю себе болтливых гостей, которые придут сегодня вечером к родителям, они будут разглагольствовать о жизни и о том, какие условия необходимо создать для нее, – но я прикован к общепринятому, живу, целиком увязнув в жизни, я не сделаю этого, я совершенно холоден, мне грустно оттого, что ворот рубашки давит мне шею, я проклят, задыхаюсь в тумане.

15 февраля. Какими длинными мне кажутся эти прошедшие суббота и воскресенье. Вчера после обеда я постригся, потом написал письмо к Бл., побыл недолго у Макса, в его новой квартире, потом на родительском вечере рядом с Л. В., потом Баум (встретил в трамвае Кретцига), на обратном пути жалобы Макса на мою немоту, потом мысли о самоубийстве, потом с родительского вечера вернулась сестра, неспособная хоть что‑то рассказать о нем. До десяти лежал, в постели, без сна, страдание и страдание. Письма нет, ни здесь, ни в канцелярии, опустил на станции Франца-Иосифа письмо к Бл., после обеда Герке, прогулка по набережной Молдау, чтение вслух в его квартире, странное поведение матери, жующей бутерброды и раскладывающей пасьянс, два часа бродил в одиночестве, полон решимости в пятницу поехать в Берлин, встретил Коля, дома с зятьями и сестрами, потом у Вельча обсуждали его помолвку (Ионе Киш гасит свечи), потом попытки выманить у матери сочувствие и помощь посредством молчания, теперь сестра со своим рассказом о клубном вечере; бьют часы – без четверти двенадцать.

Чтобы утешить взволнованную мать Вельча, я сказал: «Из-за этого брака я тоже теряю Феликса. Женатый друг уже не друг». Феликс ничего не сказал, да и не мог, естественно, что‑нибудь сказать, но он даже и не хотел.

Тетрадь начинается с Фелицы, которая 2 мая 1913 смутила мою голову, этим началом я могу ее и завершить, только вместо «смутить» надо употребить более скверное слово.

16 февраля. Бесполезный день. Единственной радостью была порожденная прошлой ночью надежда на улучшенный сон.

Как обычно после окончания работы, я вечером шел домой, и вдруг, словно за мной следили, мне энергично замахали из всех трех окон генцмеровой квартиры, чтобы я к ним поднялся.

22 февраля. Несмотря на невыспавшуюся (вчера художница Диттрих, светловолосая, черноглазая), вверху слева почти болящую от беспокойства голову, я, может быть, все‑таки еще способен заложить спокойное начало чего‑то более целостного, в чем я мог бы все позабыть и осознавал бы только то хорошее, что есть во мне.

Директор за своим столом. Слуга приносит карточку. Опять Нитте, это репей, этот человек репей.

23 февраля. Еду. Письмо от Музиля. Оно меня радует и печалит, ведь у меня ничего нет.

8 марта. Если Ф. испытывает ко мне такое же отвращение, как я сам, тогда брак невозможен. Принц может жениться на спящей красавице и даже хуже, но спящая красавица не может быть принцем.

Молодой человек выезжает на красивом коне из ворот виллы.

Когда бабушка умирала, возле нее случайно была только медсестра. Она рассказывает, что перед самой смертью бабушка немного приподнялась на подушке, так что казалось, будто та когото ищет, после чего спокойно откинулась и умерла.

Я, несомненно, опутан сплошными затруднениями, но наверняка еще не полностью сросся с ними, временами я замечаю, что они ослабевают и их можно взорвать. Есть два средства: женитьба или Берлин, второе более верное, первое же – заманчивее.

Я нырнул и быстро сориентировался. Небольшая стайка уплотняющейся цепочкой проплывает мимо и теряется в зарослях. Звон от несущейся туда-сюда воды – фальшивый.

9 марта. Рензе прошел несколько шагов по полутемному коридору, открыл небольшую, скрытую обоями дверь столовой и, почти не глядя, сказал шумному сборищу:

– Потише, пожалуйста. У меня гость. Прошу посчитаться с этим.

Идя обратно в свою комнату и слыша, что шум не утих, он на мгновение остановился, хотел снова пойти туда, но передумал и вернулся в свою комнату.

У окна там стоял юноша лет восемнадцати и смотрел вниз во двор.

– Стало тише, – сказал он, когда вошел Рензе, и поднял к нему длинный нос и глубоко сидящие глаза.

– Вовсе нет, – сказал Рензе и глотнул из стоявшей на столе пивной бутылки, – здесь вообще не бывает тихо. Тебе придется привыкнуть, парень.

Я слишком устал, мне необходимо отдохнуть, поспать, иначе погибну – во всех отношениях. Сколько усилий, чтобы сохранить себя! Никакому памятнику не требуется столько сил, чтобы его подняли.

Вся аргументация в целом: я потерял себя в Ф.

Рензе, студент, сидел в своей комнате в постоялом дворе и занимался. Пришла служанка и доложила, что с Рензе хочет поговорить молодой человек. «Как его зовут?» – спросил Рензе. Служанка не знала.

Я здесь не забуду Ф. и потому не женюсь.

Это совершенно определенно?

Да, я могу сказать это, мне уже почти тридцать один год, знаю Ф. около двух лет и потому должен уже здраво отдавать себе во всем отчет. Кроме того, мой здешний образ жизни таков, что мне не забыть Ф., даже если бы она и не имела такого значения для меня. Однообразие, размеренность, удобность и несамостоятельность моего образа жизни цепко держат меня и заставляют оставаться на том месте, где я оказался.

Кроме того, мною владеет более сильная, чем обычно, склонность к удобной и несамостоятельной жизни, все вредное находит подкрепление во мне самом. Наконец, я ведь становлюсь старше, перемены даются все труднее. И во всем этом я вижу большое несчастье для себя, которое обещает быть долгим и безысходным; мне предстоит тащиться сквозь годы, получая свое жалованье и становясь все более грустным и одиноким, пока хватит сил выдержать.

Но ты ведь хотел для себя такой жизни?

Жизнь чиновника была бы для меня подходящей, будь я женат. Она давала бы мне хорошую опору со всех точек зрения – по отношению к обществу, к жене, к литературной работе, не требуя слишком больших жертв и, с другой стороны, не превращая меня в раба удобств и несамостоятельности, ибо как человеку женатому мне нечего было бы опасаться этого. Но холостяком я такой жизнью жить до конца не могу.

Но ты ведь мог бы жениться?

Тогда я не мог жениться, все во мне протестовало против этого, как ни любил я Ф. Удерживала главным образом писательская работа, ибо я думал, что брак повредит ей. Возможно, я был прав; но холостяцкая жизнь при теперешних моих условиях уничтожила ее. Я целый год не писал, я и сейчас не могу писать, у меня в голове одна только мысль, и она пожирает меня. Все это я тогда не мог проверить. Впрочем, при моей несамостоятельности, которую по меньшей мере питает такой образ жизни, я ко всему подхожу нерешительно и ни с чем не справляюсь с ходу. Так было и здесь.

Почему ты отказываешься от надежды все же добиться Ф.?

Я уже шел на всякие унижения. Однажды в Тиргартене я сказал: «Скажи «да», даже если ты считаешь свое чувство ко мне недостаточным для брака, моей любви к тебе хватит, чтобы восполнить недостающее, она достаточно сильна, чтобы принять все на себя». Ф. казалась обеспокоенной особенностями моей натуры, страх перед которыми я вселил в нее во время нашей долгой переписки. «Я достаточно люблю тебя, чтобы избавиться от всего, что могло бы тебя беспокоить. Я стану другим человеком». Теперь, когда все должно было стать ясным, я могу признаться, что даже во время наших самых сердечных отношений у меня возникали подозрения и подтвержденные мелочами опасения, что Ф. меня не очень любит, не со всей силой, с какой она способна любить. Это поняла и Ф., правда, не без моей помощи. Боюсь даже, что после наших двух последних встреч Ф. испытывает ко мне некоторое отвращение, хотя внешне мы очень приветливы друг с другом, говорим друг другу «ты», ходим рука об руку. Последнее воспоминание о ней – неприязненная гримаса, которую она сделала, когда я в прихожей ее дома не удовольствовался поцелуем через перчатку, а расстегнул ее и поцеловал руку. Теперь же, несмотря на обещание аккуратно поддерживать дальнейшую переписку, она не ответила на два моих письма, а только в телеграммах обещала прислать письма, но и это обещание не выполнила, она даже не ответила моей матери. Безнадежность всего этого, пожалуй, несомненна.

Впрочем, никогда нельзя так говорить. С точки зрения Ф., разве твое прежнее поведение не казалось тоже безнадежным?

Но это было нечто иное. Я всегда, даже при как будто последнем прощании летом, открыто признавался в своей любви к ней; я никогда не молчал с такой жестокостью; для моего поведения были причины, их можно было не признавать, но обсудить их следовало. Единственная же причина Ф. – совершенно недостаточная любовь. Тем не менее верно, что я мог бы ждать. Но ждать с удвоенной безнадежностью я не в силах: во‑первых, видя, что Ф. все больше удаляется от меня, а во‑вторых, становясь все более неспособным как‑то спасти себя. Это был бы самый большой риск, на который я мог бы отважиться, несмотря на то – или именно потому – что это больше всего отвечало бы всем самым дурным склонностям во мне. «Никогда нельзя знать, что случится» – не аргумент против невыносимости того или иного нынешнего состояния.

Что же ты хочешь предпринять?

Уехать из Праги. Против человеческих страданий, самых сильных из всех, которые я когда‑либо испытывал, пустить в ход самое сильное средство, которым я располагаю.

Оставить службу?

Служба, как сказано выше, частично и порождает невыносимость. Надежность, расчет на всю жизнь, достаточное жалованье, неполное напряжение сил – это ведь все вещи, которые мне, холостяку, ни к чему и которые превращаются в муки.

Что же ты хочешь предпринять?

Я мог бы сразу ответить на все вопросы такого рода, сказав: мне нечем рисковать, каждый день и каждый малейший успех – это подарок, все, что я сделаю, будет хорошо. Но я могу и точнее ответить: как австрийский юрист, кем я всерьез вовсе не являюсь, я не имею подходящих перспектив; лучшее, чего бы я мог достичь для себя в этом направлении, у меня уже есть, и все‑таки я не могу этим воспользоваться. На тот сам по себе совершенно невозможный случай, если бы я захотел извлечь какие‑нибудь блага из своей юридической подготовки, речь могла бы идти только о двух городах: о Праге, из которой я должен уехать, и Вене, которую я ненавижу и где я непременно был бы несчастен, ибо поехал бы туда уже с глубоким убеждением в неотвратимости несчастья. Стало быть, нужно ехать за пределы Австрии и, поскольку у меня нет таланта к языкам и я плохо справляюсь как с физической, так и с коммерческой работой, ехать – по крайней мере вначале – придется в Германию, в Берлин, где больше всего возможностей просуществовать.

Так я смогу наилучшим и непосредственным образом применить свои литературные способности также и в журналистике и найти более или менее достаточный для себя заработок. Буду ли я сверх того еще способен к творческой работе, об этом я сейчас не могу говорить хотя бы с малейшей уверенностью. Но одно я, кажется, знаю твердо: самостоятельное и свободное положение, которое я обрету в Берлине (будь оно в остальном даже и жалким), даст мне то единственное чувство счастья, на какое я еще способен сейчас.

Но ты избалован.

Нет, мне нужна комната и вегетарианский стол, почти ничего больше.

Не ради Ф. ли ты едешь туда?

Нет, я выбираю Берлин только по вышеуказанным причинам, но, конечно, я люблю его из-за Ф., из-за всего, что ее окружает там, – над этим я не властен. Возможно также, что в Берлине я сойдусь с Ф. Если же эта совместная жизнь поможет мне изгнать Ф. из своего сердца – тем лучше, тогда в этом еще одно преимущество Берлина.

Ты здоров?

Нет, сердце, сон, пищеварение.

Маленькая наемная комната. Предрассветные сумерки. Беспорядок. Студент лежит в кровати, лицом к стене. Стук в дверь. Тишина. Стук посильней. Студент испуганно вскакивает, смотрит на дверь:

– Входите.

Служанка, худенькая девушка: Доброе утро.

Студент: Что вам надо? Ночь ведь.

Служанка: Извините. Вас спрашивает какой‑то господин.

Студент: Меня? (пауза) Чепуха! Где он?

Служанка: Он ждет в кухне.

Студент: Как он выглядит?

Служанка (улыбается): Ну, он еще юноша, красивым его не назовешь, я думаю, он еврей.

Студент: И что ему ночью нужно от меня? Кстати, мне не нужно ваше мнение о моих гостях, слышите? А этот пускай войдет. И побыстрей

Студент (набивает маленькую трубку, лежащую на кресле около кровати, и закуривает).

Кляйпе (стоит в дверях и смотрит на студента, который, устремив глаза к потолку, спокойно попыхивает). (Невысокий, прямой, с большим длинным, чуть свернутым в сторону носом, темнолицый, с глубоко сидящими глазами и длинными руками.)

Студент: Сколько еще ждать? Подойдите сюда к кровати и скажите, что вам угодно. Кто вы? Что вам угодно? Быстро! Быстро!

Кляйпе (медленно идет к кровати и по пути старается что-то объяснить жестами. Говоря, он вытягивает шею и поднимает и опускает брови): Дело в том, что я тоже из Вульфенсхаузена.

Студент: Вот как? Это хорошо, это очень хорошо. Почему же вы там не остались?

Кляйпе: Подумайте сами! Это наш с вами родной город, прекрасно, но какое же это жалкое гнездо

Было воскресенье пополудни, они лежали, переплетясь, в кровати. Стояла зима, комната была нетопленой, они лежали под тяжелой периной.

15 марта. За гробом Достоевского студенты хотели нести его кандалы. Он умер в рабочем квартале, на четвертом этаже доходного дома.

Однажды зимой около пяти часов утра полуодетая служанка доложила студенту о приходе гостя. «Что такое? Как так?» – спросил студент, еще не совсем проснувшись, и тут вошел молодой человек со взятой у служанки горящей свечой, поднял ее, чтобы лучше видеть студента, другой рукой махнул почти до полу шляпой, такая длинная была у него рука.

Ничего, кроме ожидания, кроме вечной беспомощности.

17 марта. Сидел в комнате у родителей, два часа листал журналы, время от времени просто смотрел перед собой в ожидании, пока пробьет десять часов и я смогу лечь в постель.

27 марта. В целом провел время не очень‑то разнообразно.

Хасс торопился на корабль, побежал по пирсу, взобрался на палубу, сел в угол, прижал руки к лицу и с этой минуты больше ни о ком не думал. Зазвонил корабельный гонг, мимо пробегали люди, вдали, словно на другом конце корабля, кто‑то пел во все горло.

* * *

Собирались уже убрать сходни, как показалась небольшая черная карета, издали закричал кучер, с трудом удерживающий вздыбившуюся лошадь, из кареты выскочил молодой человек, поцеловал высунувшегося из кареты седобородого господина и с небольшим чемоданчиком в руках взбежал на корабль, который тотчас же отчалил.

Было около трех часов ночи, лето, и потому уже довольно светло. Вдруг в конюшне господина фон Грузенхофа поднялись его пятеро коней: Фамос, Грасаффе, Турнементо, Розина и Брабант. Ввиду душной ночи дверь конюшни была лишь прикрыта; оба конюха спали на соломе, лежа на спине, над открытым ртом у них беспрепятственно реяли мухи. Грасаффе встал над конюхами и следил за их лицами, готовый при малейшем признаке пробуждения лягнуть копытами. Тем временем четверо других коней двумя легкими прыжками один за другим покинули конюшню, Грасаффе последовал за ними.

30 марта. Сквозь стеклянную дверь Анна увидела, что в комнате постояльца темно, она вошла и включила электрический свет, чтобы расстелить постель. Но на диване полулежа сидел студент и улыбался ей. Она извинилась и хотела выйти. Однако студент попросил ее остаться и не обращать на него внимания. Она осталась и сделала свою работу, искоса бросая иногда на студента взгляды

5 апреля. Если б можно было поселиться в Берлине, стать самостоятельным, изо дня в день жить, пусть голодая, но давая выход всей своей силе, вместо того чтобы здесь экономить ее или еще лучше – обращать в ничто! Если бы Ф. захотела мне помочь!

7 апреля.

8 апреля. Вчера не мог написать ни слова. Сегодня не лучше. Кто даст мне избавление? И эта стесненность внутри меня, этот мрак, сквозь который ничего не видно. Я подобен живой решетке, решетке, которая еще стоит, но вот-вот упадет.

Сегодня в кафе с Верфелем. Как он издали выглядит за столом. Сгорбленный, полулежит даже в деревянном кресле, красивое в профиль лицо прижато к груди, из-за полноты (хотя он, собственно, и не толст) почти пыхтит, совершенно независим от окружения, невоспитан и безупречен. Очки свисают, облегчая рассмотрение нежных очертаний его лица.

6 мая. Кажется, родители нашли хорошую квартиру для Ф. и меня, все прекрасное послеобеденное время я бесцельно прослонялся. Уложат ли они меня еще и в гроб после счастливой благодаря их заботам жизни.

У некоего знатного господина по имени фон Гризенау был кучер Йозеф, которого не вынес бы никакой другой хозяин. Он жил в комнате на первом этаже рядом со швейцарской, поскольку из-за своей толщины и одышки не мог подниматься по лестнице. Единственным его занятием было править лошадьми, но и для этого его использовали только в особых случаях, например, в честь какого‑нибудь гостя, в остальное же время он целыми днями, целыми неделями лежал на диване вблизи окна и смотрел своими маленькими, утопающими в жире, необычайно быстро мигающими глазками из окна на деревья, которые

Кучер Йозеф лежал на своем диване, поднимаясь только для того, чтобы взять со столика кусок хлеба с маслом и селедкой, затем откидывался назад и, жуя, тупо смотрел по сторонам. Он с трудом втягивал в себя воздух через большие круглые ноздри, а иногда, чтобы получить достаточно воздуха, приходилось прерывать жевание и открывать рот, его большой живот безостановочно дрожал под множеством складок его легкой темно-синей одежды.

В открытое окно виднелась акация и пустая площадь. Это было низкое окно на первом этаже, Йозефу с его дивана было все видно, и снаружи все тоже могли видеть его. Это было неприятно, но он вынужден был жить так низко, потому что уже более полугода, с тех пор как сильно разжирел, он совсем не мог подниматься по лестнице. Когда он получил эту комнату рядом со швейцарской, то со слезами целовал и жал руки своего хозяина, господина фон Гризенау, но теперь он знал недостатки этой комнаты – постоянная открытость всем взорам, соседство неприятного привратника, шум подъезда и площади, отдаленность от остальных слуг и возникающие из-за этого отчуждение и заброшенность, – все эти недостатки он теперь хорошо знал и собирался просить хозяина разрешить переселиться в свою прежнюю комнату. Ведь кругом стоят без дела столько вновь нанятых, в особенности после помолвки господина, парней, они же могут его попросту вносить вверх и сносить вниз по лестнице – его, заслуженного и единственного в своем роде человека.

Праздновалась помолвка. Праздничный обед закончился, гости встали из-за стола, все окна были раскрыты, был чудесный теплый июньский вечер. Невеста стояла в кругу подруг и добрых знакомых, остальные разбились на небольшие группки, то тут, то там раздавался смех. Жених прислонился в одиночестве в дверях балкона и смотрел наружу.

Через некоторое время его заметила мать невесты, подошла к нему и сказала:

– Что ты стоишь тут один? Почему не идешь к Ольге? Вы поссорились?

– Нет, – ответил жених, – мы не ссорились.

– Тогда пойди к своей невесте! – сказала женщина. – Твое поведение уже бросается в глаза.

Чудовищность голой схематичности.

Вдова, сдающая внаем комнаты, хилая, одетая в черное, в прямой юбке женщина стояла посреди комнаты своей пустой квартиры. Было еще совсем тихо, колокольчик молчал. На улице тоже было тихо. Женщина намеренно выбрала такую тихую улицу, так как она хотела сдавать комнаты приличным господам, а лучшие жильцы те, кто требует тишины.

27 мая. Мать и сестры в Берлине. Вечером буду наедине с отцом. Мне кажется, он боится подняться наверх. Поиграть с ним в карты? (Эти «к» ужасны, они мне противны, и тем не менее я пишу их, они кажутся мне очень характерными.) Поведение отца, когда я касаюсь Ф.

Впервые белый конь появился на большой, но не очень оживленной улице города А. в осенний день пополудни. Он вышел из сеней дома, во дворе которого располагались обширные склады экспедиционного подряда, так что из сеней часто появлялись упряжки, зачастую выводили и отдельных лошадей, – вот почему белый конь особенно и не бросался в глаза. Но он был из стойла экспедиционного подряда. Его заметил рабочий, который у ворот затягивал веревку на тюке, он глянул во двор, не идет ли кучер. Никто не появился, но конь, едва вступив на тротуар, вздыбился, выбил искры из асфальта, в какой‑то момент чуть не упал, но сразу же подобрался и побежал, не быстро и не медленно, вверх по улице, совершенно пустынной в этот сумеречный час. Рабочий выругал халатных, по его мнению, кучеров, выкрикнул во двор несколько имен, кто‑то выглянул, но, не опознав коня, все они удивленно остановились в воротах. Потом опомнились, побежали вслед за конем и, так и не увидев его, скоро вернулись.

Тем временем конь без задержки достиг последних пригородных улиц. Он вписался в уличную жизнь лучше, чем обычно бывает, когда скачет одиночный конь. Его медленный шаг никого не пугал, никто не посторонился на проезжей части, никто не шарахнулся в сторону на тротуаре; если надо было пропустить пересекающую улицу повозку, он останавливался; в руках самого осторожного кучера он вел бы себя не более безукоризненно. И все же конь, конечно, обращал на себя внимание, то тут, то там кто‑нибудь останавливался и с улыбкой смотрел ему вслед, а когда кучер проезжавшей мимо телеги с пивной бочкой шутки ради взмахнул кнутом, он, правда, испугался, передние ноги на миг замерли в воздухе, но шага он не ускорил. Однако именно это происшествие и заметил полицейский, подошел к коню, попытавшемуся в последний момент изменить направление, взял его за поводья (несмотря на свое не очень крепкое сложение, он был взнуздан, как ломовая лошадь) и сказал, кстати, очень дружелюбно: «Стой! Куда бежишь?» Некоторое время он подержал его посреди дороги, думая, что вот-вот появится владелец убежавшего животного.

Смысл в этом есть, но все вяло, кровь едва течет, далеко от сердца. У меня в голове еще несколько неплохих сцен, но я все же не стану продолжать. Вчера белый конь впервые явился мне перед сном, мне даже показалось, что он сперва вышел из моей повернутой к стене головы, спрыгнул через меня с кровати и пропал. К сожалению, последнее не опровергнуто вышеприведенным началом.

Если я не ошибаюсь, я начинаю обретать ясность. Такое впечатление, словно где‑то в лесной просеке происходит духовная битва. Я вторгаюсь в лес, ничего не нахожу и из-за слабости скоро выбираюсь обратно; часто, покидая лес, я слышу – или мне кажется, будто слышу, – бряцание оружия в той битве. Может быть, сквозь лесной мрак меня ищут взоры бойцов, но я так мало знаю о них, и знания эти так обманчивы.

Сильный ливень. Встань под дождем, пусть ледяные струи пронизают тебя, скользни в воду, готовую унести тебя, но все же останься, жди, распрямившись, внезапно и нескончаемо вливающегося солнца.

Хозяйка бросила одежду и быстро прошла через комнаты. Высокая чопорная дама. Ее выступающий подбородок отпугивал жильцов. Они сбегали с лестницы и, когда она смотрела им вслед из окна, они на бегу закрывали лица. Однажды пришел невысокий жилец, плотный приземистый молодой человек, всегда держащий руки в карманах пиджака. Может быть, такая у него была привычка, но возможно также, что он хотел скрыть дрожание рук.

– Молодой человек, – сказала хозяйка, и ее челюсть выдвинулась вперед. – Вы хотите здесь жить?

– Да, – сказал молодой человек и дернул голову снизу вверх.

– Вам здесь будет хорошо, – сказала хозяйка и подвела его к креслу. При этом она заметила пятно на его штанах, опустилась на колени и стала ножом счищать пятно. – Вы грязнуля, – сказала она.

– Это старое пятно.

– Значит, вы старый грязнуля.

– Уберите руку, – вдруг сказал он и действительно ее оттолкнул. – Какие же ужасные у вас руки, – сказал он, взяв ее руку и повернув. – Сверху совсем черные, снизу беловатые, но все‑таки с чернотой, – он сунул свою руку в ее широкий рукав, – а до локтя так еще и волосатые.

– Вы меня щекочете, – сказала она.

– Потому что вы мне нравитесь. Не понимаю, как можно говорить, что вы уродливы. А ведь это говорят. Но теперь я вижу, что это вовсе неправда.

Он встал и начал ходить по комнате. Она все еще стояла на коленях и осматривала свою руку. Почему‑то это возбудило его, он подскочил и снова схватил ее руку.

– Что за баба, – сказал он и ударил по ее длинной худой щеке. – Мне как раз доставило бы удовольствие здесь жить. Но если это будет дешево стоить. И никаких других жильцов. И верны вы должны мне быть. Я намного моложе вас, а потому и вправе требовать верности. И вы должны хорошо готовить. Я привык к хорошей еде и никогда не отвыкну.

Продолжайте, свиньи, свой танец. Какое мне до этого дело?

Но это истиннее, чем все, что я написал в последний год. Может быть, все дело в том, чтобы набить руку. Когда‑нибудь я еще научусь писать.

Вот уже целую неделю каждый вечер приходит сосед по комнате, чтобы побороться со мной. До сих пор я его не знал и не разговаривал с ним. Мы обменивались только восклицаниями, которые «разговором» не назовешь. Борьба начинается с «Итак»; «Негодяй!» – стонет порой один из нас под крепкой рукой другого; «Вот» – сопровождает неожиданный удар; «Хватит!» – означает конец, но борьба еще некоторое время продолжается. Большей частью он уже от дверей снова вскакивает в комнату и отвешивает мне такой удар, что я падаю. Из своей комнаты он потом через стену кричит мне «Спокойной ночи». Чтобы окончательно прервать это знакомство, мне пришлось бы съехать, – запирание двери не помогает. Однажды я запер дверь, ибо хотел почитать, но сосед киркой разбил дверь и, поскольку он, раз взявшись за что‑то, уже с трудом мог остановиться, я сам чуть не пострадал от кирки.

Я умею приноравливаться. Приходит он всегда в определенное время, и потому я берусь за легкую работу, которую при надобности могу сразу же прервать. Например, навожу порядок в ящике, или что‑нибудь переписываю, или читаю скучную книгу. Но как только он появляется в дверях, я должен все бросить, сразу задвинуть ящик, положить ручку, отбросить книгу – он хочет только бороться, и больше ничего. Если я хорошо себя чувствую, то поддразниваю его, пытаясь сперва уклониться от него. Пролезаю под столом, кидаю ему под ноги стулья, издали подмигиваю, хотя проделывать с незнакомым человеком такие односторонние шутки, конечно же, пошло. Но чаще всего мы сразу же обхватываем друг друга для борьбы. По-видимому, он студент, целый день занимается и хочет вечером перед сном размяться. Ну во мне он имеет хорошего противника, наверное, если отвлечься от переменчивой удачи, из нас двоих я более сильный и ловкий. Он же – более выносливый.

28 мая. Послезавтра еду в Берлин. Несмотря на бессонницу, головную боль и заботы, я, кажется, в лучшем состоянии, чем когда‑либо прежде.

Однажды он привел девушку. Пока я здороваюсь и не обращаю на него внимания, он бросается на меня и рывком поднимает в воздух. «Я протестую», – закричал я и поднял руку. «Молчи», – шепнул он мне в ухо. Я понял, что он любой ценой, даже позорными приемами, хочет победить, чтобы показаться девушке во всем своем блеске.

– Он сказал мне: «Молчи», – кричу я, повернув голову к девушке.

– Ах ты подлец, – тихо простонал мужчина, потратив на меня всю свою силу. Но все‑таки потащил меня к дивану, бросил на него, встал коленями на мою спину, подождал, пока к нему вернется речь, и сказал: – Вот он и лежит.

«Пусть он еще раз попробует», – хотел я сказать, но после первого же слова он так вжал мое лицо в валик, что мне пришлось замолчать.

– Ну ладно, – сказала девушка, которая села за мой стол и прочитала лежавшее там начатое письмо, – разве мы не уйдем сейчас? Он как раз начал писать письмо.

– Он и не кончит его, когда мы уйдем. Иди-ка сюда. Потрогай, например, ляжку, он же дрожит, как больное животное.

– Я говорю, оставь его и пойдем.

Мужчина неохотно слез с меня. Я тем временем отдохнул и мог бы теперь избить его, но он напряг все мышцы, чтобы не дать мне подняться. Он дрожал, а думал, что дрожу я. Он даже сейчас еще дрожал. Однако я оставил его в покое, потому что тут была девушка.

– Вы, наверное, сами можете судить об этой борьбе, – сказал я девушке, прошел с поклоном мимо нее и сел к столу, чтобы продолжить письмо. – Так кто же дрожит? – спросил я, прежде чем начать писать, и подержал ручку в воздухе в доказательство того, что уж никак не я. Когда они были уже в дверях, я, не отрываясь от письма, бросил им короткое «адье», но потом брыкнул ногой, чтобы по крайней мере для себя отметить прощание, которое мы, пожалуй, оба заслужили.

29 мая. Завтра в Берлин. Испытываю я просто лишь нервный подъем или же состояние мое действительно надежное? Что будет? Верно ли, что, если однажды познаешь суть творчества, ничто уже не погибнет, ничто не пропадет, хотя, правда, лишь редко что‑либо взмывает ввысь. Не таким ли будет брезжущий брак с Ф.? Странное, хотя, по воспоминаниям, не совсем неведомое мне состояние.

Долго стоял с Пиком около ворот. Думал только о том, как бы поскорее освободиться, ибо наверху для меня была приготовлена клубника на ужин. Все, что я сейчас о нем напишу, – низость, ведь я ему не даю ничего этого заметить, или рад, что он этого не замечает. Но пока я с ним расхаживаю, я даже совиновен в его присутствии, и потому то, что я говорю о нем, относится и ко мне, даже если вычесть притворство, заложенное в таком замечании:

Я строю планы. Я пристально смотрю перед собой, чтобы не отвести взгляда от воображаемого глазка воображаемого калейдоскопа, в который гляжу. Я перемешиваю добрые и корыстные намерения, на добрых краска тускнеет, зато полностью проявляет себя на корыстных. Я приглашаю небо и землю участвовать в моих планах, но не забываю и маленьких людей, которых надо вытащить из боковых улиц и которые пока что могут быть более полезными для моих планов. Это только начало, все время только начало. Я еще стою здесь со своей бедой, но вот уже сзади подъезжает огромный воз моих планов, маленький помост подкатывается мне под ноги, обнаженные девушки, как на карнавальных повозках в прекрасных краях, ведут меня спиной вперед вверх по ступенькам, я парю в воздухе, потому что девушки парят, я поднимаю руку, приказывая молчать. Около меня возникают кусты роз, в кадильницах курится фимиам, опускаются лавровые венки, предо мною и надо мною рассыпают цветы; два трубача, словно высеченные из камня, трубят в фанфары; сбегается толпа простого народа, которую упорядочивают вожаки; пустые, сверкающие чистотой, прямоугольные свободные места становятся темными, подвижными, переполненными, я чувствую, что напряжение людей достигло предела, и по собственному побуждению и с внезапно появившейся ловкостью проделываю на своем возвышении трюк, которым я много лет тому назад восхищался у человека-змеи: я медленно выгибаюсь назад – как раз в этот момент небо пытается раскрыться, чтобы показать какое‑то явление, которое имеет отношение ко мне, но останавливается, – протаскиваю голову и верхнюю часть туловища между ног и постепенно снова воскресаю распрямившимся человеком. Был ли это наивысший подъем, доступный человеку? По-видимому, так, ибо я уже вижу, как из всех ворот глубоко и широко лежащей подо мною земли вылезают маленькие рогатые черти, они бегают повсюду, под их ногами все посередине ломается, их хвостики все сметают, вот уже пятьдесят хвостиков скользят по моему лицу, почва становится мягкой, я увязаю сначала одной ногой, затем другой, крики девушек преследуют меня до самой глубины, куда я отвесно погружаюсь через шахту, поперечник которой соответствует моему телу, но тем не менее бесконечно глубокую. Эта бесконечность не вдохновляет на особые деяния, все, что бы я ни делал, было бы мелко, я падаю без чувств, и это лучше всего.

Письмо Достоевского к брату о жизни на каторге.

6 июня. Вернулся из Берлина. Был закован в цепи, как преступник. Если бы на меня надели настоящие кандалы, посадили в угол, поставили передо мной жандармов и только в таком виде разрешили смотреть на происходящее, было бы не более ужасно. И вот такой была моя помолвка! Все пытались пробудить меня к жизни, но, поскольку это не удавалось, старались мириться со мной таким, какой я есть. Правда, кроме Ф. – вполне оправданно, ибо она больше всех страдала. Ведь то, что другим казалось просто внешней манерой, для нее таило угрозу.

Дома мы не могли вынести ни минуты. Мы знали, что нас будут искать. Но мы убегали даже вечером. Наш город был окружен холмами. Мы взбирались на эти холмы. И когда, сбегая вниз, мы неслись от одного к другому, все деревья дрожали.

Вечером в магазине, незадолго до его закрытия: засунув руки в карманы брюк, немного наклонившись, выглядывать из глубины свода через широко раскрытые ворота на площадь. Усталая возня служащих вокруг пультов. Некрепкое затягивание пакета, машинальное смахивание пыли с коробок, разборка использованной упаковочной бумаги.

Приходит знакомый и разговаривает со мной. Я буквально наваливаюсь на него всей своей тяжестью. Он утверждает: многие это говорят, но я говорю прямо противоположное. Он аргументирует свое мнение. Я колеблюсь. Руки у меня засунуты в брючные карманы, словно они туда впали, но при том так свободно, будто стоит лишь слегка похлопать по карманам – и они снова быстро вывалятся оттуда.

Я запер магазин, служащие, чужие люди, удалились, держа шляпу в руке. Июньский вечер, восемь часов, но было еще светло. Желания погулять у меня не было, у меня никогда не бывает желания погулять, но и домой идти не хотелось. Когда последний ученик завернул за угол, я сел на землю перед запертым магазином. Мимо проходил знакомый со своей молодой женой и увидел меня сидящим на земле.

– Смотри, кто тут сидит, – сказал он.

Они остановились, и мужчина слегка потряс меня, хотя я с самого начала спокойно смотрел на него.

– Господи, почему вы так сидите здесь? – спросила молодая женщина.

– Я закрою свое предприятие, – сказал я. – Дела обстоят не так уж плохо, я, худо-бедно, выполняю свои обязательства. Но я не могу больше вынести забот, не могу совладать со служащими, не могу разговаривать с клиентами. Я уже завтра с утра не открою магазина. Все хорошо продумано.

Я вижу, как мужчина, стараясь успокоить жену, обеими руками взял ее руку.

– Ну, хорошо, – сказал он, – вы хотите отказаться от своего дела, вы не первый, кто это делает. Мы тоже, – он взглянул на свою жену, – не будем медлить, как только наше состояние станет достаточным, чтобы нас обеспечить – да случится это поскорее, – и так же, как вы, закроем свое дело. Поверьте, оно доставляет нам не больше удовольствия, чем вам. Но почему вы сидите на земле?

– А куда мне идти? – спросил я. Конечно, я знал, почему они меня спрашивают. Они испытывали жалость, удивление, но и смущение, однако я был не в состоянии помочь еще и им.

– Не хочешь ли ты вступить в наше общество? – спросил недавно знакомый, встретив меня после полуночи, одиноко сидящего в почти опустевшем кафе.

– Нет, не хочу, – сказал я

Было уже после полуночи. Я сидел в своей комнате и писал письмо, которое много значило для меня, так как я надеялся с его помощью получить хорошее место за границей. Письмо адресовалось одному знакомому, с которым я после десятилетней разлуки случайно связался через одного общего друга и теперь пытался оживить в нем воспоминания о давно прошедших временах и вместе с тем объяснить, как все толкает меня покинуть родину и как я, лишенный других хороших связей, все свои надежды возлагаю на него.

Чиновник магистрата Брудер вернулся домой из канцелярии лишь около девяти часов вечера. Было уже совсем темно. Жена поджидала его у подъезда, держа на руках маленькую дочь. «Как дела?» – спросила она. «Очень плохо, – сказал Брудер, – пойдем домой, там я все тебе расскажу». Едва они вошли в дом, Брудер запер входную дверь. «Где служанка?» – спросил он. «В кухне», – сказала жена. «Это хорошо, пошли!» В большой низкой комнате зажгли светильник, все сели, и Брудер сказал: «Дело обстоит так. Наши отступают. Бой под Румдорфом, как я понял из достоверных сведений, поступивших в муниципалитет, закончился нашим поражением. Большая часть войск уже покинула город. Пока еще это скрывают, чтобы не вызвать в городе панику. Я считаю это не совсем разумным, лучше бы открыто сказали правду. Но долг обязывает меня молчать. Конечно, никто не может помешать мне сказать правду тебе. Впрочем, все догадываются о правде, это заметно по всему. Все запирают дома, прячут, что только можно спрятать».

Чиновник магистрата Брудер вернулся домой из канцелярии лишь около десяти часов вечера, но, несмотря на это, он сразу же постучал в дверь, отделяющую его комнату от квартиры торговца мебелью Румфорда, у которого снимал помещение. Хотя в ответ он услышал какое‑то неразборчивое слово, он вошел. Румфорд сидел за столом с газетой, в этот жаркий июльский вечер он мучился от своей полноты, пиджак и жилет были брошены на кушетку; его рубашка

Некоторые чиновники муниципалитета стояли у каменного парапета вдоль окна ратуши и смотрели вниз, на площадь. Последняя часть арьергарда ожидала там приказа к отходу. Это были молодые, рослые краснощекие парни, осаживавшие рвавшихся из туго натянутых поводьев лошадей. Два офицера гарцевали перед ними. Они явно ожидали вестей. Время от времени они высылали вперед верховых, посланный стремительно исчезал по круто поднимающейся от площади боковой улице. Пока ни один из них еще не вернулся.

К стоявшей у окна группе подошел чиновник Брудер, еще молодой бородатый мужчина. Поскольку он был старшим по чину и благодаря своим способностям пользовался особым уважением, все вежливо поклонились и пропустили его к парапету.

– Итак, конец, – сказал он, устремив взгляд на площадь. – Это совершенно ясно.

– Значит, вы думаете, господин советник, – сказал высокомерный молодой человек, не сдвинувшийся с места, когда подошел Брудер, и теперь стоявший так близко к Брудеру, что они не могли даже посмотреть друг другу в лицо, – что битва проиграна?

– Совершенно верно. В этом не может быть сомнения. Мы должны искупить всевозможные старые грехи. Теперь, правда, не время говорить об этом, теперь каждый должен позаботиться о себе. Мы стоим перед окончательной развязкой. Сегодня вечером гости уже могут быть здесь. Возможно, они не станут дожидаться и вечера, а будут здесь через полчаса.

11 июня. Искушение в деревне

Однажды вечером я пришел из канцелярии домой несколько позже, чем обычно, – один знакомый задержал меня внизу у ворот, – и открыл свою комнату, мыслями весь еще в разговоре, вертевшемся главным образом вокруг сословных вопросов, повесил пальто на крючок и хотел подойти к умывальнику, как вдруг услышал чужое прерывистое дыхание. Я поднял глаза и увидел на вдвинутой глубоко в угол печи, в полутьме что‑то живое. Сверкающие желтоватым светом глаза уставились на меня, под незнакомым лицом на карнизе печи по обе стороны лежали две большие круглые женские груди, все существо, казалось, состояло из груд мягкого белого мяса, толстый длинный желтоватый хвост свисал с печи, конец его все время скользил по щелям между кафельными плитками.

Первое, что я сделал, – большими шагами, с низко опущенной головой, повторяя тихо, как молитву: «Наваждение! Наваждение!» – направился к двери, ведущей в квартиру хозяйки. Лишь потом я заметил, что вошел, не постучав

Было около полуночи. Пятеро мужчин остановили меня, шестой из-за их спин протянул руку, чтобы схватить меня. «Пустите», – закричал я и так закружился волчком, что все отпрянули. Я чувствовал, что вступили в силу некие законы, знал, делая последнее усилие, что они одержат верх, видел, как все мужчины с поднятыми руками отскочили назад, понял, что в следующее мгновение они все вместе ринутся на меня, повернулся к входной двери – я находился вблизи нее, – отпер словно бы с величайшей охотой и с необычайной поспешностью поддавшийся замок и взбежал по темной лестнице наверх.

Наверху, на последнем этаже, в раскрытой двери стояла моя старая мать со свечой в руке.

– Осторожно, осторожно, – крикнул я еще с предпоследнего этажа, – они меня преследуют.

– Кто же? Кто же? – спросила мать. – Кто может тебя преследовать, мой мальчик?

– Шестеро мужчин, – сказал я, запыхавшись.

– Ты их знаешь? – спросила мать.

– Нет, неизвестные мужчины, – сказал я.

– Как они выглядят?

– Я плохо рассмотрел их. У одного черная окладистая борода, у другого большое кольцо на пальце, у третьего красный пояс, у четвертого порваны брюки на коленях, у пятого открыт только один глаз, а последний скалит зубы.

– Не думай больше об этом, – сказала мать, – иди в свою комнату, ложись спать, я постелила.

Мать, эта старая женщина, уже отрешенная от всего живого, с хитрой складкой вокруг бессознательно повторяющего восьмидесятилетние глупости рта.

– Теперь спать? – воскликнул я

Я вышел из дому, чтобы немного прогуляться. Погода прекрасная, но улица необычно пустынна, лишь вдали виден муниципальный работник со шлангом в руке, сильной струей поливающий улицу во всю длину. «Неслыханно», – говорю я и пробую напор струи. «Маленький муниципальный работник», – говорю я и снова смотрю на мужчину вдали. На углу следующего переулка фехтуют два человека, они сталкиваются, разлетаются, подстерегают друг друга и снова сближаются. «Эй, господа, да перестаньте же фехтовать», – говорю я

Студент Козель сидел за столом и занимался. Он так углубился в свою книгу, что не заметил сумерек, которые в этой плохо расположенной, выходящей во двор комнате наступают, несмотря на ясный майский день, уже в четыре часа пополудни. Выпятив губы, уткнув глаза в книгу, он читал. Порой он отрывался, заносил в тетрадку короткие выписки и потом с закрытыми глазами наизусть бормотал записанное. Напротив его окна, метрах в пяти, была кухня, в которой девушка гладила и время от времени посматривала на Козеля.

Вдруг Козель положил карандаш и прислушался к потолку. Наверху в комнате кто‑то ходил, очевидно, босиком, делая круг за кругом. При каждом шаге он громко шлепал, словно вступал в воду. Козель покачал головой. Если он каким‑нибудь образом не оградит себя, эти прогулки наверху, которые он вынужден терпеть с самого въезда нового жильца, примерно с неделю, положат конец не только его сегодняшним занятиям, но и вообще всей учебе. Никакая напряженно работающая голова этого не выдержит.

Существуют определенные связи, которые я отчетливо чувствую, но не в состоянии осознать. Достаточно было бы чуть поглубже нырнуть, но именно здесь плавучесть так сильна, что я мог бы думать, будто нахожусь на самом дне, если бы не чувствовал под собой течения. Во всяком случае, я тянусь вверх, где на меня падает тысячекратно преломленный блеск света. Я поднимаюсь и слоняюсь наверху, хотя ненавижу все верховное и от него

Дверь в переднюю была распахнута, и потому отчетливо было слышно, как слуга доложил:

– Господин директор, пришел новый актер.

– Я еще только хочу стать актером, – сказал о себе Карл, уточнив сообщение слуги.

– Где он? – спросил директор и вытянул шею.

Старый холостяк с измененной формой бороды.

Одетая в белое женщина посреди замка Кински. Четкие контуры высоких выпуклостей груди, несмотря на расстояние. Застывшая поза.

12 июня. Кубин. Желтоватое лицо, редкие волосы плохо уложены на черепе, время от времени в глазах вспыхивает блеск. Боится заражения, он внизу поцеловал ее и видит себя уже распавшимся, говорит о «любимой бабе», которой он принесет это несчастье. Радостно хватается за глупейшее успокоение и спустя некоторое время очень умно рассуждает. – Вольфскель, полуслепой, отслойка сетчатки, должен остерегаться падения или удара, иначе линза может выпасть, тогда конец. При чтении должен держать книгу у самых глаз и уголками глаз пытаться поймать буквы. Вместе с Мельхиором Лехтером был в Индии, заболел дизентерией, ел все, всякие фрукты, которые видел лежащими в пыли на улице. – Пахингер отпилил у трупа серебряный пояс целомудрия, отодвинул в сторону рабочих, которые его выкопали где‑то в Румынии, успокоил их замечанием, будто он увидел ценную безделицу, которую хочет взять с собой на память, распилил пояс и сорвал со скелета. Если он находит в деревенских церквах ценную Библию, или икону, или листок, что он хочет иметь, он вырывает из книг, срывает со стен, с алтаря что хочет, кладет в виде возмещения монету в два геллера и успокаивается. – Любит толстых баб. Каждую женщину, которую имеет, он фотографирует. Кипа фотографий, которые он показывает любому посетителю. В одном углу софы сидит он, в другом, на расстоянии, посетитель. Пахингер едва смотрит на него, тем не менее он знает, какую фотографию тот держит, и дает пояснения: это была старая вдова, это были две венгерские служанки и т. д. – О Кубине: «Да, мэтр Кубин, вы на подъеме, если так будет продолжаться, то через десять – двадцать лет вы займете такое же место, как Байрос».

Письмо Достоевского к одной художнице.

Жизнь общества движется по кругу. Только люди, пораженные одинаковым недугом, понимают друг друга. Объединенные характером страдания в один круг, они поддерживают друг друга. Они скользят по внутренним краям своего круга, уступают друг другу дорогу или в толпе осторожно подталкивают друг друга. Один утешает другого в надежде на то, что утешение это возымеет обратное действие на него самого, или страстно упивается этим обратным действием. Каждый обладает только опытом, который дает ему его страдание, тем не менее в рассказах товарищей по несчастью этот опыт выглядит неслыханно многообразным. «Так обстоит с тобой дело, – говорит один другому, – и, вместо того чтобы жаловаться, благодари Бога, что именно так оно обстоит, ибо, будь оно подругому, это навлекло бы на тебя такое‑то или такое‑то несчастье, такой‑то или такой‑то позор». Откуда это ему известно? Судя по его высказыванию, он ведь принадлежит к тому же кругу, что и его собеседник, у него такая же потребность в утешении. А люди одного круга знают всегда одно и то же. Положение утешающего ни на йоту не лучше положения утешаемого. Поэтому их беседы – лишь соединение самовнушений, обмен пожеланиями. То один глядит в землю, а другой на птицу в небе (в таких различиях протекает их общение). То их объединяет одна надежда, и оба, голова к голове, глядят в бесконечные дали небес. Но понимание своего положения обнаруживается лишь тогда, когда они оба опускают голову и один и тот же молот обрушивается на них.

14 июня. Я иду спокойным шагом, в то время как в голове у меня стучит и неприятнейшее ощущение вызывает слегка ударяющая меня по голове ветвь. Во мне, как и в других людях, есть спокойствие, уверенность, но заложены они как‑то навыворот.

19 июня. Волнения последних дней. Передающееся мне от д-ра Вайса спокойствие. Хлопоты по поводу моих дел. А сегодня утром, когда я в четыре часа проснулся после крепкого сна, они перекинулись на меня. Pistekovo divadlo. Лёвенштайн! Теперь грубый захватывающий роман Сойки! Страх. Убежденность в необходимости Ф.

24 июня. Элли рассказывает: «Золотко мое, я тоскую по твоему гибкому телу».

Какое бешенство вызывают у нас, у Оттлы и у меня, человеческие связи.

Могила родителей, в которую захоронен и сын («Поллак, академик от коммерции»).

25 июня. С раннего утра и до сих пор, до сумерек, расхаживал по комнате. Окно было открыто, стоял теплый день. Беспрерывно врывался шум узкой улицы. Я рассмотрел уже каждую безделушку в комнате. Обследовал глазами все стены. Изучил до последней завитушки рисунок и следы старости на ковре. Многажды измерил растопыренными пальцами стол посередине. Не раз поскалил зубы портрету покойного мужа моей хозяйки. Под вечер я подошел к окну и сел на низкий подоконник. И тут я случайно впервые спокойно посмотрел со стороны внутрь комнаты и на потолок. Наконец, наконец‑то эта многократно сотрясавшаяся мною комната начала, если я не ошибался, двигаться. Началось это с краев белого, покрытого мелкими гипсовыми украшениями потолка. Маленькие кусочки штукатурки отваливались и как бы случайно то тут, то там со стуком падали на пол. Я вытянул руку, и в нее тоже попадали обломки, которые я, не поворачиваясь, через голову бросал на улицу. В обнажившихся наверху участках еще не было какой‑либо взаимосвязи, однако ее уже можно было как‑то представить себе. Но когда к белому начал примешиваться голубовато-фиолетовый цвет, исходивший из по-прежнему белого, прямо‑таки сияюще белого центра потолка, в который была вкручена убогая лампа накаливания, я отступился от этой игры. Цвет, а может быть, это был свет, то и дело толчками прорывался к затемняющимся краям. Тут уж было не до падающей штукатурки, которая отскакивала, как под давлением очень точно направляемого инструмента. С боков к фиолетовой краске стал примешиваться желтый, желто-золотой цвет. Но потолок, собственно, не окрашивался, краски каким‑то образом сделали его прозрачным, казалось, над ним витают вещи, которые хотят пробиться, уже почти видно было, как снуют в очертаниях то вытянутая рука, то серебряный меч. Нет сомнения, это относилось ко мне; готовилось нечто, что должно меня освободить. Я вскочил на стол, вырвал лампу вместе с латунным стержнем и швырнул ее на пол, соскочил и оттолкнул стол с середины к стене. То, что хочет появиться, может спокойно опуститься на ковер и сообщить мне, что оно хочет сообщить. Едва я управился, как потолок действительно проломился. С большой высоты – я неправильно определил ее – в полутьме медленно, на больших, белых шелковисто-блестящих крыльях опустился ангел в голубовато-фиолетовых тканях, обвязанный золотыми шнурами, с горизонтально простертым в поднятой руке мечом. «Стало быть, ангел, – подумал я, – целый день он летает надо мной, а я в своем неверии не знал этого. Сейчас он заговорит со мною». Я опустил взор. Но когда я снова его поднял, ангел хоть и был еще здесь, висел довольно низко под потолком, который снова сомкнулся, но это был не живой ангел, а разрисованная деревянная фигура с носа корабля, какие висят на потолках в матросских пивных. И ничего больше. Эфес меча был устроен так, чтобы держать свечу и принимать стекающий воск. Лампу я сорвал, в темноте сидеть мне не хотелось, и я нашел свечу, встал на кресло, сунул свечу в эфес меча, зажег ее и до ночи сидел под слабым светом ангела.

30 июня. Геллерау. В Лейпциге с Пиком. Я ужасно вел себя. Был не в состоянии ни спрашивать, ни отвечать, ни двигаться, едва мог смотреть в глаза. Человек, агитирующий за флотский союз, толстая, жующая колбасу чета Томас, у которой мы живем, Прешер, который нас туда привел, госпожа Томас, Хегнер, Фантль с женой, Адлер, жена и дочь Аннелиза, госпожа д-р Крауз, фройляйн Поллак, сестра госпожи Фантль, Кац, Мендельсон (ребенок брата, альпинарий, шампиньоны, хвойная ванна), лесной трактир «Натура», Вольф, Хаас, в саду Адлера чтение «Нарцисса», осмотр дома Далькроз, вечер в лесном трактире, «Бугра» – ужас на ужасе.

Неудачи: не нашел «Натуру», избегался по Штрувештрассе; сел не на тот трамвай в Геллерау, в лесном трактире нет комнаты; забыл, что туда мне должна была позвонить Эрна, и потому вернулся; не застал Фантля; Далькроз в Женеве; на следующее утро с опозданием пришел в лесной трактир (Ф. тщетно звонила), решил ехать не в Берлин, а в Лейпциг; бессмысленная поездка; по ошибке сел в пассажирский поезд; Вольф уехал как раз в Берлин; Ласкер-Шюлер заблокировала Верфеля; бессмысленное посещение выставки; наконец в заключение совершенно бессмысленно напомнил Пику о старом долге.

1 июля. Слишком устал.

5 июля. Какие страдания я должен переносить и причинять!

23 июля. Судилище в отеле. Поездка на пролетке. Лицо Ф-ы. Она проводит рукой по волосам, зевает. Вдруг она набирается духу и произносит хорошо продуманную, долго вынашивавшуюся, полную враждебности речь. Обратный путь с фройляйн Бл. Комната в отеле, жара, рефлектируемая с противоположной стены. Жара исходит и от образующих свод боковых стен, куда включено окно комнаты. К тому же послеобеденное солнце. Поворотливый слуга, видимо, восточный еврей. Шум во дворе, как на машиностроительном заводе. Скверные запахи. Клоп. Трудное решение раздавить его. Горничная поражена: клопов нигде нет, только однажды постоялец нашел одного в коридоре.

У родителей. Слезинки матери. Я отвечаю урок. Отец оценивает все правильно. Он специально ради меня прибыл из Мальмё, ночным поездом, сидит в одной рубашке. Они признают мою правоту, ничего или почти ничего нельзя возразить. Безвинная жестокость. Мнимая вина фройляйн Бл.

Вечером один на стуле под липами. Боли в животе. Грустный контролер. Становится перед людьми, вертит в руках бумажки и отходит, только получив плату. Несмотря на кажущуюся неповоротливость, он выполняет свою должность очень исправно, при такой длительной работе нельзя летать туда-сюда, к тому же ему надо стараться запоминать людей. Когда видишь такого человека, в голове роятся одни и те же мысли: как он заполучил эту работу, сколько ему платят, где он будет завтра, что его ждет в старости, где живет, куда девает перед сном руки, смог ли бы и я выполнять такую работу, как бы себя при этом чувствовал? И все это – при непрекращающихся болях в животе. Ужасная, тяжело перенесенная ночь. Но почти никаких воспоминаний о ней.

В ресторане Бельведер, на мосту Штралау с Эрной. Она еще надеется на хороший исход или делает вид, что надеется. Пили вино. Слезы в ее глазах. Суда уходят в Грюнау, в Швертау. Много людей. Музыка. Эрна утешает меня, хотя я не грущу, то есть я просто грущу о самом себе и потому безутешен. Дарит мне «Готические комнаты». Много рассказывает (я ничего не знаю). В особенности как она воюет с одной старой язвительной седой коллегой. Она хотела бы уехать из Берлина, открыть свое дело. Она любит покой. Когда она жила в Себнице, то частенько спала все воскресенье напролет. Может быть и веселой.

Почему родители и тетка мне так махали вслед? Почему Ф. сидела в отеле и не двигалась с места, хотя все уже было ясно? Почему она мне телеграфировала: «Жду тебя но во вторник должна уехать по делам»? Каких действий от меня ожидают? Это было бы совершенно естественно. Ничего (меня прервал д-р Вайс, подошедший к окну)

27 июля. На следующий день к родителям уже не пошел. Только послал прощальное письмо с Радлером. Письмо неискреннее и кокетливое. «Не вспоминайте обо мне плохо». Речь с места казни.

Два раза был в школе плавания на набережной Штралау. Много евреев. Голубоватые лица, плотные тела, беспорядочная беготня. Вечером в саду «Асканишер хоф». Ел рис а lа Траутмансдорф и персик. Старик, потягивавший поблизости вино, наблюдал, как я пытался разрезать ножом маленький неспелый персик. Это не удавалось. От стыда я отложил персик и раз десять пролистал «Флигенде блеттер». Я все ждал, не отвернется ли старик. Наконец я собрался с духом и назло ему впился зубами в совершенно сухой дорогой персик. В беседке рядом со мной высокий господин ничем не интересуется, кроме жаркого, которое он внимательно выбирает, и вина в ведерке со льдом. Наконец он зажег большую сигару, я наблюдал за ним поверх «Флигенде блеттер».

Отъезд с Лертерского вокзала. Швед в рубашке. Коренастая девушка с несколькими серебряными браслетами. Ночью пересадка в Бюхене. Любек. Ужасная гостиница «Шютценхауз». Перегруженные стены, грязное белье под льняным покрывалом, заброшенный дом, единственная обслуга – младший кельнер. Из страха перед комнатой я вышел в сад и посидел за бутылкой «Харцер зауербрун». Напротив меня сидел горбун с пивом и тощий бескровный молодой мужчина, который курил. Все‑таки спал, но меня разбудило солнце, светившее мне прямо в лицо через большое окно. Окно выходит на железнодорожное полотно, нескончаемый шум поездов. Избавление и счастье после переселения в отель «Кайзерхоф на Траве». Поездка в Травемюнде. Курорт – семейный. Вид пляжа. После обеда на песке. Неприлично выделялся своими голыми ногами. Рядом со мной мнимый американец. Вместо обеда проходил мимо всех пансионатов и рестораций. Посидел в аллее перед курзалом и слушал застольную музыку.

В Любеке прогулка на вал. Грустный одинокий человек на скамейке. Жизнь на спортивной площадке. Тихая площадь, перед всеми дверьми на ступенях и камнях люди. Утром у окна. Разгрузка древесины с парусника. Д-р Вайс на вокзале. Неисчезающее сходство с Лёви. Неспособность принять решение по поводу Глешендорфа. Обед на ганзейской ферме «Краснеющая дева». Закупки к ужину. Телефонный разговор с Глешендорфом. Поездка в Мариенлист. Трайект. Таинственное исчезновение молодого человека с плащом и шляпой и его таинственное появление при поездке в карете из Ваггерлёзе в Мариенлист.

28 июля. Ввергающее в отчаяние первое впечатление глуши, жалкого дома, скверной еды без фруктов и овощей, ссоры между В. и X. Решение уехать на следующий же день. Заявление об этом. И все же остаюсь. Чтение вслух «Нападения», моя неспособность слушать, наслаждаться вместе с другими, судить. Импровизационные речи В. Для меня это недостижимо. Человек, пишущий в центре сада, мясистое лицо, черноглаз, напомаженные длинные, гладко зачесанные назад волосы. Осоловелые глаза, подмигивания направо и налево. Безучастные дети сидят, как мухи вокруг его стола.

Я должен констатировать: моя неспособность думать, наблюдать, констатировать, вспоминать, говорить, сопереживать постоянно возрастает, я каменею. Даже в канцелярии моя неспособность возросла. Если я не спасусь какой‑нибудь работой, я пропаду. Полностью ли я понимаю это? Я прячусь от людей не потому, что хочу спокойно жить, а потому, что хочу спокойно погибнуть. Я думаю об отрезке пути, который мы, Эрна и я, шли вместе от трамвая к Лертерскому вокзалу. Мы молчали, я думал только о том, что каждый шаг для меня выигрыш. Эрна добра ко мне; непостижимым образом даже верит в меня, хотя видела меня перед судом; порой я даже чувствую влияние этой веры в меня, не совсем доверяя, правда, своему чувству. Впервые после многих месяцев я почувствовал в себе жизнь, сидя на обратном пути из Берлина в купе напротив швейцарки. Она напоминала Г. В. Однажды она даже воскликнула: «Дети!» – У нее болела голова, так сильно ее мучила кровь. Некрасивое, неухоженное маленькое тело, плохое дешевое платье из парижского универмага. Веснушки на лице. Но ножки маленькие, она полностью владеет своим телом, несмотря на вызываемую его незначительностью неуклюжесть, круглые твердые щеки, живой, постоянно светящийся взгляд.

Рядом со мной жила еврейская чета. Застенчивые и скромные молодые люди, у нее большой крючковатый нос и стройная фигура, он немного косит, бледен, приземист и широк в плечах, по ночам немного кашлял. Ходили они один позади другого. Вид разбросанной постели в их комнате.

Датская чета. Он очень корректен, в пиджаке, она загорелая, слабое, но грубо сложенное лицо. Подолгу молчат, часто сидят рядышком, лица косо сдвинуты, как на камеях.

Дерзкий красивый юноша. Все время курит сигареты. Дерзко, вызывающе, восторженно, насмешливо и презрительно – все в одном взгляде – смотрит на X. А иногда вообще не обращает на нее внимания. Молча потребовал у нее сигарету. В следующий раз издали предложил сигарету ей. На нем разорванные штаны. Если поколотить его, то надо сделать это нынешним летом, в следующее он сам поколотит. Хватает и гладит руки чуть ли не всех горничных, но не смиренно, не смущенно, а как какой‑нибудь лейтенант, который пока что, ввиду своей невзрослости, в некотором отношении может себе позволить больше, чем позднее. Во время обеда грозит кукле отрубить голову ножом.

Лансье. Четыре пары. В большом зале при свете ламп и под граммофон. После каждой фигуры один из танцующих спешит к граммофону и ставит новую пластинку. Мужчины исполняют танец особенно корректно, легко и серьезно. Весельчак, краснощекий, светский, светящаяся накрахмаленная рубашка делает его высокую грудь еще выше; – беззаботный, бледный, над всеми возвышается, со всеми шутит; намечающееся брюшко; светлое болтающееся платье; много языков; читал «Цукунфт»; – огромный отец зобастой, одышливой семьи, которую узнаешь по ее тяжелому дыханию и детским животикам; он демонстративно сидел со своей женой (с которой очень галантно танцевал) за детским столом, за которым, правда, занимал со своей большой семьей больше всех места. – Корректный, опрятный, внушающий доверие господин, из-за исключительной серьезности, скромности и мужественности лицо его выглядит почти недовольным. Играл на пианино. – Огромный немец со шрамами на четырехугольном лице, при разговоре его толстые губы так мирно складываются. Его жена, с нордическим, твердым и дружелюбным лицом, подчеркнуто красивая походка, подчеркнутая свобода качающихся бедер. – Женщина из Любека с блестящими глазами. Трое детей, один из них Георг, который бездумно, как какая‑нибудь бабочка, садится возле совершенно чужих людей. Потом с детской болтливостью спрашивает о чем‑то бессмысленном. Например, мы сидим и корректируем «Борьбу». Вдруг он подбегает и доверчиво, громко, как нечто само собой разумеющееся, спрашивает, куда побежали остальные дети. – Чопорный старый господин, демонстрирующий, как выглядят в старости благородные нордические длинноголовые. Порочно и неузнаваемо, если здесь не забе`гают снова красивые молодые длинноголовые.

29 июля. Двое друзей, один блондин, похожий на Рихарда Штрауса, улыбающийся, сдержанный, ловкий, другой темный, корректно одетый, обходительный и твердый, чересчур гибкий, шепелявит, оба наслаждаются жизнью, все время пьют вино, кофе, пиво, шнапс, беспрерывно курят, один подливает другому, их комната, напротив моей, полна французскими книгами, в хорошую погоду сидят и без конца пишут в спертом кабинете.

Йозеф К., сын богатого купца, однажды вечером после крупной ссоры с отцом – отец упрекал его в безалаберной жизни и требовал немедленного ее прекращения – направился без всякой цели, лишь из полнейшей безнадежности и усталости, в купеческий клуб, стоявший на виду недалеко от гавани. Швейцар низко склонился пред ним. Йозеф едва взглянул на него, не поздоровавшись. «Эти молчаливые прислужники делают все, чего от них ожидают, – подумал он. – Раз я думаю, что он незаметно наблюдает за мной, значит, он действительно делает это». И он еще раз, опять без приветствия, оглянулся на швейцара; тот повернулся лицом к улице и смотрел на покрытое облаками небо.

Я был в полнейшей растерянности. Еще минуту назад я знал, что надо делать. Шеф вытянутой рукой оттеснил меня к самой двери магазина. За обоими пультами стояли мои коллеги, мнимые друзья, с серыми лицами, погруженными в темноту, чтобы скрыть их выражение.

– Вон! – кричал шеф. – Вор! Вон! Я говорю: вон!

– Это неправда, – кричал я в сотый раз, – я не крал! Это ошибка или клевета! Не трогайте меня! Я буду жаловаться на вас! Существуют еще суды! Я не уйду! Пять лет я служил вам как сын, а теперь со мной обращаются как с вором. Я не крал, послушайте же, ради бога, я не крал.

– Ни слова больше, – сказал шеф. – Вы уволены!

Мы были уже у стеклянной двери, подмастерье, который выбежал раньше, торопливо раскрыл ее, ворвавшийся шум улицы, хотя и уединенной, четче довел до моего сознания положение дел, я остановился в дверях, упершись локтями в бедра, и спокойно, насколько это было возможно при перехваченном дыхании, сказал только:

– Я хочу взять свою шляпу.

– Можете забирать ее, – сказал шеф, сделал несколько шагов назад, взял у перегнувшегося через пульт приказчика Грасмана шляпу, хотел бросить ее мне, но не рассчитал направления, да и бросил слишком сильно, шляпа пролетела мимо меня и упала на мостовую.

– Теперь шляпа ваша, – сказал я и вышел на улицу. И вот я встал в растерянности. Я украл, вытянул из магазинной кассы купюру в пять гульденов, чтобы вечером пойти с Софией в театр. Она вовсе не хотела в театр, через три дня должны были выдать жалованье, и тогда у меня были бы свои деньги, к тому же кражу я осуществил нелепо, при свете дня, возле стеклянного окна конторы, за которым сидел шеф и смотрел на меня.

– Вор! – закричал он и выскочил из конторы.

– Я не крал, – было мое первое слово, но банкнота была в моей руке и касса стояла открытой.

Записи о путешествии сделал в другой тетради. Вещи, над которыми я начал работать, не удались. Я не сдаюсь, несмотря на бессонницу, головную боль, общую слабость. Но мне понадобилось собрать для этого все свои последние силы. Я пришел к выводу, что избегаю людей не затем, чтобы спокойно жить, а чтобы спокойно умереть. Но я буду обороняться. В моем распоряжении месяц без шефа.

30 июля. Устав служить в чужом предприятии, я открыл собственное маленькое бумажное дело. Поскольку средств у меня было мало, а оплатить почти все надо было наличными

Я искал совета, я не был упрямым. То было не упрямство, когда с судорожно перекошенным лицом и с пылающими щеками я смеялся про себя над тем, кто, не зная этого, давал мне какойнибудь совет. Это было напряженное внимание, готовность к восприятию, болезненное отсутствие упрямства.

Директор страхового общества «Прогресс» всегда был крайне недоволен своими служащими. Пожалуй, всякий директор недоволен своими служащими, разница между служащими и директорами слишком велика, чтобы ее могли выровнять одни лишь приказы директора и одно лишь послушание служащих. Только обоюдная ненависть приводит к выравниванию и придает законченность всему делу.

Банц, директор страхового общества «Прогресс», с сомнением смотрел на человека, который стоял перед его письменным столом и добивался места служителя. Время от времени он заглядывал в лежавшие перед ним документы претендента.

«Рост‑то у вас достаточный, – сказал он, – это видно, а вот чего вы стои`те? У нас служители должны уметь что‑то большее, чем лизать марки, как раз этого они у нас не обязаны уметь, ибо это у нас делают автоматы. У нас служители наполовину чиновники, они должны делать ответственную работу, чувствуете ли вы себя способным к этому? У вас странная форма головы. Какой покатый лоб. Странно. Где вы служили в последнее время? Что? Целый год не работали? Почему? Из-за воспаления легких? Так? Ну, это не очень выигрышно для вас, не правда ли? Нам, разумеется, нужны только здоровые люди. Прежде чем поступить к нам, вы должны обследоваться у врача. Вы уже выздоровели? Да? Конечно, это возможно. А погромче говорить вы можете? Вы действуете мне на нервы своим шепотом. По документам я вижу: вы женаты, у вас четверо детей. И целый год вы не работали? Ну знаете, милейший! Ваша жена прачка? Так. Ну да. Раз уж вы здесь, обследуетесь сразу у врача, служитель проводит вас к нему. Но из этого вы не должны заключать, что приняты, даже если свидетельство врача будет благоприятным. Совсем нет. Во всяком случае, вы получите письменное извещение. Чтобы быть откровенным, хочу сказать сразу: вы мне совсем не нравитесь. Нам нужны совсем другие служители. Но на всякий случай обследуйтесь. Ну идите же, идите. Просить бесполезно. Я не вправе заниматься благотворительностью. Вы согласны выполнять любую работу. Конечно. Всякий согласен. Это не заслуга. Это лишь свидетельствует, как невысоко вы себя цените. Ну, говорю в последний раз: идите и не задерживайте меня больше. Воистину достаточно».

Банцу пришлось стукнуть кулаком по столу, прежде чем человек позволил служителю вытащить его из директорского кабинета.

31 июля. У меня нет времени. Всеобщая мобилизация. К. и П. призваны. Теперь я получу в награду одиночество. Впрочем, едва ли это можно назвать наградой, одиночество – это наказание. Как бы то ни было, меня мало задело всеобщее бедствие, я исполнен решимости, как никогда. В послеобеденное время мне нужно будет находиться на фабрике, жить я буду не дома, так как к нам переселяется Э. с двумя детьми. Но писать буду, несмотря ни на что, во что бы то ни стало – это моя борьба за самосохранение.

1 августа. Проводил К. на вокзал. В канцелярии кругом родственники. Хочется поехать к Валли.

2 августа. Германия объявила России войну.

После обеда школа плавания.

3 августа. Один в квартире моей сестры. Она расположена ниже моей комнаты, да и улица боковая, поэтому хорошо слышна громкая болтовня соседей внизу у дверей. И насвистывание. В остальном же полнейшее одиночество. Желанная жена не открывает двери. Через месяц я должен был бы жениться. Мучительные слова: чего хотел, то и получил. Стоишь, больно прижатый к стене, боязливо опускаешь глаза, чтобы увидеть руку, прижимающую тебя, и с новой болью, заставляющей забыть прежнюю, видишь собственную искривленную руку – она держит тебя с силой, которой никогда не обладала для настоящей работы. Поднимаешь голову, снова ощущаешь первоначальную боль, опять опускаешь глаза, и нет конца этому движению головы вверх-вниз.

4 августа. Снимая квартиру, я, по-видимому, подписал хозяину какую‑то бумагу, которая обязывала меня к двух- или даже шестилетней аренде. Теперь он предъявляет требование согласно этому договору. Глупость, или, лучше сказать, полная и абсолютная беспомощность, которую обнаруживает мое поведение. Соскользнуть в поток. Это соскальзывание представляется мне, наверное, потому столь желанным, что напоминает о «подталкивании».

5 августа. Из последних сил почти привел все в порядок. Дважды был там с Малеком как свидетелем, у Феликса – чтобы составить договор, дважды был у адвоката, и все излишне, я все мог и должен был сделать сам.

6 августа. Вдоль Грабена тянулась артиллерия. Цветы, крики «Heil» и «Nazdar» [31]. В толпе лицо, судорожно застывшее, изумленное, внимательное, смуглое и черноглазое.

Я разбит, а не окреп. Пустой сосуд, еще целый, но уже погребенный под осколками, или уже осколок, но все еще под гнетом целого. Полон лжи, ненависти и зависти. Полон бездарности, глупости, тупости. Полон лени, слабости и беззащитности. Мне тридцать один год. Я видел двух управляющих имением на фотографии Оттлы. Молодые свежие люди, которые кое-что знают и достаточно сильны, чтобы суметь применить свои знания среди людей, оказывающих по необходимости легкое сопротивление. Один ведет на поводу прекрасных лошадей, другой, с безусловно внушающим доверие и обычно, видимо, неподвижным лицом, лежит на траве и кончиком языка водит по губам.

Я обнаруживаю в себе только мелочность, нерешительность, зависть и ненависть к воюющим, которым я страстно желаю всех бед.

С литературной точки зрения моя судьба очень проста. Желание изобразить мою исполненную фантазий внутреннюю жизнь сделало несущественным все другое, которое потому и хирело и продолжает хиреть самым плачевным образом. Ничто другое никогда не могло меня удовлетворить. Но я не знаю, есть ли у меня еще силы для этого изображения, может быть, они иссякли навсегда, может быть, они все же снова нахлынут на меня, хотя условия моей жизни не благоприятствуют этому. Так меня и бросает из стороны в сторону, я взлетаю непрестанно на вершину горы, но ни на мгновение не могу удержаться там. Других тоже бросает из стороны в сторону, но в долинах, да и сил у них больше; стоит им только начать падать, как их тут же подхватывает родственник, для того и следующий за ними. Меня же бросает из стороны в сторону там, наверху, – к сожалению, это не смерть, но вечная мука умирания.

Патриотическое шествие. Речь бургомистра. Скрывается, появляется снова, заканчивает германской здравицей: «Да здравствует наш любимый монарх, ура!» Я стою и смотрю злыми глазами. Эти шествия – одно из самых отвратительных сопутствующих явлений войны. Они организованы еврейскими коммерсантами – то немецкими, то чешскими, – которые признаются себе, правда, в этом, но никогда так громко не могли выкричаться, как теперь. Разумеется, они многих увлекают. Организованы шествия хорошо. Они будут повторяться каждый вечер, а завтра, в воскресенье, – дважды.

7 августа. Каждого толкуешь на свой лад, даже если ты лишен малейших способностей к индивидуализации. «Л. из Бинца» ткнул в мою сторону тростью, чтобы привлечь мое внимание, и напугал.

Уверенные шаги в школе плавания.

Вчера и сегодня написал четыре страницы – трудно превзойти их ничтожность.

Титанический Стриндберг. Эта ярость, эти добытые в кулачном бою страницы.

Хоровое пение из трактира напротив. Спать невозможно. Из раскрытых стеклянных дверей доносится песня. Тон задает девичий голос. Поются невинные любовные песни. Я мечтаю о полицейском. Он как раз появляется. На какое‑то время он останавливается около двери и прислушивается. Затем зовет: «Хозяин!» Девичий голос: «Войтишек». Откуда‑то выскакивает мужчина в штанах и рубашке. «Закройте дверь! Этот шум мешает». «О, пожалуйста, пожалуйста», – говорит хозяин с вкрадчивыми предупредительными жестами; словно обхаживая даму, он сперва закрывает дверь позади себя, затем открывает ее, чтобы проскользнуть, и опять закрывает. Полицейский (чье поведение, особенно ярость, непонятно, ибо ему‑то уж пение никак не мешает, наоборот, оно может только скрасить его скучную службу) уходит, у певцов охота к пению пропадает.

11 августа. Представил себе, будто остался в Париже, иду по Парижу под руку с дядей, тесно прижавшись к нему.

12 августа. Совсем не спал. После обеда три часа без сна в отупении лежал на диване, ночь прошла так же. Но это не должно мне мешать.

15 августа. Вот уже несколько дней пишу – хорошо, если бы так продолжалось. Хотя я сейчас не столь защищен и не настолько одержим работой, как два года назад, тем не менее жизнь обрела какой‑то смысл, моя размеренная, пустая, бессмысленная холостяцкая жизнь имеет оправдание. Я снова могу вести диалог с самим собой и уже не вперяю взгляд в полнейшую пустоту. Только на этом пути для меня возможно выздоровление.

Воспоминание о дороге на Кальду

Когда‑то, много лет тому назад, я служил на узкоколейке в глубине России. Таким покинутым, как там, я никогда не был. По различным причинам, о которых здесь не стоит говорить, я тогда искал такое место; чем больше одиночество окружало меня, тем приятнее мне было, и я теперь не хочу жаловаться на это. Но в первое время мне недоставало занятия. Сперва узкоколейку заложили, видимо, из каких‑то хозяйственных соображений, но средств не хватило, строительство застопорилось, и, вместо того чтобы протянуться до Кальды, ближайшего, расположенного в пяти днях езды от нас более крупного населенного пункта, дорога остановилась у маленького селения, в самой глуши, откуда до Кальды нужно было ехать целый день. Но даже если бы дорога эта была доведена до самой Кальды, она еще бог весть сколько времени оставалась бы нерентабельной, ибо весь проект был ошибочным: край нуждался в шоссейных, а не в железных дорогах; в том же состоянии, в котором дорога сейчас находилась, она вообще была ни к чему – те два поезда, что ежедневно курсировали, везли грузы, которые можно было бы перевозить на телегах, пассажирами были лишь несколько батраков в летнее время. Но тем не менее полностью законсервировать ее не хотели, ибо все еще надеялись, что, если она будет функционировать, удастся раздобыть средства для продолжения строительства. На мой взгляд, надежда эта была не столько надеждой, сколько отчаянием и ленью. Пока подвижной состав и уголь имелись, дорога работала, ее нескольким работникам нерегулярно и не полностью, словно это была милостыня, выдавалось жалованье, вообще же ждали краха все предприятия.

Итак, я служил на этой дороге и жил в деревянной халупе, сохранившейся еще со времен строительства и служившей одновременно станционным помещением. Она состояла из одной комнаты, где для меня были сколочены топчан и стол для работы. Над топчаном установлен был телефонный аппарат. Когда я весной прибыл туда, один поезд проходил мимо станции очень рано – потом это изменилось, – и иной раз случалось, что какой‑нибудь пассажир являлся на станцию, когда я еще спал. Разумеется, он не оставался под открытым небом – до самой середины лета ночи там были холодными, – а стучал в дверь; я отпирал, и, бывало, мы часами болтали. Я лежал на своем топчане, гость устраивался на полу или же готовил по моему указанию чай, который мы затем пили в добром согласии. Все эти деревенские люди очень обходительны. Впрочем, я заметил, что не очень способен выносить полнейшее одиночество, хотя должен сказать, что одиночество, которое я возложил на себя, уже через короткое время начало развеивать мои прежние заботы. Я вообще пришел к выводу, что это хорошее испытание меры несчастья – дать человеку совладать с собой в одиночестве. Одиночество могущественней всего и гонит человека обратно к людям. Естественно, что потом пытаешься найти другие, кажущиеся менее болезненными, но пока еще просто неведомые пути.

Я привязался к тамошним людям гораздо больше, чем думал. Конечно, постоянного общения у нас не было. Каждая из пяти деревень, с которыми я мог бы общаться, находилась от станции и других деревень на расстоянии нескольких часов ходьбы. Слишком далеко уходить от станции я не мог, если не хотел потерять свою должность. А этого я вовсе не хотел, во всяком случае, в первое время. Стало быть, в деревни ходить я не мог и потому вынужден был ограничиваться общением с пассажирами и с теми людьми, которые не боялись дальней дороги, чтобы навестить меня. Уже в первый месяц такие люди нашлись, но, сколь ни дружественно настроены они были, легко было догадаться, что они приходят для того, чтобы попытаться заключить со мною какую‑нибудь сделку, впрочем, они и не скрывали своих намерений. Они приносили разные товары, и сначала, пока были деньги, я обычно покупал почти все, не глядя, – так рад я был этим людям, особенно некоторым из них. Позже я, правда, сократил эти покупки, сократил еще и потому, что мне показалось, будто они пренебрежительно относятся к моей манере покупать. Кроме того, мне привозили продукты и поездом, правда, они были скверными и еще более дорогими, чем те, что приносили крестьяне.

Поначалу я собирался развести небольшой огород, купить корову и таким образом стать по возможности от всех независимым. Я привез с собой огородный инвентарь и семена, земли было предостаточно, она лежала вокруг моей хибары, насколько хватал глаз, невозделанной равниной, без единого холмика. Но я был слишком слаб, чтобы покорить эту почву, упрямую почву, до самой весны скованную морозом и не поддававшуюся даже моей новой острой мотыге. Все посеянное в эту землю пропадало. Эта работа вызывала у меня приступы отчаяния. Целыми днями я лежал на топчане и не выходил даже при прибытии поездов. Я только высовывал голову в оконце над топчаном и сообщал, что болен. Тогда железнодорожники – их было трое – заходили ко мне погреться, но тепла они находили мало, ибо я старался не пользоваться старой железной печкой, боясь, что она взорвется. Я охотнее лежал закутанный в старое теплое пальто и укрытый овчинами, которые постепенно скупал у крестьян. «Ты часто болеешь, – говорили они мне. – Хворый человек. Тебе отсюда не выбраться». Они говорили так совсем не для того, чтобы огорчить меня, просто они старались по возможности напрямик говорить правду. И при этом странно таращились.

Один раз в месяц, но непременно в разное время приезжал инспектор, чтобы проверить книгу записей, забрать у меня выручку и – далеко не всегда – выдать мне жалованье. О его прибытии меня каждый раз уведомляли на день раньше люди, высадившие его на последней станции. Они считали это величайшим благодеянием, которое могут мне оказать, хотя, конечно, у меня всегда во всем был порядок. Да для этого не требовалось ни малейшего труда. Но инспектор всегда вступал на станцию с таким видом, будто уж на этот раз он обязательно раскроет мою нерадивость. Дверь хибары он отворял коленом и пытливо взглядывал на меня. Едва раскрыв книгу, он находил ошибку. Проходило много времени, прежде чем мне удавалось доказать ему, что не я, а он ошибся. Он всегда бывал недоволен моей выручкой, потом он со стуком захлопывал книгу и снова испытующе взглядывал на меня. «Мы должны будем закрыть дорогу», – говорил он каждый раз. «Да, этим кончится», – отвечал я обычно.

После ревизии отношения наши менялись. У меня всегда была припасена водка и по возможности какое‑нибудь лакомство. Мы чокались, затем он пел довольно сносным голосом, но неизменно только две песни, одна была грустной и начиналась словами: «Куда бредешь, бедняжка, лесом?», другая была веселой и начиналась так: «Веселые дружки, мне с вами по пути!» В зависимости от настроения, в какое мне удавалось его привести, я по частям получал свое жалованье. Но только поначалу я посматривал на него с определенным намерением, позднее мы достигли полного единодушия, беззастенчиво ругали администрацию, он шептал мне в ухо, какой карьеры добьется и для меня, и в конце концов мы в обнимку падали на топчан и валялись так иной раз по десять часов. На следующее утро он уезжал опять как мой начальник. Я стоял перед поездом и отдавал честь, он обычно перед тем как войти в вагон еще раз поворачивался ко мне и говорил: «Итак, дружище, через месяц мы снова увидимся. Ты знаешь, что поставлено на карту ради тебя». Я еще вижу повернутое с трудом ко мне распухшее лицо, все на этом лице выпирает вперед – щеки, нос, губы.

Это было единственное большое развлечение, которое я себе позволял раз в месяц: если случайно оставалось немного водки, я выпивал ее сразу же после отъезда инспектора, чаще всего я еще слышал сигнал к отправлению поезда, а водка уже булькала у меня в горле. После подобной ночи жажду я испытывал чудовищную; казалось, будто во мне сидит второй человек, который высовывает из моего рта свою голову и шею и требует пить. Инспектор‑то был обеспечен, он всегда возил с собой в поезде большие запасы спиртного, в моем же распоряжении было только недопитое.

Зато потом я весь месяц не пил и не курил, я только выполнял свою работу и ничего другого не хотел. Работы, как я уже говорил, было немного, и делал я ее добросовестно. Например, в мои обязанности входило ежедневно чистить и проверять железнодорожный путь – километр направо и километр налево от станции. Но я не придерживался инструкции и часто шел гораздо дальше, так далеко, что едва различал станцию. При ясной погоде она была еще видна на расстоянии пяти километров – местность ведь была совершенно плоской. Когда я отдалялся настолько далеко, что хибара лишь маячила вдали, я порой из-за оптического обмана видел, как множество черных точек движется по направлению к ней. Это были целые толпы, целые отряды. Но иной раз действительно кто‑нибудь приходил, и тогда я, размахивая киркой, всю длинную обратную дорогу бежал бегом.

К вечеру я справлялся со своей работой и окончательно забирался в хибару. Обычно в это время никто не приходил, ибо ночью возвращаться в деревню было небезопасно. Вокруг шатались всякие темные личности, то не были местные жители, каждый раз это были разные люди, иногда, правда, кто‑нибудь приходил и вторично. Многих я видел, уединенная станция привлекала, да люди эти, собственно, не были опасны, но с ними следовало обходиться строго.

Они были единственными, кто мне мешал в долгие сумерки. Обычно я лежал на топчане, не думал о прошлом, не думал о дороге – следующий поезд проходил между десятью и одиннадцатью часами вечера, – короче говоря, не думал ни о чем. Время от времени я читал старую газету, которую мне бросали из проходящего поезда, в ней описывались скандальные происшествия в Кальде, может, они и заинтересовали бы меня, но по разрозненным номерам я не мог их понять. Кроме того, в каждом номере давалось продолжение романа под названием «Месть командира». Командир этот, всегда носивший на боку кинжал, а в особых случаях бравший его даже в зубы, однажды приснился мне. Впрочем, много читать я не мог, так как быстро темнело, а керосин или сальные свечи были непомерно дороги. От дороги я ежемесячно получал всего пол-литра керосина, чтобы поддерживать вечером в течение получаса сигнальный свет для поезда, – иссякал этот керосин задолго до окончания месяца. Но свет этот и не нужен был, и потом я его больше не зажигал, по крайней мере в лунные ночи. Я предвидел, что, когда кончится лето, керосин мне понадобится. Поэтому в углу хибары я выкопал яму, поставил туда старый просмоленный пивной бочонок и каждый месяц выливал в него сэкономленный керосин. Все было прикрыто соломой, и никто ничего не замечал. Чем больше в хибаре воняло керосином, тем довольнее я был; вонь потому была сильной, что бочонок был из старого потрескавшегося дерева, которое пропиталось керосином. Позднее я из осторожности закопал бочонок позади хибары, потому что однажды инспектор бахвалился передо мною коробкой восковых спичек и, когда я попросил отдать ее мне, стал зажигать спичку за спичкой и подбрасывать их в воздух одну за другой. Нам обоим, и в особенности керосину, грозила реальная опасность, я спас все тем, что бросился на него и стал трясти, пока спички не выпали у него из рук.

В свободное время я часто думал, как мне обеспечить себя на зиму. Если я уже теперь, в теплое время года, мерз, – а в этом году, как говорили, было теплее, чем обычно, – то зимой мне будет совсем плохо. Керосин я запасал из причуды, будь я благоразумнее, мне многим следовало бы запастись для зимы; в том, что общество не особенно побеспокоится обо мне, не было никакого сомнения, но я был легкомысленным, вернее, не легкомысленным, а просто мне было слишком мало дела до самого себя, чтобы очень уж стараться сделать что‑либо в этом отношении. Теперь, в теплое время года, мне жилось сносно, и я оставлял все, как есть, ничего не предпринимая.

Одним из соблазнов, приведших меня на эту станцию, были виды на охоту. Мне говорили, что эта местность исключительно богата дичью, и я уже заручился обещанием прислать мне ружье, когда скоплю немного денег. И вот оказалось, что пригодной для охоты дичи нет и в помине, здесь водятся как будто лишь волки и медведи – в первые месяцы я их не видел; кроме того, здесь были какие‑то странные большие крысы, их я увидел сразу же, – словно гонимые ветром, они полчищами носились по полям. Но дичи, которой я заранее радовался, не было. Люди рассказывали мне не небылицы, богатая дичью местность существовала, но она находилась в трех днях езды отсюда, – мне не приходило в голову, что в этих краях, на протяжении сотен километров необитаемых, точно указать место было трудно. Во всяком случае, пока что ружье мне не требовалось и я мог использовать деньги для других целей; но для зимы мне, конечно, необходимо было приобрести ружье, и я регулярно откладывал для этого деньги. Для крыс, атаковавших иногда мои продукты, достаточно было длинного ножа.

В первое время, когда еще все вызывало мое любопытство, я однажды наколол такую крысу и повесил ее перед собой на стене на уровне глаз. Маленьких зверей можно хорошо рассмотреть лишь тогда, когда держишь их перед собой на уровне глаз; если наклоняться к ним к земле и рассматривать их в таком положении, получаешь о них неверное, неполное представление. Самое поразительное в этих крысах – когти, большие, вогнутые и все же на концах заостренные; они очень хорошо приспособлены для рытья. При последней судороге висевшая передо мною на стене крыса, в явном несоответствии со своим характером при жизни, распрямила когти, и они стали похожи на ручонку, протянутую кому‑то навстречу.

Вообще‑то эти звери мало досаждали мне, но ночью они иной раз будили меня, со стуком пробегая по твердой земле мимо хибары. И если я потом, сидя в постели, зажигал восковую свечу, то в какой‑нибудь дыре под деревянным косяком мог видеть просунутые снаружи, лихорадочно работающие крысиные когти. Это была совершенно бесполезная работа – для того чтобы вырыть для себя достаточно большую нору, крысе нужно было бы работать целыми днями, а она убегала, едва только день занимался, тем не менее она работала, словно рабочий, имеющий определенную цель. И делала она свою работу хорошо; правда, когда она копала, взлетали лишь маленькие комья земли, но впустую когти никогда не пускались в ход. Часто я ночью долго наблюдал их работу, пока картина эта своей размеренностью и спокойствием не усыпляла меня. В таких случаях у меня не хватало сил погасить свечку и она еще некоторое время продолжала светить крысе.

Однажды теплой ночью я, услышав стук когтей, осторожно, не зажигая света, вышел наружу, чтобы посмотреть на самого зверька. Он низко опустил голову с острым рыльцем, почти просунул ее между передними лапками, чтобы как можно теснее придвинуться к дереву и поглубже засунуть под него когти. Можно было подумать, будто кто‑то в хибаре, крепко держа за когти, хотел туда втянуть всего зверька, так он был напряжен. Все было кончено одним ударом ноги, которым я убил крысу. Я не мог допустить, чтобы на моих глазах, когда не сплю, было совершено нападение на хибару, на мое единственное достояние.

Чтобы защитить хибару от крыс, я заткнул все дыры соломой и паклей и каждое утро обследовал пол. Пол хибары – а это была хорошо утрамбованная земля – я собирался покрыть досками, что тоже принесло бы пользу зимой. Крестьянин из ближайшего села, по имени Екоц, давно обещал мне принести для этой цели хорошие сухие доски, я уже не раз выставлял ему угощение за одни только посулы, он и не пропадал надолго, а появлялся каждые две недели, иногда ему приходилось отправлять кое-что поездом, но доски он все не приносил. Он приводил всякие отговорки, чаще всего повторял, что сам он слишком стар, чтобы тащить такую тяжесть, а сын его, который должен принести эти доски, именно сейчас занят в поле. Екоцу, по его словам – и так оно, наверное, и было, – уже далеко за семьдесят, но это был крупный, еще очень сильный человек. Временами его отговорки менялись, в другой раз он говорил, как трудно достать такие длинные доски, какие мне нужны. Я не настаивал, мне не так уж необходимы были доски, Екоц сам первый навел меня на мысль покрыть пол досками, может быть, такой настил вовсе и не нужен, – короче говоря, я спокойно выслушивал вранье старика. Мое постоянное приветствие было: «Доски, Екоц!» Он тут же начинал лопотать извинения, называл меня инспектором, капитаном или лишь телеграфистом, обещал не только принести на днях доски, но с помощью сына и нескольких соседей снести всю хибару и вместо нее построить крепкий дом. Я слушал, пока не уставал, потом выталкивал его за дверь. Но и стоя уже в дверях, он, выпрашивая прощение, поднимал свои якобы слабые руки, которыми на самом деле мог задушить взрослого человека. Я понимал, почему он не приносит доски, он думал, что поближе к зиме они мне станут более необходимы и я лучше заплачу за них, кроме того, пока доски не у меня, он сам представляет для меня большую ценность. Он, конечно, был неглуп и соображал, что я знаю, что у него на уме, но, поскольку я не использовал своего знания, он считал это своим преимуществом и дорожил им.

Однако все приготовления, которые я предпринимал, чтобы защитить хибару от зверей и обеспечить себя на зиму, пришлось прекратить, когда я – первая четверть года моего пребывания здесь близилась к концу – серьезно заболел. До сих пор меня в течение многих лет миновали всякие болезни, даже легкие недомогания, а тут я заболел. Началось с сильного кашля. Примерно в двух часах ходьбы от станции протекал небольшой ручей, из которого я обычно набирал бочку воды и привозил ее на тачке. Иногда я там и купался и в результате схватил кашель. Приступы кашля были такими сильными, что я весь скорчивался, думая, что не выдержу кашля, если не скорчусь и не соберу таким образом все силы вместе. Мне казалось, железнодорожники придут в ужас от такого кашля, но он был им знаком, они называли его волчьим кашлем. И впрямь я начал различать в своем кашле вой. Я сидел на лавке перед хибарой и воем приветствовал поезд, воем же и провожал его. Ночами я стоял на коленях на топчане, вместо того чтобы лежать, и вдавливал лицо в овчины, чтобы по крайней мере не слышать воя. Я напряженно ждал, пока не лопнет какой‑нибудь важный кровеносный сосуд и не наступит конец. Но ничего этого не случилось, а через несколько дней кашель даже прошел. Есть такой чай, которым его лечат, машинист обещал мне привезти этого чая, но сказал, что пить его нужно лишь на восьмой день после начала кашля, иначе он не поможет. На восьмой день он действительно привез его, и я вспоминаю, что кроме железнодорожников ко мне в хибару зашли и пассажиры, двое молодых крестьян: услышать первый приступ кашля после выпитого чая считается хорошей приметой. Я выпил, первый глоток выкашлял в лицо присутствующим, а потом действительно сразу же почувствовал облегчение, правда, в последние два дня кашель сам собой стал уже слабее. Но жар не проходил.

Этот жар очень изнурил меня, я совершенно ослабел, случалось, лоб внезапно покрывался потом, я начинал дрожать всем телом и должен был тут же, где бы ни находился, лечь и ждать, пока снова соберусь с силами. Я явственно ощущал, что мне становится не лучше, а хуже и что мне необходимо поехать в Кальду и побыть там несколько дней, пока не поправлюсь.

21 августа. Начал с такими надеждами и всеми тремя историями отброшен назад, сегодня сильнее всего. Наверное, будет правильно, если над «русским рассказом» я буду работать всегда только после «Процесса». С этой нелепой надеждой, опирающейся, очевидно, лишь на привычную фантазию, я снова принимаюсь за «Процесс». Совсем уж бесполезным это не было.

29 августа. Конец одной главы не удался, другую, уже начатую, главу я вряд ли смогу или, вернее, совершенно определенно не смогу так хорошо продолжать, а той ночью мне бы это наверняка удалось. Но я не вправе сам себя покинуть, я совершенно один.

30 августа. Холодно и пусто. Я слишком хорошо ощущаю границы своих способностей, которые, если я не поглощен полностью, безусловно, узки. Я даже думаю, что и в состоянии поглощенности я тоже вовлечен в пределы лишь этих узких границ, но тогда я этого не чувствую из-за увлеченности. Тем не менее в этих границах есть место для жизни, и я буду пользоваться им до тех пор, пока самому не станет тошно.

Без четверти два ночи. Напротив плачет ребенок. Вдруг в той же комнате раздается голос мужчины так близко, будто он стоит перед моим окном. «Лучше вылететь из окна, чем слушать это». Он еще что‑то нервно рычит, жена пытается молча, только шипящими звуками, снова усыпить ребенка.

1 сентября. В состоянии полнейшего бессилия еле написал две страницы. Я сегодня отступил далеко назад, хотя и хорошо спал. Но я знаю, что не должен поддаваться, если хочу, преодолев глубочайшие страдания, причиняемые мне сочинительством, обрести большую свободу, которая, может быть, ждет меня. Былое отупение, как я заметил, еще не совсем прошло, а холод сердца, вероятно, никогда и не пройдет. То обстоятельство, что меня не отпугивает никакое унижение, может так же означать безнадежность, как и вселять надежду.

13 сентября. Снова едва две страницы. Сперва я думал, грусть в связи с поражениями Австрии и страх перед будущим (страх, в основе своей кажущийся мне нелепым и вместе с тем гнусным) вообще помешают мне писать. Этого не произошло, меня лишь то и дело охватывает оцепенение, и его надо постоянно преодолевать. Для грусти у меня достаточно времени и помимо писания. Ход мыслей, связанных с войной, мучителен, они разрывают меня во все стороны и напоминают мои старые тревоги в связи с Ф. Я неспособен переносить тревоги и, вероятно, для того и создан, чтобы погибнуть от тревог. Когда я достаточно ослабею, – а этого не придется долго ждать, – наверное, достаточно будет малейшей тревоги, чтобы выбить меня из колеи. Конечно, в предвидении этого я могу найти способ немного отсрочить несчастье. Правда, несмотря на то что я напряг все силы сравнительно мало ослабленного в то время организма, я плохо справился со своими тревогами в связи с Ф., но писание оказывало мне большую помощь лишь вначале, теперь же я не хочу больше лишаться этой помощи.

7 октября. Взял недельный отпуск, чтобы сдвинуть с места роман. До сегодняшнего дня – а сегодня ночь среды, в понедельник мой отпуск кончается – это не удалось. Я писал мало и дурно. Правда, я и на прошлой неделе уже был в состоянии упадка, но я не мог предвидеть, что станет настолько скверно. Дают ли эти три дня основание для вывода, что жить без канцелярии я недостоин?

15 октября. Четырнадцать дней хорошо работал, отчасти полностью осознал свое положение. – Сегодня четверг (в понедельник кончается мой отпуск, я взял еще одну неделю отпуска), письмо от фр. Бл. Не знаю, что с этим делать, знаю, что я предназначен остаться одиноким (если вообще останусь, что вовсе не предназначено), не знаю также, люблю ли я Ф. (вспоминаю свою антипатию при виде того, как она танцевала со строгим опущенным взором или как она перед уходом из «Асканишер Хоф» провела рукой по носу и волосам, и бесчисленные мгновения полнейшей отчужденности), но, несмотря на все, снова возникает бесконечный соблазн, весь вечер я играл с письмом, работа застопорилась, хотя я чувствую себя способным работать (невзирая на головные боли, мучающие меня всю неделю). Запишу по памяти письмо, которое я отправил фр. Бл.:

«Это удивительное совпадение, фройляйн Грета, то, что Ваше письмо я получил именно сегодня. Не хочу называть то, с чем оно совпало, это касается меня и моих мыслей, возникших у меня сегодня ночью, примерно около трех часов, когда я лежал в кровати. (Самоубийство, письмо Максу со множеством заданий.)

Ваше письмо меня очень удивило. Меня не удивило, что Вы мне написали. Почему бы Вам не писать мне? Но Вы пишете, что я ненавижу Вас, а это неправда. Даже если бы Вы всех ненавидели, Вас я не ненавижу, и не только потому, что не имею на это права. Правда, в «Асканишер хоф» Вы были моим судьей, это было ужасно для Вас, для меня, для всех, но то была лишь видимость, на самом деле на Вашем месте сидел я, и еще сегодня я там сижу.

Вы полностью ошибаетесь насчет Ф. Я говорю это не для того, чтобы выманить подробности. Не могу представить себе такой подробности – а мое воображение уже достаточно покружило в этой области, так что я ему доверяю, – я говорю, не могу представить себе такой подробности, которая убедила бы меня, что Вы не ошибаетесь. То, на что Вы намекаете, совершенно невозможно, мысль, что по какой‑то необъяснимой причине Ф. сама себя обманывает, делает меня несчастным. Но и это невозможно.

Я всегда считал Ваше участие искренним и беспощадным по отношению к самой себе. Написать последнее письмо Вам тоже нелегко далось. Сердечно благодарю Вас за него».

Чего я этим достиг? Письмо выглядит очень неуступчивым, но только потому, что мне было стыдно, что я считал это безответственным, что я боялся быть уступчивым, причем не потому вовсе, что не хотел этого. Для нас всех было бы лучше, чтобы она не ответила, но она ответит, и я буду ждать ее ответа.

…тый день после отпуска. Половина третьего ночи, почти ничего

читал и не понравилось. Дважды не удалось

Передо мной канцелярия и гибнущая фабрика.

Но я не сдержал. Моя наиболее крепкая опора

то образом мыслей о Ф., несмотря на

то что во вчерашнем письме

я отклонил любую попытку

сближения

вот уже два месяца я спокойно жил без

какой бы то ни было связи с Ф. (за исключением переписки с Эрной), думал о ней, как о покойной, которая никогда уже не будет жить, а теперь, когда мне представилась возможность приблизиться к ней, она снова стала центром всего. Она мешает мне и в работе. Когда я в последнее время иногда думал о ней, она представлялась мне самым чужим человеком из всех, с кем я когда‑либо встречался, правда, я говорил себе, что эта совершенно исключительная чуждость основана на том, что Ф. была мне ближе, чем любой другой человек, или по крайней мере была поставлена ко мне так близко другими.

Полистал дневник. Получил своего рода представление о структуре подобной жизни.

21 октября. В течение четырех дней почти не работал, за все время всего только час и только несколько строк, но лучше спал, из-за чего почти исчезли головные боли. Ответа от Бл. нет, завтра последняя возможность.

25 октября. Работа почти полностью застопорилась. То, что пишется, не нечто самостоятельное, а отражение прежней хорошей работы. Получил ответ от Бл., полон нерешительности по поводу того, что мне отвечать. Мысли такие низкие, что не могу их и записать. Вчерашняя грусть. Когда Оттла провожала меня до лестницы и рассказывала о какой‑то видовой открытке

хотела получить какой‑то ответ, я ничего не мог сказать.

Из-за грусти совершенно неспособен

только подать плечами знак

истории Пика, несмотря на отдельные

преимущества, как В

стихи Фукса сегодня в газете

1 ноября. Вчера после долгого перерыва хорошо продвинулся вперед, сегодня опять почти ничего не получается, две недели после моего отпуска почти полностью потеряны.

Сегодня довольно хорошее воскресенье. В Хотекском сквере читал апологетическое сочинение о Достоевском. Охрана в замке и у штаба корпуса. Фонтан в Тунском дворце. Большое чувство самоудовлетворения в течение всего дня. А теперь полнейшая несостоятельность в работе. Это даже не несостоятельность, я вижу свою задачу и путь к ее разрешению, я только должен пробиться через какие‑то совсем слабые препятствия и не могу. Игра с мыслями о Ф.

3 ноября. После обеда письмо к Эрне, просмотрел рассказ Пика «Слепой гость» и записал поправки к нему, немного читал Стриндберга, потом не спал, в полдевятого был дома, в десять вернулся к себе, от страха перед головной болью, уже начавшейся, и еще потому, что и ночью я очень мало спал, ни над чем не работал, отчасти и потому, что боялся испортить написанный вчера сносный кусок. Начиная с августа это четвертый день, когда я совсем не писал. Виной тому письма, попробую не писать их вообще или же писать только совсем коротко. В каком смятении я сейчас и как бросает меня из стороны в сторону! Вчера вечером был сверхсчастлив после того, как прочитал несколько строк из Жамма, до которого вообще‑то мне нет дела, но его французский язык – речь шла о посещении друга-поэта – произвел на меня сильнейшее впечатление.

4 ноября. Вернулся Пепа. Кричит, возбужден, неистовствует. Его рассказ о кроте, который рылся под ним в окопе, – он счел крота божественным знаком, повелевающим ему уйти с этого места. Едва он отошел, пуля попала в солдата, который пополз вслед за ним и находился в этот момент как раз над кротом. Рассказывает о своем капитане. Видели, как его взяли в плен. Но на следующий день нашли в лесу голым, проткнутым штыками. По-видимому, у него были с собой деньги, его хотели обыскать и ограбить, но он – офицер ведь! – не позволил дотронуться до себя. От ярости и возбуждения П. почти заплакал, когда по пути с вокзала встретил своего шефа (которого он раньше безмерно и до смешного почитал), элегантно одетого, надушенного, с биноклем на шее, идущего в театр. Месяц спустя он сам туда отправился с билетом, подаренным ему шефом. Он пошел на комедию «Неверный Эккегарт». Спал однажды в замке князя Сапеги, однажды, находясь в резерве, спал перед самыми австрийскими батареями, которые вели огонь, однажды – в комнате у крестьян, где в каждой из двух кроватей, стоявших справа и слева у стен, спало по две женщины, за печкой – девушка, а на полу восемь солдат. Наказание для солдат: стоять привязанными к дереву, пока не посинеешь.

12 ноября. Родители, ожидающие от своих детей благодарности (есть даже такие, которые ее требуют), подобны ростовщикам: они охотно рискуют капиталом, лишь бы получить проценты.

24 ноября. Вчера на Тухмахергассе, где беженцам из Галиции раздают старое белье и одежду. Макс, госпожа Брод, господин Хаим Нагель. Рассудительность, терпение, дружелюбие, усердие, разговорчивость, остроумие, надежность господина Нагеля. Эти люди так наполняют свой круг, что кажется, будто им должно все удаваться во всем круге мироздания, но их совершенство как раз в том и состоит, что за пределы своего круга они не выходят.

Умная, живая, гордая и скромная госпожа Каннегиссер из Тарнова, которая просила лишь два одеяла, но хороших, и которая получила, несмотря на Максову протекцию, старые и грязные, хотя новые хорошие одеяла лежали в отдельной комнате, где вообще хранились все хорошие вещи для избранных. Хороших одеял ей еще потому не хотели давать, что они ей нужны были только на два дня, пока ее белье не прибудет из Вены, и что из-за опасности холеры брать обратно использованные вещи не разрешалось.

Госпожа Люстиг со множеством детей всех размеров и с маленькой дерзкой, юркой, самоуверенной сестрой. Она так долго роется в детских вещах, что госпожа Брод кричит на нее: «Теперь вы наконец возьмете вот это или вообще ничего не получите». На что госпожа Люстиг отвечает еще более громким криком и заключает широким бурным жестом: «Мицве [32] дороже всех этих шмат (тряпок)».

25 ноября. Голое отчаяние, невозможно подняться, лишь насладившись страданием, я могу успокоиться.

У меня почти нет непосредственного интереса к фабрике, зато косвенный – есть. Я не хочу, чтобы потеряны были деньги отца, которые он по моей просьбе предоставил в распоряжение К., – это моя первая забота; я не хочу, чтобы были потеряны деньги дяди, которые он одолжил не столько К., сколько нам, – это моя вторая забота; я также не хочу, чтобы были потеряны деньги Элли и ее детей, – это моя третья забота. Я уж не говорю о своих деньгах и своей гарантийной ответственности. Но я вовсе не считаю, что все в целом находится в более угрожаемом положении, чем вообще все в нынешних обстоятельствах. Я, разумеется, полностью доверяю вам; при этом меня нисколько не смущает, что в течение последней четверти года ты, по крайней мере судя по кассовым книгам, изъял 1500 крон, 400 крон ты, судя по кассовым книгам, вернул, наверняка вернешь и остальное, и действуешь, вероятно, с согласия Карла. Но как бы то ни было, я ничего об этом не знал, узнал лишь из книги (кстати, за последнее время там не отмечена ни одна дата) и был по этой причине – да еще потому, что в это время к финансовым делам фабрики проявлялась особенная чувствительность, – удивлен, и ничего более, я просто был удивлен и принял это к сведению. На том и кончим дело.

Хочу заранее сказать, что не совсем верю отчету Элли, ты очень разволновал ее, а она к тому же сейчас, во время войны, и так пребывает в постоянном волнении и потому утрачивает общее представление. Но даже если я многое из рассказанного ею восприму просто как фантазию, все же остается еще достаточно, чтобы предположить, что ты обошелся с нею – замечу попутно, для девочек – неслыханно. Ты забыл, что она женщина и что она жена твоего брата.

«Она здесь подглядывала и потом прислала тебя». Это неправда, оскорбительная неправда. Я думаю, ты имел и имеешь самую полную свободу, которую только можно себе придумать. Конечно, ты работаешь отлично, в этом у меня нет сомнения. Мои заботы о фабрике совсем иного рода, чем твои, они совершенно пассивные, но от этого не менее тяжкие. Ты несешь ответственность за работу (и, в сущности, никакой другой), я же несу ответственность за деньги. Я несу ответственность перед отцом и перед дядей. Ты не должен недооценивать этого, будь это мои деньги, мне, я считаю, было бы очень легко нести заботу. Но к сожалению, на мне лежит только забота, вмешиваться же сам я не могу, – правда, по причинам, которые главным образом лежат во мне. Я только раз в месяц прихожу сюда и сижу час-другой, это все, что я делаю. Это само по себе бессмысленно, никому не мешает и не помогает, это лишь тщетная попытка отдать дань моему чувству ответственности и моим заботам. То, что ты критикуешь это, столь же смешно, сколь и самонадеянно. Я пришел сюда не для того, чтобы посмотреть кассовую книгу, это неправда, хотя сделать это я был бы вправе и обязан; я пришел скорее с той же эгоистической целью, что и всегда, а именно: чтобы успокоить себя; твое отсутствие скорее было бы для меня поводом не приходить, ибо я ведь хочу тебя послушать. Тем не менее я пришел, потому что мне было с руки и потому что я хотел посмотреть, не произошло ли что‑нибудь важное в твое отсутствие. Кассовую книгу я просмотрел чисто случайно и по рассеянности, я мог бы так же просматривать, например, «Каучуковую газету». Правда, в кассовой книге я нашел при этом некоторые позиции, которые меня, понятное дело, заинтересовали.

Ты, кажется, осуждающе высказался о том, что отец берет компенсацию за проживание у нас Элли с детьми. Разве это тебя касается? Как ты смеешь судить об этом?

30 ноября. Не могу больше писать. Я у последней черты, пред которой мне, наверное, опять придется сидеть годами, чтобы затем, может быть, начать новую вещь, которая опять останется незаконченной. Эта участь преследует меня. Я опять холоден и бестолков, осталась лишь старческая любовь к совершеннейшему покою. И подобно какому‑нибудь сорвавшемуся с привязи животному, я уже снова готов подставить шею и хочу попытаться заполучить на это время Ф. Я действительно попытаюсь это сделать, если мне не помешает отвращение к самому себе.

2 декабря. После обеда у Верфеля с Максом и Пиком. Читал им «В исправительной колонии», не совсем недоволен, за исключением сверхъявных, неискоренимых ошибок. Верфель прочитал стихи и два акта из «Эсфири, царицы Персии». Акты захватывающие. Но меня легко сбить с толку. Замечания и сравнения, которые сделал Макс, не очень довольный пьесой, мешают мне, и в памяти пьеса осталась далеко не такой цельной, какой воспринималась при слушании.

Воспоминание об актерах, играющих на жаргоне. Красивые сестры В. Старшая прислонилась к креслу, сбоку частенько посматривает в зеркало, показывает, хотя глаза мои уже достаточно насытились, пальцем на брошь, приколотую к ее блузке. Блузка темно-синяя, с глубоким вырезом, вырез прикрыт тюлем. Повторный пересказ одной театральной сценки: во время «Коварства и любви» офицеры часто между собой громко говорят: «Шпекбахер корчит из себя персону», имея в виду офицера, прислонившегося к стенке одной ложи.

Вывод из сегодняшнего дня, еще до Верфеля: во что бы то ни стало продолжать работу, грустно, что сегодня это невозможно, я устал и болит голова, она начала болеть еще с утра, в канцелярии. Во что бы то ни стало продолжать работу, несмотря на бессонницу и канцелярию.

Сегодняшний сон: у кайзера Вильгельма. В замке. Прекрасный вид из окна. Комната похожа на «табачную коллегию». Встреча с Матильдой Серао. К сожалению, все забыл.

Из «Эстер»: Творения Божьи сидят в ванне и пукают друг на друга.

5 декабря. Письмо от Эрны о положении ее семьи. Мое отношение к семье лишь тогда приобретает для меня настоящий смысл, когда я воспринимаю себя как причину гибели семьи. Это единственное естественное объяснение, начисто отметающее все то, что вызывает удивление. Это и единственная действенная связь, которая в данный момент существует между мною и семьей, ибо в остальном, что касается чувств, я полностью от нее отделен – впрочем, возможно, не более непреодолимо, чем от всего прочего мира. (Мое существование в этом отношении можно сравнить с бесполезной, покрытой снегом и инеем, криво и слабо всаженной в землю жердью, торчащей на глубоко вскопанном поле на краю большой равнины темной зимней ночью.) Только гибель производит впечатление. Я сделал несчастной Ф., ослабил сопротивляемость всех, кто сейчас так нуждается в ней, способствовал смерти ее отца, разъединил Ф. и Э. и, наконец, навлек несчастье и на Э., несчастье, которое, по всей вероятности, будет еще возрастать. Я в него впряжен, мне предназначено усугубить его. Последнее письмо к ней, которое я вымучил из себя, она считает спокойным; оно «дышит покоем», как она выражается. При этом не исключено, что она выражается так из деликатности, желая пощадить меня, тревожась обо мне. Я ведь и так уже в целом достаточно наказан, само мое отношение к семье служит достаточным наказанием, и я перенес такие страдания, что никогда не оправлюсь от них (мой сон, моя память, мои мыслительные способности, моя выносливость в отношении малейших забот непоправимо ослаблены – странным образом это примерно те же следствия, к которым приводит длительное тюремное заключение), но сейчас я мало страдаю из-за моих отношений с семьей, во всяком случае, меньше, чем Ф. или Э. Правда, есть нечто мучительное в том, что я теперь должен совершить с Э. рождественское путешествие, в то время как Ф. остается, видимо, в Берлине.

8 декабря. Вчера впервые после долгого перерыва был безусловно способен хорошо работать. И тем не менее написал только первую страницу главы о матери, потому что уже две ночи я почти совсем не спал, потому что с самого утра начинались головные боли и потому что я испытываю слишком большой страх перед завтрашним днем. Снова понял, что все написанное в отрывках и не за полночи (а то и за всю ночь) неполноценно и что условиями своей жизни я обречен на эту неполноценность.

9 декабря. Встреча с Эмилем Кафкой из Чикаго. Он почти трогателен. Описание его спокойной жизни. С восьми до половины шестого в универсальном магазине. Просмотр отправлений в трикотажном отделе. Пятнадцать долларов в неделю. Четырнадцать дней отпуска, из них одна неделя оплачиваемая, через пять лет оплачиваются все четырнадцать дней. Одно время, когда в трикотажном отделе было мало работы, он помогал в отделе велосипедов. В день продается триста велосипедов. Оптовая торговля с десятью тысячами служащих. Покупателей вербуют путем рассылки каталогов. Американцы охотно меняют место службы, летом они вообще не очень‑то стремятся работать, он же неохотно меняет работу, он не видит пользы от этого, теряешь только время и деньги. До сих пор он работал в двух местах, в каждом по пять лет, и когда он вернется – у него неограниченное время отпуска, – он займет то же место, он всегда может пригодиться, правда, всегда можно и обойтись без него. Вечером он большей частью дома, партия в скат со знакомыми, для развлечения – иногда кино, летом прогулки, в воскресенье поездка к морю. Женитьбы он остерегается, хотя ему уже тридцать четыре года, ведь американки порой выходят замуж зачастую лишь для того, чтобы развестись – для них это очень просто, для мужчины же очень дорого.

13 декабря. Вместо того чтобы работать – я написал только одну страницу (толкование легенды), – перечитывал готовые главы и нашел их отчасти удачными. Меня постоянно преследует мысль, что чувство удовлетворения и счастья, которое мне дает, например, легенда, должно быть оплачено, причем – чтобы никогда не знать передышки – оно должно быть оплачено тут же.

На днях был у Феликса. Возвращаясь домой, я сказал Максу, что, если только боли не будут слишком сильными, я на смертном одре буду чувствовать удовлетворение. Я забыл добавить, а потом уже намеренно не сказал, что лучшее из написанного мною исходит из этой готовности помереть удовлетворенным. Во всех сильных и убедительных местах речь всегда идет о том, что кто‑то умирает, что ему это очень трудно, что в этом он видит несправедливость по отношению к себе или по меньшей мере жестокость, читателя, во всяком случае, так мне кажется, это должно тронуть. Для меня же, думающего, что на смертном одре я смогу быть удовлетворенным, такого рода описания втайне являются игрой, я даже радуюсь возможности умереть в умирающем, расчетливо использую сосредоточенное на смерти внимание читателя, у меня гораздо более ясный разум, нежели у него, который, как я полагаю, будет жаловаться на смертном одре, и моя жалоба поэтому наиболее совершенна, она не обрывается внезапно, как настоящая жалоба, а кончается прекрасной и чистой нотой, подобно тому, как я всегда жаловался матери на страдания, которые были далеко не такими сильными, какими они представали в жалобе. Правда, перед матерью мне не требовалось столько искусности, сколько перед читателями.

14 декабря. Жалкая попытка ползти вперед – а ведь это, возможно, самое важное место в работе, где так необходима была бы одна хорошая ночь.

Пополудни у Баума. Он дает уроки музыки маленькой бледной девушке в очках. Мальчик тихо сидит в полутьме кухни и небрежно играет с каким‑то неопознаваемым предметом. Впечатление большого удовольствия. В особенности по сравнению с возней высокой горничной, моющей в лохани посуду.

15 декабря. Совсем не работал. Сейчас два часа просматривал для канцелярии списки предприятий. Пополудни у Баума. Он был несколько оскорбителен и груб. Из-за моей слабости, бездумности, тяжеловесности и почти глупости разговор пустой; я был слабее его во всех отношениях, я давно уже не разговаривал с ним наедине, был счастлив оказаться снова в одиночестве. Какое счастье лежать на диване без головной боли, в тихой комнате, спокойно дышать без помех.

Поражения в Сербии, бестолковое командование.

19 декабря. Вчера почти бессознательно писал «Сельского учителя», но боялся писать позже, чем до без четверти два, боязнь эта обоснованная, я почти не спал, забывался только три раза в недолгих снах и потом в канцелярии пребывал в соответствующем состоянии. Вчера отец упрекал меня в связи с фабрикой: «Ты меня в это втравил». Потом я пошел домой и спокойно писал три часа, в сознании того, что моя вина бесспорна, хотя и не столь велика, как ее изображает отец. Сегодня, в субботу, не вышел к ужину отчасти из страха перед отцом, отчасти ради того, чтобы целиком использовать для работы ночь, но написал только одну, и то не очень хорошую, страницу.

* * *

Начало всякой новеллы сперва кажется нелепым. Кажется невероятным, чтобы этот новый, еще не сложившийся, крайне чувствительный организм мог устоять в сложившейся организации мира, которая, как всякая сложившаяся организация, стремится к замкнутости. При этом забываешь, что новелла, если она имеет право на существование, уже несет в себе свою сложившуюся организацию, пусть еще и не совсем развившуюся; потому отчаяние, охватывающее тебя, когда принимаешься за новеллу, в этом смысле беспочвенно; с таким же основанием должны бы отчаиваться родители при виде грудного ребенка, ибо они ведь хотели произвести на свет не это жалкое и совершенно нелепое существо. Правда, никогда не знаешь, обоснованно или необоснованно отчаяние, которое испытываешь. Но известную поддержку эта мысль может оказать; отсутствие такого опыта уже причиняло мне вред.

20 декабря. Замечание Макса о Достоевском, о том, что в его произведениях слишком много душевнобольных. Совершенно неправильно. Это не душевнобольные. Обозначение болезни есть не что иное, как средство характеристики, причем средство очень мягкое и очень действенное. Например, если постоянно и очень настойчиво твердить человеку, что он ограничен и туп, то, если только в нем есть зерно достоевщины, это подстрекнет его проявить все свои возможности. С этой точки зрения характеризующие его слова имеют примерно то же значение, что и бранные слова, которыми обмениваются друзья. Когда они говорят: «Ты дурак», то это не означает, что тот, кому это адресовано, действительно дурак и они унизили себя дружбой с ним; чаще всего – если это не просто шутка, но даже и в таком случае – это заключает в себе бесконечное переплетение разных смыслов. Так, например, отец братьев Карамазовых отнюдь не дурак – он очень умный, почти равный по уму Ивану, но злой человек, и, во всяком случае, он умнее, к примеру, своего не разоблачаемого рассказчиком двоюродного брата или племянника, помещика, который считает себя настолько выше его.

23 декабря. Прочитал несколько страниц из «Лондонских туманов» Герцена. Не понимал даже, о чем речь, и тем не менее предо мной полностью возник образ человека – решительного, истязающего самого себя, овладевающего собой и снова падающего духом.

26 декабря. В Куттенберге у Макса и его жены. Как я рассчитывал на эти четыре свободных дня, сколько часов думал, как их правильно употребить, и все же теперь, кажется, просчитался. Сегодня вечером почти не писал и, наверное, уже не в состоянии продолжать «Сельского учителя», над которым работаю целую неделю и которого за три свободные ночи я наверняка закончил бы набело и без явных погрешностей; теперь же, несмотря на то что он едва начат, в нем уже допущено два непоправимых промаха, и вообще он хилый. Отныне – новый распорядок дня! Еще лучше использовать время! Жалуюсь я здесь, чтобы в этом найти спасение? Это тетрадь не даст мне его, оно придет, когда я буду в постели, оно уложит меня на спину, и я буду лежать красивый, легкий и голубовато-белый, другого спасения не будет.

Гостиница в Куттенберге. Моравец, пьяный батрак, небольшой крытый двор с верхним освещением. Солдат, темным контуром прислонившийся к перилам на первом этаже надворной постройки. Окно комнаты, которую мне предлагают, выходит в темный безоконный коридор. Красный диван, свечное освещение. Церковь Якоба, набожные солдаты, девичий голос в хоре.

27 декабря. Некоего коммерсанта все время преследовали несчастья. Он долго терпел, но в конце концов решил, что больше терпеть не может, и отправился к законоведу. Он хотел попросить у него совета и узнать, что ему делать, дабы отвести несчастья или стать способным выносить их. Законовед всегда держал перед собой раскрытое Писание и изучал его. Он имел привычку встречать всех, кто приходил к нему за советом, словами: «Я как раз читаю о твоем случае», показывая при этом пальцем на открытую страницу. Коммерсанту эта привычка, о которой он тоже слышал, не нравилась, хотя законовед приписывал себе возможность сразу же помочь просителю и освобождал его от страха перед подстерегающей его в темноте болью, о какой никому не поведаешь, никто тебе не посочувствует, но неправдоподобность утверждения была все же очень велика и до сих пор удерживала коммерсанта от визита к этому законоведу. Он и теперь пошел к нему, колеблясь, и остановился в открытых дверях.

31 декабря. С августа работал, в общем – немало и неплохо, но и в первом, и во втором отношении не в полную силу своих возможностей, как следовало бы, особенно если учесть, что по всем признакам (бессонница, головная боль, сердечная слабость) возможности мои скоро иссякнут. Работал над незаконченными вещами: «Процесс», «Воспоминания о железной дороге на Кальду», «Сельский учитель», «Младший прокурор» – и над началами более мелких рассказов. Готовы лишь «В исправительной колонии» и глава из романа «Пропавший без вести», оба – за время двухнедельного отпуска. Не знаю, зачем я составляю этот список, это совсем не в моем характере!

1915

4 января. Не поддался большому желанию начать новый рассказ. Все бесполезно. Если я не могу гнать рассказы сквозь ночи, они удирают и пропадают – это происходит сейчас с «Младшим прокурором». А завтра я иду на фабрику, после того как призвали П., я, наверное, должен буду ходить туда ежедневно во второй половине дня. Это положит конец всему. Мысли о фабрике – это мой бесконечный Судный день.

6 января. «Сельского учителя» и «Младшего прокурора» пока отложил. Но я почти не в силах продолжать и «Процесс». Мысли о девушке из Лемберга. Надежда на какое‑то счастье, подобная надеждам на вечную жизнь. С известного расстояния они кажутся обоснованными, а приблизиться не решаешься.

17 января. Вчера впервые диктовал на фабрике письма. Никчемная работа (один час), но не без удовлетворения. Этому предшествовал ужасный вечер. Постоянная головная боль, так что я беспрерывно держал для успокоения руку на лбу (состояние в кафе Акро), и боль в сердце дома на диване.

Читал письмо Оттлы к Эрне. Словно писал его я, дурак. Я действительно угнетал ее, причем грубо, из-за невнимательности и неспособности. В этом Ф. права. К счастью, Оттла настолько сильна, что в чужом городе она тотчас оправится. Сколько способностей к общению с людьми она не использовала по моей вине. Она пишет, что чувствовала себя в Берлине несчастной. Неправда!

* * *

Понял, что начиная с августа я совершенно недостаточно использовал время. Постоянные попытки с помощью послеобеденного сна продлить работу до глубокой ночи были бессмысленными, ведь уже после первых четырнадцати дней я мог убедиться, что нервы не позволяют мне идти спать после часа – я тогда вообще не засыпаю, следующий день невыносим, я разрушаю себя. Потому я после обеда долго лежал, ночью редко работал после часа, но начинал всегда не раньше одиннадцати. Это было неправильно. Я должен начинать в восемь или в девять часов, ночь, конечно же, наилучшее время (отпуск!), но она мне недоступна.

В субботу увижу Ф. Если она меня любит, то я этого не заслуживаю. Мне кажется, я теперь понимаю, сколь тесны мои границы во всем, стало быть, и в сочинительстве. Если слишком интенсивно познавать свои границы, взорвешься. Это осознание пришло ко мне благодаря письму Оттлы. В последнее время я был слишком доволен собой, и у меня было слишком много возражений в свою защиту и для самоутверждения перед Ф. Жаль, что у меня не было времени их записать, сегодня я не мог бы этого сделать.

«Черные знамена» Стриндберга. О влиянии издалека: ты, конечно, чувствовал, что другие не одобряли твоего поведения, но они не высказывали вслух своего неодобрения. Тебе доставляло спокойное удовлетворение одиночество, но ты не отдавал себе отчета – почему; кто‑то вдалеке хорошо подумал о тебе, хорошо говорил о тебе.

18 января. До половины восьмого с явной бесполезностью работал на фабрике, читал, диктовал, слушал, писал. Равно бессмысленное чувство удовлетворения после этого. Головная боль, плохо спал. Не способен к более или менее продолжительной сосредоточенной работе. К тому же слишком мало был на свежем воздухе. Несмотря на это, начал новый рассказ, старые боюсь испортить. И вот они предо мною, четыре или пять рассказов, встали на дыбы, как лошади перед директором цирка Шуманом в начале представления.

19 января. Пока я вынужден ходить на фабрику, я не смогу ничего написать. Я думаю, неспособность работать, которую я сейчас ощущаю, того же рода, какую я чувствовал во время службы в «Дженерали». Непосредственная близость жизни, поглощенной добыванием заработка, – хотя внутренне я, насколько возможно, безучастен, – застилает мне кругозор, словно я нахожусь в овраге, к тому же с опущенной головой. Например, сегодня в газете опубликовано высказывание компетентных шведских кругов о том, что, несмотря на угрозы Тройственного согласия, нейтралитет непременно должен быть сохранен. В заключение сказано: «Члены Тройственного согласия обломают себе в Стокгольме зубы». Сегодня я воспринимаю это почти совсем так, как сказано. Три дня назад я бы всем существом своим чувствовал, что говорит какой‑то стокгольмский призрак, что «угрозы Тройственного согласия», «нейтралитет», «компетентные шведские круги» – все это не что иное, как сработанные по определенной схеме воздушные сооружения, которыми можно любоваться мысленно, но никогда нельзя ощупать руками.

Я договорился с двумя друзьями о загородной прогулке в воскресенье, но совершенно неожиданно проспал время встречи. Мои друзья, знавшие мою всегдашнюю пунктуальность, очень удивились, подошли к дому, где я жил, немного постояли около него, затем поднялись по лестнице и постучали в дверь. Я очень испугался, вскочил с постели и, ни на что не обращая внимания, постарался как можно скорее собраться. Когда я затем, полностью одетый как полагается, вышел из дверей, мои друзья с явным испугом отпрянули от меня. «Что у тебя на затылке?» – воскликнули они. Еще только проснувшись, я почувствовал, что мне что‑то мешает отклонять голову назад, и теперь попытался рукой нащупать помеху. В ту минуту, когда я ухватился за рукоятку меча позади моей головы, друзья, уже пришедшие немного в себя, закричали: «Осторожнее, не поранься!» Друзья приблизились ко мне, осмотрели меня, повели в комнату и перед зеркалом шкафа раздели до пояса. В мою спину был воткнут по самую рукоятку большой старый рыцарский меч с крестообразным эфесом, но воткнут так, что клинок прошел невероятно точно между кожей и плотью, ничего не повредив. Не было раны и на шее, на месте удара мечом; друзья уверяли, что оставленная клинком щелка совершенно не кровоточила и была сухой. Да и теперь, когда друзья, взобравшись на кресло, медленно, миллиметр за миллиметром, стали вытаскивать меч, кровь не выступила, а дыра на шее закрылась до едва заметной щелки. «Вот тебе твой меч», – со смехом сказали друзья и протянули мне его. Я взвесил его в руках, это было дорогое оружие, оно вполне могло принадлежать крестоносцам. Кто потерпит, чтобы в его снах шатались старые рыцари, безответственно размахивали своими мечами, втыкали их в невинных спящих и лишь потому не наносили тяжелых ран, что их оружие вначале, наверное, соскальзывает с живого тела, и потому, что верные друзья стоят за дверью и стучат, готовые прийти на помощь.

20 января. Конец писанию. Когда я снова примусь за него? В каком плохом состоянии я встречусь с Ф.! С отказом от писания сразу же пришла неповоротливость мыслей, неспособность подготовиться к встрече, в то время как на прошлой неделе я с трудом мог отделаться от важных мыслей в связи с ней. Хорошо бы извлечь из этого единственно возможную выгоду – сносный сон.

«Черные знамена». Как плохо я читаю. И как зло и болезненно я наблюдаю за собой. Проникнуть в мир я, видимо, не могу, но могу спокойно лежать, воспринимать, воспринятое растворять в себе и затем спокойно показываться на людях.

24 января. С Ф. в Боденбахе. Мне кажется, невозможно, чтобы мы когда‑нибудь соединились, но я не отваживаюсь сказать об этом ни ей, ни – в решающий момент – себе. И я снова обнадежил ее, безрассудно – ведь с каждым днем я старею и коснею. Когда я пытаюсь понять, как она страдает, оставаясь в то же время спокойной и веселой, ко мне возвращаются старые головные боли. Мы не должны снова мучить себя длинными письмами, пусть эта встреча останется случайным эпизодом. Или, может быть, я верю, что смогу здесь стать свободным, жить литературным трудом, поехать за границу или еще куда‑нибудь и там тайно жить вместе с Ф.? Мы ведь нашли друг друга ни в чем не изменившимися. Каждый молча признался себе, что другой непоколебим и безжалостен. Я не отступаю от своих намерений вести фантастическую, полностью обусловленную моей работой жизнь, она же, глухая ко всем немым просьбам, хочет обыденности, уютной квартиры, интереса к фабрике, обильной еды, сна с одиннадцати часов вечера, натопленной комнаты, она подводит мои часы, вот уже четверть года уходящие вперед на полтора часа, чтобы они показывали время с точностью до одной минуты. И она права, и всегда будет права, она права, делая мне замечание, когда я говорю кельнеру: «Принесите газету, пока она не зачитана до дыр», и я не могу ничего изменить, когда она говорит об «отпечатке своеобразия» (это можно произнести только скрипучим голосом) в будущей обстановке квартиры. Моих двух старших сестер она считает «плоскими», о младшей она не спрашивает, к моей работе почти не проявляет интереса и явно не разбирается в ней. Это – одна сторона.

Я бессилен и опустошен, как всегда, и, собственно говоря, должен бы размышлять только о том, почему у кого‑то все же возникает хоть малейшее желание дотронуться до меня мизинцем. Одного за другим, подряд, я обдал холодом трех совсем разных людей. Знакомых из Геллерау, семейство Ридль в Боденбахе и Ф.

Ф. сказала: «Как благоразумно мы себя ведем». Я промолчал, словно не слышал этого восклицания. Два часа мы были одни в комнате. Меня окружали лишь скука и безнадежность. Не было еще ни одной минуты, когда нам было бы хорошо, когда я мог бы свободно дышать. С Ф. я, кроме как в письмах, никогда не ощущал сладости отношений с любимой женщиной, как то было в Цукмантеле и Риве, – только безграничное восхищение, покорность, сострадание, отчаяние и презрение к самому себе. Я пытался читать ей вслух, фразы бестолково топтались на месте, никакого контакта со слушательницей – лежала с закрытыми глазами на диване и молча слушала. Равнодушная просьба дать рукопись с собой и разрешить переписать ее. Рассказ о привратнике вызвал несколько большее внимание, были высказаны верные наблюдения. Мне лишь при этом чтении раскрылся смысл рассказа, она также верно поняла его, но затем, правда, мы вломились в него с грубыми замечаниями, начало которым положил я.

Причина испытываемых мною при разговоре с людьми трудностей – трудностей, совершенно неведомых другим, – заключается в том, что мое мышление, вернее, содержимое моего сознания очень туманно, сам я, пока дело касается лишь меня, безмятежно и иной раз даже самодовольно успокаиваюсь на этом, но ведь человеческая беседа требует остроты, поддержки и продолжительной связности – то есть того, чего нет во мне. Никто не захочет витать со мною в туманных облаках, а даже если кто‑нибудь и захочет, то я не смогу прогнать туман из свежей головы – между двумя людьми он растает и превратится в ничто.

Ф. сделала большой крюк, чтобы попасть в Боденбах, ей стоило усилий получить паспорт, она должна была после беспокойной ночи терпеть меня, еще и выслушивать чтение вслух, – и все бессмысленно. Воспринимает ли она это с таким же страданием, как я? Наверняка нет, даже если и предположить одинаковую чувствительность: ведь у нее нет чувства вины.

Мое определение было правильным и признано правильным: каждый любит другого таким, каков тот есть. Но с таким, каков тот есть, он не сможет, думает он, жить.

Эта группа: д-р В. пытается убедить меня, что Ф. заслуживает ненависти, Ф. пытается убедить меня, что В. заслуживает ненависти. Я верю обоим и люблю обоих или стремлюсь их любить.

29 января. Снова пытался писать, почти безрезультатно. В последние два дня рано ложился спать, в 10 часов, чего уже с давних пор не бывало. Чувство свободы в течение дня, полуудовлетворенность, большая пригодность в конторе, возможность разговаривать с людьми. Теперь – сильные боли в коленных суставах.

30 января. Прежняя неспособность. Едва лишь на десять дней прервал писание, как уже отброшен. Опять предстоят большие усилия. Необходимо нырнуть под воду и погрузиться быстрее, чем погружающиеся перед тобой.

7 февраля. Полнейший застой. Бесконечные мучения.

При известной степени самопознания и при других благоприятствующих наблюдению за собой условиях неизбежно будешь время от времени казаться себе отвратительным. Любой критерий хорошего – сколь различны бы ни были мнения на сей счет – будет представляться слишком высоким. Придется признаться себе, что ты являешься не чем иным, как крысиной норой жалких задних мыслей. Даже малейший поступок будет зависим от этих жалких мыслей. Эти задние мысли будут такими грязными, что, анализируя свое поведение, не захочешь даже продумать их, а ограничишься взглядом на расстоянии. Эти задние мысли будут обусловливаться не каким‑то, скажем, корыстолюбием, – корыстолюбие по сравнению с ними покажется идеалом добра и красоты. Грязь, которую обнаружишь, будет существовать во имя самой себя, ты познаешь, что явился на этот свет насквозь пропитанный ею, из-за нее же, неузнанный или слишком хорошо распознанный, отойдешь в мир иной. Эта грязь будет самым глубинным слоем, которого только можно достичь, но этот самый глубинный слой будет состоять не из лавы, а из грязи. Она будет началом и концом, и даже сомнения, которые породит самоанализ, очень скоро станут столь же вялыми и самодовольными, как свинья, валяющаяся в навозной жиже.

9 февраля. Вчера и сегодня немного писал. Собачья история.

Теперь прочитал начало. Оно безобразно и вызывает головную боль. Несмотря на всю правдивость, оно зло, педантично, механически написано – еле дышащая на отмели рыба. Я слишком преждевременно пишу своего «Бувара и Пекюше». Если оба элемента – наиболее отчетливо они выражены в «Кочегаре» и «В исправительной колонии» – не сольются, я погиб. Но сможет ли это слияние осуществиться?

Наконец снял комнату. В том же доме на Билекгассе.

10 февраля. Первый вечер. Сосед часами разговаривает с хозяйкой. Оба говорят тихо, хозяйка – почти неслышно, тем ужаснее. Наладившаяся два дня назад работа прервана. Кто знает, на какой срок. Полнейшее отчаяние. Неужели так в каждой квартире? Неужели у каждой хозяйки, в каждом городе меня ожидает такая нелепая и непременно смертельная беда? Две комнаты моего классного наставника в монастыре. Но сразу же отчаиваться бессмысленно, лучше искать выход, как бы ни… нет, это не противоречит моему характеру, во мне еще есть нечто от иудейского упорства, но оно чаще всего дает обратный результат.

14 февраля. Безграничная притягательная сила России. Лучше, чем тройка Гоголя, ее выражает картина великой необозримой реки с желтоватой водой, повсюду стремящей свои волны, волны не очень высокие. Пустынная растрепанная степь вдоль берегов, поникшая трава.

Нет, ничего эта картина не выражает, скорее – все гасит.

Сен-симонизм.

15 февраля. Все застопорилось. Плохое, бестолковое распределение времени. Квартира мне все портит. Сегодня снова прислушивался к уроку французского языка у дочери хозяйки.

16 февраля. Не нахожу себе места. Словно все, чем я владел, покинуло меня, а вернись оно – я едва ли был бы рад.

22 февраля. Неспособность – полная и во всех смыслах.

25 февраля. После непрерывных, длившихся днями напролет головных болей наконец почувствовал себя свободнее и увереннее. Будь я посторонним человеком, наблюдающим за мной и за течением моей жизни, я должен был бы сказать, что все должно окончиться безрезультатно, растратиться в беспрестанных сомнениях, изобретательных лишь в самоистязании. Но, как лицо заинтересованное, я – живу надеждой.

1 марта. После многонедельных приготовлений и страхов с большим трудом отказался от квартиры, отказался без особых оснований – ведь здесь довольно спокойно, – я просто по-настоящему не работал и потому не испытал ни покоя, ни беспокойства. Я хочу терзаться, хочу постоянных перемен, мне кажется, в перемене мое спасение, и еще мне кажется, что такие небольшие перемены, которые другие совершают как бы в полусне, я же – с напряжением всех сил разума, смогут подготовить меня к перемене большой, в которой я, по-видимому, нуждаюсь. Конечно, я переселяюсь в квартиру, во многих отношениях худшую. И тем не менее сегодня первый день (или второй), когда я, не будь у меня такой сильной головной боли, мог бы вполне хорошо работать. Быстро написал страницу.

11 марта. Как уходит время, опять прошло десять дней, и я ничего не достиг. Я не могу пробиться. Одна страница мне иной раз удается, но я не могу держаться, на следующий день я бессилен.

Восточные и западные евреи, вечер. Презрение восточных евреев к здешним евреям. Оправданность этого презрения. Восточные евреи знают причину своего презрения, западные же – нет. Например, ужасное, выше всякой меры нелепое восприятие матери, пытающейся сблизиться с ними. Даже Макс, его неудовлетворительная, слабая речь, как он расстегивает и застегивает пиджак. А ведь тут еще добрая и самая добрая воля. Некий же Визенфельд, в застегнутом жалком пиджачишке, с воротничком грязнее грязного, но торжественно прицепленным, швыряет свои «да» и «нет», «да» и «нет». Дьявольская неприятная улыбочка на губах, морщины на молодом лице, дикие и в то же время смущенные жесты. Но лучше всех коротышка, весь такой воспитанный, с тонким, неспособным к повышению голосом, одна рука в кармане штанов, другая вперяется в слушателя, он беспрестанно задает вопросы и сразу же сам доказывает то, что требуется доказать. Голос канарейки. Филигранью речи мучительно выжигает лабиринтообразные борозды. Вскидывает голову. Я словно из дерева, словно втиснутый в середину зала одетый манекен. И тем не менее оживает надежда.

13 марта. Вечер: в шесть часов лег на диван. Часов до восьми спал. Не было сил встать, ждал, когда пробьют часы, но в дремоте не слышал боя. В девять встал. Домой к ужину уже не пошел, не пошел и к Максу, где сегодня собирались друзья. Причины: многочисленные монетки, отсутствие аппетита, страх перед поздним возвращением, но главным образом – мысль о том, что вчера я ничего не написал, что я все больше отдаляюсь от работы и мне грозит опасность потерять все, чего я с таким трудом добился за последние полгода. Явил доказательства этого, написав жалких полторы страницы нового и уже окончательно заброшенного рассказа, затем в отчаянии, усугубленном безрадостным состоянием желудка, занялся чтением Герцена, чтобы он каким‑то образом повел меня за собой. Счастье первого года его женитьбы, ужас, охвативший меня, когда я представил такое счастье для себя, высокая жизнь в его кругу, Белинский, Бакунин, целыми днями лежащий в шубе на кровати.

* * *

Порой я ощущаю почти разрывающее душу отчаяние и одновременно уверенность, что оно необходимо, что всякое надвигающееся несчастье помогает выработать цель (сейчас это происходит под влиянием мыслей о Герцене, но бывает и в другое время).

14 марта. Утро: до половины двенадцатого в постели. Медленно образующаяся и невероятно стойко сохраняющаяся путаница в мыслях. После обеда читал (Гоголя, статью о лирике), вечером прогулка, частично во власти упорных, но сомнительных утренних мыслей. Сидел в Хотекском сквере. Самое красивое место в Праге. Пение птиц, замок с галереей, деревья в прошлогодней листве, полумрак. Потом пришла Оттла с Д.

17 марта. Меня преследует шум. Хорошая, куда более приятная, чем на Билекгассе, комната. Вид из нее – на Тайнкирхе, очень красивый, а для меня так много значит вид из окна. Правда, внизу очень шумят машины, но я начинаю к ним привыкать. Зато к послеобеденному шуму привыкнуть невозможно. Время от времени раздается грохот в кухне или в коридоре. Вчера над моим потолком с совершенно непонятной целью постоянно перекатывался шар, как при игре в кегли, внизу играли на рояле. Вечером вчера было относительно тихо, немного обнадеживающе поработал («Младший прокурор»), сегодня с охотой начал, но вдруг рядом или внизу меня словно обложили громкие и перемежающиеся разговоры группы людей. Немного поборолся с шумом, потом с раздерганными вдрызг нервами лег на диван, после десяти часов насупила тишина, но работать я уже не мог.

23 марта. Неспособен написать ни строчки. Хорошее настроение, которое было у меня в Хотекском сквере и сегодня на Карлсплац, когда я сидел с книгой Стриндберга «На шхерах». Хорошее настроение сегодня в комнате. Пуст, как ракушка на берегу, которую может раздавить нога любого прохожего.

25 марта. Вчера доклад Макса. Религия и нация: Цитаты из Талмуда, восточные евреи. Девушка из Лемберга. Западный еврей, ассимилировавшийся с хасидизмом, с ватной затычкой в ухе. Штайдлер, социалист, длинные, блестящие, ровно отрезанные волосы. Манера, с какой восточные еврейки предаются партийному восторгу. Группа восточных евреек у печи. Гётцл в кафтане, естественная еврейская жизнь. Мое замешательство,

9 апреля. Мучения в квартире. Безграничные. Несколько вечеров хорошо работал. Если бы я мог работать по ночам! Сегодня шум мешал спать, работать, всему.

14 апреля. Урок о Гомере у галицийских девушек. Одна из них в зеленой блузке, с острым строгим лицом; когда она хочет отвечать, то поднимает правую руку под прямым углом; торопливые движения; когда она хочет отвечать, а ее не вызывают, она пристыженно отворачивает лицо в сторону. Одетая во все зеленое крепкая молодая девушка у швейной машинки.

27 апреля. В Надь-Михай со своей сестрой. Неспособен жить с людьми, разговаривать с ними. Полностью погружен в самого себя, в мысли о себе. Апатичен, бездумен, боязлив. Мне нечего рассказывать, никогда, никому.

Поездка в Вену. Все знающий, обо всем судящий, много попутешествовавший венец, длинный, с белокурой бородкой, читает, положив нога на ногу «Аз эст»; услужливый и, как заметили Элли и я (в этом отношении мы оба одинаково всегда насторожены), сдержанный. Я говорю: «Какой вы опытный путешественник!» (он знает точки пересечения всех поездов, которые мне нужны, правда, потом выяснилось, что его сведения не совсем верны, знает все трамвайные линии в Вене, дает мне советы о телефонной связи с Будапештом, знает предприятия по отправке посылок, знает, что если взять багаж с собой внутрь такси, это стоит дешевле) – на это он ничего не отвечает, сидит неподвижно с опущенной головой. Девушка из Жижкова, слабовольная, словоохотливая, но она редко может пробиться, малокровная, никчемное, неразвитое и уже неспособное развиться тело. Старуха из Дрездена с лицом Бисмарка, позднее она оказывается венкой. Толстая венка, жена одного из редакторов «Цайт», много знает о газетном деле, ясная речь, к большому моему неудовольствию часто выражает мое собственное мнение. Я большей частью молчу, не знаю, что говорить, у меня нет ни малейшего желания высказывать в этом кругу свое мнение о войне.

Вена – Будапешт. Два поляка, лейтенант и дама, скоро выходят, шепчутся у окна, она – бледная, не очень молодая, со впалыми щеками, держит руку на обтянутых юбкой бедрах, много курит. Два венгерских еврея, тот, что у окна, похож на Бергмана, он подпирает плечом голову другого – спящего. Все утро, примерно с пяти часов, деловые разговоры, передаются счета, письма, из сумки достают образцы разнообразнейших товаров. Напротив меня – венгерский лейтенант, во сне у него пустое, некрасивое лицо, открытый рот, смешной нос; отвечая на вопросы о Будапеште, он возбуждается, глаза блестят, голос оживляется, он весь подтягивается. В соседнем купе возвращающиеся домой Бистрицские евреи. Мужчина везет нескольких женщин. Они узнают, что Кёрёс Мезё закрыт для гражданского транспорта. Им придется двадцать часов, а то и больше, ехать в машине. Они рассказывают о человеке, который так долго оставался в Радауце, что подступили русские, и у него не оставалось другой возможности к бегству, кроме как сесть на последнюю проходящую австрийскую пушку. Будапешт. Разнороднейшие сведения о связи с Наги Михали, – самые неподходящие, которым я не хочу верить, но потом они оказываются правильными. На вокзале танцует гусар в зашнурованной меховой куртке, переступая ногами, как выставленный напоказ конь. Он прощается с уезжающей дамой. С легкостью и безостановочно развлекает ее, если не словами, то танцевальными движениями и сабельным эфесом. Участливо опасаясь, как бы поезд не ушел, он один или два раза поднимается с нею по лестнице к вагону, придерживая ее почти под мышкой. Он среднего роста, у него крепкие большие зубы, покрой куртки с подчеркнутой талией придает его облику что‑то женское. Улыбается во все стороны машинальной бессмысленной улыбкой, просто чтобы демонстрировать само собой разумеющуюся, почти требуемую офицерской честью полнейшую и беспрестанную гармонию его существа.

Пожилые супруги, прощающиеся со слезами на глазах. Бессмысленно повторяемые бессчетные поцелуи – так в отчаянии, не отдавая себе отчета, все время хватаются за сигарету. Ведут себя посемейному, не обращая внимания на окружающих. Во всех спальнях так бывает. Их черт лица рассмотреть нельзя, старая невзрачная женщина, если внимательнее присмотреться к ее лицу, если попытаться внимательнее присмотреться, оно буквально растворяется, и в памяти остается что‑то незначительное и некрасивое, скажем, красный нос или оспинки. У него серые густые усы, большой нос и действительно оспины. Пелерина и трость. Хорошо владеет собой, хотя и очень взволнован. Со щемящей болью то и дело берет старую женщину за подбородок. Какое же это колдовство, когда старую женщину берут за подбородок. Наконец они плача смотрят друг на друга. Может быть, они этого и не думают, но истолковать можно так: даже вот это жалкое маленькое счастье, заключенное в нашем союзе, союзе двух старых людей, война разрушает.

Обвешанный всякими разными предметами снаряжения, рослый немецкий офицер марширует сперва через вокзал, потом вдоль поезда. Из-за выправки и роста он кажется негнущимся; поразительно, что он еще двигается; надо широко раскрыть глаза, чтобы охватить взглядом неподвижную талию, ширину плеч, стройность всего телосложения.

В купе две венгерские еврейки, мать с дочерью. Похожи друг на друга, но мать в приличном состоянии, дочь же жалкий, но самоуверенный поскребыш. Мать – большое, хорошо скроенное лицо, шерстистая растительность на подбородке. Дочь – маленькое, острое личико, нечистая кожа, синее платье, над убогой грудкой белая вставка.

Сестра из Красного Креста. Очень уверенная в себе и решительная. Едет, будто целая, самодостаточная семья. Как отец, курит сигареты и ходит взад-вперед, прыгает, как мальчик, на скамью, чтобы достать что‑то из рюкзака, осторожно режет, как мать, мясо, хлеб, апельсин, как кокетливая девушка, какой она и является, демонстрирует на противоположной скамье свои красивые маленькие ноги, желтые сапожки и желтые чулки на плотных икрах. Она не возражает, чтобы с ней заговаривали, даже сама начинает задавать вопросы, например, о горах, виднеющихся вдали, дает мне свой путеводитель, чтобы я поискал на карте горы. Я безучастно лежу в своем углу, и хотя она мне нравится, во мне вздымается ярое нежелание расспрашивать ее так, как она того ждет. Сильное загорелое лицо неопределенного возраста, грубая кожа, выпуклая нижняя губа, дорожная одежда, под ней медицинская форма, мягкий капюшон, при желании натягиваемый на туго закрученные волосы. Поскольку вопросов ей не задают, она сама начинает частями рассказывать о себе. Моя сестра, которой она, как я потом узнал, вовсе не нравится, немного ее поддерживает. Она едет в Саторалья-Уйхель, где узнает о своем дальнейшем назначении, больше всего ей нравится там, где много работы, ибо тогда время быстрее проходит (из этого моя сестра заключает, что она несчастна, но я так не думаю). Со многим приходится столкнуться, например, один человек невыносимо храпел во сне, его разбудили, попросили считаться с другими пациентами, он обещал, но едва припал к подушке, как тут же снова раздался ужасающий храп. Это было очень смешно. Другие пациенты кидали в него тапочки, он лежал в углу комнаты и потому был хорошей мишенью. С больными надо обходиться строго, иначе ничего не добьешься, да – да, нет – нет, только не разрешать торговаться с собой. Тут я делаю глупое, но для меня очень характерное подхалимское, хитрое, побочное, безличное, безучастное, фальшивое, притянутое издалека, из какой‑нибудь последней болезненной наклонности, к тому порожденное увиденной накануне постановкой Стриндберга, замечание о том, что женщинам, наверное, приятно так обращаться с мужчинами. Она не слышит или игнорирует это замечание. Сестра же моя, разумеется, воспринимает его в том смысле, в каком оно сделано, и разражается смехом. Следующий рассказ – о столбнячном больном, который никак не хотел умирать.

Венгерский начальник станции, севший в вагон со своим сынишкой позднее. Медсестра протягивает мальчику апельсин. Мальчик берет его. Потом она дает ему кусочек марципана, поводит им по его губам, но он колеблется. Я говорю: «Он не может поверить». Сестра повторяет это слово в слово. Очень приятно.

Перед окнами Тиса и Бодрог с их широким весенним разливом. Озерные пейзажи. Дикие утки. Горы бутылок токайского вина. Возле Будапешта среди вспаханных полей полукруглая укрепленная позиция. Проволочные заграждения, убежища со скамьями, тщательно обнесенные подпорками, похоже на макеты. Загадочное для меня выражение: «применяться к местности». Для познания местности нужен инстинкт четвероногого.

Грязная гостиница в Уйхеле. В комнате все изношено. На ночном столике пепел от сигары последнего постояльца. Кровати лишь по видимости свежезастелены. Попытка получить разрешение на посадку в военный поезд сперва у командира группы, затем у командира этапа. Оба сидят в уютных комнатах, в особенности второй. Контраст между армией и чиновничеством. Правильная оценка письмоводства: стол с чернильницей и ручкой. Балконная дверь и окно открыты. Удобный диван. Звон посуды за задернутой перегородкой на балконе во двор. Вносят полдник. Кто‑то – как позднее выясняется, обер-лейтенант – отодвигает занавес, чтобы посмотреть, кто тут ждет. Со словами «Надо же отрабатывать жалованье» он прерывает полдник и выходит ко мне. Впрочем, добиться мне ничего не удается, несмотря на то что мне приходится еще раз отправиться домой и принести свое второе удостоверение. Мне выписывают только военное разрешение на посадку в почтовый поезд на следующий день, совершенно излишнее разрешение.

Местность вокруг вокзала деревенская, площадь запущена (памятник Кошуту, кофейни с цыганской музыкой, кондитерская, элегантный обувной магазин, выкрики продавцов «Аз эст», гордо, с подчеркнуто четкими движениями разгуливающий однорукий солдат, грубый цветной плакат, изображающий победу немцев, сколько раз я в течение двадцати четырех часов ни пересекал ее, она окружена и тщательно исследована, встретил Поппера, пригород почище. Вечером в кафе, сплошь штатские, жители Уйхеля, простые и все же чужеродные, отчасти подозрительные люди, подозрительные не потому, что война, а потому, что они непонятны. Фельдкурат сидит один и читает газеты. Утром в гостинице молодой красивый немецкий солдат. Заказывает много еды, закуривает толстую сигару, потом пишет. Острые, строгие, но юношеские глаза, ясное, правильное, чисто выбритое лицо. Затем надевает ранец. Позднее я его снова увидел, но не помню где, он кого‑то приветствовал.

3 мая. Полнейшее равнодушие и отупение. Высохший колодец, вода лишь на недосягаемой глубине, да и то неизвестно, есть ли она там. Пустота, пустота. Не понимаю жизни в «Одиноком» Стриндберга; то, что он называет прекрасным, вызывает у меня отвращение, имей оно отношение ко мне. Письмо к Ф., фальшивое, отправлять его невозможно. Каким прошлым или каким будущим живу я? Настоящее призрачно, я не сижу за столом, а кружу вокруг него. Пустота, пустота. Тоска, скука, нет, не скука, только пустота, бессмысленность, слабость. Вчера в Добжиховице.

4 мая. Состояние улучшилось, потому что читал Стриндберга («Одинокий»). Я читаю его не ради того, чтобы читать, а ради того, чтобы полежать у него на груди. Он держит меня, как ребенка, на левой руке. Я сижу там, как человек на статуе. Десять раз мне грозит опасность соскользнуть, но в одиннадцатый раз я усаживаюсь прочно, обретаю уверенность и мне становится видно далеко вокруг.

* * *

Раздумываю над отношением людей ко мне. Как бы мал я ни был, нет никого, кто понимал бы меня полностью. Иметь человека, который понимал бы, жену например, – это значило бы иметь опору во всем, иметь Бога. Оттла понимает кое-что, даже многое, Макс, Феликс – кое-что, иные, как Э., понимают лишь частности, но зато уж с отвратительной дотошностью, Ф., возможно, совсем ничего не понимает, правда, при бесспорно существующей между нами внутренней связи это создает особое положение. Порой мне казалось, что она понимает меня, сама о том не ведая, например, когда она ожидала меня, невыносимо тосковавшего по ней, на станции подземки; стремясь как можно скорее увидеть ее и думая, что она ждет меня наверху, я чуть не пробежал мимо нее, но она молча схватила меня за руку.

5 мая. Пустота, тупая, слабая головная боль. После обеда в Хотекском сквере читал Стриндберга, который питает меня.

Длинноногая черноглазая желтокожая, похожая на ребенка девушка, веселая, дерзкая и резвая. Видит подружку, которая несет в руке шляпу. «У тебя две головы?» Подружка сразу понимает саму по себе очень плоскую, но благодаря голосу и манере малышки получающую живой смысл шутку. Со смехом она пересказывает ее другой подружке, которую встречает через несколько шагов: «Она меня спросила, не две ли у меня головы!»

Рано утром встретил фройляйн Р. Бездна некрасивости, человек не может так измениться. Неуклюжее тело, квелое, словно еще со сна; старая, знакомая мне жакетка; что надето под жакетом, столь же нераспознаваемо, сколь и подозрительно, не исключено, что только рубашка; ей явно неприятно предстать в таком виде, но она ведет себя неправильно: вместо того чтобы прикрыть причину своего замешательства, она словно виновато тычется в вырез жакетки, одергивает жакетку. На верхней губе сильный налет усов, но только в одном месте, что производит особенно уродливое впечатление. И несмотря на все это, она мне нравится, даже своей бесспорной некрасивостью, к тому же красота ее улыбки не пострадала, а вот на красоте глаз принижение всего облика сказалось. Впрочем, нас разделяют целые части света, я наверняка ее не понимаю, она, напротив, довольствуется первым поверхностным впечатлением, полученным от меня. С совершеннейшей невинностью она просит хлебную карточку.

Вечером читал главу «Новых христиан».

Старый отец и стареющая дочь. Он разумный, с эспаньолкой, слегка согбенный, с тросточкой за спиной. Она с широким носом, большим подбородком, круглым, но мятым лицом, неповоротливыми широкими бедрами. «Вы говорите, что я плохо выгляжу. Но я ведь неплохо выгляжу».

14 мая. Выбился из равномерного писания. Много на свежем воздухе. Прогулка с фрл. Штайн в Трою, с фрл. Раис, ее сестрой, с Феликсом, его женой и Оттлой в Добжиховиц, Часталице. Как на пытке. Сегодня богослужение в Тайнгассе, потом Тухмахергассе, потом народная кухня. Сегодня читал старые главы «Кочегара». Написано с силой, видимо, ныне мне недоступной (уже недоступной). Боюсь оказаться непригодным из-за порока сердца.

27 мая. Очень несчастен в связи с предыдущей записью. Погибаю. Так бессмысленно и бесполезно погибнуть.

13 сентября. Канун дня рождения отца, новый дневник. Он не столь необходим, как прежде, мне не нужно вызывать в себе беспокойство, беспокоен я достаточно, но ради какой цели, когда будет она достигнута, как может сердце, не совсем здоровое сердце выносить столько недовольства и столько беспрерывно гложущих его желаний.

Эта рассеянность, эта забывчивость, эта глупость!

14 сентября. В субботу с Максом и Лангером были у рабби-чудодея. Жижков, Гарантова улица. На тротуаре и ступеньках лестницы много детей. Гостиница. Наверху полнейшая темнота, вслепую, с вытянутыми руками, прошли несколько шагов. Комната освещена бледным сумеречным светом, бело-серые стены, кругом стоят, едва шевелясь, несколько маленьких женщин и девушек в головных платках, с бледными лицами. Впечатление обескровленности. Следующая комната. Сплошная чернота, полно мужчин и молодых людей. Громко молятся. Мы забиваемся в угол. Едва мы успеваем оглядеться, как молитва кончается, комната пустеет. Угловая комната с двумя окнами в каждой стене. Нас теснят к столу, справа от рабби. Мы отбиваемся. «Вы ведь тоже евреи». Больше всего шуму производит сам рабби. «Все раввины выглядят дико», – сказал Лангер. Здешний в шелковом кафтане, под ним видны подштанники. На переносице волосы. Отороченная кожей ермолка, которую он постоянно двигает туда-сюда. Грязен и чист, своеобразие интенсивно думающих людей. Чешет бороду у корней волос, сморкается через руку на пол, сует пальцы в блюда, – но когда он на минуту оставляет руку на столе, видно, как бела его кожа, подобная белизна связывается обычно с воспоминаниями о детстве. Правда, тогда и родители были чистыми.

16 сентября. Унижение у Айснера. Написал первую строчку письма к нему, потому что в голове быстро составилось достойное письмо. И все‑таки после первой строчки я отступился. Раньше я был другим. Как легко я, кроме того, перенес унижение, как легко я забыл его, какое слабое впечатление на меня произвело его равнодушие. Над тысячей коридоров, тысячей канцелярий, мимо тысячи ранее дружественных, а ныне холодных людей я мог бы безучастно парить, не опуская глаз. Безучастно, но и беспробудно. В первой канцелярии мог бы сидеть Макс, в другой Феликс и т. д.

Голова болит на новый, еще незнакомый лад. Короткий болезненный укол справа над глазом. С утра – впервые, потом чаще.

Вид польских евреев, направляющихся на Кол-Нидру. Мальчик, бегущий рядом с отцом с двумя молитвенными покрывалами под мышками. Не ходить в храм самоубийственно.

Раскрыл Библию. О неправедных судьях. Нашел, таким образом, свое собственное мнение или по крайней мере мнение, которого я до сих пор придерживался. Впрочем, это не имеет значения, в таких вещах я никогда не поддавался заметному внушению, страницы Библии не реяли перед моими глазами.

Кажется, самое подходящее место, для того чтобы вонзить нож, – между шеей и подбородком. Поднимаешь подбородок и вонзаешь нож в напряженные мышцы. Но это только кажется, будто оно самое подходящее. Надеешься увидеть, как великолепно хлынет кровь и порвется сплетение сухожилий и сочленений, как в ножке жареной индейки.

Читал «Лесничий Флек в России». Возвращение Наполеона на Бородинское поле боя. Тамошний монастырь. Его взорвали.

Полнейшее ничегонеделание. Мемуары генерала Марселлина де Марбо и Хольцхаузена «Страдания немцев 1812».

28 сентября. Бессмысленность жалоб. Как ответ на них – колющая боль в голове.

Мальчик лежал в ванне. Впервые по его желанию при этом не присутствовали ни мать, ни служанка. Чтобы послушаться матери, время от времени дававшей свои указания из соседней комнаты, он бегло проводил губкой по телу; потом он вытянулся и наслаждался неподвижностью в горячей воде. Газовая горелка равномерно гудела, в печи потрескивало угасающее пламя. В соседней комнате уже давно было тихо, может быть, мать удалилась.

Почему бессмысленны жалобы? Жаловаться – значит задавать вопросы и ждать ответа. Но на вопросы, которые не отвечают сами себе при возникновении, никогда не получить ответа. Между вопрошающим и отвечающим нет расстояний. Никаких расстояний преодолевать не надо. Потому вопросы и ожидание бессмысленны.

29 сентября. Различные туманные решения. Именно такие мне и удаются. Случайно увидел имеющую к этому некоторое отношение картину на Фердинандштрассе. Плохой эскиз фрески. Под ним чешское изречение, смысл примерно такой: «Ослепленный, ты оставляешь кубок ради девушки, но скоро ты, вразумленный, вернешься обратно».

Плохой, беспокойный сон. Утром мучительная головная боль, зато день свободный.

Много сновидений. То и дело возникал образ, представляющий смесь из директора Маршнера и слуги Пимискера. Красные плотные щеки, черненая борода, такие же густые встрепанные волосы.

* * *

Раньше я думал: ничто не погубит тебя, эту твердую, ясную, отменно пустую голову, никогда не зажмуришь ты невольно или от боли глаза, не наморщишь лоб, не всплеснешь руками, – всегда сможешь лишь описывать это.

Как мог Фортинбрас сказать, что Гамлет держался как истинный король!

После обеда не мог удержаться, чтобы прочитать написанное вчера, «грязь предыдущего дня», – впрочем, не причинив себе вреда.

30 сентября. Добился, чтобы Феликс не мешал Максу. Потом был у Феликса.

Росман и К., невинный и виновный, в конечном счете оба равно наказаны смертью, невинный – более легкой рукой, он скорее устранен, нежели убит.

1 октября. Третий том воспоминаний генерала Марселлина де Марбо. Полоцк – Березина – Лейпциг – Ватерлоо.

Ошибки, которые совершил Наполеон:

1. Решение начать эту войну. Чего он хотел достичь? Строгого осуществления континентальной блокады России. Это было невозможно. Александр I не мог уступить, не подвергая себя опасности. Ведь его отец Павел I был убит из-за союза с Францией и из-за войны с Англией, безмерно повредившей торговле России. Несмотря на это, Наполеон все еще надеялся, что Алекс уступит. Только ради того, чтобы добиться этого, он хотел развернуться на Немане.

2. Он мог знать, что его ожидает. Подполковник де Понтон, который несколько лет был на русской службе, на коленях умолял его отступиться. Он привел следующие препятствия: тупость и отсутствие соучастия издавна покоренных Россией литовских провинций, фанатизм москвитян, нехватка продовольствия и фуража, хаотичная страна, дороги, непроходимые для артиллерии при малейшем дожде, жестокая зима, невозможность продвигаться вперед при снегопадах, которые начинаются уже в начале октября. – Наполеон внял противоположным голосам Маре, герцога Бассано и Даву.

3. Ему следовало как можно больше ослабить Австрию и Пруссию, потребовав сильных вспомогательных войск, а он запросил лишь по 30 тысяч человек от каждой из этих стран.

Он не взял с собой в штаб-квартиру прусского кронпринца, хотя тот просил об этом.

4. Вместо того чтобы взять их в строй, он поставил их на фланги – австрийцев под Шварценбергом в сторону Волыни, пруссаков под Макдональдом на Немане, тем самым он сберег их и дал им возможность забаррикадировать его путь к отступлению или по меньшей мере подвергнуть себя такой опасности, что и произошло, поскольку армия Чичакова, которая после заключенного благодаря посредничеству Англии мира с Турцией освободилась и в ноябре без помех прошествовала через Волынь на север, что и послужило причиной несчастья на Березине.

5. Все корпуса он сильно разбавил ненадежными помогающими народами (баденцы, мекленбуржцы, гессенцы, баварцы, вюртембергцы, саксонцы, вестфальцы, испанцы, португальцы, иллирийцы, швейцарцы, хорваты, поляки, итальянцы) и тем сам повредил прочности. Испортил благородное вино добавлением мутной воды.

6. Он надеялся на Турцию, Швецию и Польшу. Первая заключила мир, потому что Англия заплатила, Бернадотте отпал от Н., заключив благодаря посредничеству Англии союз с Россией, Швеция потеряла, правда, Финляндию, но ей обещали Норвегию, оторвав ее от преданной Наполеону Дании; Польша: Литва своим 40‑летним включением в Россию слишком сильно была с ней связана. Правда, австр. и прусские поляки следовали за ним, но без восторга, они опасались разорения своей страны; рассчитывать в какой‑то мере можно было лишь на Варшаву, ставшую теперь саксонским великим герцогством.

7. Он хотел из Вильно собрать и использовать завоеванную Литву. Возможно, он получил бы общую помощь в 300 тыс. человек, если бы провозгласил Королевство Польшу (с Галицией и Познанью) – национальный ландтаг в Варшаве уже выпустил такие прокламации, – но это означало бы войну с Пруссией и Австрией (и затруднило бы заключение мира с Россией). Впрочем, вероятно, и тогда поляки оставались бы ненадежными, Вильно и его округ предоставили лишь 20 человек для личной охраны Наполеона. Н. выбрал средний путь, обещал королевство в случае оказания помощи, и ничего этим не достиг. Впрочем, Н. вовсе и не мог бы вооружить польскую армию, у него не было запасов оружия и обмундирования, чтобы доставить их к Неману.

8. Жерому Бонапарте, который был совершенно неопытен в военных делах, он предоставил командование армией в 60 000 человек. Сразу же после вступления в Россию Наполеон расколол русскую армию. Царь Александр и фельдмаршал Барклай направились к Западной Двине на север, корпус Багратиона был еще на нижнем Немане. Даву уже занял Минск, и Багратион, который хотел через Минск пройти на север, был отброшен им на Бобруйск против Жерома. Если бы Жером работал в единстве с Даву – но это он считал несовместимым со своим королевским достоинством, – Багратион был бы уничтожен или вынужден был бы капитулировать. Багратион ускользнул, Жером был отправлен в Вестфалию, на его место пришел Жуно, но он тоже вскоре совершил крупную ошибку.

9. Он назначил герцога Бассано гражданским и генерала Хогендорпа военным губернаторами провинции Литва. Ни один из них не сумел создать базы для армии. Герцог был дипломатом, ничего не понимал в управлении, Хогендорп не знал французских обычаев и военных уставов. Он очень плохо говорил по-французски и не завоевал симпатии ни у французов, ни у местной аристократии.

10. Упрек, который делает не Марбу, а другие писатели:

Он оставался 19 дней в Вильно, 17 в Витебске до 13.VIII, то есть потерял 36 дней. Это, правда, можно объяснить, он все еще надеялся на соглашение с русскими, хотел получить центр для дирижирования стягивающимся позади Багратиона корпусом и сохранить силы войск. К тому же начались трудности с продовольствием, войска были вынуждены каждый вечер, после проделанного дневного марша, доставать для себя, зачастую очень издалека, жизненно необходимое. Лишь Даву имел продовольственные обозы и стада для своего корпуса.

11. Излишне большие потери при осаждении Смоленска, 12 000 человек. Н. не ожидал такой энергичной защиты города. Если бы Смоленск обошли и тем самым наступили на линию отхода Барклая де Толли, его взяли бы без борьбы.

12. Его упрекали за бездействие во время битвы за Бородино (7 сент.) Он целый день ходил взад-вперед по оврагу, только дважды поднялся на холм. По мнению Марбу, это была не ошибка, Н. был в этот день болен, у него разыгралась сильная мигрень. 6‑го вечером он получил известие из Португалии. Маршал Мармон, один из генералов, в которых Н. ошибся, был разбит у Саламанки Веллингтоном.

13. В принципе решение об отступлении из Москвы было принято вскорости. Многое к тому вынуждало: пожары, бои в Калуге, холода, дезертирство, угроза линии отступления, положение в Испании, раскрытый в Париже заговор, – тем не менее Н. оставался в Москве с 15 сент. до 19 октября, он все еще надеялся на соглашение с Александром. Но на его последнее компромиссное предложение Кутузов даже не ответил.

14. Он пытался отступить через Калугу, хотя для этого требовался большой крюк. Он надеялся получить там продовольствие, дорога отступления через Можайск была на многих участках растянута по обе стороны. Но уже через несколько дней он заметил, что здесь ему не продвинуться вперед без боя с Кутузовым. Поэтому он вернулся на старую дорогу отступления.

15. Большой мост через Березину был закрыт фортом и охранялся польским полком. В расчете на этот мост Н. распорядился для облегчения и ускорения похода сжечь все понтоны. Но Чичаков тем временем овладел фортом и сжег мост. Несмотря на исключительный холод, река еще не замерзла. Отсутствие понтонов было одной из главных причин несчастья.

16. Переход через два наведенных у Студянки моста был плохо организован. Мосты днем 26 ноября (имелись бы понтоны, переход можно было бы начать уже на рассвете) и до утра 28‑го не были под угрозой русских. Тем не менее тогда была переведена лишь часть обоза, а тысячи изнуренных людей два дня оставались на левом берегу. Французы потеряли 25 000 человек.

17. Линия отступления не была обеспечена. От Немана до Москвы, кроме Вильно и Смоленска, ни одного занятого места, ни магазинов, ни лазаретов. По всей промежуточной местности кружили казаки. Нельзя было ничего ни доставить армии, ни получить от нее, не подвергаясь опасности попасть в плен. Поэтому и ни одного из 100 000 русских военнопленных не перевезли через границу.

18. Нехватка переводчиков. Дивизия Партуно заблудилась по дороге из Борисова в Студянку и нарвалась на армию Витгенштейна и тем самым на уничтожение. А все потому, что они не могли объясниться с польскими крестьянами, которые должны были их проводить.

* * *

Пауль Хольцхаузен, Немцы в России 1812

Жалкое состояние лошадей, большие трудности, корм – мокрая высокая трава, невызревшее зерно, гнилая солома с крыш. Поносы, исхудание, запоры. Клистиры из курительного табака. Один артиллерийский офицер рассказывает, что его люди должны засовывать руку во всю длину в задний проход лошадей, чтобы освободить их от накопившегося в кишечнике кала. Вздутые животы из-за зеленого корма. Иной раз это можно устранить, заставив хорошенько побегать. Но многие погибают, на мостах Пилони сотни валяются с лопнувшими животами. «Они лежат в оврагах и рытвинах с выпученными, стекленеющими глазами и бессильно пытаются выбраться наверх. Но попытки эти бесплодны, лишь изредка им удается поставить одну ногу на дорогу, что потом еще больше усугубляет их плачевное состояние. Бесчувственно катятся по ним обозные и артиллерийские солдаты со своими орудиями, слышен хруст костей и глухой рев мучающихся животных, видно, как они, объятые страхом и ужасом, конвульсивно приподнимают голову и шею, затем всей тяжестью падают назад и их сразу же погребает вязкая грязь».

Отчаяние уже по дороге туда. Жара, голод, жажда, болезни. Унтер-офицера, который не может дальше идти, призывают собраться с силами и своим примером повести за собой своих людей. Вскоре он исчезает в кустах и застреливается из собственного оружия. (Июльское воскресенье.) На следующий день командир полка распекает одного вюртембергского обер-лейтенанта, после чего тот вырывает из рук ближайшего солдата штык и вонзает его себе в грудь.

Возражение против 11‑й ошибки: вследствие убогого состояния кавалерии и недостатка в разведчиках были слишком поздно обнаружены имеющиеся позади города броды.

6 октября. Различные формы нервозности. Мне кажется, шум уже не будет мешать мне. Правда, я сейчас не работаю. Правда, чем глубже копаешь себе яму, тем тише становится, чем менее пугливым становишься, тем тише становится.

* * *

Рассказы Лангера:

Цадика [33] следует слушаться больше, чем Бога. Однажды Баалшем велел одному из своих самых любимых учеников креститься. Он крестился, снискал уважение, стал епископом. Тогда Баалшем призвал его к себе и разрешил вернуться в иудаизм. Он снова послушался и покаялся в своем грехе. Свой приказ Баалшем объяснил тем, что из-за исключительных качеств ученика преследуют злые силы и цель крещения была в том, чтобы их отвлечь. Баалшем сам бросил ученика в центр зла, ученик совершил этот шаг не по своей вине, а по приказу, и злу здесь больше нечего делать.

Каждые сто лет появляется один из верховных цадиков, цадик Хадор [34]. Ему вовсе не обязательно быть известным рабби-чудодеем, и тем не менее он верховный. Баалшем не был в свое время цадиком Хадором, им скорее был неизвестный купец в Дрогобыче. И вот он услышал, что Баалшем надписывает амулеты, как это делали и некоторые другие цадики, и заподозрил его в том, что тот является приверженцем Саббатаи Цеви и надписывает на амулетах его имя. Потому он, не зная его лично, издалека лишил его права раздавать амулеты. Вскоре Баалшем понял, что его амулеты бессильны – хотя он всегда писал на них только свое собственное имя, – и спустя некоторое время узнал, что причина кроется в дрогобычце. Однажды: дрогобычец прибыл в город Баалшема – был понедельник, – и Баалшем дал ему проспать целый день, чего тот не заметил; поэтому дрогобычец все время в своих расчетах отставал на один день. В пятницу вечером – а он думал, что это четверг, – он хотел поехать домой, чтобы там провести праздничные дни. И тут увидел, что люди идут в храм, и заметил свою ошибку. Он решает остаться и велит проводить его к Баалшему. А тот уже после обеда наказал своей жене приготовить трапезу на тридцать персон. Придя, дрогобычец сразу после молитвы садится к столу и за короткое время съедает все, что было приготовлено для тридцати человек. Но он не насытился и просит дать ему еще еды. Баалшем говорит: «Я ждал ангела первой степени, но не готовился к приему ангела второй степени». Он велел принести все, что в доме было съедобного, но и этого не хватило.

Баалшем не был цадиком Хадором, но он был еще выше. Свидетельством этого является сам цадик Хадор. Однажды вечером он пришел в местечко, где девушкой жила будущая жена Баалшема. Он был в гостях у родителей девушки. Прежде чем отправиться на чердак спать, он попросил лампу, но в доме таковой не было. Он пошел наверх без лампы; но когда позднее девушка взглянула со двора наверх, там было светло, как при иллюминации. И тут она поняла, что это особенный гость, и попросила его взять ее в жены. Она имела право просить об этом, ибо в том, что она узнала гостя, сказалось ее высшее предназначение. Но цадик Хадор сказал: «Твое предназначение еще более высокое». Это доказывает, что Баалшем был выше, чем какой‑то цадик Хадор.

7 октября. Вчера вечером долго сидел в вестибюле отеля с фройляйн Райс. Плохо спал, болит голова.

Своей хромотой напугал Герти; как ужасна косолапость.

Вчера на Никласштрассе упавшая лошадь с окровавленным коленом. Я отвожу взгляд в сторону и делаю непроизвольные гримасы среди бела дня.

Неразрешимый вопрос: сломлен ли я? Гибну ли я? Все признаки говорят за это (холод, отупение, состояние нервов, рассеянность, неспособность к работе, головные боли, бессонница); почти единственное, что говорит против этого, – надежда.

3 ноября. В последнее время много видел, уменьшилась головная боль. Прогулки с фройляйн Райс. Смотрел с нею «Он и его сестра», играл Жирарди. (У вас есть талант? – Позвольте мне вмешаться и ответить вместо вас: о да, о да). В городской читальне. Осмотрел у ее родителей свиток [Торы]

Две чудесные сестры Эстер и Тилька – контраст между сиянием и затуханием. Особенно красива Тилька; светлого оливково-коричневого цвета, опущенные выпуклые веки, настоящая Азия. У обеих натянутые на плечи шали. Они среднего роста, скорее маленькие, и держатся с прямо и высоко поднятой головой, как богини, одна на валике дивана, Тилька на углу какого‑то непонятного вида сиденья, возможно, коробки. В полусне долго видел Эстер, которая со страстью, испытываемой ею, как мне кажется, ко всему духовному, крепко вцепилась зубами в узел каната и сильно раскачивалась туда-сюда в пустом пространстве, как колокольный язык (воспоминание об одном киноплакате). Обе Либлих. Маленькая чертовка учительница, которую я тоже видел в полусне, как она бешено танцует, танец какой‑то казачий, но парящий, она летает вверх-вниз над слегка наклонной, залитой сумеречным светом темно-коричневой ухабистой кирпичной мостовой.

4 ноября. Вспоминаю уголок в Брешии, где я на такой же мостовой, но светлым днем раздавал детям деньги. Вспоминаю церковь в Вероне, куда я, совершенно покинутый, лишь под легким давлением долга путешественника и под тяжким давлением гибнущего от бесполезности человека, неохотно вошел, увидел карлика выше человеческого роста, изгибавшегося под кропильницей, немного походил, присел и так же неохотно оттуда вышел, словно рядом, ворота к воротам, построена такая же церковь.

На днях отъезд евреев на государственном вокзале. Двое мужчин, несущих мешок. Отец, нагружающий свои пожитки на кучу своих детей, включая самого маленького, чтобы скорее добраться до перрона. Сидящая на чемодане с грудным младенцем на руках крепкая, здоровая, молодая, но уже бесформенная женщина, вокруг нее оживленно разговаривают знакомые.

5 ноября. Возбужденное состояние после обеда. Начал с размышлений, покупать ли мне – и если покупать, то на какую сумму, – облигации военного займа. Дважды направлялся в лавку, чтобы сделать нужное распоряжение, и оба раза возвращался, не заходя туда. Лихорадочно высчитывал проценты. Потом попросил мать купить облигаций на тысячу крон, но увеличил сумму до двух тысяч. При этом выяснилось, что я совсем не знал о принадлежащем мне вкладе размером около трех тысяч крон и что я остался почти совсем равнодушным, узнав про него. Голова моя занята была только сомнениями по поводу военного займа, и они не оставляли меня даже во время получасовой прогулки по оживленным улицам. Я чувствовал себя непосредственным участником войны, взвешивал, конечно, в соответствии со своими познаниями, финансовые перспективы в целом, увеличивал и уменьшал проценты, которые когда‑нибудь будут в моем распоряжении, и т. д. Но постепенно возбуждение улеглось, мысли обратились к писанию, я почувствовал себя способным к нему, ничто другое, кроме возможности писать, мне уже не нужно было, прикидывал, какие ночи я смогу в ближайшее время посвятить этому, перебежал, чувствуя боль в сердце, через каменный мост, ощутил столь часто испытанную мною беду – пожирающий огонь, которому нельзя дать вспыхнуть, придумал, чтобы выразить и успокоить себя, изречение «Дружок, излейся», стал беспрерывно напевать его на особый мотив, сопровождая пение тем, что сжимал и разжимал, как волынку, носовой платок в кармане.

6 ноября. Вид муравьиного движения публики перед траншеей и внутри нее.

У матери Оскара Поллака. Хорошее впечатление от его сестры. Кстати, существует ли кто‑нибудь на свете, перед кем бы я не склонялся? Ну вот, например, Грюнберг, этот, по-моему, очень значительный человек, по непонятным для меня причинам почти всеми недооцененный: если бы меня поставили, скажем, перед выбором – один из нас двоих должен сразу погибнуть (в отношении него это очень вероятно, ибо у него сильно прогрессирующий туберкулез) и от моего решения зависит, кто это должен быть, то этот вопрос в его теоретическом аспекте я сочту в высшей степени нелепым, поскольку само собой разумеется, что несравненно более ценный Грюнберг должен быть сохранен. И Грюнберг бы тоже со мной согласился. Однако в последние неподконтрольные мгновения я – хотя любой другой сделал бы это намного раньше – нашел бы доказательства в свою пользу, доказательства, которые в другое время до тошноты раздражали бы меня своей грубостью, беспочвенностью, фальшивостью. Эти последние мгновения случаются и сейчас, когда никто не навязывает мне выбора, это те мгновения, в которые я пробую испытать себя, исключив всякие отвлекающие, внешние влияния.

«Вокруг огня молча сидят «черные». По их угрюмым лицам фанатиков пробегает отблеск пламени».

19 ноября. Бесполезно прожитый день, истраченные в ожидании силы, и, несмотря на все ничегонеделание, – кружащие и сверлящие боли в голове.

* * *

Письмо от Верфеля. Ответ.

У госпожи Мирски-Таубер. Беззащитность по отношению ко всем. Злой разговор у Макса. Отвратительное чувство на следующее утро.

С фройляйн Фанни Райс и Эстер.

В Старо-Новой синагоге на докладе о Мишне. Возвращался домой с д-ром Ейтелесом. Большой интерес к некоторым спорным вопросам.

Жалостливость из-за холода, из-за всего. Сейчас, в половине десятого вечера, кто‑то в соседней квартире вбивает гвоздь в общую стену.

21 ноября. Совершеннейшая бесполезность. Воскресенье. Ночью полная бессонница. До четверти двенадцатого в постели, при свете солнца. Прогулка. Обед. Читал газету, перелистывал старые каталоги. Прогулка – Гибернергассе, городской парк, Венцельсплац, Фердинандштрассе, затем к Подолу. С трудом растянул ее на два часа. Время от времени чувствовал сильные, однажды прямо‑таки жгучие головные боли. Ужинал. Теперь я дома. Кто может открытыми глазами взирать на это сверху – от начала до конца?

25 декабря. Раскрыл дневник с целью вызвать сон. Но случайно наткнулся на последнюю запись – я мог бы представить себе тысячу записей подобного содержания за последние три-четыре года. Я бессмысленно истощаю свои силы, был бы счастлив, если бы мог писать, но не пишу. Головные боли уже не отпускают меня. Я в самом деле измотал себя.

Вчера откровенно поговорил с шефом, решив поговорить, дав обет не отступать, я в прошлую ночь добился двухчасового, правда, беспокойного, сна. Предложил своему шефу четыре варианта: 1. Все оставить так, как было в последнюю – ужаснейшую, мучительнейшую – неделю, и кончить нервной горячкой, безумием или еще чем‑нибудь подобным; 2. Взять отпуск не хочу – из какого‑то чувства долга, да и не помогло бы это; 3. Уволиться не могу сейчас – из-за родителей и фабрики; 4. Остается только военная служба. Ответ: неделя отпуска и курс лечения гематогеном, который шеф хочет пройти вместе со мной. Он сам, по-видимому, очень болен. Если я тоже уйду, отдел осиротеет.

Облегчение оттого, что поговорил откровенно. Впервые словом «увольнение» прямо‑таки потряс воздух учреждения.

Тем не менее сегодня почти не спал.

Постоянно эта не дающая мне покоя мысль: если бы я в 1912 году уехал в расцвете сил, с ясной головой, не источенный стараниями подавить живые силы!

Разговор с Лангером. Книгу Макса он сможет прочитать лишь через тринадцать дней. Он мог бы читать в Рождество, потому что по старому обычаю в Рождество нельзя читать Тору, но на сей раз Рождество пало на субботу. Через тринадцать же дней русское Рождество, и тогда он сможет читать. По средневековой традиции художественной литературой и светскими науками можно заниматься только после семидесяти лет, согласно более терпимому взгляду – после сорока. Медицина – единственная наука, которой можно было заниматься. В настоящее же время нельзя заниматься и ею, ибо она теперь слишком сильно переплетается с другими науками. В клозете нельзя думать о Торе, поэтому там можно читать светские книги. Весьма набожный пражанин, некий К., обладал широкими светскими познаниями – все это он изучил в клозете.

1916

19 апреля. Он хотел открыть дверь, чтобы выйти, но она не поддавалась. Он посмотрел вверх, вниз – помехи не было видно. Однако дверь не была заперта, ключ торчал изнутри, если бы пытались запереть ее снаружи, ключ вытолкнули бы. Да и кому нужно было запирать? Он толкнул дверь коленом, матовое стекло зазвенело, но дверь не открылась. Смотри-ка.

Он вернулся в комнату, подошел к балкону и посмотрел вниз на улицу. Не успев хоть единой мыслью охватить обычную послеобеденную жизнь внизу, он снова вернулся к двери и попытался открыть ее. Но теперь это была уже не попытка, дверь тут же открылась, не потребовалось и толчка, она прямо‑таки распахнулась от дуновения воздуха с балкона; без всякого труда, словно ребенок, кому шутки ради дают дотронуться до ручки, на которую в действительности нажимает взрослый, он смог выйти.

Три недели я буду иметь для самого себя. Разве это означает жестокое обращение?

Недавнее сновидение: мы живем на улице Грабен вблизи кафе «Континенталь». Из Герренгассе выступает полк, направляющийся к городскому вокзалу. Мой отец говорит: «На это надо глядеть, покуда можешь», и вскакивает (в коричневом домашнем халате Феликса, весь облик – смешение обоих) на окно, распластывается с широко раскинутыми руками на очень широком, с сильным наклоном наружу оконном парапете. Я хватаю его и держу за петли, в которые вдевается шнур халата. Мне назло он еще больше высовывается наружу, я напрягаю все силы, чтобы удержать его. Я думаю о том, как хорошо было бы, если б я мог привязать свои ноги веревками к чему‑нибудь устойчивому, чтобы отец не увлек меня за собой. Правда, чтобы сделать это, я должен хоть на минутку отпустить отца, а это невозможно. Сон – тем более мой сон – не выдерживает такого напряжения, и я просыпаюсь.

20 апреля. В коридоре ему навстречу шла хозяйка с письмом в руке. Он испытующе смотрел на лицо старой дамы, не на письмо, которое он тем временем открывал. Потом прочитал: «Многоуважаемый господин. Вот уже несколько дней вы живете напротив меня. Вы заинтересовали меня своей похожестью на моего старого хорошего знакомого. Доставьте мне удовольствие и навестите меня сегодня пополудни. С приветом Луизе Халька».

– Хорошо, – сказал он и хозяйке, все еще стоявшей перед ним, и письму. Это была благоприятная возможность познакомиться с кем‑нибудь в этом городе, пока еще совершенно ему чужом.

– Вы знаете госпожу Халька? – спросила хозяйка, пока он доставал шляпу.

– Нет, – ответил он.

– Девушка, которая принесла письмо, ее служанка, – сказала хозяйка, как бы извиняясь.

– Возможно, – сказал он, недовольный ее участием, и поспешил выйти из квартиры.

– Она вдова, – выдохнула ему вслед уже с порога хозяйка.

Сон: две группы мужчин сражаются друг с другом. Группа, к которой принадлежу я, поймала одного из противников, огромного обнаженного мужчину. Пятеро из нас держат его, один – за голову, по двое – за руки и за ноги. К сожалению, у нас нет ножа, чтобы заколоть его, быстро спрашиваем всех по кругу, нет ли ножа, – ни у кого нет. Но так как почему‑то нельзя терять времени, а поблизости стоит печь, необычайно большая чугунная дверца которой раскалена докрасна, мы подталкиваем к ней пленника, приближаем вплотную к дверце его ногу, пока она не начинает дымиться, затем отводим ее в сторону и даем остыть, чтобы потом снова приблизить к дверце. Так мы все время проделываем это, пока я не просыпаюсь не только в холодном поту, но и с лязгающими от страха зубами.

* * *

Ганс и Амалия, двое детей мясника, играли с шариками у стены магазина, большого, старого, типа крепости, каменного строения, вытянувшегося со своими двумя рядами крепко зарешеченных окон вдоль набережной реки. Ганс целился осторожно, прежде чем толкнуть шарик, он вертел его, присматривался к дороге и яме; Амалия сидела на корточках возле ямы и от нетерпения била кулачками по земле. Но вдруг оба оставили шарики, медленно встали и посмотрели на ближнее окно магазина. Слышался шум, будто кто‑то пробовал протереть одно из маленьких мутных темных стекол разделенного на много частей окна, но так как это не удавалось, его разбили, и в маленьком квадрате нечетко появилось худое, беспричинно улыбающееся лицо, по-видимому, это был мужчина, который сказал:

– Дети, идите сюда. Вы когда‑нибудь видели магазин?

Дети покачали головами, Амалия возбужденно посмотрела вверх на мужчину, Ганс оглянулся назад, нет ли поблизости людей, но увидел только одного человека, который, равнодушный ко всему на свете, с согнутой спиной толкал вдоль парапета набережной тяжело нагруженную тележку.

– Ну тогда вы в самом деле удивитесь, – горячо сказал мужчина, словно желая горячностью исправить неблагоприятное стечение обстоятельств, отделяющих его от детей стеной, решеткой с окнами. – Идите же, пора.

– Как нам войти? – спросила Амалия.

– Я покажу вам дверь, – сказал человек. – Идите за мной, я сейчас пойду направо и буду стучать в каждое окно.

Амалия кивнула и подбежала к ближнему окну, там в самом деле постучали, то же самое и в следующем. Но если Амалия послушалась чужого человека и бездумно побежала за ним, то Ганс лишь медленно плелся. Ему было не по себе, никогда ему не приходило в голову зайти в магазин, где, конечно же, интересно, но приглашение какого‑то чужого человека вовсе не означает, что действительно разрешается войти. Скорее всего это не так, в противном случае отец наверняка давно бы как‑нибудь повел его туда, ибо не только жил поблизости, но и далеко вокруг всех знал, все с ним здоровались и относились к нему с уважением. Тут Гансу пришло в голову, что, стало быть, это относится и к незнакомцу; чтобы установить это, он побежал за Амалией и догнал ее, когда она вместе с мужчиной остановилась возле маленькой, находящейся прямо у земли железной двери. Это была дверь большой печи. Мужчина выбил в последнем окне маленькое стекло и сказал:

– Вот здесь дверь. Подождите минутку, я открою внутреннюю дверь.

– Вы знаете нашего отца? – сразу же спросил Ганс, но лицо уже скрылось, и Гансу пришлось подождать со своим вопросом. Дети услышали, что внутреннюю дверь действительно открывали. Сначала ключ заскрипел едва слышно, потом громче и громче в ближних дверях. Видимо, пробоины в толстой стене здесь были заделаны многими тесно примыкающими друг к другу дверьми. Наконец вовнутрь открылась и последняя из них, дети легли на землю, чтобы заглянуть туда, и в полутьме увидели и лицо незнакомца.

– Двери открыты, входите! Только быстро, быстро. – Одной рукой он прижал все это множество дверных досок к стене.

Ожидание перед дверью немного образумило Амалию, она спряталась за Гансом и уже не хотела входить первой, зато его подталкивала, ибо вместе с ним попасть в магазин ей очень хотелось. Ганс стоял совсем близко возле дверного проема, он чувствовал исходящее изнутри прохладное веяние, ему не хотелось ни вовнутрь, ни к незнакомцу, ни по ту сторону этого множества дверей, которые можно запереть, ни в холодный старый огромный дом. Но раз уж он лежал перед проемом, то спросил:

– Вы знаете нашего отца?

– Нет, – ответил мужчина, – но идите же, наконец, я не вправе так долго держать двери открытыми.

– Он не знает нашего отца, – сказал Ганс Амалии и поднялся; ему словно легче стало, теперь он уже наверняка не войдет туда.

– Но я же знаю его, – сказал мужчина и высунул голову из проема, – конечно, я знаю мясника, высокого мясника из лавки возле моста, я сам иногда покупаю там мясо, вы думаете, я впустил бы вас в магазин, если бы не знал вашу семью?

– А почему ты сначала сказал, что не знаешь его? – спросил Ганс, засунув руки в карманы и уже совсем отвернувшись от магазина.

– Потому что в таком положении мне не хочется вести здесь долгие разговоры. Сперва войдите, тогда поговорим. Впрочем, тебе, малыш, вовсе не обязательно входить сюда, напротив, мне было бы приятнее, если бы ты с твоей невоспитанностью остался снаружи. А вот твоя сестра, она поразумнее, пусть она войдет, я буду рад ей. – И он протянул руку Амалии.

– Ганс, – сказала Амалия, протягивая руку незнакомцу, но еще не взяв ее, – почему ты не хочешь войти?

Не находя после последнего ответа незнакомца ясной причины для своей неприязни, Ганс только тихо сказал Амалии:

– Он так шипит. – Незнакомец действительно шипел, причем не только разговаривая, но и когда молчал.

– Почему ты шипишь? – спросила Амалия, желая быть посредником между Гансом и незнакомцем.

– Тебе, Амалия, я отвечу, – сказал незнакомец. – Мне трудно дышать, это из-за непрерывного пребывания во влажном магазине, вам я тоже не советовал бы долго здесь оставаться, но если ненадолго, то тут исключительно интересно.

– Я иду, – сказала Амалия и засмеялась, ее уже разбирало любопытство, – но Ганс тоже должен пойти, – добавила она помедленнее.

– Конечно, – сказал незнакомец, высунулся всем туловищем, схватил ошеломленного Ганса за руки, так что тот сразу упал, и всей силой втянул его вовнутрь.

– Вход здесь, милый Ганс, – сказал он, таща за собой отбивающегося и громко кричащего Ганса, не обращая внимания на то, что лохмотья рукава гансовой куртки повисли на острых углах дверей.

– Мали, – вдруг крикнул Ганс, который, несмотря на все свое сопротивление, был уже с ногами в дыре, – Мали, зови отца, зови отца, я уже не могу выбраться, он с такой силой тащит меня. – Однако Мали, совершенно сбитая с толку такой грубой хваткой незнакомца, да к тому чувствующая себя немного виноватой, поскольку в какой‑то степени спровоцировала злодеяние, но с самого начала обуреваемая любопытством, не побежала, а ухватилась за ноги Ганса и

То, что рабби работает над глиняной фигурой, вскоре, разумеется, стало известно. В его доме все двери во всех комнатах были день и ночь открыты, не было ничего зримого, что не стало бы тут же всем известно. Ученики, или соседи, или незнакомцы все время ходили вверх-вниз по лестнице дома, заглядывали во все помещения и, если не находили где‑нибудь самого рабби, входили, куда им только заблагорассудится. И вот однажды они нашли в корыте большую глыбу красноватой глины.

Они были настолько избалованы свободой, которую предоставлял им рабби в своем доме, что не постеснялись общупать глину. Она была твердой, при сильном надавливании пальцы слегка окрашивались, на вкус – а любопытствующие лизали ее языком – горькая. Непонятно, зачем рабби хранит ее здесь в корыте.

Горько, горько – вот главное слово. Как же я спаяю из обломков воздушную историю?

Из камина беспрерывно легко вылетал слабый бело-серый дым.

Рабби стоял у корыта с засученными рукавами, как прачка, и месил глину, в которой уже угадывались контуры человеческой фигуры. Работая даже над маленькой деталью, скажем, над фалангой пальца, рабби все время держал в поле зрения всю фигуру. Хотя в фигуре уже явственно угадывалось человекоподобие, рабби выходил из себя, то и дело выпячивал подбородок, беспрестанно перекатывал губы, а когда макал руки в стоявший тут же ковш, он так яростно запихивал их туда, что брызги воды долетали до потолка голого свода,

11 мая. Итак, вручил письмо директору. Позавчера. Прошу, если война окончится осенью, предоставить мне потом длительный отпуск без сохранения жалованья или же, если война не окончится, отменить освобождение от воинской повинности. Все это сплошная ложь. Ложью наполовину было бы, если б я просил о немедленном длительном отпуске, а в случае отказа – об увольнении. Правдой было бы, если б я заявил об уходе со службы. Ни на то, ни на другое я не отважился, отсюда – полная ложь.

Сегодня бесполезный разговор. Директор думает, я добиваюсь трехнедельного обычного отпуска, который мне как освобожденному от воинской повинности не положен, и потому сразу же предлагает мне его, говоря, что еще до письма решил это сделать. О военной службе он вообще не говорит, словно в письме об этом нет и речи. Когда я заговариваю о ней, он пропускает это мимо ушей. Длительный отпуск без сохранения жалованья он явно считает причудой, осторожно давая понять это. Настаивает, чтобы я немедленно взял трехнедельный отпуск. Делает попутные замечания, как дилетант-невропатолог, каковыми все себя считают. Мне ведь не приходится нести такую ответственность, как ему на его должности, – она, конечно, может довести до болезни. А как много он работал раньше, когда готовился к экзаменам на адвоката и одновременно служил в канцелярии. В течение девяти месяцев работал по одиннадцать часов в день. И затем – главное отличие. Разве мне когда‑либо и почему‑либо приходилось тревожиться за свою должность? А ему приходилось. У него были в канцелярии враги, готовые сделать все возможное, чтобы обрубить сук, на котором он сидел, выбросить его на свалку.

Как ни странно, о моем сочинительстве он не говорит.

Я слабоволен, хотя понимаю, что речь идет чуть ли не о моей жизни. Но все же твержу, что хочу на военную службу и что трех недель отпуска мне мало. В ответ он откладывает продолжение разговора. Если б он был не так дружелюбен и участлив!

Буду настаивать на следующем: я хочу на военную службу, хочу уступить этому подавляемому в течение двух лет желанию; по различным причинам, касающимся не меня, я бы предпочел, получи я его, длительный отпуск. Но это, видимо, невозможно как по служебным, так и по военным соображениям. Под длительным отпуском я подразумеваю – чиновнику стыдно сказать об этом, больному не стыдно – полгода или даже целый год. Я не хочу жаловаться, потому что дело идет не о телесном недуге, который можно точно установить.

Все это – продолжение лжи, но, если я буду последователен, это по своему воздействию близко к правде.

2 июня. Что за наваждение с девушками – несмотря на головные боли, бессонницу, седину, отчаяние. Я подсчитал: с прошлого лета их было не меньше шести. Я не могу устоять, не могу удержаться, чтобы не восхититься достойной восхищения и не любить, пока восхищение не будет исчерпано. Я виноват перед всеми шестью почти только внутренне, но одна из них передавала мне через кого‑то упреки.

Из «Возникновения веры в Бога» Н. Зёдерблома, архиепископа из Упсалы, написано вполне научно, без личной или религиозной предвзятости.

Древнебожественность Месаи: как он опускает на кожаном ремне первую скотину в первый крааль.

Древнебожественность некоторых австралийских племен: он явился в качестве могущественного шамана с Запада, сотворил людей, зверей, деревья, реки, горы, ввел священные церемонии и установил, из какого клана член определенного другого клана должен брать себе жену. Закончив все, он ушел. Шаманы могут подниматься к нему по дереву или веревке и почерпнуть силы.

У других: во время своих созидательных странствий они то тут, то там впервые исполняли священные танцы и ритуалы.

У других: даже в древности люди совершением церемоний создавали тотемных зверей. Таким образом, священные ритуалы сами создавали предметы, на которые они были направлены.

Бимбигам вблизи побережья известны два человека, которые во время своих странствий в древности создавали источники, леса и церемонии.

19 июня. Все забыть. Открыть окна. Вынести все из комнаты. Ветер продует ее. Будешь видеть лишь пустоту, искать по всем углам и не найдешь себя.

С Оттлой. Зашел за ней к учительнице английского. Пошли домой через набережную, каменный мост, короткий отрезок Кляйнзайте, новый мост. Впечатляющие статуи святых на Карлсбрюке. Странный вечерний свет лета на по-ночному пустом мосту.

Радость по поводу освобождения Макса. Я верил в такую возможность, но теперь вижу ее осуществление. Для меня же этого опять не произошло.

И услышали они голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня.

Покой Адама и Евы

И сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные, и одел их.

* * *

Гнев Божий против человеческой семьи

Два дерева,

необоснованный запрет,

наказание всех (змея, мужчина, женщина),

предпочтение Каина,

которого он раздражает своей речью.

Не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым

человеками.

Тогда начали призывать имя Господа.

И так как он вел угодную Богу жизнь, не стало его, потому что Бог взял его.

3 июля. Первый день в Мариенбаде с Фелицей. Дверь в дверь, с обеих сторон ключи!

Три дома прильнули друг к другу и образовали маленький двор. На этом дворе в складах располагались две мастерские и в одном углу стояла высокая груда небольших ящиков. Однажды очень бурной ночью – через самый низкий из домов ветер с силой загонял дождевые струи во двор – сидевший в своей мансарде над книгами студент услышал со двора жалобный стон. Он прислушался, но наступила тишина, продолжительная тишина. «Наверное, я ошибся», – сказал про себя студент и снова начал читать. «Это не ошибка», – сложились буквы в книге спустя некоторое время. «Ошибка», – повторил он и указательным пальцем стал приводить в порядок волнующиеся строки.

4 июля. Запертый в четырехугольник штакетника, который позволял сделать только один шаг в длину и один в ширину, я проснулся. Бывают похожие загоны, в которые загоняют овец на ночь, но они не такие тесные. Солнце светило на меня прямыми лучами; чтобы защитить голову, я прижимал ее к груди и сидел на корточках с согнутой спиной.

Какой я? Жалкий я. Две дощечки привинчены к моим вискам.

5 июля. Тяготы совместной жизни. Она держится отчужденностью, состраданием, похотью, трусостью, тщеславием, и только на самом дне, может, есть узенький ручеек, который заслуживает названия любви, но который бесполезно искать, – он лишь кратко сверкнул, сверкнул на мгновенье.

Бедная Фелица.

6 июля. Несчастная ночь. Невозможность жить с Ф. Невыносимость совместной жизни с кем бы то ни было. Отсутствие сожаления об этом. Сожаление о невозможности быть одному. Но дальше: бессмысленность сожаления, примирение с этим и наконец понимание. Подняться с земли. Держись за книгу. Но если вернуться назад: бессонница, головные боли, прыгнуть вниз с высокого окна, но на размякшую от дождя почву, удар об которую не будет смертельным. Бесконечно ворочаться с боку на бок с закрытыми глазами, выставив себя напоказ перед чьим‑то открытым взором.

Только Старый Завет все видит – ничего больше об этом не скажешь.

Сон о др. Ханцале, он сидел за своим письменным столом, одновременно как‑то прислонившись и наклонившись вперед; водянисто-светлые глаза; он медленно и по-своему точно развивает какой‑то ход мысли, сам едва ли слышит во сне что‑нибудь из своих слов, следует только положенной в основу методике. Потом был вместе с его женой, она несла много багажа, почему‑то играла моими пальцами, у ее рукава был вырван кусок толстого войлока, этот рукав, лишь малую часть которого занимали ее руки, был наполнен клубникой.

Карла неописуемо мало беспокоила вероятность быть высмеянным. Что уж за парни это были и что они знали. Гладкие американские лица всего лишь с двумя-тремя морщинами, зато глубоко и бугристо прорезанными на лбу или у носа и рта. Прирожденные американцы, для установления характера которых достаточно обстукать молотком их каменные лбы. Что они знали,

Он лежал тяжело больной в постели. Врач сидел за придвинутым к кровати столиком и наблюдал за больным, который, в свою очередь, смотрел на него. «Никакой помощи», – сказал больной, словно не спрашивая, а отвечая. Врач приоткрыл большой медицинский справочник, лежавший на краю столика, бегло заглянул в него издали и сказал, захлопывая книгу: «Помощь прибудет из Брегенца. – И добавил, когда больной с усилием сдвинул брови: – Брегенц находится в Форарльберге». «Это далеко», – сказал больной.

Это вечное напряжение, прогулка в Аушовиц. Учитель Цайдлер, дамы с вишнями, хождение по грибы, закусывание на балконе, рассказ о брате, доклад о Песталоцци, чтение вслух «Холостяка», она за рукоделием, а когда в рассказе упоминается слово «газета», она восклицает: «Мы же хотели купить газету!» По поводу моей тетради она говорит: «Она красивая, как это она у тебя оказалась?» А когда я спрашиваю, что она этим хочет сказать, она отвечает: «Ну ты ведь не балуешь меня хорошим вкусом». Наконец она вырывает у меня тетрадь, быстро вычеркивает там страницу и захлопывает тетрадь. Торопится на чаепитие и сообщила об этом еще во время чтения.

6 июля. Прими меня в свои объятия, в них – глубина, прими меня в глубину, не хочешь сейчас – пусть позже.

Возьми меня, возьми меня – это сплетение глупости и боли.

Из кустарника появились негры. Вокруг обвязанного серебряной цепью деревянного колышка они пустились в пляс. Жрец сидел в стороне, с поднятой над гонгом палочкой. Небо заволокло тучами, но дождя не было и стояла тишина.

Кроме как в Цукмантеле, я никогда еще не был близок с женщиной. Потом еще со швейцаркой в Риве. Первая была женщиной, я неопытный, вторая была ребенком, я совершенно растерянный. С Ф. я был близок только в письмах, по-человечески же лишь два дня назад. Все совсем не так ясно, сомнения остались. Но как красив взгляд ее смягченных глаз, раскрытие женственной глубины

13 июля. Раскройтесь, ворота. Человек выступает. Вдыхай же воздух и тишину

* * *

Это было кофейное заведение на лечебных водах. Дождливое послеобеденное время, ни одного посетителя. Лишь под вечер небо прояснилось, дождь медленно затихал, официантки начали протирать столики. Хозяин стоял в воротах и высматривал гостей. И вот действительно кто‑то уже поднимается вверх по лесной дороге. На плечах у него плед с длинной бахромой, голова склонена на грудь, при каждом шаге он ставит далеко впереди себя палку на землю

14 июля. Исаак отрекся от своей жены перед Авимелехом, как раньше от своей отрекся Авраам.

Путаница с колодцем в Гераре. Повторение одного стиха.

Грехи Иакова. Предопределение Исава.

В смутном сознании бьют часы.

Слушай их, когда входишь в дом.

15 июля. Он искал помощи в лесах, он чуть ли не перепрыгивал предгорья, он спешил к родникам попадавшихся на его пути ручьев, он бил руками по воздуху, он тяжело дышал носом и ртом.

19 июля.

Мечтай и плачь, бедное созданье,

не находишь дороги, ты потерял ее

Горе! – вот твой вечерний привет.

Горе! – утренний.

Я ничего не хочу, но меня вырывают

руки глубины, что протянуты ко мне,

чтобы стащить меня, бессильного, вниз.

Камнем падаю в подставленные руки.

Звонко звучит в горной дали

Медленная речь. Мы слушаем.

Ах, они обманны, призраки ада,

со скрытыми гримасами, тесно прижавшие

к себе тело.

Длинная, длинная процессия несет его, незрелого.

* * *

Странный судебный обычай. Приговоренного к смерти палач закалывает в его камере без свидетелей. Он сидит за столом и заканчивает письмо, в котором написано: Любимые мои, ангелы мои, где вы витаете, не ведающие, недостижимые для моей земной руки

20 июля. Из камина соседей выпархивает маленькая птичка, садится на край камина, осматривается кругом, поднимается и улетает. Необычная птица, это необычная птица, которая взлетает из камина. Из окна на первом этаже девушка смотрит на небо, видит высоко поднимающуюся птицу, кричит: «Вон она летит, быстрее, вон она летит», и вот двое детей уже теснятся с ее обеих сторон, чтобы тоже увидеть птицу.

Сжалься надо мной, я грешен до самой глубины своего существа. Но у меня были задатки не совсем ничтожные, небольшие способности – неразумное существо, я расточил их втуне, и теперь, когда, казалось бы, все могло бы обернуться мне во благо, теперь я близок к гибели. Не толкай меня к потерянным. Я знаю, это говорит смешное себялюбие, смешное и со стороны, и даже вблизи, но раз уж я живу, то я имею право и на себялюбие живого, и, если живое не смешно, тогда не смешны и его обычные проявления. Жалкая диалектика!

Если я обречен, то обречен не только на смерть, но обречен и на сопротивление до самой смерти.

В воскресенье утром, незадолго до моего отъезда, мне показалось, что ты хочешь помочь мне. Я надеялся. Поныне – пустая надежда.

Но на что бы я ни сетовал, в сетованиях моих нет убежденности, в них нет даже истинного страдания, они раскачиваются, как якорь брошенного судна, далеко не достигая той глубины, где можно было бы обрести опору.

Дай покой моим ночам – детская жалоба.

21 июля. Они звали. Было хорошо. Мы, самые разные люди, встали, собрались перед домом. На улице было тихо, как всегда ранним утром. Подручный пекаря поставил на землю свою корзину и уставился на нас. Все гурьбой сбегали с лестницы, жильцы всех шести этажей перемешались, я сам помог торговцу с первого этажа надеть пальто, которое он волочил за собой. Этот торговец повел нас, и это было правильно, потому что он больше всех нас изведал свет. Сперва он собрал нас в кучу, призвал самых беспокойных к спокойствию, забрал у банковского служащего шляпу, которой тот беспрерывно размахивал, и забросил ее на другую сторону улицы, взрослые взяли детей за руки.

22 июля. Странный судебный обычай. Палач закалывает приговоренного в его камере, причем никто не имеет права присутствовать при этом. Приговоренный сидит за столом и заканчивает письмо или последнюю трапезу. Стук в дверь, входит палач. «Ты готов?» – спрашивает он. Вопросы и распоряжения ему строго предписаны, он не имеет права отступать от них. Приговоренный, вначале вскочивший со своего места, снова садится и сидит, уставившись перед собой или уткнувшись лицом в руки. Так как палач не получает ответа, он открывает на нарах свой ящик с инструментами, выбирает кинжалы и пытается еще наточить их. Уже очень темно, он достает небольшой фонарь и зажигает его. Приговоренный незаметно поворачивает голову в сторону палача, но, увидев, чем тот занят, содрогается, отворачивается и не хочет больше ничего видеть. «Я готов», – говорит палач спустя некоторое время.

«Готов? – вскрикивает приговоренный, вскакивает и теперь уже открыто смотрит на палача. – Ты не убьешь меня, не положишь на нары и не заколешь, ты ведь человек, ты можешь казнить на помосте, с помощниками, перед судебными чиновниками, но не здесь, в камере, просто как человек человека». И так как палач, склонившись над ящиком, молчит, приговоренный добавляет спокойнее: «Это невозможно». Но так как и теперь палач продолжает молчать, приговоренный еще говорит: «Именно потому, что это невозможно, ввели этот странный судебный обычай. Форма еще должна быть соблюдена, но смертную казнь уже не нужно приводить в исполнение. Ты доставишь меня в другую тюрьму, там я, наверное, еще долго пробуду, но меня не казнят». Палач достает еще один кинжал, завернутый в вату, и говорит: «Ты, кажется, веришь в сказки, где слуга получает приказ погубить ребенка, но вместо этого отдает его сапожнику в учение. То сказка, а здесь не сказка». Не совсем полное согласие

21 августа. По поводу сборника: «Все красивые слова о преодолении природы оказываются бездейственными против извечных сил жизни». (Статьи против моногамии.)

27 августа. Заключительный вывод после двух ужасных дней и ночей: благодари свой чиновничий порок слабости, скупости, нерешительности, расчетливости, предусмотрительности и т. д. за то, что ты не отправил открытку Ф. Возможно, ты не стал бы отрекаться от написанного, я допускаю, что это возможно. Каков был бы результат? Поступок, подъем? Нет. Этот поступок ты однажды уже совершил, но лучше ничего не стало. Не пытайся объяснить это; конечно, ты сумеешь объяснить все прошлое, ты ведь даже и на будущее не отваживаешься, пока заранее не объяснишь его. А это как раз и невозможно. То, что является чувством ответственности и как таковое заслуживает всяческого уважения, в конечном счете чиновничий дух, ребячество, сломленная отцом воля. Возьми лучшее в себе, над ним работай – это в твоей власти. Это означает: не щади себя (вдобавок за счет все‑таки любимой тобой Ф.), ведь щадить невозможно, мнимое желание щадить почти сгубило тебя. Ты щадишь себя, не только когда речь идет о Ф., браке, детях, ответственности и т. д., ты щадишь себя и тогда, когда речь идет о службе, на которой ты торчишь, о плохой квартире, с которой ты не расстаешься. Все. И хватит об этом. Нельзя себя щадить, нельзя рассчитывать все заранее. Ты ничего не знаешь о себе, чтобы предугадать, что для тебя лучше. Сегодня ночью, например, за счет твоего мозга и сердца в тебе боролись два совершенно равноценных и равносильных довода, каждый из них имеет свои сложности, это означает, что рассчитать все невозможно. Что же делать? Не унижать себя, не превращать себя в поле битвы, где сражаются, не обращая никакого внимания на тебя, и ты не чувствуешь ничего, кроме страшных ударов бойцов. Итак, соберись с силами. Исправляй себя, беги чиновничьего духа, начни же понимать, кто ты есть, вместо того чтобы рассчитывать, кем ты должен стать. Ближайшая задача, безусловно, стать солдатом. Откажись от безумного заблуждения и не сравнивай себя ни с Флобером, ни с Кьеркегором, ни с Грильпарцером. Это совершеннейшее мальчишество. Как звено в цепи расчетов, примеры, конечно, могут пригодиться, или, вернее, они непригодны вместе со всеми расчетами; взятые же по отдельности для сравнения, они уже с самого начала непригодны. Флобер и Кьеркегор очень хорошо знали, как обстоит с ними дело, у них была твердая воля, они не рассчитывали, они действовали. У тебя же бесконечный ряд расчетов, чудовищная смена подъемов и спадов в продолжение четырех лет. Сравнение с Грильпарцером, может быть, и верно, но Грильпарцера ты ведь не считаешь достойным подражания – злосчастный пример, которому потомки должны быть благодарны, ибо он страдал ради них.

8 октября. Фёрстер: Сделать предметом обучения обсуждение существующих в школьной жизни человеческих отношений.

Воспитание как заговор взрослых. Разными обманами, в которые мы сами, правда, в другом смысле, верим, мы завлекаем играющих на свободе детей в наш тесный дом. (Кому не охота быть благородным? Запереть дверь.)

Нелепости в толковании и в одержании победы над Максом и Морицем.

Ничем не заменимое значение неистовства пороков состоит в том, что оно обнаруживает всю их величину и силу и делает их наглядными для всех, даже возбужденные соучастники и те их видят, пусть хоть в слабом мерцании. К матросской жизни не приучишь упражнениями в луже, зато чрезмерной тренировкой в луже можно убить способность сделаться матросом.

Стр. 98 «потом более молодые догадываются»

99 «сегодня, когда ты в первый раз пришла…»

16 октября. Одно из четырех условий, предложенных гуситами католикам как основа для объединения, заключалось в том, что все смертные грехи, к числу которых относились «обжорство, пьянство, разврат, ложь, клятвопреступление, ростовщичество, присвоение церковных денег», должны караться смертью. Одна партия требовала даже предоставить право любому совершить казнь, если он обнаружит, что кто‑либо запятнал себя одним из названных грехов.

Возможно ли, что я сперва разумом и желанием опознаю холодные контуры будущего и только постепенно, подтягиваемый и толкаемый ими, действительно попаду в это самое будущее?

* * *

Мы вправе собственной рукой поднять на себя кнут.

18 октября. Из одного письма.

Не так просто с легкостью отнестись к тому, что ты говоришь о матери, родителях, цветах, Новом годе и обществе за столом. Ты говоришь, что и для тебя «будет не самым большим удовольствием сидеть у тебя дома за столом вместе со всей твоей семьей». Ты высказываешь, разумеется, только свое мнение, совершенно справедливо не считаясь с тем, обрадует оно меня или нет. Так вот, оно меня не радует. Но конечно, еще меньше обрадовало бы меня, если бы ты написала противоположное. Пожалуйста, скажи ясно, насколько возможно, чем тебе это будет неприятно и что тому причиной? Мы ведь уже часто говорили на эту тему, во всяком случае, в связи со мною, но очень трудно хотя бы отчасти понять, в чем тут дело.

Коротко – а потому и с не совсем соответствующей истине жестокостью – я могу свою позицию изложить примерно так: я, который чаще всего бывал несамостоятелен, бесконечно стремлюсь к самостоятельности, независимости, всесторонней свободе. Лучше надеть шоры и проделать свой путь до конца, чем дать толпе родных кружить вокруг меня и отвлекать мой взгляд. Поэтому каждое слово, которым мы обмениваемся с родителями, так легко превращается в бревно, брошенное мне под ноги. Любая связь, которую я не сам создал или завоевал, даже если это связь между частями моего «я», никакой цены не имеет, мешает моему движению, я ненавижу ее или близок к тому, чтобы ее возненавидеть. Дорога длинна, силы невелики, оснований для такой ненависти более чем достаточно. Но я происхожу от своих родителей, связан с ними и с сестрами кровно, в повседневной жизни и из-за неизбежной погруженности в свои мысли я не чувствую этого, но на самом деле считаюсь с этим больше, чем сам осознаю. Иной раз моя ненависть направлена и на это, дома один вид супружеской постели, мятых простынь, заботливо приготовленных ночных сорочек вызывает у меня отвращение, доходящее до рвоты, выворачивающее наружу все мое нутро, мне начинает казаться, будто я еще окончательно не родился, должен снова и снова появляться на свет среди затхлой жизни этой затхлой комнаты, снова и снова подтверждать в ней свое существование, я неразрывно связан с этими отвратительными вещами, если не целиком и полностью, то по крайней мере частично, во всяком случае, это путы на моих ногах, которые хотят убежать, но завязли в первозданном бесформенном месиве. Это – иной раз.

А в другой раз я снова вспоминаю, что они все‑таки мои родители, неотъемлемая часть моего собственного существа, постоянные источники моей силы, связанные со мной не только как препятствие, но и как сущность. И тогда я представляю их себе, как представляют себе все самое лучшее; при всей злости, дурных привычках, эгоизме, бессердечии я издавна дрожал за них и, собственно говоря, дрожу до сих пор, ведь это не проходит, и если они – мать, с одной стороны, отец, с другой, – опять‑таки в силу необходимости почти сломили мою волю, то я еще и поэтому хочу их почитать. Они меня обманули, но я все же не могу, не впадая в безумие, восстать против закона природы, стало быть, опять ненависть и ничего, кроме ненависти. (Оттла временами кажется мне такой, какой должна быть, по моему смутному представлению, мать, – чистой, искренней, честной, последовательной. Кротость и гордость, впечатлительность и стойкость, самоотверженность и самостоятельность, робость и смелость в равной мере. Я упоминаю Оттлу, ибо и в ней ведь моя мать, правда, совершенно неузнаваемая). Итак, я хочу поэтому их почитать.

И потому мне их оскверненность представляется во сто крат большей, чем, вероятно, это имеет место в действительности, которая меня не интересует, во сто крат больше их ограниченность, во сто крат больше их нелепость, во сто крат больше их грубость. Все же доброе, напротив, во сто крат меньше, чем в действительности. Я ими обманут и, невзирая на это, не могу, не сойдя с ума, восстать против закона природы, – стало быть, ненависть и только ненависть.

Ты принадлежишь мне, я сделал тебя своей, и ни в одной сказке нет женщины, за которую сражались бы дольше и отчаяннее, чем я сражался за тебя с самим собой, так было с самого начала, так повторялось снова и снова и так, видно, будет всегда. Значит, ты принадлежишь мне, поэтому мое отношение к твоим родственникам подобно моему отношению к моим родственникам, хотя, разумеется, оно несравненно спокойнее и в добром, и в злом. Они означают еще одну связь, которая мешает мне (мешает, даже если бы мне никогда не пришлось сказать им хоть слово), и я не могу их почитать в упомянутом смысле. Я говорю с тобой столь же открыто, как с самим собой, ты не обидишься за это и не увидишь здесь высокомерия, по крайней мере там, где ты могла бы его увидеть, его нет.

Окажись ты сейчас здесь, за столом моих родителей, тогда все враждебное мне в моих родителях обретет возможность гораздо более широкого воздействия на меня. Им покажется, что моя связь с семьей как с целым очень упрочится (но это не так и не должно быть так), им покажется, что я уже занял свое место в том ряду, одна из важнейших позиций которого – спальня по соседству со столовой (а я не занимал ее), вопреки моему сопротивлению они думают, что получили в тебе поддержку (они не получили ее), все безобразное и отвратительное в них усилится.

Но если это так, почему же я не радуюсь твоему замечанию? Потому что стою в кругу и беспрерывно размахиваю ножами, чтобы все время и ранить, и защищать мою семью, позволь мне в этом полностью заменить тебя, но по отношению к твоей семье не заменяй меня в этом смысле. Не слишком ли велика для тебя, любимая, эта жертва? Она неслыханна, и облегчается она лишь тем, что, если ты не принесешь ее, мой характер заставит меня вырвать ее у тебя. Но если ты ее принесешь, ты много сделаешь для меня. Я умышленно не буду тебе писать один-два дня, чтобы ты могла без помех с моей стороны обдумать это и ответить. Для ответа достаточно – так велико мое доверие к тебе – одного только слова.

30 октября. В конюшне два господина разговаривают о лошади, которой конюх массирует круп. «Я уже с неделю не видел Атро, – говорит старший, седоголовый, прищурив один глаз и покусывая нижнюю губу, – даже при большой тренировке память лошади ненадежна. Я теперь не ощущаю в Атро многого, чем он в моем представлении обладал. Я говорю об общем впечатлении, детали же могут соответствовать, хотя сейчас я замечаю то тут, то там даже вялость мускулов. Вот посмотрите сюда и сюда». Он испытующе поворачивает склоненную голову и щупает руками воздух.

1917

6 апреля. В маленькой гавани, куда, кроме рыбацких лодок, обычно причаливали лишь два пассажирских парохода, обслуживавших морское сообщение, сегодня лежала чужая барка. Тяжелая старая посудина, сравнительно низкая и очень пузатая, загрязненная, словно вся облитая грязной водой, которая будто еще стекала по желтоватой наружной стенке, мачты почему‑то высокие, верхняя треть грот-мачты надломана, мятые грубые желто-коричневые парусины натянуты вкривь и вкось, заштопаны кое‑как, они не выдержат порывов ветра. Я долго дивился на нее, ждал, что кто-нибудь покажется на палубе, но никто не появился. Рядом со мной на стенку набережной сел рабочий. «Чье это судно? – спросил я, – я впервые вижу его». «Оно приходит каждые два-три года, – сказал мужчина, – и принадлежит охотнику Гракху».

29 июля. Придворный шут. Исследование о придворных шутах.

Великие времена придворных шутов, пожалуй, прошли и больше не вернутся. Все куда‑то уходит, этого нельзя отрицать. Тем не менее я еще насладился придворным шутовством, хоть оно и исчезло сейчас из обихода человечества.

Я всегда сидел в глубине мастерской, в полной темноте, иной раз приходилось догадываться, что именно держишь в руках, тем не менее за каждый неудачный стежок мастер отвешивал подзатыльник.

Наш король не был транжирой; кто не знал его по фотографиям, никогда не признал бы в нем короля. Его костюм плохо сшит – кстати, не в нашей мастерской – из скверного материала, пиджак всегда распахнут и помят, полы разлетаются, шляпа с вмятинами, грубые тяжелые сапоги, небрежные широкие жесты, крупное лицо с большим прямым крепким носом, короткие усы, темные зоркие глаза, крепкая пропорциональная шея. Проходя однажды мимо, он остановился в дверях нашей мастерской и спросил, упершись правой рукой в притолоку: «Франц здесь?» Он знал всех по имени. Я протиснулся между подмастерьями из своего темного угла. «Пойдем!» – сказал он, бегло взглянув на меня. «Он перебирается в замок», – сказал он мастеру.

30 июля. Фройляйн Каниц. Обольщения, не соответствующие всему существу. Как она раскрывает и закрывает рот, растягивает, заостряет, выпячивает губы, словно там незримо манипулируют пальцы. Эти внезапные, вероятно, нервозные, но дисциплинированно проделываемые, всегда неожиданные движения, например, расправляет юбку на коленях, меняет место сидения. В беседе мало слов, мало мыслей, не прибегает к поддержке других, обходится главным образом поворотами головы, игрой рук, разнообразными паузами, живостью взгляда, при надобности – сжиманием маленьких кулачков.

Скачите, сказал комендант.

Он покинул ее окружение. Его обволакивал туман. Круглая лесная поляна. В кустарнике птица Феникс. Какая‑то рука то и дело осеняет крестом незримое лицо. Прохладный нескончаемый дождь, из дышащей груди словно исходит переливчатое пение.

Непригодный человек. Друг? Если попытаться уяснить, чем он обладает, то остается – да и то лишь при благоприятном суждении – его голос, несколько более глубокий по сравнению с моим. Если я воскликну «Спасен!», то есть будь я Робинзон и воскликни «Спасен!», он повторит это своим более глубоким голосом. Будь я Корей и воскликни «Погиб!», он сразу же окажется рядом, чтобы повторить это своим более глубоким голосом. Постепенно устаешь постоянно возить с собой этого виолончелиста. Сам он отнюдь не расторопен, он лишь повторяет, потому что должен это делать и ничего другого не умеет. Иногда во время отпуска, когда у меня есть время заняться этими личными делами, я советуюсь с ним, например, в беседке, как мне освободиться от него.

31 июля. Когда Каспар Хаузер настолько проснулся, что мог узнавать людей и вещи вокруг себя

Сидя в поезде, забыть об этом, жить как дома, вдруг вспомнить, почувствовать увлекающую силу поезда, стать путешественником, вынуть из чемодана шапку, встретить попутчиков непринужденно, дружелюбно, безотлагательно дать понести себя, не имея особых заслуг, к цели, по-детски этому радуясь, стать любимцем женщин, поддаться бесконечно притягательной силе окна, держать хотя бы одну вытянутую руку на подоконнике. А вот более резко очерченная ситуация: забыть, что что‑то забыл, разом оказаться путешествующим в одиночестве ребенком в поезде-экспрессе, в выпорхнувшем, словно из-под рук фокусника, сотрясающемся от спешки вагоне, до мельчайших мелочей достойном восхищения.

1 августа. В школе плавания, старопражские истории д-ра Оппенхаймера. В свои студенческие годы Фридрих Адлер произносил буйные речи против богачей, над которыми все смеялись. Потом он женился на богатой и затих. – Приехав мальчиком из Амшельберга в Прагу в гимназию, д-р О. жил у еврейского приват-доцента, чья жена была продавщицей в лавке старьевщика. Еду приносил трактирщик. Каждый день в половине шестого д-ра О. будили, чтобы молиться. – Он заботился о всех своих младших братьях и сестрах, это было трудно, но давало уверенность в себе и удовлетворение. Д-р Адлер, который стал потом финансовым советником и теперь уже давно на пенсии (большой эгоист), однажды посоветовал ему уехать, спрятаться, просто сбежать от своих родственников, ибо иначе они его погубят.

Я натягиваю поводья.

2 августа. Тот, кого ищут, чаще всего живет рядом. Просто так этого не объяснишь, для начала нужно попросту принять это как проверенный факт. Он обоснован так глубоко, что отменить его нельзя, даже если постараться. Происходит это потому, что об искомом соседе ничего не знают. Не знают ни того, что ищут именно его, ни того, что он живет рядом, – живет же он наверняка рядом. Разумеется, проверенные факты как таковые надо знать, знание их ни в малейшей степени не мешает, даже если намеренно постоянно иметь их в виду. Я расскажу об одном таком случае:

* * *

Паскаль наводит большой порядок перед появлением Бога, но должен существовать более глубокий робкий скепсис, нежели скепсис восседающего на троне человека, который режет себя на части хоть и великолепным ножом, но со спокойствием колбасника. Откуда это спокойствие? Это уверенное владение ножом? Разве Бог – театральная колесница триумфатора, которую, даже если не забывать о тяжких и отчаянных усилиях рабочих, вытаскивают на сцену с помощью канатов?

3 августа. Еще раз я во всю силу легких крикнул в мир. Потом мне заткнули рот кляпом, надели кандалы на руки и ноги, завязали платком глаза. Несколько раз меня протащили взад-вперед, посадили и снова положили, тоже несколько раз, дергали за ноги так, что я дыбился от боли, дали немножко полежать спокойно, а потом стали глубоко всаживать в меня что‑то острое, неожиданно то тут, то там, как подсказывала прихоть.

Вот уже несколько лет я сижу на большом перекрестке, но завтра я должен покинуть свое место, потому что прибывает кайзер. Я давно уже перестал попрошайничать; те, что обычно проходят мимо, подают сами по привычке, по знакомству, из верности, новые же прохожие следуют их примеру. Рядом со мной ящичек, и каждый бросает в него столько, сколько считает нужным. Но именно потому, что я ни о ком не забочусь и в уличном шуме и нелепости сохраняю чистый взгляд и спокойную душу, я лучше любого другого понимаю все, что касается меня, моего положения, моих справедливых притязаний. По этим проблемам никакого спора быть не может, здесь все решает лишь мое мнение. И потому когда сегодня утром около меня остановился полицейский, который, естественно, меня знает, но на которого я, столь же естественно, никогда не обращал внимания, и сказал: «Завтра прибывает кайзер, и чтобы духу твоего здесь завтра не было», – я ответил вопросом: «А сколько тебе лет?»

4 августа. Пользуясь литературой как синонимом упрека, делают такое сильное языковое сокращение, что это постепенно влечет за собой – возможно, с самого начала так и было задумано – и сокращение мысли, которое искажает истинную перспективу и заставляет самый упрек падать далеко от цели и в стороне от нее.

* * *

Громкозвучные трубы Пустоты.

А.: Я хочу попросить у тебя совета.

Б.: Почему именно у меня?

А.: Потому что я тебе доверяю.

Б.: Почему?

А.: Я часто видел тебя в обществе. А у нас в обществе в конечном счете все зависит от совета. В этом мы ведь согласны. Какое бы то общество ни было, играют ли вместе в театре, или пьют чай, или цитируют великие умы, или хотят помочь бедным, все всегда зависит от совета. Как много невразумленного народу! Даже больше, чем кажется, ибо те, кто на таких встречах дает совет, дают его только голосом, сердцем же они сами его жаждут. Они всегда имеют своего двойника среди тех, кто ищет совета, на него‑то они особенно рассчитывают. Но он и уходит наиболее неудовлетворенный, раздраженный, и тянет за собой советчика – на другие встречи и такие же игры.

Б.: Вот как?

А.: Конечно, ты ведь и сам это признаешь. Это никакая не заслуга, весь мир это признает, и тем настоятельнее его просьба.

5 августа. Пополудни с Оскаром в Радешовице. Грустен, слаб, часто напрягаюсь, чтобы ухватить хотя бы суть.

А.: Добрый день.

Б.: Ты уже был здесь, не так ли?

А.: Ты знаешь меня? Удивительно.

Б.: Мысленно я уже разговаривал с тобой. Чего ты хотел тогда, когда мы в последний раз виделись?

А.: Попросить у тебя совета.

Б.: Верно. И я мог бы его дать тебе.

А.: Нет, мы, к сожалению, не смогли согласиться даже с самой постановкой вопроса.

Б.: Стало быть, вот как это было.

А.: Да, это было очень огорчительно, но только в тот момент. Одним разом такого не решишь. Не могли ли бы мы еще попробовать?

Б.: Разумеется! Спрашивай.

А.: Итак, я спрошу

Б.: Пожалуйста

А.: Моя жена —

Б.: Твоя жена?

А.: Да, да

Б.: Этого я не понимаю. У тебя есть жена?

А.:

6 августа.

А.: Я недоволен тобой.

Б.: Я не спрашиваю почему. Я сам знаю.

А.: И что же?

Б.: Я так бессилен. Я ничего не могу изменить. Разве что пожать плечами и скривить рот, ничего больше не могу.

А.: Я отведу тебя к моему хозяину. Хочешь?

Б.: Мне стыдно. Как он меня примет? Сразу идти к хозяину. Это фривольно.

A.: Предоставь это мне. Я отведу тебя. Пойдем! (Они идут по коридору. А. стучит в дверь. Раздается «Входите». Б. хочет сбежать, но А. хватает его за руку, и они входят.)

B.: Кто этот господин?

А.: Я думал —

к ногам его, брось его к ногам.

А.: Стало быть, никакого выхода?

Б.: Я его не нашел.

А.: А ведь ты знаешь местность лучше всех нас.

Б.: Да.

7 августа.

А.: Ты все время крутишься здесь возле двери. Что тебе нужно?

Б.: Ничего, поверьте.

А.: Вот как? Ничего? Кстати, я тебя знаю.

Б.: Это, должно быть, ошибка.

А.: Нет-нет, ты Б., и двадцать лет назад ты ходил здесь в школу. Да или нет?

Б.: Ну, положим, да. Я не решался представиться.

А.: С годами ты, кажется, стал пугливым. Тогда ты не был таким.

Б.: Да, тогда. Я сожалею обо всем, как если бы я только сейчас это сделал.

А.: А что, жизнь мстит?

Б.: Ох!

А.: Я же говорил.

Б.: Вы говорили. Но это все же не так. Непосредственно она не мстит. Какое дело моему работодателю, болтал ли я в школе. Моей карьере это не помешало, нет.

– Что? – сказал путешественник

Путешественник чувствовал себя слишком усталым, чтобы что‑нибудь приказать, а тем более сделать. Он только вытащил платок из кармана, сделал движение, будто макает его в дальней бадейке, прижал ко лбу и лег около ямы. Здесь его нашли два господина, которых комендант послал за ним. Когда они заговорили, он живо вскочил. Положив руку на сердце, он сказал: «Пусть я буду распоследний пес, если допущу это». Но потом он воспринял это дословно и начал бегать на четвереньках. Лишь время от времени он вскакивал, бросался кому‑нибудь из пришедших на шею и вскрикивал, заливаясь слезами: «За что мне все это!», после чего снова возвращался на свой пост.

8 августа. И хотя все оставалось без перемен, острие все же находилось здесь, оно криво торчало из вздувшегося лба.

Словно до сознания путешественника дошло, что все последовавшее есть дело лишь его и мертвеца, он движением руки выслал солдата и приговоренного, они замешкались, он бросил им вслед камень, но они все еще совещались, тогда он подбежал к ним и вытолкал их кулаками.

«Что?» – сказал вдруг путешественник. Что‑ нибудь было забыто? Важное слово? Протянутая рука? Помощь? Кто может разобраться в этой неразберихе? Что ты делаешь со мной, проклятый злой тропический воздух? Я не знаю, что происходит. Мой рассудок остался дома, на севере.

«Что?» – сказал вдруг путешественник. Что‑ нибудь было забыто? Слово? Протянутая рука? Помощь? Вполне вероятно. В высшей степени вероятно. Грубая ошибка в расчете, совершенно превратное восприятие, резкий, разбрызгивающий во все стороны чернила штрих проходит через все в целом. Но кто это исправит? Где взять человека, чтобы это исправить? Где этот добрый старый деревенский Мюллер с севера, который запихивает там между мельничными жерновами двух ухмыляющихся парней?

«Дорогу змее! – слышался крик. – Дорогу великой мадам!» «Мы готовы», – раздалось в ответ. И мы, пролагатели путей, прославленные разбиватели камней, вышли из кустов. «Начинайте! – кричал наш постоянно веселый комендант. – Начинайте, пожиратели змей!» Мы подняли наши молоты, и на многомильной дороге раздался усердный стук. Перерывы не разрешались, только смена рук. Прибытие нашей змеи было объявлено на вечер, до тех пор все должно быть разбито в пыль, наша змея не выносит ни малейшего камешка. И откуда только берутся такие чувствительные змеи? Это, правда, единственная змея, она беспримерно избалована нашей работой, а потому и беспримерно изысканна. Мы этого не понимаем, мы сожалеем, что она все еще называется змеей. Ей бы называться по крайней мере «мадам», хотя и как мадам она беспримерна. Но это уже не наша забота, наше дело создавать пыль.

Эй ты там, впереди, держи лампу высоко! А остальные тихо идите за мной! Все в одном ряду. И тихо. Ничего не случилось. Не бойтесь. Ответственность несу я.

9 августа. Путешественник сделал неопределенный жест, прекратил свои усилия, снова оттолкнул от трупа тех двоих и показал им колонию, куда им следовало немедленно отправиться. С гортанным смехом они показали, что наконец поняли приказ, приговоренный прижал свое многажды измазанное лицо к руке путешественника, солдат похлопал путешественника по плечу правой рукой – в левой он держал ружье, теперь все трое составляли одно целое.

Путешественник должен был насильно подавить охватившее его чувство, будто установлен полнейший порядок. Он устал и отказался от плана сейчас закопать труп. Усиливавшаяся жара – чтобы не закружилась голова, путешественник не хотел поворачивать ее к солнцу, – внезапно и окончательно умолкший офицер, вид тех двоих по ту сторону, которые враждебно уставились на него и с которыми он утратил всякую связь из-за смерти офицера, наконец, это чисто механическое опровержение мнения офицера, – все это, вместе взятое, заставило путешественника опуститься на бамбуковое кресло, ибо стоять на ногах он больше не мог. Лучше всего было бы, если бы его судно прибило сюда через непроходимые пески. Он поднялся бы на него и уже с трапа упрекнул бы офицера за жестокую казнь приговоренного. «Дома я расскажу об этом», – сказал бы он повышенным тоном, чтобы услышали также капитан и матросы, которые с любопытством перегнулись сверху через борт судна. «Казнен? – с полным правом спросил бы в ответ офицер. – Да вот же он», – сказал бы он, показывая на носильщика путешественника. И как мог убедиться путешественник, внимательно всмотревшись в его лицо, это и в самом деле был приговоренный. «Мое почтение, – вынужден был сказать путешественник, и сказал это охотно. – Трюк фокусника?» – спросил он. «Нет, – сказал офицер, – ошибка с вашей стороны, я казнен, как вы и приказали». Капитан и матросы прислушивались теперь еще с большим вниманием. И все увидели, как офицер провел рукой по своему лбу и открыл криво торчащее из вздувшегося лба острие.

Это было во времена последних больших боев, которые американское правительство вело с индейцами. Наиболее продвинувшимся в глубь индейской территории фортом – он был и наиболее сильным – командовал генерал Самсон, который уже неоднократно отличился и пользовался непоколебимым доверием народа и солдат. Выкрик «Генерал Самсон!» для каждого индейца был почти равноценен ружью.

Однажды утром патруль захватил в лесу молодого человека и, следуя всеобщему приказу генерала, лично занимавшегося всем, вплоть до мельчайших деталей, его отвели в штаб-квартиру. Поскольку у генерала как раз в это время происходило совещание с некоторыми фермерами пограничной области, захваченного отвели сначала к адъютанту, подполковнику Отвейю.

«Генерал Самсон!» – воскликнул я и, шатаясь, отступил на шаг назад. Человек, вышедший из высоких кустов, был именно он. «Тише!» – сказал он, показав на что‑то за своей спиной. Позади него брела группа примерно из десяти человек.

10 августа. Я стоял со своим отцом в прихожей; на улице шел сильный дождь. Какой‑то человек хотел быстро завернуть с улицы в прихожую и тут заметил моего отца. Это заставило его остановиться. «Георг», – сказал он медленно, словно постепенно пробуждая старое воспоминание, и приблизился, сбоку протянув руку моему отцу.

«Отпусти же меня, отпусти же меня!» – беспрерывно кричал я вдоль улиц, а она все время хватала меня, все время сбоку или через мои плечи сирена своими когтистыми руками била меня в грудь.

Это все время тот же самый, все время тот же самый.

15 сентября. У тебя есть возможность – насколько вообще такая возможность существует – начать сначала. Не упускай ее. Если хочешь взяться всерьез, ты не сможешь избежать того, чтобы грязь исторглась из тебя. Но не валяйся в ней. Если, как ты утверждаешь, рана в легких является лишь символом, символом раны, воспалению которой имя Ф., глубине которой имя Оправдание, если это так, тогда и советы врача (свет, воздух, солнце, покой) – символ. Ухватись же за этот символ.

О прекрасный миг, мастерское обрамление, заросший сад. Ты огибаешь дом, и по садовой дороге тебе навстречу мчится богиня счастья

Величественное явление, властелин империи.

Бульдоги, их пять:

Филипп, Франц, Адольф, Исидор и Макс

Не так

Деревенская площадь, растворенная в ночи. Мудрость маленьких. Засилие зверей. Женщины. – Коровы, с совершеннейшей естественностью пересекающие площадь. Моя софа над землей.

18 сентября. Все порвать.

19 сентября. Вместо телеграммы: «Добро пожаловать станция Михлоб самочувствие прекрасное Франц Оттла», которую Маренка дважды носила во Флёхау, якобы не сумев ее отправить, потому что почта незадолго до ее прихода закрылась, я написал прощальное письмо и разом подавил снова начинающиеся муки. Правда, прощальное письмо было расплывчатым, как мое отношение.

Рана так болит не потому, что она глубока и велика, а потому, что она застарелая. Когда старую рану снова и снова вскрывают, снова режут то место, которое уже множество раз оперировали, – вот это ужасно.

Хрупкое, причудливое, ничтожное существо – телеграмма опрокидывает его, письмо поднимает, оживляет, тишина после письма притупляет.

Игра кошки с козами. Козы похожи: на польских евреев, дядю Зигфрида, Эрнста Вайса, Ирму

Разного свойства, но сходная строгая несговорчивость управляющего Германна (который сегодня ушел, не поужинав и не попрощавшись, и неизвестно, придет ли он завтра), фройляйн и Маренки. Когда просишь их о чем‑нибудь и они, к твоему удивлению, соглашаются, испытываешь перед ними неловкость, как перед скотиной в хлеву. Но здесь положение лишь потому затруднительнее, что порой они кажутся сговорчивыми и вполне понятливыми.

Для меня всегда непостижимо, что почти каждый, кто умеет писать, может объективировать в боли боль, что я, к примеру, могу в несчастье, может быть, с еще пылающей от несчастья головой сесть и кому‑то письменно сообщить: я несчастен. Более того, я могу даже с различными вывертами, в зависимости от дарования, которому словно дела нет до несчастья, фантазировать на эту тему просто, или усложненно, или с целым оркестром ассоциаций. И это вовсе не ложь и не успокаивает боли, это просто благостный избыток сил в момент, когда боль явно истощила до самого дна все силы моей души, которую она терзает. Что же это за избыток?

Вчерашнее письмо Максу. Лживое, заносчивое, комедиантское.

Неделя в Цюрау.

В мирные дни ты не преуспеваешь, в дни войны ты истекаешь кровью.

* * *

Сон о Верфеле: Он рассказал, что в Нижней Австрии, где он сейчас находится, случайно слегка толкнул на улице человека, в ответ на что тот ужасно выругал его. Слова я забыл, помню только, что упоминался «варвар» (отзвук мировой войны) и заканчивалось все «пролетарским турхом». Интересное словосочетание: турх, диалектное прозвище турка, «турок» – ругательное слово, очевидно, по традиции со времен старой войны с Турцией и осады Вены, вдобавок к этому новое ругательство «пролетарский». Хорошо характеризует ограниченность и отсталость ругателя, ведь сегодня ни «пролетарский», ни «турок» не являются, собственно говоря, ругательными словами.

21 сентября. Ф. была здесь, она ехала, чтобы повидать меня, тридцать часов, мне следовало бы помешать этому. Насколько я представляю себе, на ее долю выпало, в значительной степени по моей вине, самое большое несчастье. Я сам не могу себя понять, я совершенно бесчувствен, столь же беспомощен, думаю о нарушении некоторых своих удобств и в качестве единственной уступки немножко разыгрываю комедию. В мелочах она не права, не права в защите своих мнимых или даже подлинных прав, в целом же она невинно приговорена к тяжким пыткам; я совершил несправедливость, из-за которой она подвергается пыткам, и я же подаю орудия пыток. Ее отъездом (карета с нею и Оттлой объезжает пруд, я напрямик пересекаю дорогу и снова приближаюсь к ней) и головной болью (бренные останки комедианта) кончается день.

Сон об отце: Перед небольшой аудиторией (для характеристики – среди них госпожа Фанта) отец впервые публично развивает свою идею социальной реформы. Ему важно, чтобы эта избранная, по его мнению, особо избранная, аудитория взяла на себя пропаганду его идеи. Внешне он выражает это гораздо скромнее, он лишь просит собравшихся, чтобы они сообщили ему адреса людей, которые интересуются его идеей и которых можно было бы пригласить на большое собрание, намеченное на ближайшее время. Отец еще никогда не имел дела со всеми этими людьми, потому он относится к ним с преувеличенной серьезностью, даже надел черный пиджак, и излагает свою идею очень обстоятельно, с присущей дилентантизму точностью. Хотя общество совсем не ожидало доклада, оно тотчас же схватывает, что речь тут идет о старой, потрепанной, давным-давно обсужденной идее, преподнесенной со всей гордостью первооткрывателя. Отцу дают это почувствовать. Но он ожидал этого и, с великолепной убежденностью указав на всю ничтожность такого возражения, которое и его самого иной раз, видимо, сбивало с толку, он снова, еще настоятельнее, с тонкой горькой улыбкой излагает свой замысел. Когда он закончил, из общего недовольного бормотания можно было понять, что он не убедил ни в оригинальности, ни в приемлемости своей идеи. Ею заинтересуются немногие. Тем не менее нашлось несколько человек, которые то ли из добродушия, то ли потому, что были знакомы со мной, дали какието адреса. Отец, совершенно не сбитый с толку общим настроением, убрал свои бумаги для доклада и взялся за подготовленную стопку белых листочков, чтобы записать эти немногие адреса. Я услышал только имя надворного советника Стржижановского или чего‑то в этом роде. – Потом я увидел отца в позе, в какой он обычно играет с Феликсом: сидя на полу и прислонившись к дивану. Я испуганно спросил, что он делает. Он думает о своей идее.

22 сентября. Ничего.

25 сентября. По дороге в лес. Ты разрушил все, ничем, собственно говоря, еще не овладев. Как ты собираешься теперь восстановить это? Откуда возьмет силы для этой огромной работы твой мятущийся дух?

«Новое поколение» Таггера – убого, болтливо, местами живо, умело, хорошо написано, с легким налетом дилетантизма. Какое он имеет право козырять? В основе своей он столь же убог, как я и как все.

Не так уж преступно больному чахоткой иметь детей. Отец Флобера был болен туберкулезом. Выбор: или у ребенка в легких заводится флейта (очень красивое выражение для той музыки, ради которой врач прикладывает ухо к груди), или он становится Флобером. Трепет отца, пока это впустую обсуждается.

Временное удовлетворение я еще могу получать от таких работ, как «Сельский врач», при условии, если мне еще удастся что‑нибудь подобное (очень маловероятно). Но счастлив я был бы только в том случае, если бы смог привести мир к чистоте, правде, незыблемости.

* * *

Плети, которыми мы стегаем друг друга, за последние пять лет обросли добротными узлами.

28 сентября. Основное направление разговоров с Ф.

Я: Итак, вот до чего я довел

Ф.: Вот до чего Я довела

Я: Вот до чего я тебя довел

Ф.: А вот это правда

Стало быть, смерти я бы доверился. Остатки иллюзии. Возвращение к отцу. День великого примирения.

Из письма к Ф., возможно, последнего (1 октября).

Когда я проверяю себя своей конечной целью, то оказывается, что я, в сущности, стремлюсь не к тому, чтобы стать хорошим человеком и суметь держать ответ пред каким‑нибудь высшим судом, – совсем напротив, я стремлюсь обозреть все сообщество людей и животных, познать его главные пристрастия, желания, нравственные идеалы, свести их к простым нормам жизни и в соответствии с ними самому как можно скорее стать непременно приятным, и притом (вот в чем фокус) настолько приятным, чтобы, не теряя всеобщей любви, я как единственный грешник, которого не поджаривают, мог открыто, на глазах у всех обнажить все присущие мне пороки. Короче говоря, меня интересует только суд человеческий, притом и его я хочу обмануть, конечно, без обмана.

8 октября. За это время: жалобные письма от Ф., Г. Б. грозится прислать письмо. Безотрадное состояние (courbature [35]). Кормление коз, изрытое мышами поле, копка картофеля («Как ветер дует нам в зад»), сбор шиповника, крестьянин Ф. (семь девочек, одна маленькая, с милым взглядом, на плече белый кролик), в комнате висит картина «Император Франц Иосиф в склепе капуцинов», крестьянин К. (могучий, продуманное изложение всемирной истории его хозяйства, но дружелюбен и добр). Общее впечатление от крестьян: благородные люди, нашедшие спасение в сельском хозяйстве, где они так мудро и безропотно организовали свою работу, что она полностью слилась с мирозданием и до блаженной кончины оберегает их от всяких колебаний и морской болезни. Истинные граждане земли.

Парни, которые вечером гоняются за разбегающимся, рассыпанным по широким холмистым полям стадом и при этом все время должны тащить стреноженного, упирающегося молодого быка.

Копперфилд Диккенса («Кочегар» – прямое подражание Диккенсу; в еще большей степени – задуманный роман). История с чемоданом, осчастливливающий и очаровывающий, грязные работы, возлюбленная в поместье, грязные дома и др., но прежде всего манера. Моим намерением было, как я теперь вижу, написать диккенсовский роман, но обогащенный более резкими осветителями, которые я позаимствовал бы у времени, и более слабыми, которые я извлек бы из себя. Диккенсовское богатство и могучий, неудержимый поток повествования, но при этом – места ужасающе вялые, где он утомленно лишь помешивает уже сделанное. Впечатление варварства производит бессмысленное целое, – варварства, которого я, правда, избежал благодаря собственной слабости и наученный своим эпигонством. За манерой, затопляемой чувством, скрыта бессердечность. Эти колоды необработанных характеристик, которые искусственно подгоняются к каждому персонажу и без которых Диккенс был бы не в состоянии хотя бы раз быстро взобраться на свое сооружение. (Общность Вальзера с ним в расплывчатом применении абстрактных метафор.)

9 октября. У крестьянина Люфтнера. Большая передняя. Все в целом театрально: он нервозно, с хи-хи-каньем и ха-ха-каньем, хлопает по столу, поднимает руки, пожимает плечами, поднимает кружку с пивом, словно валленштайнец. Рядом жена, старуха, на которой он, ее батрак, женился десять лет назад. Страстный охотник, запустил хозяйство. В конюшне две огромные лошади, гомеровские фигуры в беглом солнечном свете, падающем через окно конюшни.

14 октября. Приходит 18‑летний юноша, чтобы попрощаться с нами, завтра он уходит в армию. «Уходя завтра в армию, я пришел к вам уволиться».

15 октября. Вечером на проселочной дороге к Оберклее; пошел потому, что в кухне сидят управляющий и два венгерских солдата.

Вид из окна Оттлы в сумерки, на другой стороне дом, а за ним уже чистое поле.

Кунц с женой на своем поле, на склоне напротив моего окна.

21 октября. Прекрасный день, солнечно, тепло, безветренно.

Большинство собак лает бессмысленно, просто когда вдали кто-то показался, иные же, возможно, и не лучшие сторожевые собаки, но разумные существа, спокойно приближаются к незнакомцу, обнюхивают его и лают, только учуяв подозрительный запах.

6 ноября. Сплошная несостоятельность.

10 ноября. Самое решающее я до сих пор не записал, я все еще теку по двум рукавам реки. Ожидающая работа чудовищна.

Сон о битве при Тальяменто: равнина, реки, в сущности, нет, кругом толпятся взволнованные зрители, в зависимости от обстановки готовые побежать вперед или назад. Перед нами плоскогорье, очень четко видны его края, вперемежку пустынные или заросшие высоким кустарником. Наверху плоскогорье, за ним воюют австрийцы. Все напряжены: что будет? Видимо, чтобы передохнуть, время от времени посматривают на разрозненные кусты на темном склоне, из-за которых стреляют один или два итальянца. Но это не имеет значения, мы, во всяком случае, уже понемногу прохаживаемся. Потом опять плоскогорье: австрийцы бегут вдоль пустынного края, разом останавливаются за кустами, потом опять бегут. По-видимому, дело плохо, да и непонятно становится, как может когда‑нибудь быть иначе, как могут люди, которые ведь тоже только люди, когда‑нибудь одолеть людей, исполненных воли к защите. Понадобится великое отчаяние, всеобщее бегство. Тут появляется прусский майор, который, кстати, все время вместе с нами наблюдал за битвой, но вот он теперь спокойно появился на опустевшем вдруг пространстве и потому кажется новой фигурой. Он засовывает по одному пальцу от каждой руки в рот и свистит, как свистят, но любя, собаке. Знак предназначается отделению, которое ожидало невдалеке и теперь выступает маршем. Это прусская гвардия, молодые спокойные люди, их немного, может быть, всего лишь рота, кажется, все офицеры, во всяком случае, у них длинные сабли, темные униформы. Они маршируют мимо нас короткими шагами, медленно, сплоченно, порой поглядывая на нас, и естественность этой поступи смерти одновременно трогательна, возвышенна и победоносна. Освобожденный вступлением этих людей, я просыпаюсь.

1919

27 июня. Начал новый дневник, собственно говоря, лишь потому, что читал старый. Некоторых причин и намерений теперь, без четверти двенадцать, уже не восстановить.

30 июня. Был в Ригерпарке. Прогуливался с Ю. среди кустов жасмина. Лживость и правдивость, лживость во вздохах, правдивость в скованности, в доверчивости, в чувстве защищенности. Беспокойное сердце.

6 июля. Все те же мысль, желание, страх. И все‑таки я спокойнее, чем обычно, словно во мне готовится великая перемена, отдаленную дрожь которой я ощущаю. Слишком много сказано.

5 декабря. Снова прорвался сквозь эту страшную длинную узкую щель, которую можно одолеть, собственно, лишь во сне. Наяву это по собственному желанию, конечно, никогда не удается.

8 декабря. Понедельник, праздник в Баумгартене, в ресторане, в галерее. Страдание и радость, вина и невиновность как две неразъединимо сплетенные руки, для того чтобы разъять, их надо было бы разрезать – мясо, кровь и кости.

9 декабря. Много Элезиуса. Но куда бы я ни повернулся, навстречу мне бьет черная волна.

11 декабря. Четверг. Холод. Молча бродил с Ю. по Ригерпарку. Соблазн на Грабене. Все это слишком тяжко. Я недостаточно подготовлен. В духовном смысле это похоже на то, что двадцать шесть лет тому назад говорил учитель Бек, не замечая, конечно, пророческой шутки: «Пусть он еще посидит в пятом классе, он слишком слаб, такая чрезмерная спешка потом отомстит за себя». Действительно, я рос, как слишком быстро вытянувшиеся и забытые саженцы, с известным артистическим изяществом уклоняясь от сквозняков; если угодно, есть даже что‑то трогательное в этих движениях, но не более того. Как у Элезиуса с его весенними деловыми поездками в города. При этом его совсем не надо недооценивать: Элезиус мог бы стать героем книги, наверное, даже стал бы им во времена молодости Гамсуна.

1920

6 января. Все, что он делает, кажется ему необычайно новым. Если бы оно не обладало свежестью жизни, то само по себе – он хорошо это знает – оно неизбежно было бы порождением старого чертова болота. Но свежесть вводит его в заблуждение, заставляет забыть обо всем, или легко примириться, или даже, все понимая, воспринимать безболезненно. Ведь сегодняшний день, несомненно, и есть именно тот день, когда прогресс собирается двинуться дальше.

9 января. Суеверие и принцип и осуществление жизни:

Через рай порока достигаешь ада добродетели. Столь легко? Столь грязно? Столь немыслимо? Суеверие – это просто

10 января. Грустные последствия пополуденных часов (Баумгартен)

В его затылке вырезали сегментообразный кусок. Вместе с солнцем туда заглядывает весь мир. Это нервирует его, отвлекает от работы, кроме того, его злит, что именно он должен быть исключен из спектакля.

Если на следующий день после освобождения чувство несвободы еще остается неизменным, а то и усиливается, и даже если настойчиво уверяют, что оно никогда не кончится, – это нисколько не опровергает предчувствия окончательного освобождения. Все это, скорее, необходимые предпосылки окончательного освобождения.

* * *

Ни к одному событию он не подготовлен в достаточной мере, но даже упрекать себя по этому поводу он не может, ибо времени для подготовки нет в этой жизни, так мучительно требующей быть готовым в каждое мгновение, но и будь оно, это время, разве можно подготовиться прежде, чем узнаешь задачу, да и можно ли вообще выполнить естественную, а не только искусственно поставленную задачу? И потому он давно уже под колесами, однако примечательным, хотя и утешительным образом он меньше всего был к этому подготовлен.

Он нашел архимедову точку, но использовал ее против себя, – видимо, только при этом условии он и мог найти ее

13 января. Все, что он делает, кажется ему, правда, исключительно новым, но соответственно этому немыслимому изобилию нового оно кажется и исключительно дилетантским, едва выносимым, неспособным обрести исторический характер, взорвав цепь поколений, оборвав впервые до самых глубин музыку мира, до сих пор по крайней мере смутно осознаваемую. При всем своем высокомерии он порой больше боится за мир, чем за себя.

С тюрьмой он примирился бы. Закончить свои дни заключенным – это было бы целью жизни. Но тут была решетчатая клетка. Равнодушно, властно, словно у себя дома, втекал через решетку шум мира, заключенный, собственно говоря, был свободен, он мог во всем участвовать, ничто его не обходило, он мог даже покинуть клетку, прутья решетки находились друг от друга на метровом расстоянии, да он и не был заключенным.

У него было чувство, будто он загораживает себе дорогу тем, что живет. Но в этом препятствии он опять‑таки черпал доказательство того, что он живет.

14 января. Себя он знает, другим верит – это противоречие распиливает все на части.

Он ни смел, ни легкомыслен. Но он и не пуглив. Его не пугала бы вольная жизнь. Однако такая жизнь ему не выпала, и это его вовсе не тревожит, как не тревожится он и о самом себе. Но существует некто, ему совершенно неведомый, кто постоянно сильно тревожится о нем, и только о нем. Эти тревоги о нем неведомого человека, в особенности постоянство этих тревог порой причиняет ему в спокойные часы мучительную головную боль.

Он живет в каком‑то рассеянии. Составляющие его элементы, словно вольно живущая орда, бродят по миру. И только потому, что и его комната относится к миру, он иногда видит их вдали. Как же ему нести за них ответственность? Да и можно ли еще называть это ответственностью?

Всего, даже самого привычного, скажем, обслуживания в ресторане, он должен добиваться с помощью полиции. Это лишает жизнь всякой приятности.

17 января. Его собственная лобная кость преграждает ему дорогу (он в кровь разбивает себе лоб о собственный лоб)

На этой земле он чувствует себя заключенным, ему тесно, на него нападают грусть, слабость, болезни, галлюцинации заключенных, его не может утешить никакое утешение, именно потому, что это только утешение, слабое, причиняющее головную боль утешение перед лицом грубого факта заключения. Но когда у него спрашивают, чего он, собственно, хочет, он не может ответить, ибо – и это одно из его сильнейших доказательств – он не имеет представления о свободе.

Кто‑то оспаривает несчастье, ссылаясь на солнце, он же оспаривает солнце, ссылаясь на несчастье.

У него два противника, один изначально напирает на него сзади, другой преграждает дорогу вперед. Он борется с обоими. В сущности, первый поддерживает его в борьбе со вторым, ибо хочет протолкнуть его вперед, и так же первый поддерживает его в борьбе со вторым, ибо гонит назад. Но все это имеет лишь теоретический смысл, потому что на самом деле здесь не только эти два противника, но еще и он сам, а кому, собственно, известны его намерения?

* * *

У него много судей, они словно стая птиц, сидящих на одном дереве. Голоса перебивают друг друга, чинов и компетенций не разобрать, к тому же они постоянно меняются местами. И все же некоторых можно распознать

Трояко:

Его мучает самомучительное, тяжелое, волнообразное, зачастую надолго останавливающееся, но в сущности непрерывное движение всякой жизни, чужой и собственной, потому что оно приносит с собой непрерывную необходимость думать. Порой ему кажется, что эта мука предшествует самому событию. Когда он слышит, что у его друга должен родиться ребенок, он понимает, что за это он уже раньше страдал как мыслитель.

Он видит двояко: во‑первых, спокойное, исполненное жизни, невозможное без определенного удовольствия наблюдение, рассуждение, анализ, излияние. Количество и возможности этих действий бесконечны, даже стенной мокрице требуется для пристанища относительно большая расщелина, для тех же работ вообще не нужно места, даже там, где нет ни малейшей расщелины, они могут, взаимопроникая, тысячекратно осуществляться. Это во‑первых. Во-вторых, в тот момент, когда надо предстать с отчетом, не можешь произнести ни звука, тебя отбрасывает к тем наблюдениям и т. д., но теперь понимаешь всю невозможность продолжать в них плескаться, безнадежно тяжелеешь и с проклятьем идешь ко дну.

2 февраля. Он вспоминает картину, представшую перед ним в одно летнее воскресенье на Темзе. Далеко вокруг река во всю свою ширину была забита лодками, ожидавшими открытия шлюза. В лодках были веселые молодые люди в легких светлых одеждах, они почти лежали, свободно отдаваясь теплому воздуху и прохладной воде. Их веселость не ограничивалась отдельной лодкой, шутки и смех перелетали с лодки на лодку.

И вот он представил себе, как сам он стоит на прибрежном лугу – берега на картине были едва видны, все было запружено лодками. Он смотрел на праздник, который и праздником‑то не был, но его все же можно было так назвать. Конечно, ему очень хотелось и самому участвовать в нем, его буквально тянуло туда, но он должен был признаться себе, что для него это исключено, он не может присоединиться, для этого потребовалась бы такая длительная подготовка, что ушли бы не только это воскресенье, но и много-много лет и он сам, и даже если бы время здесь остановилось, другого результата не добиться, для этого нужны иное происхождение, иное воспитание, иная физическая подготовка.

Итак, он был так далек от отдыхающих и вместе с тем так близок к ним, – это‑то и было наиболее непостижимо. Они ведь тоже люди, как и он, ничто человеческое не могло им быть полностью чуждо, – если их исследовать, то оказалось бы, что то же чувство, которое его обуревает и исключает для него эту водную прогулку, присуще и им, но их, правда, оно не обуревает, а приткнулось где‑то в темном углу.

15 февраля. Речь вот о чем: Много лет назад я однажды, достаточно грустный, сидел на склоне горы Лаврентия. Я проверял свои жизненные желания. Самым важным или самым привлекательным оказалось желание обрести взгляд на жизнь (и суметь письменно убедить в нем других), при котором сохранилось бы понимание естественности тяжелых падений и взлетов, но вместе с тем и не менее ясное осознание их ничтожности, иллюзорности, призрачности. Если я действительно этого желал, то желание прекрасное. Подобно желанию, скажем, с педантичностью ремесленника сколотить стол и вместе с тем ничего при этом не делать, так чтобы можно было сказать не «ему нипочем что‑нибудь сколотить», а «сколотить что‑нибудь для него действительно значит сколотить и в то же время ему это нипочем», благодаря чему сколачивание становится еще отважнее, еще решительнее, еще действеннее и, если хочешь, еще сумасброднее. Но так желать он и не мог вовсе, желание его было не желанием, а лишь защитой, укоренением никчемности, налетом бодрости, который он хотел придать никчемности своей попытки, и хотя тогда это едва ли были его первые сознательные шаги в этом направлении, воспринимал он это уже как часть самого себя. Тогда это было своего рода прощанием с иллюзорным миром своей юности; впрочем, непосредственно он его никогда не разочаровывал, лишь разговоры всяких разных авторитетов вокруг толкали его к разочарованию. Так и возникла необходимость «желания»

* * *

Он свидетельствует о себе лишь самому себе, единственное его свидетельство – он сам, его тотчас побеждают все противники, но не тем, что опровергают его – он неопровержим, – а тем, что они свидетельствуют о себе.

Человеческие объединения покоятся на том, что кажется, будто кто‑то один своей сильной сущностью опроверг других, самих по себе неопровержимых, одиночек, и это для данных одиночек сладостно и утешительно, но в них нет правды, а потому они и не длительны.

Раньше он был частью монументальной группы. На каком‑то возвышении в продуманном порядке стояли символы солдатских, художественных, научных, ремесленнических сословий. Он был одним из этого множества. Теперь же группа давно распалась, или, во всяком случае, он ее покинул и в одиночку пробивается в жизни. У него нет даже прежней профессии, да он и забыл, кого он там представлял. Именно это забвение порождает известную грусть, неуверенность, беспокойство, известную тоску по прошедшим временам, омрачающую время настоящее. И тем не менее это тоска составляет важный элемент жизненной силы, а может быть, и ее самое.

Он живет не ради своей персональной жизни, он думает не ради своего персонального мышления. Он живет и думает словно под принуждением какой‑то семьи, и хотя она сама изобилует жизненной и мыслительной силой, он по какому‑то неведомому ему закону представляет для нее формальную необходимость. И из-за этой неведомой семьи и этого неведомого закона его нельзя отпустить.

Первородный грех, древняя несправедливость, совершенная человеком, заключается в упреке, который делает человек и который не оставляет его в покое, – упрек в том, что ему причинена несправедливость, что над ним совершен первородный грех.

18 февраля. Перед витриной Казинелли топчутся двое богато одетых детей, мальчик лет шести и семилетняя девочка, они говорят о Боге и грехах. Я остановился у них за спиной. Девочка, вероятно, католичка, считает настоящим грехом лишь обман Бога. Мальчик, видимо, протестант, по-детски упрямо спрашивает, что представляет собой обман человека или воровство. «Это тоже очень большой грех, – говорит девочка, – но не самый большой, самые большие это грехи перед Богом, для грехов перед людьми существует покаяние. Как только я покаюсь, за моей спиной сразу же появляется ангел; а когда я совершаю грех, за мной возникает чёрт, только его не видно». И, устав полусерьезничать, она поворачивается на каблуках и говорит: «Видишь, за мной никого нет». Мальчик так же поворачивается и видит меня. «Смотри, – говорит он, не считаясь с тем, что я это слышу, но и не думая об этом, – за мной стоит чёрт». «Я его тоже вижу, – говорит девочка, – но я не его имею в виду».

Он не желает никакого утешения, но не потому, что не желает – кто уж его не желает, – а потому, что искать утешения – значит посвятить этому делу свою жизнь, всегда жить на грани своего существования, чуть ли не за его пределами, вряд ли уже осознавать, для кого это утешение ищешь, и потому не быть даже в состоянии найти действенное утешение (действенное, а не истинное, которого вообще не бывает).

Он обороняется от пристального внимания ближних. (Даже если бы человек был непогрешим, он может видеть в другом лишь ту часть, что доступна его полю зрения и способу видения. Ему присуща, как и каждому, но в крайне гиперболизированном виде, мания так сократить себя, чтобы взгляд окружающих мог охватить его.) Если бы Робинзон из упрямства, или смирения, или страха, или неведения, или тоски никогда не покидал самой высокой или, вернее, самой видимой точки своего острова, он скоро погиб бы, но поскольку он, не рассчитывая на корабли и их слабые подзорные трубы, начал исследовать остров и радоваться ему, он остался в живых и в конце концов – хотя вывод тут сам собой не напрашивается – все‑таки был найден.

19 февраля.

– Ты делаешь из своей нужды добродетель.

– Во-первых, это делает каждый, во‑вторых, этого я как раз и не делаю. Я оставляю свою нужду нуждой, не осушаю болота, а живу в их лихорадящих испарениях.

– И именно из этого делаешь добродетель.

– Я уже сказал – как каждый. Кстати, я делаю это только из-за тебя; я беру грех на душу, чтобы ты оставалась добра ко мне.

* * *

Моя тюремная камера – моя крепость.

Ему все дозволено, не дозволено только забыться, а значит – все запрещено, за исключением того, что в данный момент необходимо.

Ограниченность сознания – это социальное требование. Все добродетели индивидуальны, все пороки социальны; то, что считается социальной добродетелью, например, любовь, бескорыстие, справедливость, самопожертвование, это лишь «удивительным образом» ослабленные социальные пороки.

Разница между «да» и «нет», которые он говорит своим современникам и каждому, кому, собственно, мог бы их сказать, должна бы соответствовать разнице между смертью и жизнью; но об этом он тоже может лишь догадываться.

Причина того, что потомки судят о человеке более правильно, чем современники, заключается в самих мертвецах. Человек раскрывается в своем своеобразии лишь после смерти, когда он остается один. Быть мертвым для человека значит то же, что субботний вечер для трубочиста, – с тела смывается копоть. Становится очевидным, кто кому больше вредил – современники ему или он современникам; если верно второе, значит, он был великим человеком.

Мы всегда обладаем силой отрицания, этим самым естественным выражением постоянно изменяющегося, обновляющегося, умирая – возрождающегося, человеческого борцовского организма, но не обладаем мужеством к отрицанию, в то время как жизнь – это ведь отрицание, следовательно, отрицание – утверждение.

Он не умирает вместе со своими отмирающими мыслями. Отмирание – это лишь явление в пределах внутреннего мира (который продолжает существовать, даже если он – только мысль), это такое же явление природы, как и всякое другое, – ни радостное, ни грустное.

* * *

«Подняться ему мешает определенная тяжесть, чувство надежности в каждом отдельном случае, мысль о приготовленном и предназначенном только для него ложе; бездействовать же ему мешает гонящее его с ложа беспокойство, мешает совесть, бесконечно бьющееся сердце, страх перед смертью и стремление преодолеть ее, – все это не дает ему спокойно лежать, и он снова поднимается. Эти дороги вверх и вниз и некоторые делаемые при этом случайные, мимолетные, посторонние наблюдения – и есть его жизнь».

«Твое изображение безутешно, но только лишь для анализа, основную ошибку которого он и показывает. Дело, правда, так и обстоит: человек поднимается, падает, снова поднимается и т. д., но вместе с тем и с еще большей достоверностью все совершенно не так, человек ведь нечто единое, в полете заключен и покой, в покое – полет, и то и другое объединяется в каждом отдельном человеке, и это объединение в каждом, и объединение объединения в каждом и т. д. до, ну, до действительной жизни, – причем и это изображение столь же неправильно и может быть еще обманчивее, чем твое. Из этой местности нет дороги к жизни, в то время как из жизни наверняка была дана дорога сюда. Вот такие мы запутавшиеся».

Течение, против которого плывешь, столь бурное, что по невнимательности иной раз приходишь в отчаяние по поводу безрадостного покоя, в котором плещешься, – вот как бесконечно далеко тебя относит назад в момент несостоятельности.

29 февраля. Его мучает жажда, а от источника его отделяет только кустарник. Но он раздвоен, одна его часть окидывает взглядом все в целом, другая же ничего не замечает, в лучшем случае лишь догадывается, что первая часть видит все. Но поскольку он ничего не замечает, он и не может напиться.

1921

15 октября. С неделю назад все дневники дал М. Немного свободнее? Нет. Способен ли я еще вести нечто вроде дневника? Во всяком случае, это будет нечто другое, скорее всего оно забьется куда‑нибудь, вообще ничего не будет, о Хардте, например, который сравнительно сильно занимал меня, я лишь с величайшим трудом мог бы что‑нибудь записать. Кажется, будто я все уже давно о нем написал или, что то же самое, будто меня нет больше в живых. О М. я могу, пожалуй, писать, но уже не по свободному решению, да это и было бы слишком сильно направлено против меня, подобные вещи мне уже не нужно, как прежде, подробно объяснять себе, в этом отношении я уже не столь забывчив, как раньше, я стал живой памятью, отсюда и бессонница.

В письме Гебеля место о политеизме.

16 октября. Воскресенье. Беда беспрерывных начал, никакого заблуждения относительно того, что все – лишь начало, и даже еще не начало, – глупость окружающих, которым это неведомо и которые, к примеру, играют в футбол в надежде когда‑нибудь наконец «преуспеть», собственная глупость, которую погребаешь в себе самом, как в гробу, глупость окружающих, думающих, что перед ними настоящий гроб, то есть гроб, который можно перевезти с места на место, открыть, разломать, поменять на другой.

Среди молодых женщин в парке. Зависти нет. У меня достаточно фантазии, чтобы разделять их счастье, достаточно здравого смысла, чтобы понимать, что я слишком слаб для такого счастья, достаточно глупости, чтобы верить, будто осознаю свое и их положение. Нет, глупости недостаточно, осталась маленькая щель, ветер дует в нее и мешает полноте резонанса.

Проникнись я желанием стать легкоатлетом, это было бы, вероятно, то же самое, как если бы я пожелал попасть на небо и там имел возможность пребывать в таком же отчаянии, как здесь.

Какой бы жалкой ни была моя первооснова, пусть даже «при равных условиях» (в особенности если учесть слабость воли), даже если она самая жалкая на земле, я все же должен, хотя бы в своем духе, пытаться достичь наилучшего; говорить же: я в силах достичь лишь одного, и потому это одно и есть наилучшее, а оно есть отчаяние, говорить так – значит прибегать к пустой софистике.

17 октября. То, что я не научился ничему полезному, к тому же зачах и физически – а это взаимосвязано, – могло быть преднамеренным. Я хотел, чтобы меня ничто не отвлекало, не отвлекала жизнерадостность полезного и здорового человека. Как будто бы болезнь и отчаяние не отвлекают в такой же степени!

Я мог бы эту мысль вертеть по-разному и довести ее до конца в свою пользу, но я не решаюсь и не верю – по крайней мере ныне и в большинстве других дней – в какую‑либо благоприятную для меня развязку.

Я не завидую отдельной супружеской паре, я завидую только всем супружеским парам, а если я и завидую одной супружеской паре, то я, собственно говоря, завидую вообще супружескому счастью во всем его бесконечном многообразии, счастье одной-единственной супружеской пары даже в самом благоприятном случае, наверное, привело бы меня в отчаяние.

Я не думаю, будто есть люди, чье внутреннее состояние подобно моему, тем не менее я могу представить себе таких людей, но чтобы вокруг их головы все время летал, как вокруг моей, незримый ворон, этого я себе даже и представить не могу.

Поразительно это систематическое саморазрушение в течение многих лет, оно было подобно медленно назревающему прорыву плотины – действие, полное умысла. Дух, который осуществил это, должен теперь праздновать победу; почему он не дает мне участвовать в празднике? Но может быть, он еще не довел до конца свой умысел и потому не может ни о чем другом думать.

18 октября. Вечное детство. Снова зов жизни.

Легко вообразить, что каждого окружает уготованное ему великолепие жизни во всей его полноте, но оно скрыто завесой, глубоко спрятано, невидимо, недоступно. Однако оно не злое, не враждебное, не глухое. Позови его заветным словом, окликни истинным именем, и оно придет к тебе. Вот тайна волшебства – оно не творит, а взывает.

19 октября. Сущность дороги через пустыню. Человек, сам себе народный предводитель, идет этой дорогой, последними остатками (большего не дано) сознания постигая происходящее. Всю жизнь ему чудится близость Ханаана; мысль о том, что землю эту он увидит лишь перед самой смертью, для него невероятна. Эта последняя надежда может иметь один только смысл: показать, сколь несовершенным мгновением является человеческая жизнь, – несовершенным потому, что, длись она и бесконечно, она все равно всего лишь мгновение. Моисей не дошел до Ханаана не потому, что его жизнь была слишком коротка, а потому, что она человеческая жизнь. Конец Моисеева пятикнижия сходен с заключительной сценой «Education sentimentale».

Тому, кто при жизни не в силах справиться с жизнью, одна рука нужна, чтобы отбиться от отчаяния, порожденного собственной судьбой, – что удается ему плохо, – другой же рукой он может записывать то, что видит под руинами, ибо видит он иначе и больше, чем окружающие: он ведь мертвый при жизни и все же живой после катастрофы. Если только для борьбы с отчаянием ему нужны не обе руки и не больше, чем он имеет.

20 октября. После обеда Лангер, потом Макс читали вслух «Франци».

Сновидение, ненадолго во время судорожного, недолгого сна судорожно захватившее меня, наполнив безмерным счастьем. Сновидение широко разветвленное, с тысячью совершенно понятных связей, – осталось лишь слабое воспоминание о чувстве счастья.

Мой брат совершил преступление, мне кажется – убийство, я и другие замешаны в этом преступлении, наказание, развязка, избавление приближаются издалека, приближение мощно и неудержимо нарастает, это видно по многим признакам, моя сестра, кажется, все время возвещает эти признаки, которые я все время приветствую безумными выкриками, безумие возрастает вместе с приближением. Мне казалось, я никогда не смогу забыть своих отдельных выкриков, коротких фраз благодаря их ясности, теперь же ничего не могу точно вспомнить. Это могли быть только выкрики, ибо говорить мне было очень трудно, для того чтобы произнести слово, я должен был надуть щеки и одновременно скривить рот, как при зубной боли. Счастье заключалось в том, что наказание пришло, и я свободно, убежденно и радостно приветствовал его, – картина эта умилила богов, и умиление богов тоже тронуло меня почти до слез.

21 октября. Пополудни на диване.

Он не мог позволить себе войти в дом, ибо слышал глас, повелевший ему: «Жди, пока я поведу тебя!» И так лежал он во прахе перед домом, хотя давно уже, наверное, не оставалось никакой надежды (как сказала бы Сара)

Все – фантазия: семья, служба, друзья, улица; все – фантазия, более далекая или более близкая, и жена – фантазия; ближайшая же правда только в том, что ты бьешься головой о стену камеры, в которой нет ни окон, ни дверей.

22 октября. Знаток, специалист, человек, знающий свое дело, – правда, знания эти никому нельзя передать, но, к счастью, они, кажется, никому и не нужны.

23 октября. После обеда фильм о Палестине.

25 октября. Вчера Эренштайн

Родители играли в карты; я сидел один, совершенно чужой; отец сказал, чтобы я играл с ними или хотя бы смотрел, как играют; я нашел какую‑то отговорку. Что означал этот многократно повторявшийся с детства отказ? Приглашения открывали мне доступ в общество, в известной мере к общественной жизни, с занятием, которого от меня как от участника требовали, я справился бы если не хорошо, то сносно, игра, наверное, даже и не слишком наводила бы на меня скуку – и все‑таки я отказывался. Если судить по этому, я не прав, жалуясь, что жизненный поток никогда не захватывал меня, никогда я не мог оторваться от Праги, никогда меня не заставляли заниматься спортом или каким‑нибудь ремеслом и тому подобное, – я бы, наверное, всегда отклонял предложение, так же как приглашение к игре. Лишь бессмысленное было доступно – изучение права, канцелярия, потом бессмысленные добавления, например, работа в саду, столярничанье и тому подобное; эти добавления подобны действиям человека, который выкидывает за дверь несчастного нищего и потом сам с собой играет в благодетеля, передавая милостыню из своей правой руки в свою же левую руку.

Но я всегда от всего отказывался, возможно, из-за общей слабости, в особенности же из-за слабости воли, только понял это я поздно. Раньше я считал этот отказ чаще всего хорошим признаком (обольщенный большими надеждами, которые я возлагал на себя), сегодня же от этой приятной точки зрения почти ничего не осталось.

29 октября. В один из ближайших вечеров я все же участвовал в игре, записывая для матери ее очки. Но сближения не получилось, а если и был намек на него, то он развеялся под давлением усталости, скуки, грусти по поводу потерянного времени. И так было бы всегда. Пограничную зону между одиночеством и общением я пересекал крайне редко, в ней я обосновался даже более прочно, чем в самом одиночестве. Каким живым, прекрасным местом был по сравнению с этим остров Робинзона.

30 октября. После обеда в театре. Палленберг

Мои внутренние возможности для (я не хочу сказать – изображения или написания «Скупого», а именно для) самого скупого. Нужно только быстрое решительное движение – и весь оркестр зачарованно уставится туда, где над пультом капельмейстера должна подняться дирижерская палочка.

Чувство полнейшей беспомощности.

* * *

Что связывает тебя с этими прочно осевшими, говорливыми, остроглазыми существами теснее, чем с какой‑нибудь вещью, скажем, с ручкой в твоей руке? Уж не то ли, что ты их породы? Но ты не их породы, потому‑то и задался таким вопросом.

Эта четкая отграниченность человеческого тела ужасна.

Странная, непостижимая сила предотвращает гибель, молча направляет. Сам собой напрашивается абсурдный вывод: «Что касается меня, я давно бы погиб». Что касается меня.

1 ноября. «Козлиная песня» Верфеля.

Свободно повелевать миром, не повинуясь его законам. Предписывать закон. Счастье быть послушным этому закону.

Однако невозможно предписать миру такой закон, при котором все оставалось бы по-прежнему и лишь новый законодатель был бы свободен. Это был бы не закон, а произвол, смута, самоосуждение.

2 ноября. Шаткая надежда, шаткая вера

Бесконечное хмурое воскресенье, поедающее целые годы, годам равное послеобеденное время. Попеременно в отчаянии бродил по пустынным улицам и успокоенный лежал на диване. Порой вызывали удивление почти беспрерывно тянущиеся бесцветные, бессмысленные облака. «Тебя ждет великий понедельник!» Хорошо сказано, но воскресенье никогда не кончится.

3 ноября. Звонок по телефону

7 ноября. Неизбежная обязанность заниматься самонаблюдением: если за мною кто‑то наблюдает, я, естественно, тоже должен наблюдать за собой, если же никто другой не наблюдает за мною, тем внимательнее я должен наблюдать за собой сам.

* * *

Можно позавидовать легкости, с какой от меня может избавиться всякий, кто поссорится со мной или кому я стану безразличен или надоем (при условии, что дело не идет о жизни; когда однажды казалось, что у Ф. дело идет о жизни, избавиться от меня было нелегко, – правда, я был молод и силен, и желания мои тоже были сильными).

1 декабря. После четырех посещений М. уедет, завтра уезжает. Четыре спокойных дня посреди дней мучительных. Как долог путь от мысли, что я не грущу по поводу ее отъезда, не грущу по-настоящему, до понимания, что ее отъезд все‑таки вызывает во мне бесконечную грусть. Разумеется, грусть не самое страшное.

2 декабря. Писал письма в комнате родителей. Формы гибели невообразимы. Недавно представил себе, что малым ребенком я был побежден отцом и теперь из честолюбия не могу покинуть поле боя – все последующие годы напролет, хотя меня побеждают снова и снова. – Все время М., или не М., а принцип, свет во мраке.

6 декабря. Из одного письма: «Оно согревает меня в эту грустную зиму». Метафоры – одно из многого, что приводит меня в отчаяние, когда пишу. Несамостоятельность писания, зависимость от служанки, топящей печь, от кошки, греющейся у печи, даже от бедного греющегося старика. Все это самостоятельные, осуществляющиеся по собственным законам действия, только писание беспомощно, существует не само по себе, оно – забава и отчаяние.

Двое детей, одни в доме, забрались в большой сундук, крышка захлопнулась, они не смогли открыть ее и задохнулись.

20 декабря. Много перестрадал в мыслях

В испуге вскочил, вырванный из глубокого сна. Посреди комнаты за маленьким столом при свете свечи сидел чужой человек. Он сидел в полумраке, широкий и тяжелый, расстегнутое зимнее пальто делало его еще более широким.

* * *

Лучше продумать:

Умирающий Вильгельм Раабе, которому жена гладит лоб, говорит: «Как хорошо».

Дедушка, смеющийся беззубым ртом при виде своего внука.

Разумеется, очень хорошо, если можешь спокойно написать: «Задохнуться – это невообразимо страшно». Ну конечно же, невообразимо, следовательно, опять‑таки ничего не написано.

25 декабря. Снова сидел над «Nas Skâutik» [36].

«Иван Ильич».

1922

16 января. Последняя неделя была как катастрофа, катастрофа полная, подобная лишь той, что произошла однажды ночью два года назад, другой такой я больше не переживал. Казалось, всему конец, да и сейчас как будто бы ничего еще не изменилось. Это можно воспринять двояко, пожалуй, только так и можно это воспринимать.

Во-первых, бессилие, не в силах спать, не в силах бодрствовать, не в силах переносить жизнь, вернее, последовательность жизни. Часы идут вразнобой, внутренние мчатся вперед в дьявольском, или сатанинском, или, во всяком случае, нечеловеческом темпе, наружные, запинаясь, идут своим обычным ходом. Можно ли ожидать, чтобы эти два различных мира не разъединились, и они действительно разъединяются или по меньшей мере разрывают друг друга самым ужасающим образом. Стремительность хода внутренних часов может иметь различные причины, самая очевидная из них – самоанализ, который не дает отстояться ни одному представлению, гонит каждое из них наверх, чтобы потом уже его самого, как представление, гнал дальше новый самоанализ.

Во-вторых, исходная точка этой гонки – человечество. Одиночество, которое с давних времен частично мне навязали, частично я сам искал – но и искал разве не по принуждению? – это одиночество теперь непреложно и беспредельно. Куда оно ведет? Оно может привести к Безумию – и это, кажется, наиболее вероятно, – об этом нельзя больше говорить, погоня проходит через меня и разрывает на части. Но я могу – могу ли? – пусть в самой малой степени и уцелеть, сделать так, чтобы погоня несла меня. Где я тогда окажусь? «Погоня» – лишь образ, можно также сказать «атака на последнюю земную границу», причем атака снизу, со стороны людей, и поскольку это тоже лишь образ, можно заменить его образом атаки сверху, на меня.

Вся эта литература – атака на границу, и, не помешай тому сионизм, она легко могла бы превратиться в новое тайное учение, в кабалистику. Предпосылки к этому были. Конечно, здесь требуется что‑то вроде непостижимого гения, который заново пустил бы свои корни в древние века или древние века заново сотворил бы, не растратив себя во всем этом, а только сейчас начав тратить себя.

17 января. Почти все так же.

18 января. То немного успокоилось, зато дал о себе знать п. Освобождение или ухудшение, – как угодно.

Мгновение раздумий. Будь доволен, учись (учись, сорокалетний!) жить мгновением (ведь когда‑то ты умел это). Да, мгновением, ужасным мгновением. Оно не ужасно, только страх перед будущим делает его ужасным. И конечно, взгляд в прошлое. Что сделал ты с дарованным тебе счастьем быть мужчиной? Не получилось, скажут в конце концов, и это все. Но ведь легко могло бы получиться. Конечно, исход решила мелочь, и притом незначительная. Что в этом особенного? Так бывало во время величайших битв мировой истории. Мелочи решали исход мелочей.

М. права: страх – это несчастье, но из этого не следует, что мужество – счастье, счастье – это бесстрашие, а не мужество, которое, возможно, требует большего, нежели силы (в моем классе, пожалуй, было только два еврея, обладавших мужеством, и оба еще в гимназии или вскоре после ее окончания застрелились), итак, не мужество, а бесстрашие, спокойное, с открытым взглядом, способное все вынести. Не принуждай себя ни к чему, но не будь несчастен из-за того, что ты не принуждаешь себя, или из-за того, что тебе приходится принуждать себя, когда нужно это делать. И если ты не принуждаешь себя, не избегай блудливо возможностей принуждения. Разумеется, так ясно это не бывает никогда, или нет – это всегда так ясно, например: мой пол гнетет меня, мучает днем и ночью, я должен преодолевать страх и стыд, и даже грусть, чтобы удовлетворять его потребности, с другой же стороны, несомненно, что я без страха и стыда и грусти сразу же воспользуюсь мимолетным и благосклонным случаем; тогда, значит, придется не преодолевать закон, страх и т. д. (но и не играть мыслями о преодолении), а пользоваться случаем (но не жаловаться, если он не представляется). Конечно, существует нечто среднее между «действием» и «случаем», а именно: привлечение, подманивание «случая», – к этой практике я прибегал, к сожалению, не только в таких делах, но и вообще. Исходя из «закона», против этого вряд ли что‑нибудь возразишь, тем не менее «подманивание», в особенности если оно делается негодными средствами, подозрительно смахивает на «игру с мыслью о преодолении», и спокойного, открыто глядящего бесстрашия здесь нет и в помине. Как раз вопреки «буквальному» совпадению с «законом» в этом есть нечто отвратительное, нечто такое, чего непременно следует избегать. Но чтобы избегать этого, требуется усилие, а мне с собой не справиться.

19 января. Что означают вчерашние констатации сегодня? Они означают то же самое, что и вчера, они верны, – вот только кровь сочится между большими камнями закона.

Бесконечное, глубокое, теплое, спасительное счастье – сидеть возле колыбели своего ребенка, напротив матери.

Здесь есть что‑то и от чувства: теперь дело не в тебе, а ты только того и хочешь. Другое чувство у бездетного: все время дело в тебе, хочешь ты того или нет, в каждое мгновение, до самого конца, в каждое разрывающее нервы мгновение, все время дело в тебе, и все безрезультатно. Сизиф был холостяком.

Ничего дурного; раз ты переступил порог, все хорошо. Другой мир, и ты не обязан говорить.

Два вопроса:

По некоторым мелочам, называть которые мне стыдно, у меня сложилось впечатление, что последние посещения были хотя и, как всегда, милыми и беспечными, все же несколько утомительными, несколько натянутыми, как посещения больного. Правильно ли это впечатление?

Может быть, ты нашла в дневниках что‑то, что решающим образом говорит против меня?

20 января. Немного спокойнее. Как необходимо это было. Но едва стало чуть спокойнее, как уже слишком спокойно. Словно я по-настоящему чувствую самого себя только тогда, когда невыносимо несчастен. Это, пожалуй, верно.

Схватили за воротник, протащили по улицам, бросили в дверь. Схематически это так и есть, в действительности существуют противодействующие силы, лишь на самую малость – малость, достаточную только для поддержания жизни и муки, – менее разнузданные, чем те, каким они противостоят. Я жертва тех и других.

Уж это «слишком спокойно». Словно для меня закрыты – прямо‑таки физически, физически как следствие многолетних страданий (надежды! надежды!), – возможности спокойной творческой жизни, то есть творческой жизни вообще, ибо состояние страдания для меня не что иное, как полное, закрытое в самом себе, закрытое по отношению ко всему на свете страдание, и ничто другое.

Торс: если смотреть сбоку, скользя взглядом вверх от края чулка, по колену, ляжке, бедру, – он принадлежит темнокожей женщине.

Тоска по земле? Не уверен. Земля порождает тоску, тоску беспредельную.

Макс прав в отношении меня: «Все прекрасно, только не для меня, и это справедливо». Справедливо, соглашаюсь я и делаю вид, что верю по крайней мере в это. А может быть, я и в это не верю? Я ведь, собственно говоря, не думаю о «справедливости», у жизни столько бесконечно сильных доводов, что в ней не остается места для справедливости и несправедливости. Как нельзя рассуждать о справедливости и несправедливости в преисполненный отчаяния смертный час, так нельзя рассуждать о них и в преисполненной отчаяния жизни. Достаточно уже и того, что стрелы точно подходят к ранам, нанесенным ими.

Однако у меня и в помине нет желания осудить все поколение в целом.

21 января. Еще не слишком спокойно. В театре, при виде тюрьмы Флорестана, внезапно раскрылась бездна. Все – певцы, музыка, публика, соседи, – все более отдаленно, чем бездна.

Насколько мне известно, такой тяжкой задачи не было ни у кого. Мне могут сказать: это вовсе не задача, это даже и не неразрешимая задача, это даже меньше, чем надежда бесплодной женщины родить ребенка. И все‑таки это тот воздух, которым я дышу, покуда мне суждено дышать.

Уснул после полуночи, проснулся в пять. Невероятное достижение, невероятное счастье, к тому же я еще полусонный. Но счастье было моим несчастьем, ибо тут же пришла неотвратимая мысль: такого счастья ты не заслуживаешь, все боги мести обрушились на меня, я увидел их рассвирепевшего Владыку, его пальцы страшно растопырены и грозят мне или с ужасающей силой бьют в кимвалы. Возбуждение этих двух часов, до семи утра, не только уничтожило результаты того, что дал сон, но и на весь день вселило в меня дрожь и беспокойство.

Без предков, без супружества, без потомков, с неистовой жаждой предков, супружества, потомков. Все протягивают мне руки: предки, супружество, потомки – но слишком далеко от меня.

Для всего существует искусственный, жалкий заменитель: для предков, супружества, потомков. Его создают в судорогах и, если не погибают от этих судорог, гибнут от безотрадности заменителя.

22 января. Решение, принятое ночью.

Замечание относительно «холостяков из воспоминаний своей юности» было пророческим, правда, пророчеством при очень благоприятных предпосылках. Но сходство с дядей Р. поразительно еще и сверх того: оба тихие (я – менее), оба зависимы от родителей (я – больше), во вражде с отцом любимы матерью (он к тому же обречен на страшную совместную жизнь с отцом; конечно, и отец обречен), оба застенчивы, сверхскромны (он – более), оба считаются благородными, хорошими людьми, что совсем неверно в отношении меня и, насколько мне известно, мало соответствует истине в отношении его (застенчивость, скромность, робость считаются благородными и хорошими качествами, потому что они слабо противодействуют собственным экспансивным порывам), оба вначале ипохондрики, а потом действительно больные, обоих, хотя они и бездельники, мир неплохо содержит (его, как меньшего бездельника, содержат гораздо хуже, насколько можно пока сравнивать), оба чиновники (он – лучший), у обоих наиоднообразнейшая жизнь, оба неразвивающиеся, до конца пребывают молодыми, – точнее слова «молодые» слово «законсервированные», – оба близки к безумию, он, далекий от евреев, с неслыханным мужеством, с неслыханной отчаянностью (по которой можно судить, насколько велика угроза безумия) спасся в церкви, до конца, насколько можно судить, его будут держать на длинной привязи, сам же он, кажется, уже многие годы ни на чем не держится. К его счастью или несчастью, разница в том, что он обладал меньшими, чем я, художественными способностями, следовательно, мог бы в юности выбрать лучшую дорогу, его не так разрывало на части, в том числе и тщеславие. Боролся ли он за женщин (с собою), я не знаю, в одном его рассказе, который я читал, можно найти подтверждение этому, кроме того, когда я был ребенком, о нем рассказывали что‑то в этом духе. Я слишком мало знаю о нем, спрашивать же об этом я не решался. Впрочем, до сих пор я легкомысленно писал о нем как о живом. Неправда также, что он не был добрым, я никогда не замечал в нем и следа скупости, зависти, ненависти, жадности; для того же, чтобы самому помогать другим, он был слишком слаб. Он был бесконечно невиннее меня, здесь нельзя и сравнивать. В деталях он был карикатурой на меня, в главном же я карикатура на него.

23 января. Снова нахлынуло беспокойство. Откуда? От привычных мыслей, их быстро забываешь, а беспокойство они оставляют незабываемое. Мне легче вспомнить не мысли, а место, где они возникли, одна из них, например, пришла мне в голову на маленькой, обложенной дерном дорожке, идущей вдоль здания Старо-Новой синагоги. Беспокойство возникает также и в предчувствии хорошего состояния, которое время от времени приближается – робко и на почтительное расстояние. Беспокойство и из-за того, что ночное решение остается лишь решением. Беспокойство от того, что жизнь моя до сих пор была маршем на месте, в лучшем случае развивалась подобно тому, как развивается дырявый, обреченный зуб. С моей стороны не было ни малейшей, хоть как‑то оправдавшей себя попытки направить свою жизнь. Как и всякому другому человеку, мне как будто был дан центр окружности, и я, как всякий другой человек, должен был взять направление по центральному радиусу и потом описать прекрасную окружность. Вместо этого я все время брал разбег к радиусу и все время сразу же останавливался. (Примеры: рояль, скрипка, языки, германистика, антисионизм, сионизм, древнееврейский, садоводство, столярничанье, литература, попытки жениться, собственная квартира.) Середина воображаемого круга вся покрыта начинающимися радиусами, там нет больше места для новой попытки, «нет места» означает: возраст, слабость нервов; «никакой попытки больше» означает: конец. Если же я когда‑нибудь проходил по радиусу немножко дальше, чем обычно, например, при изучении права или при помолвках, все оказывалось ровно настолько хуже, чем обычно, а не лучше.

Рассказал Максу о ночи, неудовлетворительно. Симптомы отметь про себя, не жалуйся на симптомы, окунись в страдание.

Беспокойство сердца

Другое мнение: откладывать. Третье мнение: уже забыто.

24 января. Счастье молодых и пожилых женатых – моих коллег по канцелярии. Мне оно недоступно, а будь и доступно, оно было бы невыносимо для меня, и тем не менее это единственное, чем я склонен был бы насытиться.

Предложение для Э. П.

Медление перед рождением. Если существует переселение душ, то я еще не на самой нижней ступени. Моя жизнь – это медление перед рождением.

* * *

Стойкость. Я не хочу развиваться определенным образом, я хочу в другое место, в действительности это то самое «стремление к другой звезде», но мне было бы достаточно стоять вплотную около самого себя, мне было бы достаточно, если бы место, на котором я стою, я мог воспринимать как другое место.

Все развивалось просто. Когда я был еще доволен, я хотел быть недовольным, и всеми средствами, которые предоставлялись мне временем и традициями, я загонял себя в недовольство, но хотел иметь возможность возврата. Итак, я всегда был недоволен, в том числе и своим довольством. Характерно, что при достаточной последовательности комедию всегда можно претворить в действительность. Мой духовный упадок начался с детской, правда, по-детски сознательной игры. Например, я заставлял лицевые мускулы искусственно подергиваться, шел со скрещенными на затылке руками по Грабену. Детская отвратительная, но успешная игра. (Нечто подобное было и с развитием сочинительства, но развитие это, к сожалению, потом застопорилось.) Раз возможно таким способом насильно навлечь на себя несчастье, значит, все можно насильственно привлечь. Как бы ни казалось, что весь ход моего развития опровергает мое рассуждение, и как бы такая мысль вообще ни противоречила моему существу, я никак не могу признать, что первые начала моего несчастья были внутренне необходимы, а если даже и была в них необходимость, то не внутренняя, они налетали, как мухи, и, как мух, их легко было прогнать.

Окажись я на другом берегу, несчастье было бы столь же большим, а возможно, и большим (вследствие моей слабости), я ведь уже знаю это по опыту, рычаг еще слегка вибрирует с тех пор, как я в последний раз передвинул его. Но зачем же я увеличиваю несчастье, стремясь попасть на другой берег, когда нахожусь на этом берегу?

25 января. Грустен по определенной причине. Зависим от нее. Вечно в опасности. Безысходность. Как легко было в первый раз, как трудно на этот раз. Как беспомощно глядит на меня деспот: «Так вот куда ты меня ведешь?» Итак, несмотря на все, покоя нет; после обеда хороню утреннюю надежду. При такой жизни невозможно удовлетвориться любовью, еще не было, наверное, человека, которому удалось бы это. Когда другие люди достигали этого предела – а тот, кто дошел до него, уже достаточно жалок, – они поворачивали обратно, я же не могу этого сделать. Мне даже кажется, будто я и не шел к нему, а уже малым ребенком меня притащили туда и приковали цепями, лишь сознание несчастья пробуждалось постепенно, само ж несчастье уже существовало, нужен был только проницательный, даже не пророческий, взгляд, чтобы увидеть его.

Утром я думал: «Таким образом ты, наверное, сможешь жить, только оберегай теперь эту жизнь от женщин». Оберегай ее от женщин, но в этом «таким образом» они уже заключены.

Сказать, что ты покинула меня, было бы очень несправедливо, но то, что я покинут, порой страшно покинут, – это правда.

Мое «решение» тоже дает право безгранично отчаиваться в связи с моим положением.

27 января. Шпиндельмюле. Надо не зависеть от помноженных на собственную неловкость злоключений вроде парных саней, поломанного чемодана, шаткого стола, скверного освещения, невозможности послеобеденного отдыха в гостинице и тому подобного. Независимости не добьешься, если не обращать на это внимания, но не обращать на это внимания нельзя, независимости можно добиться только привлечением новых сил. Правда, здесь случаются неожиданности, с этим должен согласиться самый отчаявшийся человек; бывает, из ничего появляется нечто, из заброшенного свинарника вылезает кучер с лошадьми.

Пока катались на санях, у меня все время убывали силы. Жизнь не сделаешь так, как гимнаст стойку на руках.

Странное, таинственное, может быть, опасное, может быть, спасительное утешение, которое дает сочинительство: оно позволяет вырваться из рядов убийц, постоянно наблюдать за действием. Это наблюдение за действием должно породить наблюдение более высокого свойства, более высокого, но не более острого, и чем выше оно, тем недоступней для «рядов», тем независимей, тем неуклоннее следует оно собственным законам движения и тем неожиданней, радостней и успешней его путь.

Несмотря на то что я четко написал свое имя в гостинице, несмотря на то что и они уже дважды правильно написали его, внизу на доске все‑таки написано «Йозеф К.». Просветить мне их или самому у них просветиться?

28 января. Немного оглушен, устал от катания с гор на санках, есть еще на свете приспособления, ими редко пользуются, я с трудом обращаюсь с ними, потому что мне неведома радость, ими доставляемая, – в детстве я не учился ей. Я не учился ей не только «по вине отца», но и потому, что хотел разрушить «покой», нарушить равновесие, и поэтому незачем позволять кому‑то родиться, чтобы затем пытаться его угробить. Правда, к «вине» мне все равно надо обратиться, ибо почему я хотел уйти из мира? Потому что «он» не позволял мне жить в мире, в его мире. Конечно, теперь мне не следует так определенно судить об этом, ибо теперь я уже гражданин другого мира, который так же относится к миру обычному, как пустыня к плодородному краю (вот уже сорок лет, как я покинул Ханаан), я смотрю назад, как иноземец, правда, я и в том, другом, мире самый маленький и самый робкий – это свойство я принес с собой как отцовское наследство, – я и в нем жизнеспособен только благодаря особому тамошнему порядку, допускающему молниеносные взлеты даже маленьких людей, но, правда, и тысячелетние штормовые разрушения. Разве я не должен, несмотря ни на что, быть благодарен? Разве я не должен был искать пути сюда? Если бы я был «изгнан» оттуда, а сюда бы меня не пустили, разве не был бы я раздавлен на границе? Разве не властью отца изгнание стало таким неотвратимым, что ничто не могло противостоять ему (не мне)? Правда, это подобно возвращению в пустыню с беспрестанными приближениями к ней и детскими надеждами (особенно в отношении женщин): «Я все же, может быть, останусь в Ханаане», а тем временем я уже давно в пустыне, и все это лишь видения, порожденные отчаянием, в особенности тогда, когда я и там был самым жалким из всех, и Ханаан должен был представляться единственной страной надежд, ибо третьей страны людям не дано.

29 января. Вечером на заснеженной дороге приступы. Все представления смешиваются – примерно так: мое положение в этом мире ужасно, здесь, в Шпиндельмюле, я один, на заброшенной дороге, где в темноте на снегу то и дело поскальзываешься, да и дорога эта бессмысленна, не ведет ни к какой земной цели (к мосту? Почему именно туда? К тому же я и не дошел до него), и в местечке я покинут (рассчитывать на личную человеческую помощь врача не могу, я ничем ее не заслужил, в сущности, у меня только гонорарные отношения с ним), неспособен с кем‑нибудь познакомиться, неспособен вынести знакомства, бесконечное удивление вызывает у меня и любое веселое общество (правда, здесь, в гостинице, не много веселого, я не хочу заходить так далеко и утверждать, будто причиной тому являюсь я, скажем, как «человек со слишком большой тенью», но тень, которую я отбрасываю в этом мире, действительно слишком велика, и я снова и снова удивляюсь, когда вижу упорство иных людей, желающих тем не менее, «несмотря ни на что», жить даже в этой тени, именно в ней; но здесь добавляется еще кое-что, о чем еще следует поговорить), и даже родители с их детьми, – не только здесь я так покинут, я покинут вообще, и в Праге, на моей «родине», и покинули меня не люди, это было бы еще не самое ужасное, я мог бы, пока жив, бежать вслед за ними, но я сам покинул себя, оборвав связь с людьми, мои силы поддерживать связь с людьми покинули меня, я расположен к любящим, но я не могу любить, я слишком далек от всех, я изгнан, у меня есть – поскольку я человек, а корни требуют питания – также и там «внизу» (или наверху) мои ходатаи, жалкие, бездарные комедианты, которые лишь потому могут удовлетворить меня (конечно, они меня совсем не удовлетворяют, и потому я так покинут), что главное питание мне дают другие корни, другой воздух, эти корни тоже жалкие, но все же более жизнеспособные.

Так смешиваются представления. Будь все именно так, как может показаться на заснеженной дороге, было бы ужасно, тогда я погиб бы – это надо понимать не как надвигающуюся угрозу, а как немедленную казнь. Но я совсем в другом мире, однако притягательная сила мира человеческого столь огромна, что в одно мгновение она может заставить обо всем забыть. Но притягательная сила и моего мира тоже велика, те, кто любит меня, любят меня потому, что я «покинутый», но все же, может быть, и потому, что они чувствуют, что в счастливые времена я в этом своем мире обретаю свободу движения, которой здесь начисто лишен.

Было бы ужасно, если б, например, сюда неожиданно приехала М. Правда, внешне мое положение сразу же стало бы относительно блестящим. Меня стали бы почитать как человека среди людей, я услышал бы не одни только официальные слова, я сидел бы (конечно, менее прямо, чем сейчас, поскольку я сижу один, да и сейчас я сижу изнеможенно) за столом среди общества актеров, социально я внешне стал бы почти равен доктору Г., – но я был бы низвержен в мир, в котором не могу жить. Остается лишь разрешить загадку, почему в Мариенбаде я был счастлив четырнадцать дней кряду и почему я, возможно, и здесь был бы с М. счастлив, правда, после мучительнейшего прорыва границы. Но это, пожалуй, далось бы еще труднее, чем в Мариенбаде: образ мыслей стал прочнее, опыт – больше. То, что раньше представлялось разделяющей полосой, теперь стало стеной или горой – или, вернее, могилой.

30 января. Жду воспаления легких. Страх не столько перед болезнью, сколько за мать и перед матерью, перед отцом, перед директором и всеми другими. Вот где становится очевидным, что сушествуют два мира и что перед лицом болезни я так же невежествен, так же беспомощен, так же робок, как перед обер-кельнером. В остальном разделение кажется мне чересчур определенным, в своей определенности опасным, грустным и чрезмерно властным. Разве я живу в другом мире? Как могу я осмелиться сказать это?

Иногда говорят: «На что мне жизнь? Я не хочу умирать только ради семьи». Но ведь семья и есть само воплощение жизни, стало быть, жить хотят все‑таки ради жизни. Ну что касается матери, это, кажется, относится и ко мне, но лишь в последнее время. Но не благодарность ли и растроганность привели меня к этому? Благодарность и растроганность, потому что я вижу, с какой беспредельной для ее возраста силой она старается восстановить мои порванные связи с жизнью. Но благодарность тоже есть жизнь.

31 января. Это означало бы, что я живу ради матери. Но это не может быть верным, ибо, даже если бы я был чем‑то бесконечно большим, чем я есть, я был бы все равно лишь посланцем жизни, пусть и ничем иным не связанным с нею, кроме как этим предначертанием.

Одним лишь негативным, каким бы сильным оно ни было, нельзя довольствоваться, как я думаю в свои самые несчастливые времена. Ибо, как только я взбираюсь на самую маленькую ступень, оказываюсь в какой‑нибудь, пусть даже самой сомнительной, безопасности, я ложусь и жду, пока негативное не то что взберется за мной, а сорвет меня с этой малой ступени. Это своего рода оборонительный инстинкт, который не терпит во мне ни малейшего чувства длительной успокоенности и, например, разрушает супружеское ложе еще до того, как оно устроено.

1 февраля. Ничего, только усталость. Счастье ломового извозчика, который каждым вечером наслаждается так, как я сегодняшним, или еще больше. Скажем, вечером, лежа на печи. Человек чище, чем утром, время перед тем, как, усталый, засыпаешь, – это время настоящей свободы от призраков, все они изгнаны, лишь с продолжением ночи они возвращаются, к утру они уже все снова здесь, хотя и незримы, и вот здоровый человек снова принимается за их ежедневное изгнание.

С примитивной точки зрения настоящая, неопровержимая, решительно ничем (мученичеством, самопожертвованием ради другого человека) не искажаемая извне истина – только физическая боль. Странно, что главным богом в самых древних религиях не был бог боли (возможно, он стал им лишь в более поздних). Каждому больному – своего домашнего бога, легочному больному – бога удушья. Как можно вынести его приближение, если не быть с ним связанным еще до страшного соединения?

2 февраля. Борьба утром по дороге в Танненштайн, борьба при наблюдении за состязаниями по прыжкам на лыжах с трамплина. На маленького веселого Б., при всей его безобидности, все же как бы отбрасывают тень мои призраки, по крайней мере так я вижу его, в особенности эту выставленную вперед ногу в сером скатанном чулке, бессмысленно блуждающий взгляд, бессмысленные слова. Мне приходит в голову – но это уже натяжка, – что он хочет вечером проводить меня домой.

«Борьба» при изучении ремесла, наверное, была бы ужасной.

Достигнутый «борьбой» возможный предел негативного приближает разрешение вопроса: сохранить себя или погибнуть в безумии.

Какое счастье быть вместе с людьми.

3 февраля. Бессонница, почти сплошная; измучен сновидениями, словно их выцарапывают на мне, как на неподдающемся материале.

Слабость, бессилие очевидны, но описать эту смесь робости, сдержанности, болтливости, безразличия трудно, я хочу описать нечто определенное, ряд слабостей, которые в известном смысле представляют собой одну поддающуюся точному определению слабость (она ничего общего не имеет с большими пороками, с такими, как лживость, тщеславие и т. д.). Эта слабость удерживает меня как от безумия, так и от любого взлета. За то, что она удерживает меня от безумия, я лелею ее; из страха перед безумием я жертвую взлетом, и, конечно же, в этой сделке, заключенной в области, никаких сделок не допускающей, я останусь в проигрыше. Если только не вмешается сонливость и своей отнимающей дни и ночи работой не разрушит все препятствия и не расчистит дорогу. Но тогда я опять отдамся во власть безумию, потому что я подавил в себе желание взлета, а взлет возможен только при желании взлететь.

4 февраля. Объят отчаянным холодом, измененное лицо, загадочные люди.

М. сказала, сама не вполне понимая (существует ведь и обоснованное печальное высокомерие) правду этих слов, о счастье, которое доставляет беседа с людьми. Но кого еще может так, как меня, порадовать беседа с людьми! Возвращаюсь к людям, вероятно, слишком поздно и странными обходными путями.

5 февраля. Сбежать от них. Каким‑нибудь ловким прыжком. Сидеть дома, в тихой комнате, при свете лампы. Говорить об этом – неосторожно. Это вызовет их из лесов – все равно что зажечь лампу, чтобы помочь напасть на след.

6 февраля. С утешением слушал рассказ о том, как кто‑то служил в Париже, Брюсселе, Лондоне, Ливерпуле на бразильском пароходе, дошедшем по Амазонке до границы Перу, во время войны сравнительно легко перенес страшные муки зимней кампании, потому что он с детства привык к лишениям. Утешительна не только демонстрация таких возможностей, но и чувство наслаждения, что при успехах на первом уровне жизни одновременно завоевываешь многое, многое вырываешь из судорожно сжатых кулаков и на втором уровне. Значит, это возможно.

7 февраля. Защищен и истощен усилиями К. и X.

8 февраля. В высшей степени издерган обоими, но все‑таки жить так я действительно не смог бы, и это не жизнь, это подобно перетягиванию каната; другой при этом беспрерывно работает и побеждает и все же никогда не перетягивает меня к себе, но все-таки это спокойное отупение, подобно тому, как было с В.

9 февраля. Потерял два дня, но те же два дня использовал для того, чтобы укорениться.

10 февраля. Без сна, лишенный малейшей связи с людьми, кроме той, которую они устанавливают сами и в возможность которой я на миг начинаю верить, как и во все, что они делают.

Новая атака со стороны Г. Совершенно ясно, яснее, чем что бы то ни было, что, когда меня слева и справа атакуют могущественные враги, я не могу уклониться ни вправо, ни влево – только вперед, голодное животное, там дорога к годной для тебя пище, к чистому воздуху, к свободной жизни, пусть даже по ту сторону жизни. Ты ведешь за собой толпы, огромный великий полководец, поведи же отчаявшихся через покрытые снегом, никому другому не видные горные перевалы. Но кто даст тебе силы? Кто тебе ясность взгляда даст?

* * *

Полководец стоял у окна разрушенной хибары и широко раскрытыми немигающими глазами смотрел на ряды шагавших мимо в снегу и тусклом лунном свете войск. Время от времени ему казалось, что кто‑то из солдат выходил из колонны, останавливался у окна, прижимал лицо к стеклу, бросал беглый взгляд на него и шел дальше. Хотя каждый раз это был другой солдат, ему казалось, что это один и тот же, одно и то же скуластое лицо с толстыми щеками, круглыми глазами, обветренной желтоватой кожей и что каждый раз, проходя, он поправлял амуницию, передергивал плечами и перебирал ногами, чтобы снова попасть в такт с шагавшей на заднем плане колонной. Раздраженный этой игрой, полководец подкараулил очередного солдата, распахнул перед ним окно и схватил его за грудь. «А ну-ка, влезай сюда», – велел он ему забраться через окно. В комнате он загнал его в угол, встал перед ним и спросил: «Кто ты такой?» «Я никто», – испуганно ответил солдат. «Так я и думал, – сказал полководец. – Зачем ты заглядывал в окно?» «Хотел посмотреть, здесь ли ты еще».

Он держал в руке письмо

11 февраля. Три шпоры моей жизни

12 февраля. Меня всегда отталкивала не та женщина, что говорила: «Я не люблю тебя», а та, что говорила: «Ты не можешь меня любить, как бы ты того ни хотел, ты, на свою беду, любишь любовь ко мне, любовь ко мне не любит тебя». Поэтому неправильно говорить, будто я познал слова «я люблю тебя», я познал лишь тишину ожидания, которую должны были нарушить мои слова «я люблю тебя», только это я познал, ничего другого.

Страх при катании на санках с гор, испуг, когда надо было пройти по скользкому снегу, короткий рассказ, прочитанный мною сегодня, снова вызвали мысль – она давно не приходила в голову, но всегда лежала на поверхности, – не является ли безумное своекорыстие, страх за себя, причем страх не за высокое «я», а страх за самое обыденное благополучие, причиной моей гибели – так, словно я сам вызвал из глубины моего существа мстителя (своеобразное: «правая рука не ведает, что творит левая»). В канцелярии все еще надеются, что моя жизнь начнется лишь завтра, между тем я у последней черты.

13 февраля. Возможность служить во всю силу

14 февраля. Власть удобства надо мной, мое бессилие, когда я лишен его. Я не знаю никого, у кого и то и другое было бы столь сильно развито. Вследствие этого все, что я строю, ненадежно, непрочно, служанка, забывшая принести мне утром теплую воду, опрокидывает весь мой мир. При этом стремление к удобствам преследует меня с давних пор и не только отняло у меня силы переносить что‑либо иное, но и силы создавать удобства, они сами создаются вокруг меня или же я добиваюсь их мольбами, слезами, отказом от более важного.

15 февраля. Немножко пения внизу, немножко хлопанья дверью в коридоре – и все потеряно.

16 февраля. История о трещине в леднике

17 февраля. (Вернулся из Шпиндельмюле. Германистка.)

18 февраля. Театральный директор, которому приходится создавать все самому, даже актеров. К нему не допускают посетителя – директор занят важными театральными делами. Какими? Меняет пеленки будущему артисту.

19 февраля. Надежды?

Дорога к Л. Осадить!

20 февраля. Незаметная жизнь. Заметная неудача.

21 февраля. Хождение по улицам вечером. Женщины снуют туда-сюда

22 февраля. На улицах. Мысль

23 февраля.

24 февраля. Беспомощность. Собака на цепи, взгляд назад на темный дом

25 февраля. Письмо

26 февраля. Я согласен – с чем согласен? с письмом? – что во мне есть возможности, явные возможности, которых я еще не знаю; но как найти дорогу к ним и, найдя ее, отважиться! То, что возможности существуют, значит очень много, это значит даже, что подлец может стать честным человеком, счастливым своей честностью человеком.

Фантазии твоего полусна в последнее время.

27 февраля. Плохо спал после обеда, все изменилось, беда снова навалилась на меня.

28 февраля. Вид на башню и синее небо. Умиротворяет.

1 марта. «Ричард III». Обморок

5 марта. Три дня в постели. Небольшое общество у постели. Поворот. Бегство. Полное поражение. Вечно запертая в комнатах мировая история.

6 марта. Снова серьезен и снова устал

7 марта. Вчера был ужаснейший вечер, казалось, пришел конец

9 марта. То была лишь усталость, но сегодня новый приступ, вызвавший испарину на лбу. Что, если сам собой задохнешься? Если из-за настойчивого самонаблюдения отверстие, через которое ты впадаешь в мир, станет слишком маленьким или совсем закроется? Временами я совсем недалек от этого. Текущая вспять река. В основном это происходит уже давно.

Отнять коня у атакующего и самому на нем поскакать. Единственная возможность. Но сколько сил и ловкости это требует! И как уже позд- но!

* * *

Жизнь кустарника. Завидую счастливой, неистощимой и все же явно по необходимости (совсем как я) работающей, но всегда выполняющей все требования противника природе. И так легко, так музыкально.

Раньше, если у меня что‑то болело и боль проходила, я был счастлив, теперь я испытываю лишь облегчение и горькое чувство: «Опять всего лишь здоров, не более того».

Где‑то ждет помощь, и погонщики направляют меня туда.

9 марта. Убогость. Оскорбления. Внутренний враг (Хардт).

13 марта. Чистое чувство и ясное понимание его источника. Вид детей, особенно одной девочки (прямая походка, короткие черные волосы) и другой (светловолосая, неопределенные черты, неопределенная улыбка), бодрящая музыка, маршевый шаг. Чувство человека в беде, который, когда приходит помощь, радуется не тому, что спасен – он вовсе не спасен, – а тому, что пришли новые молодые люди, надежные, готовые вступить в бой, правда, не ведающие, что им предстоит, но их неведение вызывает у того, кто смотрит на них, не чувство безнадежности, а восхищение, радость, слезы. Сюда примешивается и ненависть к тем, с кем предстоит бой (мне кажется, это немного еврейское чувство).

15 марта. Возражения, взятые из книги: популяризация, причем сделанная с увлечением и – волшебством. Как он обходит опасности (Блюэр).

Спастись бегством в завоеванную страну и вскоре счесть ее невыносимой, ибо спастись бегством нельзя нигде.

16 марта. Приступы, страх. Крысы, которые рвут меня на части и которых я умножаю своим взглядом

17 марта. 37,4°

18 марта. При любой встрече (с X. и Т.) вздрагивание, блуждающий напряженный взгляд, последующая усталость, необходимость где‑нибудь прислониться, жалобные звуки.

Еще не родиться – и уже быть обреченным ходить по улицам и разговаривать с людьми

19 марта. Истерия (Бл.) убивает и по непонятным причинам осчастливливает.

20 марта. Вчера неудачный, сегодня потерянный (?) вечер. Трудный день. Мечтания касательно Бл. А также, более боязливые, относительно Ми.

Разговор за ужином об убийце и казни. Никакой страх неведом спокойно дышащей груди. Неведома разница между совершенным и задуманным убийством

22 марта. После обеда. Сон про опухоль на щеке. Постоянно трепещущая грань между обычной жизнью и кажущимся более реальным ужасом.

24 марта. Как все подстерегает меня! Например, по дороге к врачу, часто именно там.

29 марта. В потоке

4 апреля. Как длинна дорога от внутренней беды до сцены, подобной той, что разыгралась во дворе, и как короток обратный путь. И поскольку находишься на родине, уже никуда не денешься

6 апреля. Уже два дня предчувствовал, вчера приступ, дальнейшее преследование, великая сила врага. Один из поводов: разговор с матерью, шутки по поводу будущего.

Запланированное письмо Милене.

Три эринии. Бегство в рощу. Милена.

7 апреля. Две картины и две терракоты на выставке. Сказочная принцесса (Кубин), обнаженная, на диване, смотрит в открытое окно, пейзаж словно входит в комнату в манере пленэра, как на картине Швинда.

Обнаженная девушка (Брудер) немецко-богемского типа, в своей только ей присущей грации покоящаяся в объятиях возлюбленного – благородно, убедительно, обольстительно.

Пич: крестьянская девушка сидит, свесив ногу, ступня чуть повернута, наслаждается отдыхом; стоящая девушка, ее правая рука покоится на животе, обхватив тело, левая рука подпирает подбородок, плосконосое, простодушно-глубокомысленное, неповторимое лицо.

Письмо Шторма.

10 апреля. Пять ведущих принципов для ада (в генетической последовательности).

1. «За окном самое страшное». Все остальное – ангелоподобно, с этим прямо или, при несогласии (что случается чаще), молчаливо соглаша- ются.

2. «Ты должен обладать каждой девушкой!» – не по-донжуански, а, по слову черта, согласно «сексуальному этикету».

3. «Этой девушкой ты не смеешь обладать!» – а потому и не можешь. Небесная fata morgana в аду.

4. «Все это – лишь естественная потребность»; так как у тебя она есть, будь доволен.

5. «Естественная потребность – это все». Как можешь ты иметь все? Потому‑то у тебя и нет даже естественной потребности.

Юношей я был так неискушен и равнодушен в сексуальном плане (и очень долго оставался бы таким, если бы меня насильно не толкнули в область сексуального), как сегодня, скажем, в плане теории относительности. Меня удивляли только мелочи (и то лишь после должного обучения), например, что именно те женщины, которые на улице казались мне самыми красивыми и самыми нарядными, непременно должны быть дурными.

Вечная молодость невозможна; не будь даже другого препятствия, самонаблюдение сделало бы ее невозможной.

11 апреля. «Ему подходит только грязная, немолодая, совсем чужая женщина с дряблыми бедрами, которая быстро освободит его от семени, спрячет деньги и поспешит в соседнюю комнату, где уже дожидается другой клиент».

У Фр. с Максом, сразу письмо

13 апреля. Страдания Макса. Утром в его канцелярии.

Днем перед церковью (Пасхальное воскресенье).

Страх перед расстройствами, порожденная этим страхом бессонница

Недавно ужасный сон из-за письма М. в бумажнике

Молодая девушка – восемнадцати лет, нос, форма головы, светловолосая, мельком видел профиль – выходила из церкви.

16 апреля. Страдания Макса. Прогулка с ним. Во вторник он уезжает.

Пятилетняя девочка, Баумгартен, короткая дорога к главной аллее, волосы, нос, светлое лицо. Спрашивает: «Jak se jmenuje ten který to delá slinami?» – «Ту mýsliš vlaštovku?» [37]

23 апреля. Вдали в направлении фруктового базара коричнево-желтый бархатный жакет

беспомощные дни, вчера ночь

столько силы и полноты, и все бесполезно, каждый это видит, ничто не может это скрыть

27 апреля. Вчера девушка из «Маккаби», в редакции «Зельбствер» говорит по телефону: «Přišla jsem ti pomoct» [38]. Чистый, нежный голос и язык

* * *

Вскоре после этого открыл дверь М.

8 мая. Работа с плугом. Он глубоко врезается в землю и тем не менее идет легко. Или он только царапает землю. Или идет вхолостую с поднятым никчемным лемехом, с ним или без него – все равно.

Работа закрывается, как может закрыться нелеченая рана.

Разве это значит вести разговор, если один молчит и, чтобы поддержать видимость разговора, его пытаются заменить, то есть подражают ему, то есть пародируют его, то есть пародируют сами себя.

М. была здесь, больше не придет, вероятно, это умно и правильно, и все же, наверное, есть еще возможность, запертую дверь которой мы оба охраняем, чтобы она не открылась или, вернее, чтобы мы не открыли ее, ибо сама она не откроется.

Маггид

12 мая. Беспрерывное разнообразие, и вдруг среди него на миг ослабевшее умение создавать вариации – это трогательно.

Из «Паломника Каманиты»: «О дорогой, подобно тому, как человек, которого привезли с завязанными глазами из страны гандхарвов и затем отпустили в пустыню и его заносило на восток, или север, или юг, ибо он был привезен с завязанными глазами и с завязанными глазами был отпущен; но после того, как кто‑то снял с его глаз повязку и сказал ему: «Вон там живут гандхарвы, туда иди», – он, идя от селения к селению и спрашивая дорогу, наученный и вразумленный, добрался до родных гандхарвов, – тоже человек, который нашел на земле сей учителя и понял: к этой мирской суете я лишь до тех пор буду причастен, пока не найду спасения, и тогда я вернусь домой».

Оттуда же: «Пока он во плоти, его видят люди и боги, но, когда плоть его разрушает смерть, его не видят больше ни люди, ни боги. И даже природа, за всем следящая природа, не видит его больше: ослепил он око природы, бежал от нее, от злой».

13 мая. Ничего

17 мая. Грустно

19 мая. Вечер чтения Евы Вишер

Вдвоем он чувствует себя более одиноким, чем один. Если он с кем‑нибудь вдвоем, этот второй хватает его и крепко держит его, беспомощного, в своих руках. Если он один, его хватает, правда, все человечество, но бесчисленные вытянутые руки запутываются одна в другой и никто его не настигает.

20 мая. Масоны на Альтштедтер-ринг. Возможно, что всякая речь и учение истинны.

Маленькая, грязная, босоногая девочка бежит в коротком платьице, с развевающимися волосами.

23 мая. Неправильно, когда говорят о ком‑нибудь: ему хорошо, он мало страдал; правильнее было бы: он был таким, что с ним ничего не могло случиться; самое правильное: он все перенес, но все в один-единственный момент – как могло с ним случиться что‑нибудь еще, если вариации страдания в действительности или благодаря его могущественному слову полностью были исчерпаны (две старые англичанки у Тэна).

25 мая. Позавчера «Голодарь». Сегодня прекрасная прогулка. Повсюду сидящие, устало стоящие, мечтательно к чему‑нибудь прислонившиеся люди. – Много помех

26 мая. Тяжелые «атаки» во время вечерней прогулки, вызванные четырьмя крошечными неприятностями, случившимися в течение дня (собака в месте летнего пребывания, книжка Мареша, запись в солдаты, одалживание денег через П.), минутами нападала раздерганность, беспомощность, безысходность, впереди неизмеримая пропасть, ничего, кроме пропасти, лишь когда я завернул в ворота, мне пришла в голову обычно напрашивающаяся сама собой возможная мысль о помощи, о которой я во время всего пути не подумал, видимо, потому, что в этой полнейшей безнадежности я и не искал ее

30 мая. «Атака» ночью

5 июня. Плохие дни (п.). Вот уже четыре или пять дней. Талант к штопке.

Похороны Мыслбека

12 июня. Вот уже одиннадцать дней. Вчера Франа. Сегодня письмо к М.

16 июня. Проявление безвкусицы, смятение.

Не говоря уже о неодолимых трудностях, которые всегда таит в себе мыслительная и пророческая сила Блюэра, при обсуждении этой книги еще и потому оказываешься в затруднительном положении, что почти каждое замечание вызывает подозрение, будто хочешь иронически разделаться с ее мыслями. Даже если человек, так же как и я, далек от всякой иронии в отношении нее, такое подозрение все равно возникает. Эта трудность обсуждения имеет свою противоположность в другой трудности, которую не может преодолеть и сам Блюэр. Он называет себя антисемитом без ненависти, sine ira et studio [39], и он действительно таков, но почти каждым своим замечанием он легко вызывает подозрение, что он враг евреев, будь то в счастливой ненависти, будь то в несчастной любви. Словно природная данность, эти трудности противостоят друг другу, и следует привлечь к ним внимание, дабы при обсуждении книги не натолкнуться на эти заблуждения и тем самым уже изначально не стать неспособным продвигаться дальше.

Количественно, индуктивно эмпирически еврейство по Блюэру оспорить нельзя, эта метода старого антисемитизма неприменима к еврейству, все другие народы можно таким образом оспорить, евреев же, избранный народ, нельзя, на каждый отдельный упрек антисемитов еврей с полным основанием сможет по отдельности ответить. Правда, Блюэр дает очень беглый обзор таких разрозненных упреков и ответов на них.

Относительно евреев, но не других народов, этот взгляд глубок и правилен. Блюэр извлекает из него два заключения, целое и половинчатое.

В целом:

23 июня. Плана.

27 июля. Приступы. Вчера вечером прогулка с собакой. Tvrz Sedlec [40]. Вишневая аллея у опушки леса, своей укромностью подобная комнате. Мужчина и женщина возвращаются с поля. Девушка в дверях конюшни в заброшенном дворе, словно борющаяся со своими большими грудями, невинно-внимательный звериный взгляд. Мужчина в очках везет тяжело нагруженную тележку с кормом, пожилой, немного горбатый, тем не менее держащийся из-за напряжения очень прямо, высокие сапоги, женщина с серпом, рядом с ним и позади него.

26 сентября. Два месяца ничего не записывал. С перерывами хорошее время, которым я обязан Оттле. В последние дни снова крах. В первый его день сделал в лесу своего рода открытие.

14 ноября. Вечером все время 37,6–37,7. Сижу за письменным столом, ничего не получается, почти не выхожу на улицу. Тем не менее это тартюфство – жаловаться на болезнь.

18 декабря. Все время в постели. Вчера «Или – или».

1923

12 июня. Ужасы последнего времени, неисчислимые, почти беспрерывные. Бергман, Добжиховец, М., П., прогулки, ночи, дни, не способен ни на что, кроме боли.

И все‑таки. Никакого «и все‑таки», как бы испуганно и напряженно ты ни смотрела на меня, Крижановская, с открытки, стоящей предо мной.

Все более боязлив при писании. Это понятно. Каждое слово, повернутое рукою духов – этот взмах руки является их характерным движением, – становится копьем, обращенным против говорящего. Особенно такого рода замечания. И так до бесконечности. Одно только утешение: это случится, хочешь ты или нет. А если ты и хочешь, это поможет лишь совсем немного. Но вот что больше, чем утешение: у тебя тоже есть оружие.

Примечания

1

Батиньоль (фр.) – район Парижа.

2

Еврейские деточки (идиш).

3

Папенька (идиш).

4

С миром (идиш от др. – евр. «бешалом»).

5

Милосердие (идиш).

6

Tulák – тунеядец, плут (чеш.).

7

Юноша, студент, изучающий Талмуд (др. – евр.).

8

Ботанический сад в Париже.

9

Сумасшедший буян (идиш).

10

Весь мир (фр.).

11

Пропитание (идиш).

12

Основа, начало (лат.).

13

Третье в сравнении (лат.), то есть общее как основа для сравнения разного.

14

Невежда, неуч (др. – евр.).

15

Тот, кто делает обрезание (др. – евр.).

16

Слушай, Израиль (др. – евр.) – начальные слова главной еврейской молитвы.

17

Создатель Израиля (др. – евр.).

18

Глава иешивы (др. – евр.).

19

«История литературы (на немецко-еврейском диалекте)» (фр.).

20

Горе мне! (идиш)

21

Популярный роман (фр.).

22

Я обвиняю (фр.).

23

Мужественный (фр.).

24

Смелый (фр.).

25

Унылый, тоскливый (фр.).

26

Студенческая столовая.

27

Это имя по-немецки пишется Friede и имеет столько же букв, что и Felice.

28

Feld – поле (нем.).

29

Сегодня было довольно‑таки хорошо (чеш.).

30

Постофициал – гражданский чин в Австрии.

31

Heil (нем.), Nazdar (чеш.) – ура.

32

Мицве (идиш от др. – евр. «мицва») – доброе дело, благодеяние.

33

Набожный человек, праведник, чудодей (идиш, др. – евр.).

34

Цадик века (др. – евр.).

35

Чрезмерная усталость (фр.).

36

«Наш скаутик» – журнал чешских скаутов.

37

Кто это, кто работает слюной? – Ты имеешь в виду ласточку? (чеш.)

38

Я пришла тебе помочь (чеш.).

39

Без гнева и пристрастия (лат.).

40

Крепость Седлец (чеш.).

Content

Франц Кафка
Дневники, 1910–1923

1910

1911

1912

1913

1914

1915

1916

1917

1919

1920

1921

1922

1923

Примечания