Джордан Бернт Питерсон

Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом

Моей недавно почившей матери

Беверли Энн Питерсон,

боровшейся с Богом,

как боремся мы все

(но испытавшей больше счастья, чем печали)

Серия «Религии, которые правят миром»

Jordan Peterson

WE WHO WRESTLE WITH GOD

Copyright © 2024 by Jordan Peterson

Художественное оформление Петра Петрова и Андрея Гусева

Литературный редактор Ирина Булгакова

© ИП Измайлов В. А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Утеха падали

Нет, падали оплот, Отчаянье, не дам

Тебе торжествовать, когда терпеть невмочь,

Не возоплю, и гнет смогу я превозмочь,

И узы жизни сей не разрублю я сам.

Но как терзаешь ты – под лапой льва костям

Невмочь, под гнетом глыб, что могут растолочь,

А взгляд пронзает так, что без оглядки прочь

Готов бежать, лететь, как дань твоим ветрам.

Пусть требуха летит, зерно ж мое поспело,

Я после всех трудов порадоваться б мог,

Благодарить, что сил набрались дух и тело,

За труд, за кнут (ужель?) – отпраздновать итог,

Благодарить того, кто топчет оголтело?

Боролся до утра (мой Бог!) с тобой, мой Бог.

Пер. Я. Пробштейна

История Высших Существ небесного порядка имеет первостепенное значение, если мы хотим понять историю религии человечества в целом. Разумеется, мы и не думаем представить ее здесь на нескольких страницах. Однако мы полагали важным напомнить об одном факте, который, на наш взгляд, играет важнейшую роль. Высшие Существа небесного порядка постепенно покидают культы: они «отдаляются» от человека, уходят в небо и становятся бездеятельными богами. Эти боги, создав Космос, дав человеку жизнь, чувствуют усталость, как если бы великий промысел Сотворения исчерпал их ресурсы. Они укрываются в Небе…

Мирча Элиаде. Священное и мирское

Предвестие: тихий, кроткий голос

Свое путешествие – свою борьбу с Богом – мы начнем с особенной истории. Ее драматическая форма, столь характерная для библейских повествований, позволила запечатлеть невероятно важную идею, благодаря которой мы, может быть, поймем, почему эти древние предания, все чаще отвергаемые нами, заслуживают нашего внимания. Это история пророка Илии – и она уникальна тем, что в ней мы встретим одно из самых главных описаний или определений Бога. Илия жил в Израиле в IX веке до нашей эры, в дни, когда там правили Ахав и Иезавель. Рассказ о нем краток, но среди пророков Илия занимает достойное место, и тому есть две причины: во-первых, странное «отбытие», которым завершилась его земная жизнь, а во-вторых – его появление на вершине горы Фавор, где он вместе с пророком Моисеем беседовал с Иисусом из Назарета, явившим ученикам свою божественную природу (Мф 17:1–9; Мк 9:2–8; Лк 9:28–37). Латинские переводчики Библии назвали это событие Преображением Господним, а в греческом оригинале говорилось о метаморфозе, со всеми оттенками смысла, какие подразумевает глубочайшая трансформация гусеницы в бабочку. Примерно столь же радикально, как и крылатые насекомые, растут и развиваются взрослеющие люди – если, конечно, мы будем исходить из того, что люди взрослеют со временем. Апостол Павел выразил эту мысль в Первом послании к Коринфянам: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое» (1 Кор 13:11). Поэтому никак нельзя оставить без внимания тот факт, что греческое слово ψυχή («псюхе»), к которому восходит термин «психология», обозначает не только человеческий дух или душу, но и – в буквальном смысле – бабочку.

Однако сколь бы ярким ни был образ бабочки-души, раскрывающий перед нами глубинную связь обоих явлений, это далеко не единственное основание для их сравнения. Стоит напомнить и о том, на какие чудеса ориентировки способны летящие бабочки – и это кажется почти что сверхъестественным, если принять во внимание их хрупкость и «ограниченный» интеллект. В талантах навигатора – и, может быть, в характере преград, встающих на пути, а также в мимолетности их жизни – они похожи на людей, сумевших добраться из родной Африки до всех уголков планеты, даже до самых дальних и негостеприимных. Кроме того, обладательницы тончайших крылышек, подобных паутинке, отличаются не только невероятной красотой и исключительной симметрией, но и поразительным умением их воспринимать, с потрясающей точностью находя отклонения от эталона при выборе партнеров. Это знак развитой способности судить, ориентируясь на идеал, в чем можно усмотреть очередное сходство человеческой души и безупречно сотворенной представительницы земной фауны. Но в чем здесь связь с историей об Илии и с представлением о смысле жизни? В том, что характер его смерти, а также последующее появление пророка рядом с преобразившимся Христом репрезентируют способность души к качественным и революционным переменам – или, иными словами, являются символами этой способности.

Из Четвертой книги Царств мы узнаем, что Илия взят на небо живым. В Ветхом Завете такой привилегии удостоены лишь он и пророк Енох (Быт 5:24). Конечно же, так возносится в Царство Небесное воскресший Иисус (Лк 24:50–53; Деян 1:9–11) – это неотъемлемая часть христианской традиции. Кроме того, в большей части христианского мира признается догмат о Вознесении Девы Марии – или о Взятии Пресвятой Девы в небесную славу душой и телом по окончании ее земной жизни, – но на этом подобные явления заканчиваются. Вознесение или принятие в божественное царство указывает на присутствие достойнейших. Итак, в дни, когда Илия готовится к подступающей смерти, Елисей, его ученик и преемник, сопровождает пророка на пути из Галгала в Вефиль. В Библии оба этих топонима наделены глубоким смыслом. В Галгале израильтяне поставили двенадцать камней, взятых из Иордана – в память о том, что Господь, иссушив речные воды, безопасно провел их в землю обетованную (Нав 4:19–24). Вефиль – «дом Божий» – впервые упомянут в книге Бытия (Быт 28:10–22). Именно здесь Иакову, будущему израильскому патриарху, снится лестница, по которой восходят и нисходят ангелы, посредники между божественным миром и людьми. И именно в этом сне с ним беседует Бог, вновь подтверждая завет, прежде заключенный с другими патриархами, Авраамом и Исааком, и обещая ему многочисленное потомство, землю и божественную защиту. Любая история о странствии героев от места, где некогда случилось нечто важное, в место столь же или еще более великое, призвана выразить идею «знакового путешествия» – это рассказ о жизненном пути, оптимально рискованном и исполненном наивысшего смысла. Именно поэтому в последнем, величайшем приключении Илии и Елисея фигурирует Вефиль – то самое место, где Иаков видел лестницу, соединившую землю и небо.

Когда они перешли, Илия сказал Елисею: проси, что́ сделать тебе, прежде нежели я буду взят от тебя. И сказал Елисей: дух, который в тебе, пусть будет на мне вдвойне.

И сказал он: трудного ты просишь. Если увидишь, как я буду взят от тебя, то будет тебе так, а если не увидишь, не будет.

Когда они шли и дорогою разговаривали, вдруг явилась колесница огненная и кони огненные, и разлучили их обоих, и понесся Илия в вихре на небо.

Елисей же смотрел и воскликнул: отец мой, отец мой, колесница Израиля и конница его! И не видел его более. И схватил он одежды свои и разодрал их на две части.

4 Цар 2:9–12

Огненные кони, колесница и вихрь доставляют Илию в Царствие Божие – подобно крыльям, на которых бабочка, искательница идеальной красоты и навигатор экстра-класса, взлетает в небеса по завершении своей метаморфозы. Именно вознесение в божественный мир позволяет пророку по прошествии времени явиться рядом с Иисусом на вершине Фавора.

По прошествии дней шести, взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних,

и преобразился пред ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет.

И вот, явились им Моисей и Илия, с Ним беседующие.

При сем Петр сказал Иисусу: Господи! хорошо нам здесь быть; если хочешь, сделаем здесь три кущи: Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии.

Когда он еще говорил, се, облако светлое осенило их; и се, глас из облака глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте.

И, услышав, ученики пали на лица свои и очень испугались.

Мф 17:1–6

Подобным образом в библейских историях преображается и Моисей, внушая свидетелям благоговейный трепет: «Когда сходил Моисей с горы Синая, и две скрижали откровения были в руке у Моисея при сошествии его с горы, то Моисей не знал, что лице его стало сиять лучами оттого, что Бог говорил с ним. И увидел Моисея Аарон и все сыны Израилевы, и вот, лице его сияет, и боялись подойти к нему» (Исх 34:29–30). Это сияние рождено встречей – одновременным совместным проявлением – предельной вершины (можно выразить это так) и обыкновенной человеческой нормальности, и оно указывает на нисхождение божественного к мирскому – или на восхождение земного к высшему.

Если обратить внимание на символический план, то станет совершенно ясно, почему столь радикальные перемены в характере или превращения души происходят на горных вершинах. Вершина святой горы – это мифическое место, где соприкасаются небо и земля, а простая материя встречается с божественным и запредельным. Более того, изобразив жизнь как череду восхождений, мы не погрешим против истины. Пессимисты увидят в этом страшную участь Сизифа, обреченного вечно закатывать на гору огромный валун лишь для того, чтобы тот скатился обратно и все повторилось сначала. Более оптимистический взгляд позволит усмотреть в этом возможности для личного преображения. Любое восхождение на новый пик – иными словами, достижение цели – свидетельствует, что мы успешно завершили дело, воплотили задуманный план и выросли по сравнению с собой прежним. Когда мы оказываемся на вершине – хотя бы на той, к какой стремились сейчас, – перед нами простирается весь мир и, помимо прочего – следующий вызов, новая возможность играть, взрослеть и развиваться, новый призыв к преображающей жертве. Непрерывное движение вверх, отображенное в серии подъемов с их неповторимыми пиковыми переживаниями – это вариант пути, символом которого стала лестница Иакова: по спирали наверх, в небеса, к Царству Божьему, причем сам Бог манит нас за собой, пребывая в высшей точке – на вершине высочайшей умопостигаемой горы.

Однако поразительная смерть Илии и его окончательное преображение – это далеко не все, что скрыто в истории великого пророка. В эпоху, на которую пришлась его жизнь, некогда единое Израильское царство уже распалось. Его южная часть стала называться Иудеей, а в северной, сохранившей прежнее имя, властвовал царь Ахав – угнетатель, возжелавший склонить израильтян к поклонению чужеземным богам и к отречению от Яхве, традиционного божества Авраама, Исаака и избранного народа. Он извратил «прямые пути» после женитьбы на Иезавели, богатой и знатной финикийской царевне, и вместе с ней в Израиль пришел ложный бог – Ваал, божество природы, чтимое в Финикии и Ханаане, громовержец и податель плодородия, дождей и росы. В стремлении внедрить новый культ царица действовала крайне прямолинейно – иначе и не скажешь – и по мере своих попыток убила большую часть пророков Яхве. Библия гласит, что муж Иезавели, совершенно ей подвластный, «более всех царей Израильских, которые были прежде него… делал то, что раздражает Господа Бога Израилева» (3 Цар 16:33). Лишь Илия, возвышая голос против слабого идолопоклонника, грозил царю тем, что его дурное правление навлечет на Израиль годы жесточайшей засухи, когда не будет даже росы.

Поскольку служители Ваала провозглашали, что именно он волен послать животворящий дождь, засуха, предсказанная Илией, несомненно подорвала и их авторитет, и веру в их бога, и доверие народа к царю Ахаву и чужестранке Иезавели. Литературный мотив «выжженного царства», примененный в этом фрагменте повествования – это троп, символический образ с устоявшимся значением. Его примером станет шедевр диснеевской анимации, «Король Лев», где вслед за свержением Муфасы, истинного короля Земель Прайда, и изгнанием его сына Симбы на окраину королевства прекращается дождь, – отчего и сами львы теряют пропитание, поскольку звери, на которых они охотятся, умирают от жажды. Когда же Симба возвращает себе трон, небеса снова дают земле живительную влагу. В сказке братьев Гримм «Живая вода» этот мотив получает развитие и отражен в приключениях младшего брата, уходящего на поиски воды, способной вернуть умирающего отца к жизни. Присутствует он и в книге Исход – в противопоставлении «каменной» непреклонности жестокосердного фараона и активной власти Моисея над водой. Когда в абсолют возводится ложный принцип – когда на трон восходит незаконный король или правят нечестие и беззаконие, – люди в самом скором времени понимают, что лишились воды, дарившей им жизнь. Впрочем, если посмотреть глубже, то в царстве, ориентированном на неправильный полюс, – иными словами, в том, где почитают ложных богов, – непременно будут страдать и душа, и дух народа.

Пророк возвещает засуху и удаляется в пустыню. Вороны носят ему хлеб и мясо, а пьет он из ручья, но тот со временем пересыхает, – и Бог направляет Илию в Сарепту, к некой вдове. Встретив ее у колодца, пророк просит воды и хлеба и в ответ слышит: «Жив Господь Бог твой! у меня ничего нет печеного, а только есть горсть муки в кадке и немного масла в кувшине; и вот, я наберу полена два дров, и пойду, и приготовлю это для себя и для сына моего; съедим это и умрем» (3 Цар 17:12). Илия вновь вселяет в нее веру, сказав, что Бог не попустит нужды в ее доме: «…ибо так говорит Господь Бог Израилев: мука в кадке не истощится, и масло в кувшине не убудет до того дня, когда Господь даст дождь на землю» (3 Цар 17:14). Не странно ли, что посланнику Бога приходится просить пищи у неимущей вдовы? Но библейские истории сложны, в них скрыт глубокий смысл, уловить который непросто. Акцент здесь, во-первых, сделан именно на том, что важны даже простые и скромные люди (вдова); во-вторых, на том, что даже в нужде и лишениях необходимо следовать нравственным ориентирам (желание вдовы оказать гостеприимство – обязательство, о котором мы будем говорить еще не раз); и, в-третьих, на том, что изобилие и достаток безусловно зависят от верной нравственной ориентации, соблюдаемой всеми, независимо от их статуса.

Все это происходит в царстве, которое находится на грани гибели из-за непомерного, неуместного, манипулятивного влияния царицы Иезавели на ее слабовольного мужа-маловера. Отчасти она олицетворяет опасное притяжение чужих традиций и идеалов, способных проникнуть в общество и пронизать его, укрывшись под маской креативных, передовых и новых идей. И прежде чем услышать возражение: «Библию писали предвзятые ксенофобы, и им нет оправдания!» – справедливо будет обратить внимание на таких ветхозаветных персонажей, как Иофор, тесть Моисея, играющий очень важную роль в книге Исход (в частности, см.: Исх 18:17–23); Раав, отважная и стойкая в вере блудница из Иерихона (Нав 2) и Нееман (4 Цар 5), принявший исцеление от рук Елисея благодаря смирению и вере. Все они были чужеземцами, однако несмотря на это, – или, скорее, даже именно поэтому, – ничто не застилает их взор, и их нравственные поступки нейтрализуют действие разврата, охватившего израильтян. Новое способно как отравить и стать паразитом, так и привести к возрождению, и мудрость – это не в последнюю очередь способность отличить вероятную помощь от возможной помехи.

Бедная, но добрая вдова неявно представлена как желанная противоположность надменной и опасной царице. Почему? Почти во всей истории человечества вдовство было ужасным, особенно если вдовам приходилось заботиться о детях, и в Библии образ вдовы часто призван выразить уязвимость, беспомощность, нищету и жизнь на периферии общества. Кроме того, в ее горестном бытии усматривается повсеместная форма мировой несправедливости. Именно по этой причине, а также ради нравственного наставления избранного народа дух Божий призывает израильтян исправить неравноправие: отказаться от жадности, преодолеть соблазны, влекущие лишь к ублажению корысти и эгоизма, и оставить хоть что-нибудь для обездоленных.

Когда будете жать жатву на земле вашей, не дожинай до края поля твоего, и оставшегося от жатвы твоей не подбирай, и виноградника твоего не обирай дочиста, и попа́давших ягод в винограднике не подбирай; оставь это бедному и пришельцу. Я Господь, Бог ваш.

Лев 19:9–10

Этот принцип проработан во Второзаконии, где ему придается дополнительный смысл: в жизни каждого непременно настанет момент, когда он окажется зависимым от других, – и если в обществе преобладает верный дух, тогда оно устроено так, что все относятся к этой неизбежной зависимости с должным вниманием. На каком бы этапе развития ни находилось общество, оно бессмысленно, если не может позаботиться о своих людях, – как о беззащитных и уязвимых, так и о талантливых, деятельных и богатых.

Когда будешь снимать плоды в винограднике твоем, не собирай остатков за собою: пусть остается пришельцу, сироте и вдове; и помни, что ты был рабом в земле Египетской: посему я и повелеваю тебе делать сие.

Втор 24:21–22

Поступок вдовы, даже в нищете проявляющей щедрость – это идеальный пример самоотверженности и поддержки, обязывающих ко взаимности; так ведут себя те, кто по праву заслуживает доверия и достоин называться взрослым, и именно так поступают жители мирной страны, занятые плодотворным трудом. Совершенно в ином свете, усиливая разительный контраст, предстает перед нами царица, пребывающая под защитой привилегий: она поглощена только собой и своими желаниями – и тем самым ставит под угрозу и само общество, и его духовную жизнь.

История Илии на этом не заканчивается. Постепенно все более четкую форму обретает идея того, что психологическая и социальная иерархия ценностей должна формироваться под властью подходящего правителя – или же правильного принципа, если выразить это более абстрактно. Пророк покидает Сарепту и вступает в решающую схватку на горе Кармил. Он убеждает Авдия, начальника дворца Ахава, собрать израильтян у подножия горы и подготовить два жертвенника: один, у которого соберутся служители чужеземного бога, – для Ваала; другой, у которого останется только Илия, – для Яхве. Условие победы таково: истинным считается тот бог, который отзовется на призыв, воспламенит огонь на алтаре и примет жертву. Пророки чужеземного бога молятся много часов, но напрасно. Илия трижды льет на алтарь воду (лишь чтобы яснее донести свое послание), просит вмешательства Яхве – и огонь, немедленно ниспавший с неба, сжигает и жертву, и сам алтарь. Отныне превосходство Яхве несомненно, Вааловы пророки казнены – и «слышен шум дождя» (3 Цар 18:41). Без настоящего нравственного порядка изобилие немыслимо – однако если внять наставлениям должного животворящего духа, то со временем лишения и нужда могут прекратиться и превратиться лишь в далекие воспоминания.

Разгневанной Иезавели это не по нраву, и она решает расправиться с Илией. Несчастный пророк бежит в безлюдную пустыню, находит убежище в пещере, – и там с ним беседует Бог (3 Цар 19). Принятие откровения в уединенном месте – распространенный мотив. В одиночестве, где почти нет вербального общения, в темноте и тишине, когда почти не задействуются внешние чувства, легче услышать внутренний голос и пережить видения, отчего вероятность откровения возрастает, чем бы это ни обернулось, – добром или злом. Возможно, на более глубинном уровне это происходит потому, что неврологические системы правого полушария, которые (по крайней мере у правшей) более тесно ассоциируются со сферой бессознательного, а также с имплицитными процессами, связанными с мышлением и осуществлением действий, могут захватывать контроль над вербальными и образными впечатлениями, в случае, если последние не заглушаются или не подавляются каким-либо иным образом в условиях социального взаимодействия и сенсорного входа, приближенных к нормальным.

При мысли о том, что его попытки хранить верность Богу не привели ни к чему, кроме несчастья, Илия впадает в отчаяние. «Он сказал: возревновал я о Господе Боге Саваофе, ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники и пророков Твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут, чтобы отнять ее» (3 Цар 19:10). Бог отвечает ему: «Выйди и стань на горе пред лицем Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня тихий, кроткий голос» (3 Цар 19:11–12; перевод сделан согласно «Новой исправленной стандартной версии» [NRSV]). В Библии много известных выражений, и, несомненно, «тихий, кроткий голос» входит в их число. В этот момент Илия – и через него весь человеческий род – осознает, что Бог не в ветре, как бы тот ни был яростен; не в землетрясении, независимо от его силы; но в чем-то, скрытом внутри, в голосе самой совести, в сокровенном ориентире, указывающем нам на то, что правильно, а что неверно; в независимом духе, свойственном каждой душе и рождающем в ней порыв покаяться, попросить о прощении и искупить свои грехи.

Только вслушайтесь: мы можем выстроить отношения с Богом, внимая собственной совести! Важность этого открытия беспримерна. Бог наделяет мужчину и женщину свободной волей даже несмотря на то, что Ему угодна верность сотворенных созданий и Он хочет нас направлять. Как Ему примирить эти соперничающие влечения? Повелеть? Принудить? Испугать? Нет – но подарить нам голос, или образ, или даже чувство, способное подтолкнуть, навести на мысль, пристыдить или спокойно и мягко смирить (пусть даже при необходимости его интенсивность возрастает). Это отождествление совести с Богом делается все более эксплицитным по крайней мере в ряде направлений христианской мысли. Например, именно на этом настаивал кардинал Ньюмен, британский теолог XIX столетия, в большей части своих сочинений.

Божественный закон – это власть этической истины, критерий правильного и неправильного, величайшая, нерушимая, абсолютная власть в присутствии людей и ангелов. «Вечный закон, – говорит святой Августин, – это божественный разум или воля Бога, повелевающая соблюдение и запрещающая нарушение естественного хода вещей». Ему вторит святой Фома Аквинский: «Свет естественного разума… суть не что иное, как отпечатленный в нас божественный свет. Отсюда очевидно, что естественный закон суть не что иное, как сопричастность разумной твари вечному закону». Этот закон, постигаемый разумами отдельных людей, называется «совестью», и хотя при прохождении сквозь интеллектуальную среду каждого отдельного человека он может исказиться, подобное влияние не принуждает его утратить характер божественного закона, и он, в сущности, по-прежнему имеет прерогативу предписывать повиновение.

Это утверждение вполне возможно счесть более веским и правомерным, чем намного чаще звучащий в наши дни «аргумент от дизайна», который гласит, что сложность природы в силу необходимости указывает на активно действующего создателя. В Третьей и Четвертой книгах Царств заложена богооткровенная основа для гораздо более психологического и реляционного определения Верховного божества, которая отделяет Бога от языческого театра естественного мира (хотя природа действительно способна внушать благоговейный трепет) и помещает Его, чудесным и страшным образом, в глубину наших душ. Именно понимание, к которому приходит Илия, готовит сцену для истории Ионы – таинственного рассказа о пророке, сперва отвергшем зов голоса совести, а после покорившемся ему; о его деяниях мы поговорим в конце книги. Вклад Илии настолько фундаментален и совершает настолько радикальный переворот, что это обозначается его чудесным вознесением на небо во плоти. Это событие, ставшее прообразом воскресения Христа (и, в каком-то плане, Ионы), свидетельствует о несравненном триумфе Илии в пророческом служении. Мы просто не поймем ни библейских книг, ни того, как они определяют Бога, если не признаем, что никто из пророков не в силах сравниться с Илией и что его преображающее и революционное понимание имеет для нас огромную важность. Узнав его историю, мы постигаем природу бытия – нашу и божественную – по-иному, более ясно, более прямо, более лично. Мы прозреваем – и можем слышать по-новому.

С чем связано наше решение сделать историю основой даже для самого акта восприятия? Или, если спросить иначе, – для преображения этого акта? Затем, что мир нужно «профильтровать», пропустив его через механизм повествования, чтобы он стал постижим или хотя бы понятен; затем, что мир, в прямом смысле слова, слишком сложен для того, чтобы действовать и ориентироваться в нем, не имея ни цели, ни характера (определяющих признаков связной истории как таковой). Перед нашим вниманием непрерывно предстает неисчислимое обилие фактов – наверное, на каждый феномен, и более того, на все их возможные сочетания приходится какой-нибудь факт; проще говоря, их слишком много. С исходами та же проблема: эффекты, производимые каждым действием и каждой возможной причиной, ветвятся экспоненциально – их слишком много, чтобы их можно было рассмотреть, обдумать и учесть. Решить эту задачу нелегко. Философ Дэниел Деннет, как известно, назвал ее «новой, серьезной эпистемологической проблемой». Существует почти бесконечное множество способов распределить по категориям – и, следовательно, воспринять и постичь – конечное число объектов. Уделить внимание всему, что происходит вокруг, и делать это постоянно, с одинаковым рвением, мы просто не можем – и при каждом взгляде отдаем предпочтение тем или иным фактам, а поэтому многим пренебрегаем, стремясь к своей цели. Так мы обретаем необходимое и желанное – но что именно? Возможно, мы безрассудно исполняем мимолетный каприз, если мы инфантильны, несерьезны и настроены на немедленное удовлетворение наших желаний. Возможно, мы хотим обрести власть, которая позволит их исполнить, с кем бы нам ни пришлось соперничать или даже сражаться, «торя свой путь». А может быть, все иначе, и мы, принимая зрелые решения, хотим создать брачные, семейные, дружеские, профессиональные и государственные узы, придающие нашей жизни истинный смысл, – и стремимся гармонично и плодотворно объединить настоящее и будущее в независимой личности, как взрослые и ответственные люди, способные и к помощи друг другу, и к взаимному соперничеству.

Факты, с которыми приходится иметь дело, мы рассматриваем в соответствии с нашими ценностями. Избранные пути, определенные явления, те или иные люди оказываются для нас превыше прочих, и все, что мы считаем менее важным, мы отправляем или в глубины ада – как помеху, препятствие или врага, – или в невидимое царство «бесполезности». Так мы упорядочиваем, упрощаем и сокращаем мир еще до того, как с ним соприкоснемся. Это определение приоритетов – не просто пассивный процесс. Это активный отказ, это дар, это жертва. Мы – не просто покорные получатели очевидных истин. Акт восприятия не ограничен ощущением – наравне с этим он представляет собой усилие, требующее двинуть глазами, ощупать, прислушаться. Все наши впечатления сводятся не к рефлекторной чувствительности, но к мотивации и действию, и ощущение никогда не возникает прежде, чем мы начнем действовать. Что бы ни занимало наше внимание – все, что осознано нами, на сколь угодно краткий миг, – на мгновение возводится на высочайший пьедестал, прославляется и почитается, независимо от того, известно ли об этом нам самим. Мы должны точно определить, что для нас важнее всего в настоящее время, и не отвлекаться ни на что иное. Эти элементы непродолжительного, даже прицельного внимания, в свою очередь организованы в какой-то мере связно (в зависимости от того, насколько мы цельны) в пирамидальную ценностную структуру. Более того, либо на ее вершине находится что-то одно – наша окончательная цель – либо это дом, разделившийся сам в себе, который не устоит (Мк 3:25). Мы видим мир сквозь иерархию ценностей. Это карта, без которой мы бы просто заблудились на неведомой земле. Итак, мы воспринимаем и постигаем в соответствии с тем, к чему мы стремимся. Это поразительное понимание, о котором очень мало говорят и которое подразумевает, что именно от наших ценностей зависят и наши несчастья, и наша радость.

По большей части наше общение – это описание цели. Мы сообщаем другим о том, что делаем, и в предвкушении ждем, что они расскажут нам о том же. Даже болтая ни о чем, мы желаем знать, чем занимаются другие. Чего они хотят? Чему уделяют внимание? Если беседа о подобных вещах становится более глубокой, то мы говорим не о ближайшей цели, а о характере, поскольку характер – это всего лишь привычное воплощение целей. Постичь его – значит познать себя или других. Как мы обретаем и репрезентируем такие знания? Мы отыгрываем, подражаем, исполняем роли – драматизируем – чтобы представить и усвоить модели внимания и действия, характерные для нас и для других. Если выразить эту мысль более отвлеченно, то мы рассказываем историю. Когда мы говорим о целях отдельных людей или народа, о пути их развития, о преградах, возникающих на нем, и о возможностях, которые он предоставляет, об их друзьях и недругах или о союзниках и врагах – о формирующемся нравственном ландшафте, – мы рассказываем историю. Так мы определяем приоритеты, упорядочиваем и постигаем мир. Так мы описываем цель, видя мир лишь по отношению к ней. Что представляет собой история, подробно повествующая о цели и обо всех ее последствиях? Описание структуры, которая становится нашим «окном в мир». В различных характеристиках, образах, словесных портретах перед нами возникают ценностные структуры, в рамках которых проявляется воспринимаемый мир. Почему это имеет значение? Что они обозначают? Почему это важно – даже жизненно важно? Видеть мир, непостижимо сложный, и действовать в нем – это задача, внушающая ужас. Поэтому мы ценим описания того, как следует воспринимать все, что мы видим и слышим, и как себя вести – и, возможно, ценим их превыше всего.

В детстве мы разыгрываем истории, забывая обо всем на свете. Даже повзрослев, мы увлекаемся историями, предстающими на сцене, на экране, в художественных произведениях, поскольку нет никаких иных знаний, которые были бы для нас нужнее, чем знания о том, как создавать, проверять и улучшать иерархию ценностей – структурную основу, предназначенную для осмысления фактов, важных для нас. Так мы со временем начинаем, в экзистенциальном смысле, выстраивать мир, в котором живем, и создаем свою реальность. Так мы движемся вперед – и даже решаем, какой смысл вкладывать в эти слова. Мы видим, как герой стремится к высшей цели, утверждает истину ценой своей жизни, жертвует во имя лучшего, благородно противостоит «пращам и стрелам яростной судьбы» – и все же сохраняет свою цельность. Мы следим за тем, как перед ним раскрывается мир и как объекты, важные в его странствии, становятся помощниками или преградами на его пути. Нам интересно, как друзья, которых он находит в странствии, приносят жертвы, чтобы его поддержать, и это доставляет нам радость. Мы видим, как его враги обманывают, крадут, предают, лгут, терпят крах, и чувствуем, что правосудие свершилось – или становимся свидетелями их торжества и возмущаемся, решив, что нас обманули. В двух словах, мы очарованы обладателями возвышенных стремлений – и если мы отважны, то желаем, чтобы нами овладел их дух.

Мы стремимся – или надеемся – увидеть то, что видят они, испытать их чувства, выучить их уроки, укрывшись в безопасном мире фантазии. В этом и состоит ценность вымысла: он позволяет нам экспериментировать с ценностями, ничем не рискуя, а игра, формирующая наше восприятие, проходит наиболее безопасно и эффективно.

Мы ставим самое ценное – желанную цель, искомое благо, – на вершину, на высшее место, на самый высокий пьедестал. Пусть даже только на мгновение, но мы настраиваемся на цель, которую считаем главной. Мы думаем лишь о том, что полагаем достойным внимания и усилий. Мы постулируем благо – которое, по крайней мере, лучше исходного. Это акт веры, поскольку благо может быть где-то еще; и в то же время это жертва, поскольку в погоне за определенным благом мы отказываемся от всех остальных. Каждый акт восприятия сверяется с этой изначальной, определяющей верой. При этом шагом к цели – земле обетованной – становится даже само решение, устанавливающее рамки интерпретации, поскольку такое восприятие зависит от действия – неотъемлемой части наших странствий. Цель очерчивает вокруг нас моральный ландшафт, где конечный пункт представляется наивысшим воображаемым благом, – по крайней мере там и тогда, где это, в силу намерения, кажется нам уместным. Цель наделяет мир смыслом, определяет приоритеты и даже способ ее восприятия. Она открывает путь и указывает наиболее вероятный маршрут, способный привести нас туда, куда мы решили отправиться. Именно в виде цели, в ее зримом воплощении, в форме погони за ней, ставшей смыслом наших действий, перед нами предстает и характер.

Это ставит перед нами очень важные вопросы. Если мы видим и должны видеть мир сквозь призму истории, если он сам открывает себя в ее форме – тогда что это за история? Как верно выразить наши цели, наши самые сокровенные искушения, наши достойнейшие стремления к высшему? Что здесь имеет значение и что можно и стоит игнорировать? Чему нам посвятить свое ценнейшее внимание? Каких целей нам достигать? Какую неудобную правду извечно пытается раскрыть наша совесть? Как выглядит иерархия ценностей, в рамках которой раскрывается самый плодотворный, самый изобильный, самый устойчивый мир? Иными словами, в чем суть настоящей истории нашей жизни, – что она собой представляет и какой ей следует быть? Это рассказ о наших самых благородных порывах, о наших самых главных отношениях, и в то же время – о наших истинных основах. Поэтому она, как и должно быть, оказывается описанием божественного, или Бога – о чем настоятельно повторяет Библия. Но в чем же ее смысл?

Совесть, важная сама по себе – та самая совесть, голос которой слышит Илия, – это не единственное проявление Бога, не единственная его драматическая «персона». Мы еще увидим, что в других своих обликах Он предстает как зов – как вдохновение, как дух авантюризма, как любопытство и энтузиазм, даже как искушение, – и это далеко не все. К примеру, сильнее всего мы мечтаем встретиться с героем, а по возможности и стать им (очередной облик) – причем не просто героем, но самым «героическим» героем. Мы хотим принять облик не просто властителя царства – но владыки владык. Мы по природе своей восхищаемся божественным принципом верховной власти. Мы хотим познать ее; хотим испытать, какой дух правит человеком, по праву поставленным превыше всех; хотим увидеть мир его глазами, – чтобы, как герой и властелин, решать проблемы, осаждающие нас со всех сторон и дающие нам возможности для роста. Мы, насколько это возможно, хотим понять природу Блага, которое превыше всех непосредственных благ, – Блага, способного даровать нам захватывающую жизнь, в которой еще больше изобилия, чем в саду вечных наслаждений. Точно так же мы хотим понять Злодея, стоящего за всеми злодеяниями, – суть духа, желающего порождать страдание, присутствующее в мире, лишь для того, чтобы оно продолжало существовать. Мы хотим понять Добро, чтобы стать добрыми, и понять Зло, чтобы уберечь себя от превращения в злодеев. Так мы можем спасти и искупить мир – и в малом, и в великом. Так мы можем сдержать ад, порождаемый злом, и не только ради себя, но и ради всех, кого мы любим и о ком заботимся, во имя стабильности и дальнейшей жизни обществ, в которых мы живем, и из любви к самому миру.

Хорошо ли, плохо ли, но история – это сущность. А история, на которой, пусть и несколько шатко, основаны менталитет и общество Запада – насколько бы хрупкими эти основы ни стали сейчас – это Библия: компиляция драм, ставшая линзой, сквозь которую мы смотрим на мир и на которой утверждает себя западная культура. Библия повествует не только о Боге, подражание и поклонение которому, или, более того, воплощение которого считается высочайшей из всех представимых целей, – но также о мужчине и женщине, чьи характеры, как полагают, связаны с Богом по самой сути своей, и о том, как социум должен относиться к личному и к божественному. Она становится и откровением о жертве, делающей это стремление возможным, и драмой, позволяющей увидеть и постичь трансцендентную цель, которая удерживает все наилучшим образом. Библейская история как целое – это структура, раскрывающая факты объективной действительности в той мере, в какой это касается Запада; это описание ценностной иерархии, в рамках которой становится возможной даже наука, – если она в конечном итоге стремится к благу и добру. Библия – это свод историй, на котором утверждены самые плодотворные, самые свободные и самые стабильные и спокойные общества, когда-либо существовавшие в мире; попросту говоря, это фундамент Запада.

Ландшафт вымысла – это мир добра и зла: мир ценностей, где вершина постоянно отдаляется в землю обетованную, а вечная бездна страдания, неизмеримого и бесконечного, занимает низшее из всех возможных мест. Библейские истории указывают нам вечный путь – вверх по склону святой горы, к небесному граду – и в то же время предупреждают об апокалиптических опасностях, скрытых в аномальном, маргинальном, чудовищном, грешном, порочном, змееподобном и откровенно дьявольском. Бог в такой формулировке – это дух, ведущий вперед, а человек – тот, кто борется с этим духом: во-первых, в каждом своем решении, поскольку выбор – это вопрос приоритетов; во-вторых, в каждом взгляде, поскольку каждый взгляд – это принесение возможности в жертву во имя желанного исхода; и, наконец, в каждом действии, предпринимаемом по мере приближения к определенной цели и удаления от всех остальных. Иными словами, в любой момент, который мы осознаем, мы обречены вести борьбу с Богом.

В начале

Бог как творческий дух

безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.

Быт 1:1–2

В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была

Как представлен Бог в начале великой книги Бытия? Как энергичный дух – творческий, подвижный, активный, – нечто, что действует и существует. Бог – это герой, и Его личность раскрывается по мере развития библейского повествования.

Книга Бытия начинается с конфронтации. Бог «носится», или быстро движется, над «водою». На что призваны указать слова о движении? Просто на то, что Бог к нему способен? Да, однако есть и другой, не столь очевидный момент. Когда мы говорим, что нами движет нечто? Когда мы глубоко поражены. Бог встречает нас, когда появляются и обретают облик новые возможности. Мы встречаем Бога, когда что-то поражает нас до глубины души и призывает к действиям. А о какой «воде» идет речь – особенно если это вода, еще не сотворенная Богом? В древнееврейских текстах она обозначена словом tehom и выражением tohu wa-bohu: это хаос, потенциал, то, что скрыто и пока еще не явлено, – словно вода, которая таит неведомое в своих безднах и без которой не появится жизнь. Бог – это дух, который смело противостоит хаосу, пустоте и глубине, добровольно придает облик тому, что еще не осуществилось, и торит свой путь по вечно изменчивому горизонту грядущего. Бог – это дух, рождающий противоположности (свет/тьма; земля/вода), а наравне с ними – возможности, которые возникают из разделившегося пространства:

И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды.

И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так.

И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй.

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так.

И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо.

Быт 1:6–10

И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов;

И да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так.

Быт 1:14–15

Как описать словами эту первую встречу с Богом? Что Он собой представляет? Чему Он противостоит? Представьте то мгновение утра, когда вы только пробудились ото сна. На что направлено ваше внимание? На предметы вокруг? На обыденную обстановку спальни? Нет – вы размышляете о том, какие проблемы поставит перед вами предстоящий день и какие возможности он вам дает. Возможно, вы тревожитесь, поскольку проблем слишком много. Возможно (надеюсь), вы в лучшем положении и оцениваете новые перспективы. Ваше сознание – ваше бытие – парит над потенциалом, который принесло вам новое утро. Это подобно творению мира, изображенному в первых библейских стихах, – творению, которое продолжается с каждым вашим взглядом, с каждым произнесенным словом. Благодаря сознанию мы «считываем данные» из области возможного бытия – из области становления. Оно внушает и надежду на благо, которое ждет впереди, и тревогу при мыслях об ужасной неопределенности жизни.

Есть и другой способ осмыслить нашу конфронтацию с обилием возможностей. Представьте любой объект – и вообразите, что вокруг него есть пространство, состоящее из того, чем он мог бы стать со временем и с учетом смены обстановки. В стандартных условиях можно предсказать наиболее вероятное будущее любого знакомого объекта, будь то бутылка, ручка или солнце, исходя из его текущего состояния. Впрочем, превратность судьбы или радикальная смена цели может снять подобные ограничения и проявить его нераскрытый потенциал. В баре, где затевается драка, бутылка может превратиться в смертоносную дубинку или, если разбить ее в гневе, – в копье с лезвиями бритвенной остроты. Ручка, введенная в трахею, когда человек задыхается, может стать животворящим механизмом. Солнце – предсказуемый податель света и тепла, определяющий наши дни и ночи, – может обернуться источником солнечных бурь, губительных для электросетевой инфраструктуры, от которой в высшей степени зависит наше хрупкое существование.

Так выглядит обширный спектр возможностей, в противостояние с которым вступает сознание, когда постигает мир и решает активно в нем проявиться. Поэтому наше движение вперед во времени – это не механическое шествие по миру стабильной действительности. Сознание взаимодействует с тем, что еще не осуществилось, но что может появиться на свет. Именно так дух Божий вступает в соприкосновение с пустотой и бесформенной бездной; так божественное борется с massa confusa – темным хаосом, потенциальной возможностью, матрицей, из которой является все великое множество форм.

Бог – это в равной степени и то, что (или кто) создает не только порядок, но благой порядок, о чем не раз говорится в первой книге Библии. В первый день Он отделяет свет от тьмы (Быт 1:3–4); во второй создает небесный купол, разделяя нижние воды, земные – и верхние, источник дождя (Быт 1:6–8). На третий день terra firma, на которой живем мы, собирается воедино и отделяется от будущих океанов, а на земле начинают произрастать растения (Быт 1:9–13). На четвертый день…

…создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды;

и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю,

и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы. И увидел Бог, что это хорошо.

Быт 1:16–18

На пятый день появляются рыбы и птицы (Быт 1:20–23). Все это творение, уже изначально хорошее, стремится к высшему, развиваясь дальше, как указано в шестой и последний день, когда Бог призывает мир к жизни. Возникают животные (Быт 1:24–25) и, наконец, мужчина и женщина.

И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, [и над зверями,] и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.

И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их.

И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими [и над зверями,] и над птицами небесными, [и над всяким скотом, и над всею землею,] и над всяким животным, пресмыкающимся по земле.

Быт 1:26–28

Создается впечатление, что Бог, завершая Сотворение мира, превзошел сам себя и все свои предыдущие творения. Вердикт Его звучит так: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт 1:31). Какие выводы мы можем из этого сделать? Во-первых, Бог не только противостоит хаосу и возможности и придает им облик – но делает это с благожелательным намерением и стремится к благому исходу. Бог представлен как процесс или дух, желающий процветания всему миру; одним словом, это дух, ведомый любовью. Во-вторых, последовательность сотворения подразумевает не только то, что жизнь должна проявиться и будет проявляться все более изобильно, но и то, что это будет происходить по непрестанно восходящей спирали – от «хорошо» к «хорошо весьма» – что может послужить определением самих небес. Это лестница Иакова, процесс, благодаря которому всему неизменно придается должный образ – и в то же время все постепенно становится лучше, по мере того как обнаруживаются все новые пути, ведущие к высшей истине, красоте и добру.

Кульминация Сотворения мира – создание мужчины и женщины. Именно оно считается «хорошим весьма». Поэтому два первых человеческих существа – а также мужчины и женщины в целом – это воплощения самого Бога; при этом Он выступает как творящий дух, призывающий порядок в бытие из хаоса и обилия возможностей, а мужчина и женщина – как Его микрокосм. Они, в сущности, подобны Ему или даже идентичны, и на них лежит ответственность за вечное повторение творческого процесса. Непросто представить род человеческий в еще более оптимистическом свете, и невозможно переоценить то, насколько важным оказывается настойчивое требование Бога. В описании творчества – в изображении действия Слова, ориентированного на добро, – установлены основные принципы, к соблюдению которых без промедления призываются и мужчина, и женщина. Ценность, приписанная нам библейским повествованием, ставит нас на вершину творения; в хорошем мироздании она еще выше – хороша весьма – и она заменяет собой все земные оценки (если принять как данность, что в нас отражен божественный образ). Необходимо понять: это вопрос определения. Столп, ставший мировой осью, утвержден на божественной ценности человечества, и она должна оставаться непоколебимой, нерушимой, неприкосновенной – иными словами, священной. Это не что иное, как выражение морального порядка, присущего самому мирозданию и отражающего природу Бога, мужчины и женщины, и это основа, на которой покоится идея естественного права и суверенной ответственности.

Верим ли мы этой истории? Верим ли мы в то, что она утверждает и подразумевает? Во-первых, поставим вопрос так: что значит верить? Определенно, мы, и как личности, и в коллективе, ведем себя так, как будто эта история истинна, – по крайней мере, когда соблюдаем правила и совершаем поступки, действительно направленные на наше высшее благо и на благо всех остальных. К любимым людям (и даже к ненавистным) мы относимся как к бесконечно ценным локусам творческого сознания, способным находить свой путь и создавать мир в зависимости от того, что им открылось. Именно факт этой высочайшей идентичности и высшего бытия неизменно препятствует любой организации, любому обществу, любому государству, которые в своем безумном стремлении к власти осмеливаются угрожать суверенности индивида. И мудрым, и невеждам следовало бы благодарить за это Господа.

Мы чувствуем себя глубоко оскорбленными, когда нам не воздают обращения, подобающего детям Божьим, – иными словами, если нам не показывают, что мы по-настоящему ценны. И точно так же, если мы вдруг осознаем, что считаем других ниже нас; если мы мысленно обесцениваем их; если принижаем их и не видим, что они наделены сознанием и высшим, божественным достоинством, а от их опыта и впечатлений неким таинственным образом зависит сама реальность, – то и подобные мысли, и чувства, рожденные ими, нам неприятны. Даже если мы, жители современного мира – все более атеистического, материалистического, признающего лишь факты, – рассказываем себе другую историю, которая противоречит этой вере и пронизана сомнением в ее истинности, мы все-таки по-прежнему верим в нее, в той мере, в какой показываем, что мы оскорблены подобным отношением и что оно нарушает наше сокровенное право, причем вне зависимости от того, наносим ли обиду мы сами или ее наносят нам. Ни один мужчина, открыто заявляющий о неверии в свободную волю или даже в сознание, не осмеливается вести себя с женой так, как будто она не обладает свободной волей или сознанием, поскольку иначе на волю вырвутся все демоны ада. Но почему? Дело в том, что предположение о внутренней ценности отражает очень глубокую реальность – вполне «реальную» – и мы, отрицая его, подвергаем себя опасности. И если оно абсолютно необходимо, разве может оно оказаться неправдой? Если допущение, которое придает любым нашим взаимодействиям упорядоченную структуру – это принятие или драматизация исключительной ценности каждого человека (и в том числе нас самих), тогда можем ли мы не «верить», что эта ценность реальна? Можно спросить и более серьезно: «В какой момент мы должны признать, что “необходимый вымысел” истинен настолько, насколько необходим? Разве то, от чего в высшей степени зависит наше выживание, не составляет саму суть “истины”?» Любая другая форма истины противоречит жизни и не служит ей, а если так, то назвать ее истиной, в конечном счете, можно лишь в силу неэффективных стандартов – и, следовательно, она не «истинна» по существу.

История книги Бытия едва началась, и мы только успели познакомиться с Богом. Тем не менее уже в этих первых строках, неисчерпаемо глубоких, перед нами предстала сущностная природа космического порядка: мы узнали о существовании процесса, преображающего хаос и обилие возможностей в обитаемый упорядоченный мир, благой и устремленный к тому, чтобы стать еще лучше; мы увидели, как роль творца провозглашается фундаментальной и высшей по отношению к самому творению; нам настоятельно повторяют, что от творческого процесса зависит сама реальность; что люди участвуют в нем; что им следует это делать и что право на это участие наделяет каждого человека божественной ценностью и налагает на него великую ответственность. С самого начала творения о мужчине, а также – о чудо! – и о женщине говорится как о образе Божьем. Какая бы суть ни была характерной для каждого из нас, и каким бы ни был сам дух, делающий мужчину и женщину человечными и ценными, он в прямом родстве с силой, преображающей пустоту в Небесный Сад. Все самые целесообразные и желанные места и состояния, от микрокосма счастливого брака до единой нации, и неявно, и открыто утверждаются на предпосылках, очень похожих на только что озвученные. И более того, отсутствие этого убеждения, или, лучше сказать, этой веры, слишком часто – в подтверждение главной идеи – превращает и отношения, в которые вступают люди, и сообщества, созданные ими, в истинный ад на земле.

Верим ли мы? Если мы колеблемся – и если наша вера слаба – то катастрофа не за горами.

Дух человека на вершине

Мужчина и женщина слышат, что в новом творении Бога им предначертано «обладать» землей – что интересно, после того, как они ее «наполнят». Эта идея стала предметом широкой критики, не в последнюю очередь из-за ее развития в следующем стихе, наделившем первых людей правом властвовать над рыбами, птицами и «над всяким животным». Те, кто уверяет, что высшего места достойно нечто иное, возвышают свой голос против духа, запечатленного в этих словах, и склонны считать, что превозносить, прославлять и почитать нужно вовсе не мужчину и не женщину в их отношениях с Богом. Обратим внимание на то, как высказался по этому поводу профессор истории Линн Уайт, и процитируем его знаменитое эссе «Исторические корни нашего экологического кризиса» (1967):

Христианство, особенно в его западной форме, – самая антропоцентрическая религия, которую видел мир. Уже во втором столетии и Тертуллиан, и святой Ириней Лионский настаивали, что, когда Бог создавал Адама, он уже предвосхищал образ воплощенного Христа, Второго Адама. Человек разделяет, в большой мере, превосходство Бога над Природой. Христианство, на абсолютном контрасте древнему язычеству и религиям Азии (кроме, возможно, зороастризма), не только установило двойственность человека и природы, но также и настояло, что это – воля Божия и что природа должна эксплуатироваться человеком до его собственного конца… В старину каждое дерево, каждый поток, каждый холм имели собственного духа места, доброго духа-опекуна. Эти духи были не похожи на Человека – кентавры, фавны, сирены (русалки) демонстрируют их двойственный облик [человек и животное]. Перед тем как срубить дерево, выкопать шахту в горе или поставить запруду на ручье, важно было умиротворить дух, «отвечающий» за данный объект, и поддерживать его в этом умиротворенном состоянии. Разрушая языческий анимизм, христианство позволяло эксплуатировать природу в состоянии безразличия к «чувствам» природных объектов.

В чем нас стремится уверить Уайт? В том, что возвышать «всего лишь» человека аморально; в том, что на первое место нужно поставить не мужчину и женщину, не общество и не благополучие людей, а неопределенный термин природа или, хуже того, окружающая среда. Такие возражения, теоретически сделанные от имени природы, на первый взгляд красивы, и в них слышны даже отзвуки альтруизма и смирения (с чего бы человеку, этой эволюционной случайности, бесцеремонно занимать авансцену?) – но на самом деле они несут в себе совершенно противоположный смысл. Если возвысить природу над человеком настолько, что трансцендентный дух появится у любого ручейка, тогда и мужчина, и женщина, и ребенок в силу необходимости окажутся ниже нее. В идеальном представлении это, видимо, должно вести к тому, что люди по достоинству оценят чудеса природы. Однако на деле исход слишком часто оказывается другим, и уже самим людям уделяется не больше внимания, чем сорнякам или крысам. Эта перестановка ценностей дает возможность не для владычества над землей, а скорее для эксплуатации тех, кого ставят на один уровень с низшими формами жизни, – причем эксплуататорами становятся люди именно такого сорта, которые вечно выходят на первый план, чтобы обратить подобное преимущество во зло.

Подобные моральные отповеди слышны и от тех, кого раздражает указание наполнять землю. («Плодитесь и размножайтесь», Быт 1:28.) Впрочем, оно звучит в очень особенном контексте: эти слова вдохновлены духом, уже призвавшим в бытие упорядоченный мир, который хорош, и хорош весьма, и этот мир становится все лучше, причем не в последнюю очередь при помощи людей. Это означает, что все наши инициативы, направленные на сотворение, и в том числе создание семьи, должны носить восполняющий характер, как ясно говорится в упомянутом стихе и подразумевается в предшествующих, – здесь наиболее правдиво отражен дух Создателя. Владычество людей над землей должно быть неистощительным, пусть даже смысл этого слова слегка «подпорчен» его ассоциацией с идеологическим насилием; хорошее должно стать еще лучше. Нашу планету нельзя эгоистично превращать в бесплодную пустыню, поскольку в свете этой стратегии указание «плодиться и размножаться» покажется бессмысленным практически моментально, если мерить прогресс поколениями. Поэтому Адам, первый человек, и призван «возделывать и хранить» вечный сад (Быт 2:15), названный Эдемом («обильно орошаемое место») и раем, или парадизом («сад, огражденный стеной»). Эта оптимизированная окружающая среда – тонкое равновесие, установленное между материальным миром и общественным устройством, которое лучше всего позволяет каждому человеку – и более того, каждой паре и впоследствии семье – отделить себе часть творения, а затем трудиться и жертвовать, чтобы сделать ее частью упорядоченного мира, который хорош, и хорош весьма.

С этим плодотворным и дальновидным отношением согласуются и последующие библейские предписания оставлять землю в покое (Исх 23:11) и заботиться о рабочем скоте: «Праведный печется и о жизни скота своего, сердце же нечестивых жестоко» (Притч 12:10). «Не заграждай рта волу, когда он молотит» (Втор 25:4). «А день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни [вол твой, ни осел твой, ни всякий] скот твой» (Исх 20:10). Последний фрагмент особенно впечатляет: в нем говорится, что отдых нужно давать даже тем, над кем легко властвовать, превышая свои полномочия. Эти принципы заботы отражают еще более глубокую идею, пронизывающую весь свод библейских текстов, – идею, которая гласит, что именно благодаря наивысшим нравственным усилиям реки живой воды становятся столь полноводными, что могут превратить даже пустыню в цветущий сад.

Кроме того, слово «владычествовать» не означает «всецело поглощать», и анафема всем тем, кто уверяет в ином. Божественное неизменно противится деспоту (Исх 7–14) и – устами пророка – предупреждает о том, что даже правление «благосклонных» царей таит в себе угрозу (1 Цар 8:10–18). Более того, Бог представлен (определен) как дух, карающий великих людей и даже архетипических предводителей народа, если те поддаются искушениям и прибегают к принуждению и насилию (Чис 20:12). Завершающий штрих, конечно же, добавляют примеры сперва Иова, а затем Христа, о которых мы подробно поговорим в предстоящей книге; и тот и другой отказываются от «силовых решений» даже в самых провокационных и отчаянных ситуациях. «Владычество» – это не «повелевающий контроль», а придание всему должной ценности, распределение всего по правильным местам, в иерархическом порядке, призванное установить приоритеты внимания и действия и сделать так, чтобы мир перестал пребывать в состоянии хаоса или простого обилия потенциальных возможностей. Факт этой ответственности особо подчеркивается во второй главе книги Бытия, в рассказе о второй части творения, где Бог сперва «образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел [их] к человеку, чтобы видеть, как он назовет их» (Быт 2:19). Этот стих явно подразумевает, что сотворение, предпринятое Логосом, или Словом Божьим, каким-то образом оставалось незавершенным до тех пор, пока дальнейшее различие не провел человек, чье решение в таких вопросах, как ни странно, представляется окончательным: «…и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым» (Быт 2:19–20).

Адам властвует и нарекает имена. Это действия человеческого сознания – и, может быть, даже его суть. Причем если учесть зависимость бытия от этого сознания (поскольку без него бытие непредставимо и даже невозможно), тогда сознание – это суть того, что лежит в основе бытия. Это божественный Создатель, сотворивший все; это невыразимая действительность, от которой зависит вся проявленная реальность. Вероятно, это Слово, о котором книга Бытия – и намного позже апостол Иоанн – говорят как о бывшем «в начале» (Ин 1:1). Герой – дух Адама, созданный по образу духа, сотворившего мир, – это активный процесс властвования и наречения имен, это присвоение ценности, благодаря которому становятся возможными восприятие, смысл и даже само существование. Он извечно противостоит первозданному хаосу – водам и пустоте, над которыми движется дух Божий. Это обилие возможностей, пока еще бесформенное – Великая Мать, матрица, из которой является действительность; это первоматерия, из которой изначально «создано» все осязаемое и реальное. И все это создается героем – поэтому крайне важно то, что у людей, сотворенных Богом, есть одновременно несомненное и жизненно необходимое занятие, поистине важное даже в космической схеме.

Реальное и его репрезентация

Что может быть реальнее, чем факты? Но вот какие именно? Этот вопрос и становится камнем преткновения, из-за чего в основе любой цельной души и любого объединенного сообщества лежат архетипические истории. Благодаря им создается структура, посредством которой мы постигаем факты и сообщаем другим об иерархии ценностей, придающей какому-либо из них дополнительную важность. В великих историях отражены стремления, которые побуждают нас к действиям и обеспечивают каждому из нас безопасность, а в дальнейшем, когда их разделяют многие, составляют фундамент, на котором строится общество. Без этих стремлений невозможен даже акт восприятия, позволяющий нам хотя бы соприкоснуться с тем, что существует в действительности, – в полном смысле этого слова. У историй, в которых отображены наши цели и наш характер, есть главная, исходная реальность, в немалой степени потому, что наше осмысление реального – и даже «непосредственное» восприятие фактов – априори зависит от наличия этих отображений. Реальны ли факты в большей мере, чем инструмент, благодаря которому мы можем их установить? Мы видим мир сквозь призму истории, и никак иначе. Можно лишь уточнить эту формулировку: мы видим мир через структуру, которая, если изобразить ее в драме или выразить словами, представляет собой историю.

Наши научные достижения столь велики, что мы сумели понять – так ясно, как никогда прежде, – как устроен язык, положенный в основу истории, и почему это имеет значение для любого, кого влекут истории, особенно в их величайшей форме. В корпусе любого языка присутствует эмпирически выводимая смысловая кодировка, которую возможно отобразить как статистическую зависимость между буквами, словами, фразами, предложениями, абзацами и так далее, – и это позволяет восходить все выше по живому древу Логоса. Слово можно опознать, поскольку оно вписывается в математическую модель взаимоотношений между буквами, описывающую все постижимые слова. Именно благодаря ей становятся правдоподобными различные «псевдослова», скажем, калуша, хливкий и дудониться, и она же позволяет с первого взгляда отличить их от неправдоподобных «псевдослов», таких как кйлк, зкснг и квлелрлтл, или даже более радикального м4а3с2т1р. Правдоподобные «псевдослова» строятся в соответствии со звуковыми моделями языка, в котором создаются. Для них характерны сочетания согласных и гласных звуков, которые можно произнести на том или ином языке и которые известны говорящим, – в то время как в неправдоподобных «псевдословах», напротив, встречаются сочетания букв, незнакомые тем, кто говорит на этом языке, или непроизносимые на нем.

То же самое происходит на «высших» или «более фундаментальных» уровнях смысла. Точно так же, как есть исчислимая вероятность того, что определенная буква будет следовать за какой-либо другой (на самом деле есть даже иерархия такой вероятности; например, в английском языке она выражается в том, что буква e следует за любой согласной с большей вероятностью, чем буква a, но появление a после согласной более вероятно, чем появление q), существует высокая и измеримая вероятность того, что любая определенная фраза и, следовательно, идея встретятся или будут существовать в тесном соседстве с сетью других идей, близких по значению – так называемых символических ассоциаций, призванных не обозначить смысл рассматриваемой фразы, а придать ему дополнительные оттенки – коннотации. В хорошо сочиненной истории любая сеть таких ассоциаций окружена другими сетями, сравнительно похожими, и противопоставлена несходным.

Эта сеть, со временем все более широкая, составляет ландшафт смысла. На лингвистическом уровне он содержит идеи со сходным и эквивалентным значением – или же такие, вероятность появления которых в непосредственной близости друг от друга довольно высока. Например, слово дракон, скорее всего, встретится рядом с такими словами, как «огнедышащий», «мифический», «легендарный», «существо», «змея», «зверь», «фэнтези», «фольклор», «мифология», «хранитель сокровищ»; слово ведьма – рядом со словами «магия», «заклинание», «метла», «котел», «фамильяр», «черные одежды», «шляпа», «колдовство», «зелье» и «шабаш»; слово отец – со словами «любовь», «семья», «поддержка», «руководство», «пример для подражания», «наставник», «кормилец», «защитник», «наследие», «мудрость» и «волшебство»; слово злодей – со словами «зло», «антагонист», «нечестивый», «гнусный», «злобный», «презренный», «порочный», «злонамеренный», «беспринципный» и «дьявольский». За пределами лингвистического уровня этот ландшафт существует в мире образов и поступков. Легко вспомнить уместные примеры из популярной культуры: во второй книге о Гарри Поттере это василиск – дракон, чей взгляд убивает или по крайней мере превращает в камень (вспомним кролика, цепенеющего под волчьим взглядом), и от яда которого исцеляют – таинственно – слезы феникса; это Джеппетто в «Пиноккио» – отец, всем сердцем желающий, чтобы его сын, деревянная марионетка, мог освободиться от предначертанной судьбы и оборвать нити, определяющие его участь (влечение к обману; искушение невротической жертвенностью; недостойный бунт из преступной жажды наслаждений); это Джокер в «Темном рыцаре» – злодей столь вероломный, что даже этос подлецов и негодяев не в силах передать всю глубину его падения.

Кстати, у образов подобная связь сильнее и глубже, чем у слов, поскольку образ способен одновременно выразить огромное множество идей, а язык в этом плане более ограничен; наверное, особенно это заметно в кино. Возможность для ассоциаций возникает благодаря тому, что в мире нашего внимания и действия существуют образцы характера, проявление которых по отношению друг к другу мы можем распознавать на регулярной основе. Будь это не так, мы бы просто не смогли ни поддерживать тесное общение, ни даже сохранять собственную цельность, поскольку воцарившаяся непредсказуемость оказалась бы эмоционально нестерпимой, и, несомненно, мы никогда бы не смогли объединиться в стремлении к совместной цели.

Именно эта модель ассоциаций лучше всего позволяет понять идею символа. Символизация – это не просто замена, сокрытие или ложное замещение, близкие к «вытеснению», о котором говорил Зигмунд Фрейд. Это процесс, благодаря которому в сознании при виде слова или картины одновременно возникает множество идей и образов – и четко представляются уместность, значимость, последствия или смысл того, с чем ассоциируется символ. Тот же эффект способна оказать модель внимания и действия в реальном мире: незнакомец может напомнить нам старого друга или врага, сестру или брата – или даже нечто более фундаментальное и архетипическое, вызвав в памяти образ героя или злодея. Так на нас действуют, скажем, изумление и восторг, охватывающие душу в присутствии харизматичного человека, – или же, напротив, чувство неловкости, внутренний дискомфорт, смятение и отвращение. Фактически, те, кто оказывает на нас подобное влияние, своими действиями претворяют в жизнь духовный образец, отчего мы невольно замечаем больше, чем нужно для простого и непосредственного восприятия, – и вовлекаемся, поскольку чувствуем, что перед нами, возможно, происходит нечто серьезное и что нам необходимо в этом разобраться.

И хотя символическое значение, как правило, считалось в большей или меньшей степени, или даже неограниченно и неизменно открытым для интерпретаций – эту идею довели до крайности корифеи постмодернизма, – однако представление о том, что в совместной встречаемости слов, образов и поступков можно выявить определенную статистическую закономерность, вряд ли можно считать радикальным. Отражение этой закономерности в культуре кажется совершенно очевидным. Если бы у нас появился шанс собрать все тексты, созданные тем или иным обществом, и отобразить взаимосвязь выраженных в них слов и концепций, тогда создание математической модели смысла – по крайней мере на лингвистическом уровне – по всей вероятности, оказалось бы возможным, хотя бы в той мере, в какой эта модель стала бы одновременно логически связной и постижимой. Более того, сейчас у нас есть неоспоримые доказательства существования именно для такой репрезентации – «Большие языковые модели». Эти платформы искусственного интеллекта оперируют колоссальным множеством параметров (некоторые наблюдатели оценили это число в 1,76 трлн для GPT-4), при помощи которых точно определяют взаимосвязь слов и идей во множестве текстов, ставших «учебным материалом». Впрочем, в силу самых разнообразных причин никто до сих пор не может с уверенностью сказать, позволит ли даже столь обширная текстовая библиотека обучить статистическую модель с неискаженной репрезентацией лингвистической карты смысла – и это большая проблема как в практическом, так и в теоретическом плане. Одни искажения возникают из-за манипуляций разработчиков; другие – оттого, что при отборе материалов предпочтение отдается современным произведениям, поскольку электронный текст доступнее всего. Впрочем, никакие подобные возражения не могут подорвать главную идею: смысл можно отобразить, и карты не обязательно будут воображаемыми, субъективными или произвольными.

Повторим: этот ландшафт лингвистического значения, выявляемый математически, составлен не только из взаимосвязи слов и в дальнейшем словосочетаний и предложений, но также из отношений абзацев и глав, в которых они запечатлены, – и так до самого конца восходящей иерархии концептуальных представлений. Это, в частности, позволяет предположить, – а может быть, даже неминуемо и неизбежно означает, – что у любой сети постижимых смыслов есть свой имплицитный центр. Например, у слов «живая природа», «домашний питомец», «рыба», «млекопитающее», «позвоночное», «птица», «рептилия», «насекомое» и «амфибия» таким центром станет слово животное. В каком-то смысле этот центр, объединивший множество идей, связанных на основе ассоциации, сродни душе этого множества (или даже его богу?). Это не мертвая статистическая зависимость между буквами и словами в корпусе печатного текста. Это взаимосвязь в умах – в коллективном метапространстве человеческого воображения, где эти родственные идеи представляют собой живую силу или даже сущность. Оживотворяющие, организующие, побуждающие к действию, они похожи не на простые математические зависимости, а на героев, стремящихся к цели и наделенных характером. Модель таких идей можно репрезентировать как животворящий дух – не статичный и не мертвый, а действующий и подвижный; такая оценка будет уместной и эффективной.

Вспомним, как настоятельно Христос повторяет, что Слово Божие можно уподобить зерну. В притче о горчичном зерне (Мф 13:31–32; Мк 4:30–32; Лк 13:18–19) говорится, что Царствие Небесное содержится внутри и появляется из чего-то малого, но исполненного жизни. В притче о сеятеле (Лк 8:5–15; Мф 13:3–23; Мк 4:3–20) те, кто слушает, и те, у кого это не получается, сравниваются с землей. Одни семена падают при дороге (те, кто слушает, но не понимает); другие – на каменистую землю (те, кто принимает слово с радостью, но отпадают); иные – в терние (те, кто пребывает под гнетом забот, богатств и житейских удовольствий); а некоторые – на добрую землю (те, кто слышит, хранит и приносит плод). Этот мотив развит в притче о пшенице и плевелах (Мф 13:24–30; Мф 13:36–43), где говорится о том, что в душе человеческой могут прорастать разные семена, поэтому многие («плевелы») поддаются искушению и вступают на путь вечного врага, в то время как другие («сыны Царствия» [Мф 13:38]) отдают себя во власть духа, зовущего принести жертву высшему, – того самого духа, которым отличается искупительный завет с Богом.

Именно поэтому Христос так упорно призывает беречься лживой, заразной, даже смертельной «закваски фарисейской» (Лк 12:1; Мф 16:6). В повествовании о Страстях Христовых фарисеям отводится роль религиозных лицемеров, ловко манипулирующих традицией и заботящихся лишь о собственном благе (Мк 7:6–9), – а также притязающих на то, что они, подобно Адаму и Еве, наделены правом устанавливать нравственный порядок, нужный им лишь для того, чтобы вероломно возвыситься в обществе (о чем Христос отзывается крайне неодобрительно в Мф 23). Этот грех сродни нарушению третьей заповеди: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно» (Исх 20:7). Вопреки распространенному мнению, она направлена не на борьбу с беспечным грехом нечестивой брани или богохульства, а против гораздо более серьезной ошибки – притязания на верность божественному порядку и на его понимание лишь ради ублажения собственной корысти. Трудно представить более вопиющее и пагубное стремление, которое не приносит религии ничего, кроме дурной славы и обвинений в лицемерии. Поистине, из злого семени произрастают горькие плоды.

Немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель выдвинул идею, тоже основанную на ассоциативном значении, в рассуждении о Zeitgeist – этим словом и сейчас обозначают «дух времени». Именно Zeitgeist придает старым фотографиям облик эпохи, в которой они созданы, – стиль или характерные черты, свойственные каждому в то время и в том месте, когда люди восхищаются друг другом и подражают друг другу. Та же идея животворящего духа (пусть даже в патологической или «фарисейской» форме) присутствует в произведениях Александра Солженицына, величайшего интерпретатора трагедий советской эпохи. Он ясно показал, что злодейства, совершенные коммунистической властью, возникли не из-за отклонения от духа марксизма – гипотетически чистого и нравственного, – но были прямым следствием яда, присущего жуткой доктрине, пронизанной обвинениями и каиновой завистью. Воистину: «Каждый по способностям каждому по потребностям!» Вокруг этой центральной идеи – точки опоры, штандарта, столпа – развертывается сеть идей, образов и поступков. Сеть, состоящая из живых разумов, выходит за пределы простой «системы идей» – она становится характером, который охватывает всю культуру в целом, принимая форму Zeitgeist, и слишком часто проявляется в железной хватке идеологии, низводящей любого отдельного человека до безвольной марионетки или рупора. Лучше всего считать такие сети живыми – одновременно сверхличностными и личностными; абстрактными, ибо отчасти они представляют собой взаимосвязь идей, однако в то же время и конкретными, поскольку они влекут легкомысленных и злобных гордецов, с радостью готовых откликнуться на приглашение, – а в дальнейшем распространяют свою власть на все аспекты их бытия.

Именно на эту одержимость живой идеей пытался указать в своих работах швейцарский психолог Карл Густав Юнг. Он связывал ее с идеей Бога, которую – гипотетически – подвергли жесточайшей критике мыслители эпохи Просвещения. Именно такую связь он имел в виду, говоря о «комплексе» – представлении, истоки которого восходили к методу свободных ассоциаций, открытому и популяризованному Зигмундом Фрейдом. Именно поэтому на арке над входом в свой каменный дом-замок, возведенный в швейцарском Кюснахте и ставший ему убежищем в последние годы, Юнг вырезал слова: Vocatus atqua non vocatus deus aderit («Зовешь ты или не зовешь Бога, он все равно придет»). Если центр сети идей, которым иногда становится символ, репрезентирован, а в особенности – обозначен определенным словом или понятием («назван»), тогда это значит, что он осознан или осмыслен – или даже сделан реальным (?). Если же это не так, или если этого еще не произошло, то он по-прежнему может оставаться имплицитным – зашифрованным в отношениях идей, или образов, или поступков, – но ему еще не дано имени, и еще никто не утвердил над ним власть. Это, за неимением лучшего слова, бессознательное.

Равно так же, если подобный центр некогда существовал и был распознан, но в дальнейшем его игнорировали, легкомысленно забыли или откровенно отвергли, тогда он оставлен – или мертв. Это состояние покинутости, или пребывания в бессознательном, отражено, умозрительно постигнуто, охарактеризовано или описано в архетипическом повествовательном тропе: героя проглатывает чудовище, и он, «ни жив ни мертв», сидит в его брюхе, как пророк Иона, как Джеппетто из «Пиноккио», как умерший бог Осирис в подземном царстве или как Бог иудеохристианского мира, провозглашением смерти которого прославился Ницше: «Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили!». Кстати, то, что истинно для слов, истинно и для образов, порожденных фантазией, и для драм, руководящих нами и содержащих дальнейшую «карту смыслов», в которой представлены поведенческие модели, ритуалы и обычаи наших культур. Независимо от того, признаем ли мы существование их животворящего центра, он есть, и он играет каузальную роль в определении моделей внимания и действия как отдельно взятой личности, так и коллектива. Бесспорно, это уже немало – но, тем не менее, это еще не все. Эта поведенческая и культурная основа, по-прежнему по большей части имплицитная (поскольку речь идет о действии, а не о его репрезентации в слове или образе), отражает устройство упорядоченного и умопостигаемого мира, зашифрованного на нашей карте: так смерть, вызванная падением с моста в бурную реку, отражает взаимосвязь знания и реальности; так в человеческой душе отражается космическая бездна. И даже когда Бог умер, Он поддерживает свое существование не только в глубинах, но и в структурированном порядке самого бытия и становления.

Таким образом, обоснованность того или иного мировоззрения может быть любой, но только не произвольной. Напротив, она в силу необходимости зависит от того, насколько точно в ней отражается естественный, социальный и психологический мир. Кодирование смысла, репрезентация ценности, имплицитная иерархия в назначении приоритетов для внимания и действия – все это, если повториться, очень похоже на весовую обработку входных данных, характерную для наших Больших языковых моделей. Создав этих искусственно разумных духов, мы облекли во внешнюю форму и упорядочили наше бессознательное – даже наше коллективное бессознательное – и теперь нам предстоит столкнуться с обилием возможностей и опасностей, к которому привело это достижение, и извлечь свою выгоду. Также это наводит на другую мысль, способную совершить переворот в сознании, и мы о ней уже упоминали: коллективное бессознательное — это взаимосвязь идей, взаимосвязь образов, взаимосвязь поступков (рассматриваемая статистически) во всей культуре в целом, и в этом случае личное бессознательное становится реализацией – «в низком разрешении» – таких идей, образов и поступков в каждом отдельном человеке. Эта связь между личным и коллективным бессознательным помогает объяснить, почему мы испытываем откровение, когда, например, читаем особенно проникновенную книгу: оно приходит, поскольку наша неосознанная, имплицитная модель смысла становится все шире – как следствие того, что мы перенимаем принцип, или дух, свойственный глубочайшим уровням культуры. В своем крайнем проявлении он становится отражением образа Бога, которое не только считается характерным свойством мужской и женской души во всех книгах библейского свода, но и составляет суть завета, заключенного между избранным народом и божественным.

Именно эта встреча с глубиной – с нашим сокровенным культурным кодом – рождает в читателе чувство «я уже это знал, но не мог выразить словами». Тождественность личного и культурного – вот что наиболее точно определяет человека, приобщенного к социуму или культуре, и в то же время дает возможность для взаимного понимания и построения гармоничного, плодотворного, богатого и щедрого общества. Это микрокосм, издавна считавшийся главной характеристикой человеческой души и отражением более обширного космического порядка на его глубочайших уровнях, а также согласованности между реальностью и душой, постижение которых вдохновляло на проведение научных изысканий и делало их возможными. Это совместное обращение к модели понимания и действия; это одновременная одержимость духом коллектива. Не подражая друг другу, мы не смогли бы жить вместе. Но в подражании «друг другу» мы подражаем как нашему прошлому, так и нашей традиции – или, если выразиться точнее, духу этой традиции и, с Божьей помощью, ее живому духу, а не мертвой окаменелой схеме.

Это бессознательное подражание, личное и коллективное, представляет собой модель поведения, основу которой Фрейд видел только в сфере сексуальных проявлений (этого взгляда стойко придерживались ограниченные эволюционные биологи и психологи), а Ницше – в воле к власти (модель, которую вывели за пределы его самых безумных мечтаний мыслители постмодерна – неомарксисты или метамарксисты, непрестанно твердившие, что люди общаются только затем, чтобы взаимно эксплуатировать друг друга). Два этих низших божества – наслаждение и власть – вполне могли бы восприниматься как духи, неминуемо овладевающие культурой, когда возникают сомнения в высшем монотеистическом единстве. И удовольствие, и власть – это своего рода центры, причем необходимые, но они становятся патологическими, когда возведены на вершину вместо того, чтобы служить вышестоящему господину как верные подданные, – смиренно, кротко, преклонив колени. Большая часть образов в Откровении Иоанна Богослова – это исследование неизменного символа конца времен: падения в гедонизм и насилие. Мир не выживет под властью секса или денег. Если возвести их на высший пьедестал, они опутывают мир липкой паутиной, и он вырождается, превращаясь в сплетение, в смешение, в слияние тирании и хаоса. Миром, в котором порядок власти выстроен верно, правит иная модель: противостояние с хаосом, стремление вверх, истинная и добровольная жертва – именно в той форме, которая наиболее подробно и в полном объеме зашифрована в своде библейских книг. Мы взываем к этому сокровенному духу в надежде на то, что он охватит нас, когда мы будем добровольно и неустанно стремиться прочь от тоталитарного ада, от мучительной бессмысленности нигилизма, от самопожирающего возвышения прихотей нашего ограниченного «я» – к порядку, который хорош, и хорош весьма.

Если мы увидим, как этот дух отражен в глубочайших культурных традициях, то сумеем яснее воспринять вечную ценность архетипических персонажей нарративного мира: Дракона Хаоса, Великой Матери, Великого Отца и Божественного Сына. Умение понимать и узнавать их, где бы они ни проявились, позволит нам понять и то, что даже в случае, если их постигнет забвение, они неизбежно привлекут нас и возродятся снова. Дракон Хаоса – это обилие возможностей, не распределенных по категориям или даже таких, с которыми мы еще не столкнулись; это нечто, всегда существующее за гранью опыта; это величайшая из возможных угроз и безграничная область того, что еще может осуществиться. Этот дракон – tohu wa-bohu, над которым вечно и творчески парит дух Божий; это водный хаос, неведомым образом возникший еще до появления творческого порядка. Великая Мать, напротив – это изначальное проявление хаотического мира возможностей, ограниченное пределами того, что можно пережить в непосредственном опыте. Это сама природа – первейший, самый базовый способ, позволяющий потенциалу раскрыться. И в то же время Великая Мать – это опыт, обретаемый каждым из нас в отношениях с собственной матерью; опыт всеобъемлющей заботы и любви, которые – в самом прямом смысле слова – необходимы нам как воздух, поскольку без них мы просто не можем жить, а их отсутствие становится самой большой преградой для независимой жизни. Великий Отец, в свою очередь – это априорная ценностная структура, выводимая из действий духа, порождающих ее, и состоящая из последствий его творческой деятельности, направленной на возрождение. Кроме того, он – вечный тиран, который появляется, когда эта структура устаревает, коснеет или поражается умышленной слепотой. Наконец, архетипический индивид – это Герой: активный процесс властвования и нарекания имен, обновляющий, дающий миру жизнь и определенный Богом как главный атрибут Адама. Это присвоение ценности, благодаря которому становится возможным само восприятие. Оно придает миру смысл, делается частью всего, что хорошо, и составляет образ духа, рождающего реальность. Против Героя извечно выступает Враг, узурпатор, дух Каина и Люцифера, горделиво и самонадеянно противостоящий имплицитному космическому порядку и его создателю.

В силу всего, что сказано выше, мы приходим к выводу, что вечный Герой (суть или дух Адама) представляет собой активный процесс столкновения, властвования, наречения имен и выстраивания отношений, описанный в великой книге Бытия во вступлении к драме человечества. Впрочем, личных усилий мужчины-Адама, несмотря на их центральное место и божественную природу, недостаточно, как подразумевает уже следующая фраза после его действий по наречению имен: «…но для человека не нашлось помощника, подобного ему» (Быт 2:20). Природу этого отсутствия помощника особенно хорошо выразил англичанин Даниэль Дефо, прежде всего известный как автор «Робинзона Крузо», хотя из-под его пера вышло множество философских произведений. Дефо считал, что Адаму (как, очевидно, полагал и сам Бог) был необходим:

…равный, спутник, единомышленник, с которым можно было бы делиться наблюдениями и радостями, иметь общие цели, предпринимать смелые инициативы. Теперь уже реальный опыт ясно показал, что ни одно животное, даже змей, не обладало ни разумом, ни умением воспринимать нравственные и интеллектуальные идеи, ни даром к отвлеченному мышлению и наречению имен, ни способностями к разумному содружеству или поклонению. Они могли служить человеку в исполнении его замыслов, но не были помощниками, подобными ему. С другой стороны, Бог стал началом его бытия и предметом его благоговения, но во всем, что касалось потребностей и средств, их невозможно было сравнивать. Тем самым становилось несомненным, что равного ему не находилось – и первый человек был одинок и все же нуждался в спутнике и друге.

Ева от Адама

Ева, как ни странно, берется от Адама. В каком-то смысле можно было ожидать обратного, если учесть неоспоримый факт того, что именно женщина рождает мужчину. Впрочем, эта инверсия позволяет в полной мере осознать идею творческого первенства Логоса, который действует через Отца, или структуру, верша в гармонии их общий труд. Также она указывает на то, что этот процесс находится в странной зависимости от сил, оказывающих свое воздействие вне Логоса и за пределами его познаний (по крайней мере в его человеческой форме). Итак, вполне уместно, что Ева произведена из Адама, когда он этого не осознает: «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку» (Быт 2:21–22).

Адам только что получил подтверждение своей роли: ему предначертано описывать и устанавливать границы мира; он – локус различающего сознания, от которого неким таинственным образом зависят бытие и становление. На связь с Логосом и указывает происхождение Евы от Адама. Даже ее изначальная женственность – это еще одно проявление Слова Божьего: она сотворена Им в женском образе, о чем не раз говорится в первой главе книги Бытия. Несомненно, справедливо заметить, что женщина зависит от общественного порядка, представленного в разных культурах как мужской, и даже, в определенном смысле, становится творением такого порядка. В том же, что она наделена сознанием, усматривается проявление Слова, создающего действительность и миропорядок. Именно на этом настаивают гендерные релятивисты эпохи постмодерна, говоря о «социальном конструировании» женственности и мужественности, – хотя, конечно, так они выплескивают с водой и ребенка, поскольку принимают факт частичного происхождения «женственного» от культурных явлений за полную независимость пола и гендерных ролей от их биологической и физической основы.

Это не значит, что роль Евы идентична роли Адама – наречению имен – или просто возводится к ней как вторичное явление. Ева, повторим еще раз, происходит от бессознательного Адама. Это ключ к пониманию ее роли. Она олицетворяет и выражает то, что еще неизвестно Адаму – и, если учесть его неведение, как намеренное, так и нет, у нее много дел. Ева, вечная женственность, привлекает внимание к тому, что еще не поставлено перед светом сознания – иными словами, не получило имя или не было подчинено общественному порядку. Это ее роль как «помощника» – на иврите это слово выглядит как, или ezer kenegdo.

Термин ezer не раз появляется в библейских книгах. Иногда он применяется по отношению к Богу и в таком случае призван указать на мощную поддержку, которую оказывает Создатель, причем, конечно же, не по приказу, а по собственной воле: «Душа наша уповает на Господа: Он – помощь [ezer] наша и защита наша» (Пс 32:20). Этот образ дополняют псалмы 113:17–19, 120:1–2 и 123:8 – в них на роль Бога, о котором говорится как об источнике силы и помощи, тоже указывает слово ezer. Кроме того, оно используется при описании военного союзника (Иез 12:14). Итак, ezer предполагает избавление, силу и стратегическое превосходство. Слово kenegdo, с его второстепенным значением «бороться с чем-то» или «помогать в борьбе против чего-то», уточняет словесный портрет, облекает его в более конкретную форму, – причем рядом со словом ezer оно появляется только в одном случае, когда речь заходит о Еве. Возможно, правильнее всего представить ее как благожелательного противника – партнера в игре – ведь в психологическом плане оптимальное развитие в отношениях дают не застой и не победа, а вызов. Соединение противоположностей, присущее динамике между мужским и женским, представляет собой взаимные испытания и проверки – соревнование в танцах или игру. Оптимальным для игрока в этом случае становится партнер с такими же или, возможно, даже слегка превосходящими навыками. Именно здесь и начинается настоящее приключение. Игра в зоне ближайшего развития – на границе между хаосом и порядком – приносит радость, свидетельствующую о непрестанном развитии при движении вверх.

Именно ради этого взаимного развития сотворена Ева – полноправный партнер. Стоит заметить, что она создана из ребра Адама, из его бока, а не из головы (в отличие, скажем, от Афины, рожденной из головы Зевса, – видимо, в знак потенциального превосходства), а также не из ноги, ступни или иной нижней части тела (в знак подчинения или более низкого положения). Ева соотносится с Адамом, как инь и ян в даосизме. Ее задача – обращать внимание партнера на все проблемы, которые могли укрыться от его зоркого ответственного ока. Сам же он призван властвовать и нарекать – развивать, расширять, вносить перемены сообразно истинным и даже новым нуждам времени, не перестраивая всю традицию слишком радикально, горделиво или самонадеянно. Роль Евы – соответствовать известным личностным различиям мужчин и женщин, очевидным в разных культурах и яснее выраженным в более эгалитарных обществах. Женщины более покладисты; их сильнее волнуют чужие проблемы; люди им интереснее, чем вещи, – и в то же время для них более опасны негативные эмоции, угрозы и боль; они более чувствительны ко всему, что может таить опасность, причинять вред и приводить к страданиям. К несчастью, именно из-за этой роли, неотделимой от заботы о младенцах и детях и от необходимости откликаться на самые ранние, едва заметные проявления их тревог, у женщин выше риск уступить соблазнам змея (или по крайней мере поддаться на них первыми).

Итак, история праотца и праматери человечества намечает главные роли мужчины и женщины в пределах миропорядка. Они призваны исполнять свои обязательства и как зависимые, сотворенные обитатели рая, и как независимые творцы. Однако это еще не конец: великая драма Адама и Евы в Эдемском саду раскрывает перед нами сущность фундаментальной ошибки, допустить которую могут и мужчины, и женщины. У всех импульсивных влечений есть свои преимущества – но все они сопровождаются искушениями. История, в полной мере отражающая характер мужчины и женщины в их отношении к природе и Богу, в силу необходимости должна повествовать как о правильной цели, так и о грехе. Адам повелевает, нарекает и правит. Ева по природе своей – и по замыслу Бога – склонна высказываться в защиту угнетенных, отверженных и бесправных, обращая внимание Адама на их проблемы. Она хорошо подходит на эту ключевую роль, поскольку более восприимчива и распознает проблемы слабых, еще не выраженные словами и не ставшие всеобщим достоянием. Благодаря этому ее роль одновременно обеспечивает устойчивость и позволяет исследовать мир. В чем-то Ева становится подобной самому Логосу. Она вносит стабильность там, где отдельный человек гармонично вписывается в общественный порядок и где, насколько это возможно, заботятся обо всем, что признается ценным, несмотря на свою хрупкость и уязвимость. Она выясняет, в какой мере упорядоченный мир нуждается в расширении во время перемен, – когда, например, рождается дитя; когда возникает проблема в отношениях или в семье; или когда кто-то, некогда сильный и способный, заболевает и нуждается в заботе, временной или постоянной.

Знание о неотъемлемой восприимчивости Евы – иными словами, о ее таланте «бить тревогу», – это, помимо прочего, ключ к пониманию ее главного греховного соблазна, который принимает облик горделивой мысли: «Я могу заключить даже змея – неизменно ядовитую фальшь – в свои распростертые объятия; я могу принять в себя плод, предложенный змеем, власть над добром и злом, и, сделав так, стать самим Богом. Так я прославлю себя, так эта высшая добродетель окажется в центре мира». Это равноценно настойчивым требованиям признать способность к эмпатии, толерантности и инклюзивности, столь свойственную женщинам, основой морального порядка как такового (иными словами, отождествить добро и благо лишь с тем, чем является мать для младенца) и одновременно провозгласить, что такое сострадание, и исключительно оно, может стать настоящим критерием нравственного превосходства женщин. Это выход за допустимые пределы, это неверная оценка своих сил, это форма обманчивой и дерзкой надменности, и это проявление духа, который вечно стремится узурпировать власть и для которого как нельзя кстати подходит образ змея-искусителя.

Адам не лучше. Он способен упорядочивать мир, но при этом есть риск, что он, не имея на то оснований, начнет притязать на опыт и таланты, которыми на самом деле не обладает, и, скорее всего, сделает это с целью впечатлить вечную женственность. Это хвастливый нарциссизм, знак ложной мужественности, нашедший выражение, скажем, в образе Гастона в диснеевской «Красавице и чудовище» или, что намного серьезнее, в «темной триаде» – вернее, даже «темной тетраде» – патологических черт личности. Точно так же, высокомерно, самодовольно, возвеличивает себя и Адам – в сущности, узурпатор, уверяющий в том, что он, независимо от непомерности запросов, может перестроить мир, вобрав в себя и змея, и его плод с такой же легкостью, как Ева. Его этос можно было бы выразить так: «Я предложу все, что впечатлит женщину, – даже если мне это не по силам, даже если это потребует узурпации, даже если это нарушит имплицитный моральный порядок, установленный Богом». Ева, в эгоистичной демонстрации сострадания и заботы, горделиво пытается объять необъятное и принять в себя слишком много, а Адам терпит фиаско в попытке впечатлить спутницу, настаивая на том, что может исполнить любую ее просьбу, желание или требование. Таким двойственным образом вечный отец и вечная мать человечества становятся жертвой смертного греха гордыни и ускоряют грехопадение.

И мужчина, и женщина воплощают в себе Логос, по крайней мере в потенциале. Модель бытия, которой следовало бы стать характерной для каждого индивида – это отражение и подражание (и ни в коем случае не жалкое подобие) действительности, в высшей степени священной. Именно на этом предположении, или, вернее сказать, на этом убеждении, истинность которого очевидна (как и его огромная, но до сих пор не осознанная важность), – покоится, как на фундаменте, достоинство мужчины и женщины, которым они наделены по сути своей и которое находится вне сферы действия всех правил и законов, предписанных со стороны «я», власти, государства и природы. Эта предпосылка лежит в основе представления о трансцендентной ценности индивида; а кроме того, на ней построено все здание прав и обязанностей, характерное для высокоразвитых и свободных обществ Запада, в той мере, в какой каждое из них по-настоящему функционально и свободно. Именно вокруг этого вонзенного в землю флагштока – столпа традиции – собираются, чувствуя безопасность и надежду, все свободные люди, каждая семья, каждый город и государство, объединившись в намерениях, цели и действии. Возможно, правда в том, что в основании или в центре как самого мира, так и всего, что мы воспринимаем, должна находиться одна главная аксиома, одно несомненное и главное утверждение веры, одно притязание, неподвластное влиянию неотложных проблем, – и даже одно свершившееся чудо, – поскольку между нашим знанием, неизменно искаженным и неполным, и миром бесконечной тайны должно присутствовать хотя бы одно промежуточное звено. А может быть, это верно, поскольку нам необходимо скрыть от себя самих мысль о нашем громадном неведении, укрыть ее пеленой молчания, чтобы нескончаемые сомнения не превратили наш путь в регресс. Возможно, нам требуется некий ящик, который мы неизменно несем с собою и который никогда нельзя открывать, чтобы Пандора – олицетворение нашего любопытства – не подорвала наши опоры и не отправила нас в вечное падение.

Линн Уайт, историк и критик Запада, на труды которого мы уже ссылались, одобрительно отзывался об анимизме, в котором природа предстает непостижимой, неприкосновенной, священной, запретной, не допускающей вмешательства: «Перед тем как срубить дерево, выкопать шахту в горе или поставить запруду на ручье, важно было умиротворить дух, “отвечающий” за данный объект». Так же мыслят и его духовные наследники – защитники окружающей среды или современные поклонники природы. Наверное, при виде этих строк те, кто мнит себя поборником морали и не желает приносить никаких жертв, некритично допустят, что такое отношение было более правильным в сравнении с господствующим антропоцентризмом злобных христиан, жестоких к природе и посмевших поставить в центр мира это жалкое творение – человека, решившего, что он властен распоряжаться и нарекать имена. Но какова альтернатива? Возвеличить насекомых, грызунов, деревья и кустарники, поставив их превыше детей? Возвысить естественный мир – равнодушный, не наделенный сознанием – до статуса божества? Если без тени сомнения поместить природу на высший пьедестал, мы опорочим человека, и это не принесет ничего хорошего ни нам, ни ей. Мужчина и женщина будут властвовать в мире именно потому, что справедливо желают жить и хотят, чтобы процветали их дети, внуки и правнуки. Это главный вопрос, требующий решения, и любая попытка его подмены завершится катастрофой – поклонением идеологиям, ложным богам, которые породят тиранию и тоталитаризм. Повторим: это не значит, что мужчина, женщина или все человечество имеют право на мародерство и расхищение во имя узкого эгоизма. Совсем напротив: как творения Бога, созданные по образу Его, мы ответственны за то, чтобы сотворенный мир ширился и продолжался наилучшим мыслимым образом.

По образу Божию

Что означает «сотворил Бог человека… по образу Божию»? То, что человеческий дух, по сути, пребывает на границе порядка и хаоса; становится посредником становления и бытия; а также придает форму тому образу, в котором проявляет себя новая реальность, когда прежней, устаревшей, жизненно требуются искупление и обновление. О том, что способность человека к такому посредничеству играет главную роль, – и, возможно, даже идентична сознанию, – говорится в самых разнообразных источниках, от космогоний Древней Месопотамии и Египта до размышлений современных когнитивных нейробиологов. В рамках подобного подхода сознание рассматривается как деятельный человеческий дух; как вечный убийца гигантов и драконов; как враг злого короля и всепожирающей матери и как сила ответственного и самоотверженного преображения, движения вперед и стремления к высшему. Но для чего нам знакомиться с тем, как мыслили древние народы? Просто потому, что именно из их мысли родились их великие, многолюдные и долговечные цивилизации. А исследования современных ученых создают карту нашего естественного и биологического мира, и в этом их главная ценность – однако в их выводах заметны поразительные параллели с древнейшими идеями, дошедшими до наших дней.

В Древней Месопотамии долг правителя состоял в том, чтобы в его действиях и внимании проявился дух Мардука, величайшего бога в пантеоне Вавилонии. Именно поэтому жрецы призывали царя к ответу на церемонии, отмечавшей начало каждого нового года и отражавшей мотивы исповеди, покаяния, битвы и обновления. Правитель, как живое воплощение справедливой и законной власти, был обязан принять дух верховного божества. В свете этого действа понималась его суверенная власть. Именно оно, и ничто иное, оправдывало ее и определяло ее характер. Таким образом, достойный властелин был инкарнацией духа Мардука – божества, создавшего, подобно Богу книги Бытия, благой порядок из хаоса и обилия возможностей в ходе вечной битвы с матерью-драконом Тиамат, олицетворением первозданных глубин (этимологически ее имя связано с tehom и tohu wa-bohu). Отделение этого духа от пантеона изначальных богов, по какой-то причине оказавшихся неполноценными, стало предпосылкой для развития отвлеченной идеи «суверенитета» – «высшей власти», духовного начала, превосходящего любого из правителей, на котором основано само существование царской власти и к которому должен стремиться каждый, кто притязает на право именоваться настоящим властелином. Поэтому Христос по традиции именуется «Царь царей и Господь господствующих» (Откр 19:16). Он, по определению – дух или сущность верховной власти, само ее воплощение.

В одном из древнейших текстов, которыми мы располагаем, «Энума элиш», сказано, что жители Месопотамии описывали Мардука как победителя вечной битвы богов на небесах. Он возвысился над всеми богами; он появился как дух, решивший добровольно столкнуться с чудовищным; он одержал победу в космической битве; он мог вдохновлять, объединять и вести за собой других (иных богов); он создал мир, сразившись со змеем или драконом; и, наконец, он восстановил мир, утративший верные пути. Мотив борьбы богов за первенство необычайно распространен во всех наших преданиях. Почему? Представьте, что мы, как племенные группы, каждая из которых пребывала под властью одного или нескольких богов, начали объединяться в попытке основать более крупные организованные сообщества – и что это обернулось множеством сражений, проходивших на самых разных полях: в наших умах и памяти – за главенство в драме и нарративе; за столом переговоров – за убеждения и позиции; и, когда иного выбора не оставалось, – на поле боя, где проигравших ждали порабощение и смерть. Представьте, наконец, что эти сложные процессы консолидации можно изобразить как нескончаемый конфликт великих образов, рожденных нашей фантазией, или как битву богов, спроецированных нами на само мироздание, – богов, которые сражаются в пространстве, определенном нашим коллективным воображением, и заставляют своих земных последователей и «одержимых» приспешников устраивать такие же битвы.

Можно сказать, что люди вступают в сражение, чтобы возвеличить своих богов. Однако если взглянуть иначе, то сами боги, действуя через людей, своих земных представителей, стремятся упрочить свою власть на небесах. В пользу последней системы представлений свидетельствует многое. Идеи – это животворящие духи, о чем мы уже говорили, и они проявляются как в коллективе, так и в каждой отдельной душе. Об ужасающей реальности этой арены божественных сил говорит Глостер в шекспировском «Короле Лире»: «Мы для богов – что для мальчишек мухи, нас мучить – им забава». В этих словах слышно эхо творений Гомера, устами Зевса выразившего подобные чувства в «Илиаде»: «Ибо из тварей, которые дышат и ползают в прахе, истинно в целой вселенной несчастнее нет человека». Это ужасная борьба за приближение к единству – как для души, так и для общества.

Жители Месопотамии «знали» или, по крайней мере, репрезентировали в созданных ими историях монотеистическую идею, состоящую в том, что самым сокровенным – предельным и божественным – был именно дух, призывающий к добровольному столкновению с душой, обществом и природой. Точно так же им было «известно», что каждый властелин, достойный своего имени, должен воплощать этот дух и что от этого стремления зависит само выживание и обновление царства. Я уже писал об этом в книге «Карты смысла».

Отождествление царя с самым величайшим из божеств – провозглашенного и избранного теми же высшими силами – обеспечивало его авторитет и помогало поддерживать общественный порядок и душевное спокойствие населения страны. Более того, правитель Месопотамии был для своего народа тем же, чем был для него Мардук: ритуальным образцом для подражания, человеком, чьи поступки служили мерилом всех действий, совершаемых на территории царства, личностью, которая была государством, поскольку именно государство определяло и разрешало взаимодействия между людьми (что в конце концов и является его основной функцией). Поэтому Вавилон считался воплощением «царства бога на земле», то есть имитацией небесного порядка, а его правитель – олицетворением Мардука, по крайней мере, если он почитал устои, был справедлив, мужествен и созидателен.

Жители Месопотамии решили, что моделью легитимной верховной власти – духа добровольной конфронтации и одушевляющего принципа, достойного пребывать на самой вершине, – были всевидящее око и волшебный голос. Четыре глаза Мардука смотрели во все стороны, а слова, изреченные им, наделялись волшебной силой и могли, например, сделать из ночи день. Как блистательно, как вдохновенно представление о высочайшем боге как о внимании и творческом, преображающем слове, – о Слове, которое трансформирует чудовищное обилие возможностей и тьму, творя из них сам мир! Кто достоин того, чтобы вести за собой? Не обладатель наибольшей силы; не тот, кто богаче всех; не эффективнейший манипулятор-макиавеллист. Напротив, правом на это обладает внимательный, дальновидный собеседник, самый зоркий, самый проницательный, тот, кто расскажет самую прекрасную историю – в прошлом, настоящем и будущем. Что станет нам верным ориентиром? Не власть. Не исполнение детских, мимолетных капризов, не утоление жажды наслаждений, даже в ее сильнейших сексуальных проявлениях. Нечто высшее. Нечто, способное объединять, давать основу, нарекать, распределять и обновлять; некое восходящее стремление, отражающее истину.

Как низвести эти архетипические идеи с небес на землю? В чем практический смысл хаоса, обилия возможностей и добровольного противостояния им? Вновь вспомним об утре. С чем вы встречаетесь, проснувшись? Какая драма разыгрывается в театре вашего сознания, когда разгорается новый рассвет, – предвестник шестнадцати часов обещаний и опасностей, которые таятся в грядущем, еще не обретшем форму? Настоящее, постепенно предстающее перед нами, не определено и даже, в конечном счете, не ограничено прошлым – по крайней мере, нам очень непросто его предсказать, поскольку даже самый стабильный и выверенный курс может смениться в мгновение ока. Поэтому набор детерминированных правил не позволит нам продвинуться вперед даже в теории. Никакой алгоритм не даст нам возможности безошибочно вычислить преображающий горизонт будущего – только не в мире, который не детерминирован в принципе. Напротив, мы призваны принять бесконечный вызов и придать облик тому, чего еще нет, но что могло бы осуществиться, – сделав это в соответствии с нашими представлениями, сколь бы незрелыми они ни оказались. В мире мы ориентируемся на становление, на то, что меняется, и на то, что можно изменить, – и в то же время почитаем за ничто и даже не воспринимаем все неподвижное и статичное.

«Я могу это сделать; я мог бы это сделать; мне следует это сделать; это мне интересно; это меня изводит; все будет плохо, если я сделаю вот так и не сделаю так; или все будет хорошо, если так, а не так», – это область тревог и забот, постоянно предстающая перед нами и захватывающая наше сознание. Возможно, при мысли о них вас охватывает страх, поскольку ваша жизнь слишком хаотична и настолько сложна, что вам с ней не совладать (или вы боитесь, что не сможете этого сделать). Что вызвало такие трудности? Пращи и стрелы яростной судьбы? Возможно – но равно так же их причинами могут стать ваша собственная неадекватность, гордыня, надменность, склонность к избеганию и обману и, следовательно, негодование. А может, вы чувствуете радостное волнение, видя и удачную возможность, и путь, по которому к ней можно пройти? Если да, то как вы пришли к этому чувству? Не потому ли, что когда-то в прошлом вас призывали справляться с проблемами, исследовать мир и бросать себе вызов – причем те, кто призывал вас, делали это совершенно правильно, – а вы добровольно приняли эту ответственность и сделали ее привычной частью своей модели внимания и действия? В конце концов, вы, может быть, даже позволите себе принять этот вызов, несмотря на страх, чтобы ваша тревога и ваш энтузиазм идеально уравновесились. В такой позиции вы бдительны и настороженны, вы отмечаете проблемы, но предпочитаете идти вперед; вы готовы парировать, наносить удары и танцевать. Это означает, что вы в оптимальном положении, – если вы можете играть с горизонтом будущего, у вас действительно все хорошо.

Если мы вступаем во взаимодействие с этим горизонтом именно так, то он эквивалентен изначальному хаосу, описанному в первых стихах книги Бытия. Мы направляем свой взгляд на темные воды и благодаря сходству с Логосом приводим в бытие (в чем нам помогают исследование, воображение, мышление и речь) обитаемый мир, который хорош или хорош весьма, – в точности соразмерно тому, насколько верен наш прицел. Так в каждом из нас непрерывно проявляется Божественное Слово, породившее мироздание, когда начались само время и пространство. Так в первых же строках Библии описан дух наивысшего – исходное проявление духа единого Бога. Это поразительная, революционная идея, упорядочивающая мир, рождающая цивилизацию, – идея, без которой невозможен оптимальный порядок в душе и в обществе. Снова повторим, что именно из предположения о внутренне присущей нам ценности мы выводим бесконечное множество естественных прав (и естественных обязанностей, о которых мы так склонны забывать).

Стоит сказать и о том, что эти права и обязанности не налагаются на нас каким-либо общественным контрактом и не даны нам всеведущим, вездесущим и всемогущим государством. Напротив, они представляют собой сокровенное отражение того, благодаря чему государство может появиться на свет, стать долговечным и уберечь себя от падения в анахронизм, слепое безрассудство, гигантизм и тиранию, – падения, которое в ином случае становится неминуемым. Эти права и обязанности изначальны, как и Логос, их истинный источник. Они самоочевидны, они – подлинное основание всего, в том числе и любого возможного государства, способного устанавливать или отвергать какие-либо права. Итак, дух, который служит связующим звеном бытия и становления, существует исконно, присутствует в настоящем, придает облик будущему и пребывает в нас или даже становится частью нашего характера (если только мы это позволим).

Мы «имеем права». Почему? Давайте представим, что общество, традиция и закон мертвы – в прямом смысле слова. Они – просто осколок прошлого. Они неизменны и незримы, они – определенность, устремляющая нас к высшему. Именно их можно принять как данность, и предсказуемость позволяет отгородить их от сознания – к которому, напротив, взывает будущее, проявляющее себя в настоящем; именно потенциал грядущего становится очевидным в театре сознания. Это вечный поток вод хаоса и жизни, устремляющийся в мертвый, но необходимый фундамент традиционной достоверности. Что – или кто – управляет этим будущим? Локус сознания. Индивид. Дальновидность и отважная дерзость каждой отдельной души. Истинно этичное стремление человека. Личная способность воображать, думать и общаться (все это – варианты внутренне присущего Логоса). Именно суверенная личность придает облик неопределенному будущему и потенциально управляет им – или, что более точно, таким господином является сознание, проявляющее себя в личности.

Общество может адаптироваться к будущему только в той мере, в какой оно заботится о мыслях и мечтах своих граждан – иными словами, об их Логосе – и сводит их представления о мире в единое целое. Те, кто стоит во главе, должны служить этой божественной индивидуальности и воспитывать ее, как родители – свое дитя; объединять и сосредоточивать все, что имеет к ней отношение; узнавать о ее мудрых и дальновидных желаниях и потребностях, сочетать их воедино и сообщать о них другим; и преображать закон – необходимое, но мертвое прошлое – в живое и направляющее Слово. Истинный предводитель, исполняя свой долг, смотрит в бездну – в страдание тех, кто наделил его властью; находит великих героев прошлого, увядающих в преисподней; узнает, освобождает и обновляет неизменно умирающего Отца, объединяя прошлое с настоящим; и дает новую жизнь тому, что было установлено прежде, а также представляет его в новом свете. Это вечная история, и она уже происходила, происходит и будет происходить в любом человеческом будущем, о котором мы способны помыслить. Древние египтяне знали это, когда поклонялись богу Гору, великому внимающему оку – силе, противостоящей хаосу и злу и возрождающей Осириса, бога государства, заточенного в подземном царстве и изнемогающего в своей слепоте. Если государство не уделит внимания мечтам и мыслям своих граждан и будет лишь подтверждать свое мертвое прошлое, его ждет паралич. Дальновидный искатель истины – провидец и прорицатель – всегда восстает против стагнации и тирании, и даже для того, чтобы поддержать себя и возрасти, государство должно покориться Логосу личности. Это не просто идеология, не относительная истина. Это должно быть первостепенным – в полном смысле слова – чтобы мы никогда не познали ада. Именно отрицание и искоренение индивидуального Логоса породило тиранические тоталитарные режимы XX столетия. Мы пока еще не преодолели ни одержимость жаждой власти, ни гедонистические восторги, которые сулит нам этот соблазн. Это не значит, что граждане вольны делать все, что им угодно. Границы дозволенного можно определить в зависимости от потребности государства в творческом, обновляющем и деятельном видении каждого индивида. Однако в равной степени и индивид должен жертвовать своей изолированной и «атомизированной» индивидуальностью ради традиции – это свидетельствует о зрелости, и это объединяет нас как коллектив.

В соответствии с этим представлением, государство не предоставляет гражданам свободу. Если людям запрещают обращать на что-то внимание и говорить правду, государство коснеет – со свободой приходится считаться – увядает и умирает в пароксизмах обреченной, упаднической лжи. Эта победа сродни злому брату короля – порочному, обидчивому, самолюбивому дяде изгнанного, но истинного принца, – и она ужасна, поскольку готовит почву для чумы, стагнации и исчезновения самой воды жизни. Это правда, которую не в силах скрыть никакие релятивистские возражения. Отношения государства и гражданина в силу необходимости взаимны – и не существует такой формы, при которой государство было бы явлением высшего порядка, хотя оно и обеспечивает необходимую стабильность. Без индивида – одним словом, без вас, воплотившего в себе должный этос, – механизмы государства, страшно проскрежетав, замрут. Род человеческий, по крайней мере в лице его лучших представителей, после мучительных проб и ошибок определил, что тирания и рабство неправильны по сути, поскольку противятся этому принципу. Тиран подавляет и пытается вытеснить Логос, в то время как его рабы слишком запуганы и ленивы, – а если по правде, то слишком самонадеянны и маловерны, – чтобы этот Логос проявился в них. Это угнетение и эта рабская зависимость служат как индивиду, так и государству – и не просто «обрекают на гибель», если под гибелью понимать простую смерть, но порождают ад в прямом смысле слова, – ад, в котором, если он проявится полностью, живые позавидуют мертвым.

Верите ли вы в глубине души в то, что рабство неправильно? Верите ли вы – искренне – в то, что неправильна и тирания, которая настаивает на нем? И верите ли вы в божественность, неотъемлемо присущую индивиду, – строго говоря, в глубинную ценность индивида, с учетом наших рабочих определений? А если нет, то как вы придадите смысл протесту против тирана-рабовладельца? Иными словами, только вера, по крайней мере как альтернатива тирании и рабству, способна подлинно противостоять насилию и принуждению, а также слабой, гедонистической и инфантильной безответственности, позволяющей им существовать, даже если они едва ощутимы или только что появились, – выразившись, например, в осознанном вами чувстве нарушения договора. И теперь, когда мы прояснили определение, следующий вопрос: противостоите ли вы рабству и тирании на основе своей веры – и достаточно ли серьезно это противостояние, чтобы вы могли сказать, что остаетесь верны велениям творческого Логоса? Или вы колеблетесь, считая, что ответственность слишком тяжела, и тем самым отрекаетесь от истинного приключения и смысла своей жизни? И порабощению, и силе противостоит искренняя вера, – и к тому же религиозная вера, как первооснова. Мы долго вели ожесточенную борьбу, пытаясь выяснить, истинна ли аксиома, согласно которой каждому человеку, и мужчине, и женщине, внутренне присуща божественная ценность, – истинна ли она в корне, в самой своей глубине, и не судим ли мы произвольно. Борцы за свободу пожертвовали многим, чтобы вывести эту идею на первый план и возвести ее на вершину.

Мы выступали против рабства и шаг за шагом уничтожали его во имя той же самой сокровенной истины – по самой сокровенной из всех религиозных причин. Вопреки всем непосредственным свидетельствам – таким, как относительное богатство, власть и статус – мы утверждали, что душа каждого человека по сути и в конечном итоге суверенна, независимо ни от внешне скромного положения, ни от «бесправности»; и в основе наших аргументов лежала мысль о том, что эта ценность, в ее предельном смысле, у богатых и великих не выше, чем у других, – несмотря на все их богатство или величие. Осознать это очень непросто, и не следует недооценивать то, сколь трудно было постичь эту идею, бросающую вызов очевиднейшим фактам, – скажем, способности сильных господствовать над слабыми и очевидным преимуществам богатства над бедностью. «Если я могу, то почему нет? Если у меня есть власть, тогда почему те, кто противится мне, достойны чего-то иного, кроме презрения? Почему я не могу считать их слабыми? Если я богат, пусть даже благодаря наследству, разве это не свидетельствует о том, что Бог (или природа, или судьба) любит меня больше – при отсутствии доказательств, которые бы свидетельствовали об ином? Так значит, я имею полное право на особый статус, если верить фактам?» Именно на таких «столпах» стоял античный мир до иудеохристианства, и даже в наши дни дух, нашедший выражение в подобных фразах, владеет большинством людей и обществ.

Однако под влиянием другого духа, запечатленного в библейских книгах и традициях, Запад осознал, что такой фаворитизм и такое порабощение фундаментально неправильны; что они нарушают сокровенный божественный принцип; что они противоречат не только некоему рациональному догмату или состраданию, но самому духу истинного величия. И точно так же мы решили, что тирания аморальна, где бы она ни проявлялась – в душе, в семье, в городе или в государстве. Мы поняли, что сам правитель, пусть и наделенный могуществом, должен склониться перед высшей властью, и осознали даже нечто более важное – существование «небесной реальности», которая всегда и неизменно будет превыше любого светского правителя или даже подробно разработанного принципа или закона. Беспечно и опасно было бы забыть, что сила, побуждающая уничтожить тиранию и рабство и подчинить земную власть высшей, трансцендентальной, возникла из этоса, могучие ростки которого мы видим еще в начале книги Бытия, и это очевидно как в историческом, так и в психологическом плане.

«Верим» ли мы, что мужчины и женщины сотворены по образу Божию? И если так – то что это значит? А если нет, то во что же мы верим тогда? Просто в ничто, страдая от ужаса и не имея надежды? Как выглядят наши браки, семьи, дружба и общество, когда мы верим в «Господа над нами» – и какими они становятся, когда цель или основание заменяется чем-то иным? Разве неправда, что без этого краеугольного камня на всех этих уровнях воцарятся – и немедленно – тирания или рабство, после чего они подчинят саму личность, душу, дух? И разве они по природе своей не сплетены с гедонистическими капризами и с утолением мимолетных, инфантильных, эгоцентричных желаний, пагубных и для стабильной самореализации, и для плодотворной, великодушной и гармоничной политики?

И если мы примем мысль о том, что мы божественно ценны, если мы в полной мере ее осознаем, – то что это значит для нас?

Адам, Ева, гордыня, самосознание и грехопадение

Образ Бога в вечном саду

В первой главе книги Бытия мы находим целый ряд нарративных утверждений – и узнаем, что все сущее вызвано к жизни вечным трансцендентным духом, воздействующим на обилие потенциальных возможностей; что благодаря его деятельности появляется населенный упорядоченный мир, названный хорошим; что мужчина и женщина сотворены по образу и подобию этого духа и что именно он обладает подлинной и вечной властью над творением. Здесь же не раз повторяется мысль, согласно которой мужчина и женщина – это подлинные образы Бога. Строго говоря, они – это не сам Бог, а модель «с низким разрешением», во многом наделенная природой подлинника, но исполненная в меньшем, ограниченном масштабе; нечто кенотическое – опустошенное – в сравнении с оригиналом, можно сказать, его икона или даже его аватар. Этим допущениям вторит уже следующая глава, где еще сильнее запечатлен изначальный образ: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою» (Быт 2:7).

Но постойте: разве не в высшей степени абсурдно говорить, что человек – это образ Божий? Как может несовершенное, дефектное создание – и более того, мужчина или женщина, ничтожные пылинки – обладать прямой связью с божественным? Человек – немощный, страдающий, подвластный смерти; почти незаметный в сравнении с природой и космосом… зачем приписывать ценность чему-то, чья жизнь столь мимолетна и чья неполноценность достойна лишь презрения? Однако где мы окажемся без этой божественной предпосылки? Как можно в ином случае наделить обычного человека априорным правом на какой угодно статус, особенно по отношению к тем, кто действительно волен узаконить принцип силы – по всей видимости, верный во всех остальных случаях – и грозит сделать это любой ценой? Как справляться с проблемами без традиции неотчуждаемых прав и имманентной личной ответственности – логических следствий этой провозглашенной аксиомы о нашей божественности? Эта настойчиво повторяемая мысль одновременно маловероятна и неимоверно важна; возможно, это величайшая идея, когда-либо данная в откровении, – и она, играя в библейском корпусе главную роль, представляет собой саму основу иудеохристианской традиции. Эта самоочевидная истина – воззвание, которое должно стать краеугольным камнем, прежде чем сможет появиться любое общество, каким бы оно ни было; ее необходимо принять «на веру», как необходимое правило, иначе мы даже не сможем начать игру.

Такова, по большей части, подлинная религиозная вера. Это не попытка настойчиво утвердить достоверность сверхъестественного или невозможного – это объявление и определение основ реальности, того, что входит в ее в состав или становится ее отличительными чертами, поэтому нам следует обратить на это самое пристальное внимание и исходя из этого предпринимать меры. Это минимальное решение – не в последнюю очередь потому, что для заблаговременной уверенности наших знаний не хватает никогда, и наше движение вперед сопряжено с предпосылками, которые нам приходится выдвигать на фоне своего неведения. Полезной аналогией станет брак: он не может начаться без веры в то, что он заключен на постоянной основе, – но как доказать это прежде, чем мы примем на себя обязательства? Никак. Более того, нужные доказательства не получить без априорных обязательств – иными словами, без торжественного обещания сыграть именно в эту особую игру и ни в какую другую. Все ключевые решения в жизни принимаются из принципа, а не вследствие достаточных улик. Это не значит, что мы должны глупо и слепо ломиться напролом, но когда мы сталкиваемся с действительно неведомым, наш путь способна озарить только вера, а альтернатива поистине мрачна.

Во второй главе книги Бытия рассказ о том, как Бог преображает хаос и ничто в бытие, пригодное для жизни, начинает обретать подробности. Бог создает первое место, подходящее для людей:

И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал.

И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла.

Из Едема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки.

Быт 2:8–10

Этот сад – умозрительно репрезентированная оптимальная среда, предназначенная для человека, архетипическое местожительство, где в тонко выверенном равновесии сосуществуют культура, или порядок (стены) и природа, или хаос (растения, деревья, птицы и животные). Это исток, начало и вечная идеальная цель для завершения пути – «сад, огражденный стеной» (именно это и означает слово «парадиз» – pairi daiza), и «обильно орошаемое место» (именно таков смысл слова «Эдем»). Именно этот изначальный рай, сам того не понимая, стремится воссоздать за своей оградкой любой домовладелец, мечтающий о саде на заднем дворе. (И даже если забор проявляется только в абстракции, в виде права собственности, место по-прежнему окружено, словно стеной, границами общественных договоров.)

Мужчины и женщины совершенно естественным образом, без вмешательства внешней силы, трудятся или жертвуют ради создания обстановки, которая неизменно ограничивает природу культурными рамками, – служит укрытием, оберегает и в то же время предоставляет возможности. Мы мечтаем о своем зеленом пространстве – или хотя бы об апартаментах с видом на парк – и хотим, чтобы это пространство было огражденным, отделенным, отграниченным. Нам нужно точно знать, какой ответственностью и какими правами мы наделены по отношению к ожиданиям и собственности других людей. В дальнейшем мы пытаемся сделать свое пространство прекрасным, мирным и безопасным; по сути, этот идеал становится нашей путеводной звездой, и именно стремление к нему – вот тот самый дух, тот процесс, тот принцип, который наполняет нас, пробуждает наш интерес, направляет наше внимание и становится мотивом наших действий. Что мы хотим увидеть в своих садах, если все выйдет как нужно? Вполне возможно, мы не сумеем позаботиться обо всем мире, но можем управлять нашими личными заповедными уголками, и это немало.

Каким мы могли бы вообразить такое место? Что мы сделаем с маленьким участком земли, призвав верный дух? Вот как поступали ревнители традиций в Индии, приступая к строительству дома:

«Прежде чем положить в основание фундамента хотя бы один камень… звездочет определяет исходную точку закладки фундамента, которая находится прямо над змеем, поддерживающим мир. Из дерева khadira главный каменщик выстругивает сваю и с помощью кокосового ореха заколачивает ее в землю в точно указанном месте, дабы непременно попасть в голову змея… Если бы эта змея в ярости подняла голову, то разнесла бы мир на куски». Камень, закладываемый в фундамент, кладется поверх сваи. Таким образом краеугольный камень закладывается в «центр мира». Но акт закладки фундамента воспроизводит космогонию, ибо «приколотить», забить сваю в голову змея означает повторение первого подвига Сомы (Ригведа, II, 12, 1) или Индры, когда этот последний «затаившегося змея пришиб» (Ригведа VI, 17, 9), и молния его «с силой разрубила голову Вритры» (Ригведа I, 52, 10).

Приколачивание изворотливого змея, который, пусть и незримо, лежит в основе всего – это водружение столпа традиции, дающего нам и обществу стабильность и ориентиры. Это сила, которую Моисей явил перед фараоном, египтянами и народом израильским, – та, что управляет обращением направляющего жезла в змею и обратно. Это копье, которым святой Георгий и святой Михаил пронзили сердце дракона, одержав победу над хаосом и злом. Мы хотим разграничить свой огражденный сад, мы нуждаемся в этом; мы желаем, чтобы он принадлежал нам, чтобы наши кратковременные жертвы, приносимые в погоне за мечтой, – время, деньги, усилия, – обернулись для нас долговременной выгодой, потому и возводим стены. Мы приглашаем природу выразиться в этих границах так, чтобы она привлекала взгляд и вызывала интерес. Мы трудимся, пытаясь воплотить свое видение земли обетованной, – и так мы обретаем мир и счастье. Там мы можем отдохнуть с семьей и друзьями, устроив, как гостеприимный хозяин, трапезу за небесным столом. Если все сделать верно, нас в это мгновение наполнит дух. Это то же самое Слово, рождающее сад и мироздание. Подобающая обстановка для мужчин и женщин, сотворенных по образу Бога, – это место, где соблюдено тончайшее равновесие природы и культуры, хаоса и порядка. Кроме того, как мы уже видели, это место, где пребывает сознание, упорядоченное наилучшим образом.

В традиции рай представлялся (и именно так он описан) как область, разделенная реками на четыре части: «Из Едема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки» (Быт 2:10). Такое расположение образует геометрическую структуру – мандалу, крест, наложенный на круг и часто (но не обязательно) вписанный в квадрат. Мандала – это схематическое изображение оптимального порядка, психологический или концептуальный аналог рая. Четырехчастное разделение, исходящее из центра – это вечное место человека в мире, с направлениями на стороны света (север, юг, восток и запад). Эта структура подобна кресту, как и собор – архитектурный образ идеи божественного или небесного центра и реальное воплощение Эдема. Весь замысел собора пронизан мотивами сада: древовидные структуры, арки и свет, льющийся сквозь витражные окна, подобно солнцу в листве, создают в камне копию первозданного леса.

Гордыня против священного морального порядка

Во второй главе книги Бытия Бог, устроив огражденный сад, наделяет человека властью над ним: «И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть» (Быт 2:16). Итак, мужчина и женщина, по воле Бога, вольны исследовать, инкорпорировать и использовать почти все, что дает мир, с учетом двух важных исключений: во-первых, им предписано наполнять землю и располагать все на подобающих местах (Быт 1:28), и равно так же – возделывать сад и хранить его (Быт 2:15). Во-вторых, они должны избегать плодов одного из главных деревьев, произрастающих в саду: «А от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт 2:17).

Жизнь в правильно управляемом Эдемском саду в каком-то смысле сохранилась до наших дней в состоянии динамичной игры – хаос бросает вызов порядку, обновляет его и расширяет; мужчина активно противостоит женщине как ее соперник и помощник; оба они действуют согласно воле Божьей (и мыслят себя как образы Бога), постоянно развивая и делая безупречным то, что уже хорошо или хорошо весьма. Рай по природе своей сходен с великим музыкальным произведением, – скажем, с несравненной третьей частью «Бранденбургского концерта № 3», в которой Иоганн Себастьян Бах, непревзойденный мастер, уравновесил предсказуемое и новое, ожидаемое и неизвестное, и сделал идеал еще прекраснее. Это форма бытия; это явленная в музыке гармония, вечно направленная к совершенству; и это «условие», к которому «непрестанно стремится искусство». Это хорошее, способное стать хорошим весьма.

Однако люди призваны не только заботиться и трудиться – им предстоит делать это, отвергнув запретный плод и оставив моральные устои мира неоспоримыми или даже совершенно нетронутыми. В вопросе сущности добра и зла есть нечто, чему всегда предначертано быть за пределами человеческих суждений; незыблемая основа или вечная вершина – трансцендентальная, неприкосновенная, невыразимая. Разве не подходит под эти критерии ряд нравственных первоначал, уже установленных и утвержденных – факт вечного взаимодействия порядка и хаоса, Бога и tehom; исходная предпосылка, согласно которой порядок, претворенный в жизнь Словом, хорош, а люди – весьма хороши; мысль о том, что мужчина и женщина сотворены по образу Божьему? Эти аксиомы нельзя делать частью человеческих знаний или менять на гипотетически полезный или удобный земной догмат. Они должны оставаться священными и неизменно восприниматься как предварительные условия для обретения знания.

Итак, во второй главе книги Бытия словесный портрет Бога расширен. Он предстает как дух, предупреждающий людей о том, что не следует брать на себя непосильную задачу и поддаваться смертному греху гордыни. Что могли бы значить слова о «непосильной задаче»? Рай, или Эдем – это вечный сад, и в самом его центре растут два первозданных дерева, приносящих плод: «И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла» (Быт 2:9). Их связь глубока и таинственна. Плод первого дарует жизнь, даже вечную жизнь. Второе – полная противоположность; оно скрывает вечного змея, а вкушение его плода рождает смерть.

Как это разъяснить? Прикосновение к неизменно и непременно неопровержимому – к тому, от чего зависит все остальное, – таит в себе огромную опасность. Фундаментальные аксиомы оберегают от хаоса, разбивающего все вдребезги, и от водоворота энтропии, который разлагает, убивает надежду и тянет на дно. Должно быть нечто священное – в данном случае сама основа добра и зла. Это свая, пробивающая голову подземному змею, чьи движения в ином случае разнесли бы мир на куски. Вот суть великого греха гордыни – подвергать сомнению то, от чего неизбежно зависит все прочее. Не прикасайтесь к тому, что непременно должно оставаться священным. Иначе рушится центр, а вслед за этим неизбежен распад. Что-то должно быть непоколебимым – священный посох, нерушимый столп и даже, возможно, дерево для змея. Это некое средоточие, вокруг которого распределяется все остальное. Это сам Бог, пусть даже Он невыразим. Чем ближе к Богу предпосылка, тем осторожнее к ней нужно подходить, не говоря уже о том, чтобы отвергнуть ее или, совершив революцию, ниспровергнуть. Исключительные заявления требуют исключительных доказательств – об этом в самых разных формах говорили многие.

Попытка утверждать, что моральные и нравственные нормы должны определять именно люди, и нежелание оставить нетронутым необходимый минимум допущений – это горделивый шаг, после которого камень, на котором в ином случае надежно покоился бы дом, превращается в изменчивый, непостоянный песок, который поглощает все, когда подует ветер. Именно в соответствии с этим Христос, само воплощение Слова, утвердившего такие принципы, намного позже настоятельно повторяет:

Итак, всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне;

и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне.

А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке;

и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое.

Мф 7:24–27

Конечное и известное окружено бесконечным и неизвестным – и не может его поглотить; попытка расшириться так далеко грозит ему гибелью. Нам крайне важно понять: периферия – приграничная область – это не только уникальная антитеза тому, что находится в центре, и, вопреки распространенному мнению, не его противоположность. «Одному» противостоит не «другой», а «множество», затем – «бесчисленное», затем – «чудовищное», затем – «непостижимое», и, наконец – полный хаос, который хуже смерти. Противоположность «единственности» – это множественность, та самая множественность, чей революционный триумф вполне способен, пусть даже только на время, отобрать у центра приоритет. Впрочем, эта «победа» посеет панику среди любых периферийных или экспериментальных явлений, которым удалось устроиться на границах толерантности, неизбежно окружающих любой идеал.

Во многом это так, поскольку всем подобным явлениям гораздо труднее выразить и сохранить свою идентичность, и оттого их гораздо проще дестабилизировать, нежели центр. Поэтому область действия всего, что носит полуфункциональный или авангардный характер, располагается ближе к тем, кто держится в рамках закона, живет честно и не сворачивает с правильного пути – а не к экстремальным проявлениям пограничья, что бы об этом ни думали последние. Экстремальные проявления – это чудовища, способные поглотить и уничтожить все, включая авангард (и, скорее всего, его они уничтожат первым). Иными словами, периферия может существовать вокруг центра при условии взаимной осторожности обеих сторон – в хрупком, но, вероятно, взаимно выгодном перемирии (с учетом преимуществ, предоставленных, с одной стороны, стабильностью, а с другой – возможностью вариаций). Впрочем, если периферия, охваченная обидой и злобой, практически неизбежными при жизни в тени идеала, устраивает бурные протесты и желает стать центром сама, тогда и у нее начнет возникать ее собственная периферия. Когда ослабевает идеал, этот страшный, но необходимый судья, – возможно, на радость бесправным и угнетенным, – тогда на его место, словно ураган, устремляются хищники и паразиты, драконы истинного хаоса, а бывшие маргиналы, сумевшие возвыситься посредством лжи и мнящие себя «новым центром», первыми кладут головы на плаху. Правда и в том, что помещение периферии в центр лишит маргиналов всей той гедонистической выгоды, которой они обладают де-факто, поскольку любой фетиш, какой бы ни была его природа, возводится в ранг афродизиака лишь в силу нарушения закона и чувства новизны, сопровождающего девиантное поведение. Даже сама по себе новизна оказывается формой стимулирующей награды, поэтому более сильное удовольствие человек испытывает от действий, которых он еще не совершал (маргинальных по умолчанию, хотя они могут быть как благими, когда носят исследовательский характер, так и мятежными, когда сводятся к проступкам). Это верно и для эстетических удовольствий – от наслаждения едой до наслаждения искусством – и в той же мере для проявлений сексуальности. Таким образом, сближение маргиналов с нормой или идеалом подрывает основы даже патологически недоразвитого стремления к удовольствию, составляющего суть очень многих маргинальных практик – и угрожающего более подлинному и правомерному удовольствию, которое мы, что совершенно естественно, испытываем вследствие сопричастия к настоящему и даже искупительному авангарду. Это еще одно препятствие для всех, кто пытается навеки ниспровергнуть нормальный или идеальный порядок, особенно для творческих личностей. К примеру, если всем придется добровольно-принудительно носить собачьи маски, никто не испытает веселья, выразив этим поступком свое своенравие или свою непокорность. В силу того, что маргинальное – это многочисленность, восславить социально отчужденных – возвысить их до уровня, на котором ясно видно первенство – невозможно. И точно так же не получится привлечь ко множеству особое внимание – просто по определению, поскольку «единый» отличается от «многих». Тот, кто кусает больше, чем может проглотить, – даже когда так поступает общество, – рискует задохнуться; тому, кто пытается переварить несъедобное, грозит смерть или еще более страшная участь. В конечном счете нам не удастся сохранить целостность наших знаний в свете всего, что еще не открыто и, возможно, никогда не будет открыто. Как остановить бесконечный регресс сомнений перед лицом абсолютного неведения? Спрашивать: «Почему, почему, почему, почему, почему?» – беспрестанно и вечно.

В Университете Торонто я часто демонстрировал это на семинарах – выбирал одного из студентов, юношу или девушку, и обрушивал на него или на нее ливень вопросов: «Для чего вы прочли лекции перед занятием?» («Хотелось подготовиться к дискуссии».) «Почему для вас была важна такая подготовка?» («Хотелось показать себя в классе с лучшей стороны».) «Почему вас тревожило это желание?» («Хочу сдать экзамен».) «Зачем вам его сдавать?» («Мне нужна степень».) «Зачем вам степень?» («Хочу быть конкурентоспособным на рынке труда после окончания университета».) «Почему успех такого рода хоть сколь-либо важен для вас?» Именно в этот момент путь отвечавшего – восхождение по лестнице Иакова или спуск в подземный мир – нередко становился трудным. «Без хорошей работы я буду жалким нищим». «Почему для кого-либо, и в том числе для вас, имеет значение то, будете ли вы нищим страдальцем?» Здесь уместно привести фрагмент «Исповеди» Льва Толстого – автобиографии, где великий русский писатель рассказывает о том, как им овладевал самоубийственный дух нигилизма, и о том, что позволило ему отойти от края бездны. В приведенном отрывке он описывает свой сон (текст сокращен и несколько перестроен для нужд настоящего примера):

Вижу я, что лежу на постели. И мне ни хорошо, ни дурно, я лежу на спине. Но я начинаю думать о том, хорошо ли мне лежать; и что-то, мне кажется, неловко ногам: коротко ли, неровно ли, но неловко что-то <…> Тут только я спрашиваю себя то, чего прежде мне и не приходило в голову. Я спрашиваю себя: где я и на чем я лежу? И начинаю оглядываться и прежде всего гляжу вниз, туда, куда свисло мое тело, и куда, я чувствую, что должен упасть сейчас. Я гляжу вниз и не верю своим глазам. Не то что я на высоте, подобной высоте высочайшей башни или горы, а я на такой высоте, какую я не мог никогда вообразить себе. <…> И наблюдая свою постель, я вижу, что лежу на плетеных веревочных помочах, прикрепленных к бочинам кровати. Ступни мои лежат на одной такой помочи, голени – на другой, ногам неловко. Я почему-то знаю, что помочи эти можно передвигать. <…> Сердце сжимается, и я испытываю ужас. Смотреть туда ужасно. Если я буду смотреть туда, я чувствую, что я сейчас соскользну с последних помочей и погибну. Я не смотрю, но не смотреть еще хуже, потому что я думаю о том, что будет со мной сейчас, когда я сорвусь с последних помочей. И я чувствую, что от ужаса я теряю последнюю державу и медленно скольжу по спине ниже и ниже. Еще мгновенье, и я оторвусь.

Вверху тоже бездна. Я смотрю в эту бездну неба и стараюсь забыть о бездне внизу, и, действительно, я забываю. Бесконечность внизу отталкивает и ужасает меня; бесконечность вверху притягивает и утверждает меня. Я так же вишу на последних, не выскочивших еще из-под меня помочах над пропастью; я знаю, что я вишу, но я смотрю только вверх, и страх мой проходит. Как это бывает во сне, какой-то голос говорит: «Заметь это, это оно!» и я гляжу все дальше и дальше в бесконечность вверху и чувствую, что я успокаиваюсь.

Такого места, где непременно кончатся вопросы, нет, – и никогда не настанет мгновение, когда бы они в силу необходимости прекратились. Весь наш путь очень легко, даже слишком легко может превратиться в нескончаемое движение вспять, которое гнетет, лишает воли, повергает в уныние. Ни один студент из тех, кто приходит в класс, – более того, никто из тех, кто принимает участие в какой-либо деятельности, – не делает этого без каких-либо допущений, принятых на основе веры, насколько бы имплицитной она ни была. Фишка должна где-то остановиться. В ином случае их одолеют сомнения, и вместо того, чтобы сосредоточиться на непосредственной задаче, они нерешительно замрут на перепутье, попытаются идти по всем дорогам сразу или так и не выберут пути, все их усилия пойдут прахом, и их, что почти несомненно, охватит смятение. Когда люди и общества теряют веру в свои цели, на каком бы уровне «небесной иерархии» это ни произошло, они теряют уверенность в своей идентичности и своем предназначении, затем ниспровергают их и оканчивают свой путь в пустыне – в тревоге, в отчаянии; лишенные надежды, они становятся озлобленными и циничными нигилистами, жаждущими наслаждений и одержимыми властью. Духовный паралич, бездействие, крушение всех планов – вот их состояние. Именно к нему ведет сомнение в целостности или хотя бы в существовании высшего уровня – и, возможно, это пагубнее всего, даже если последствия упадка духа проявляются спустя десятки лет или даже по прошествии еще большего срока. Итак, вера в космос, сад и себя составляет необходимое, даже неизбежное основание для развития, поскольку альтернативой оказываются бесконечные сомнения, регресс и падение в бездну.

Это ни в коем случае не означает ненужности глубокого выспрашивания: если нас неоднократно постигают неудачи, то сомневаться в допущениях, на основе которых мы идем вперед, необходимо, и если ограниченными усилиями проблему не исправить, то нужно постепенно, шаг за шагом, проникать все глубже в ее суть. Но не следует выплескивать ребенка вместе с водой каждый раз, как только мы встречаемся с препятствием, особенно когда ребенок, о котором идет речь – это божественный младенец. Так как же нам поступать? Вносить минимальные коррективы, чтобы удержать корабль на выбранном курсе, – или установить новый пункт назначения? Как нам понять, во что мы верим, если мы даже не знаем, верим ли мы хоть во что-либо? Это возможно, если мы заметим, в какой именно момент мы прекращаем задавать вопросы, – независимо от того, приходят ли они извне, озвученные кем-то еще, или возникают в нашем уме, рожденные сомнением. Даже если блоки, призванные стать нашим фундаментом, еще не оформились и не стали осознанными объектами представления или принципами, которые можно было бы сформулировать, вообразить или хотя бы имитировать, – они все равно присутствуют имплицитно, в той мере, в какой мы продолжаем свой путь наверх. Религиозная традиция – это откровение и передача необходимых аксиом по крайней мере в форме драматичных историй. Они объединяют нас всех, позволяют двигаться в одном направлении, одинаково воспринимать мир, испытывать одни и те же чувства; это мало чем отличается от благотворного общественного порядка. Разве кто-то станет спорить с тем, что частое повторение этих историй и их все более глубокое осмысление укрепляет как цельность души, так и единение в обществе? В подражании, в разыгрывании действий, в фантазии нет ничего плохого, однако если прибавить к ним еще и сознательное понимание, то мы не только устраним добавочный источник разногласий, но и преобразим его – и перейдем из разряда «критиков», чья роль ограничена лишь наблюдением, в статус активных участников процесса, отчего все останутся только в выигрыше.

Аксиомы традиционной нравственности – это сваи, вбитые в землю, это жезлы, оберегающие традицию. Однако каждому из них сопутствует змей – живой дух, установивший традицию изначально и постоянно обновляющий ее.

Неполнота Адама и появление Евы

Сразу после того, как Адам – дух, нарекающий имена – узнает о своей роли, история принимает странный оборот: «И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым; но для человека не нашлось помощника, подобного ему» (Быт 2:20). Ева не призвана давать имена, по крайней мере об этом не говорится прямо, – однако в создании концепций она становится незаменимой. Все ее реплики или действия направлены на оберегание того, что еще не осмыслено или не вовлечено в процесс формирования упорядоченного и обитаемого мира, который хорош или хорош весьма; и лучше всего, когда ее вмешательство осуществляется в доброжелательной или даже игривой форме. Почему? Не будем забывать о том, что все-таки она – архетипическая мать рода человеческого, а также друг и помощница Адама. Возможно, такой статус стороннего наблюдателя – это положение вечного ребенка, для которого характерны индивидуальные и особенные черты, а также уникальные и примечательные таланты. Например, любого нового ребенка – как и любую перемену в условиях его бытия либо в его личности – необходимо инкорпорировать в ныне существующий функциональный порядок, царство Адама, которое вследствие этого должно расшириться или преобразиться в соответствии с новыми желаниями и потребностями. Плач ребенка – и, в более общем виде, мольба изгоев и беззащитных – это главная тревога вечной матери.

Мы уже говорили о том, что потенциальных причин для явных и устойчивых половых различий – великое множество. У женщин некоторые из них вызваны половым созреванием. Более того, в подростковом возрасте мальчики и девочки начинают по-разному переживать отрицательные эмоции и, следовательно, воспринимать самих себя – возможно, потому, что в это же время проявляются различия мужчин и женщин в размерах и силе, особенно в мощи верхней части тела, играющей очень важную роль для победы в бою, так что будет разумно отнестись к мужчинам с осторожностью и тревогой. Более того, именно в пубертате впервые начинает угрожать потенциальная катастрофа – нежеланная беременность. Но, скорее всего, фундаментальной движущей силой, стоящей за различиями в чертах личности и в интересах мужчин и женщин, оказывается потребность в более высокой восприимчивости к угрозам, а также в близких отношениях, в которых легче заботиться о других иждивенцах. Например, именно девушки, лишь недавно вышедшие из подросткового возраста, охотнее всего откликаются на призыв заботиться о беспомощных младенцах. Нет никаких априорных причин, которые бы позволили предположить, что женщины развили свои эмоциональные реакции исключительно для непосредственной личной выгоды (а не для того, чтобы оказывать поддержку как в выживании, так и в репродуктивном успехе, если рассмотреть более длительный период). Разумнее было бы рассмотреть повышенную тревожность и возросшее самосознание женщин как согласованное решение совместных проблем диады «мать-дитя». Силу такой склонности к самопожертвованию не следует недооценивать. Например, женщины, кормящие грудью, могут почувствовать, что в организме их младенцев не хватает кальция, и даже декальцинируют свои скелеты, выплескивая излишек в грудное молоко, чтобы возместить этот недостаток у детей.

Наверное, не случайно священный образ женщины – это именно женщина с младенцем. Ведь что есть женщина, когда она одна? Цель мимолетного соития, предмет желания мужчин, готовых заплатить – даже если учесть, что и ее саму влечет к ним жажда наслаждений? Пешка в патриархальном порядке, какой может быть и мужчина, – только без всей совокупности выгод, которые дает мужчинам социальный статус как таковой? Нет совершенно никаких причин считать, что основной единицей психологической интеграции или социального порядка выступает «атомизированный» и субъективно определенный индивид. Это справедливо и для мужчин, еще не способных справиться с ответственностью, приходящей вместе с женщиной и ребенком, – инфантильных гедонистов или игроков-манипуляторов, едва ли достойных называться мужчинами по праву. Классический либеральный акцент на индивиде будет эффективен лишь в том случае, если индивид, определенный так, уже уловлен, пусть и неосознанно, в трансцендентальный этос или историю, благодаря которым его индивидуальность становится не проявлением силы или каприза, а добровольной и самоотверженно принятой ответственностью.

Более ярко выраженное женское самосознание распространяется и на «территорию» мужчин, поскольку они в силу необходимости вынуждены подстраиваться под женщин и их заботы. Кроме того, из-за предрасположенности к более частому переживанию отрицательных эмоций и повышенной чувствительности к межличностным взаимодействиям и конфликтам женщины склонны подчеркивать, прямо и косвенно, вечную неполноценность мужчин. Именно поэтому с глаз Адама, вкусившего плод, предложенный Евой, спадает пелена: он обретает самосознание и осознает свою наготу (впоследствии обвиняя в этом женщину и самого ее создателя – Бога). Мужчина должен быть привлекателен для женщин, и мужчины будут лезть из кожи вон, чтобы обеспечить – или, если это патологичные мужчины, обеспечить лишь притворно – все, что только пожелает потенциальная спутница. Женщины гораздо чаще отвергают других – и в сексуальных, и в иных отношениях. Намного выше вероятность того, что они откажутся от проявления инициативы при возможности мимолетной любовной связи. Кроме того, они ускоряют расторжение брака примерно в 70 % случаев. Женщины более склонны к вовлечению в косвенную агрессию и в сплетни, призванные, в конечном итоге, подвергнуть социальному остракизму возможную соперницу. Возможно, эта склонность повышает чувство неловкости у мужчин. Еще у женщин лучше развита способность воспринимать невербальные сигналы, а также они более чувствительны к проявлениям женской привлекательности и к поведению, направленному на «браконьерские отношения», – скажем, к флирту, – и с большей вероятностью готовы сурово его наказывать, даже если в нем виновны их подруги. «На небесах нет ярости сильней, чем обратившаяся в ненависть любовь; в аду нет фурии страшней, чем женщина, которую презрели».

Какой же вывод мы можем сделать? Женщины собирают в одно целое тревоги тех, о ком они, в некоем сокровенном смысле, призваны заботиться в силу своей природы, и доносят эти тревоги до внимания спутников, у которых, в свою очередь, иная «специализация» – внешние устремления, противостояние с естественными врагами очага и рода, борьба и сотрудничество за место в иерархии и, как следствие – накопление выгод в более широком социальном мире. Так женщины получают пользу от дополнительных ресурсов, которые могут добыть мужчины, и благодаря этому решают проблемы, связанные с заботой об иждивенцах, пусть даже эта забота требует от них немалого труда. Выигрыш мужчин состоит в расширении их самосознания, а в дальнейшем и сознательности, под влиянием повышенной восприимчивости женщин; правда, для этого мужчинам приходится выдерживать бремя суровой оценки и отвержения со стороны своих спутниц – проявлений, без которых просто немыслим упомянутый женский дар.

Вечные грехи Евы и Адама

Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?

И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть,

только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.

И сказал змей жене: нет, не умрете,

но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел.

И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.

Быт 3:1–7

Представьте, что в вашей жизни все хорошо. Ваш дом – прекрасный аккуратный сад; баланс устроения и возможностей в нем идеален. Но вы не объединили все, что в нем находится, и не подчинили все своей власти. Вы создали концепт, но есть периферия: элементы – или даже люди – которые не вписываются в этот порядок и исключаются из него. Перестраивать ли порядок так, чтобы все они могли стать его частью? Это непросто. Пограничье таит огромное множество форм. Никакую множественность не сделать центром единства, а в отсутствие единства нет даже мировосприятия, не говоря уже о стабильности или надежде. Принять всех? Все – это слишком много. Если центр решит вобрать в себя периферию, энтропия разрушит порядок, – и даже если сама периферия сможет войти в состав, у нее все равно будет пограничье, которое станет последней каплей. У каждой границы есть еще более отдаленный край.

Акт категоризации – это определение порядка, необходимого, но неизменно несовершенного (и иногда настолько несовершенного, что это внушает страх). Поэтому элементам, еще не вошедшим в структуру порядка и не ставшим его частью, необходима поддержка – и то, благодаря чему она будет осуществляться, или же тот, кто сумеет ее оказать. Способность распределять и упорядочивать наравне с потребностью уделять внимание тому, что до сих пор находится вовне или утеряно, – это две стороны человеческого духа, составляющие его полноту и наиболее точно отражающие дух Божий. Книга Бытия делает акцент на этом единстве: «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут [два] одна плоть» (Быт 2:24). Карл Густав Юнг по этому поводу отмечает:

Как мы видим на примере поздней греческой синкретической философии гностицизма, на высоких и даже высших уровнях культуры человеческое воображение вновь и вновь оказывается поглощенным этой идеей. Гермафродитический rebis играет важную роль в натурфилософии средних веков. И даже в наши дни мы слышим об андрогинности Христа в католическом мистицизме.

Это единство мужественного и женственного мы увидим в героическом Христе, который существует в имплицитной форме (скажем, как нерожденный Спаситель Мира) внутри Марии; или в материнском, сокровенном Христе, проявленном как искупительная любовь, спасающая мир. Следовательно, женственное (Мария) – это мандорла, в которой, словно в капсуле, заключены и Бог Отец, и распятый Сын. Этот союз – порядок, наложенный поверх фона из хаоса и обилия возможностей. Именно он порождает искупающее самоотверженное Слово, – Слово, которое, в свою очередь, представляет собой божественного индивида, целиком и полностью принимающего участь, которую ему уготовил мир. Такой союз – по крайней мере изначально, когда он осуществляется в правильном духе – это максимальная защита от катастрофы самосознания, репрезентированной как «нагота»: «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились» (Быт 2:25). Именно к появлению этого самосознания ведет горделивое принятие непосильной задачи.

Ева становится жертвой искушения и вступает в общение со змеем – с чем-то маргинальным, даже чудовищным (змеиный яд смертелен в полном смысле слова), и с вечным искушением гордыни, посягающей на место Бога. Воображение с готовностью рисует нам, как змей, подкрадываясь ближе, тихо шепчет: «Прими меня, присвой божественное право, господство над самой моралью, определи добро и зло». В чем же грех Евы, неизменный соблазн или порок женственности? «Мое сострадание столь всеохватно, что может преобразить и вобрать даже убийственный яд; мое милосердие столь велико, что превратит его в годную пищу – причем подходящую для просвещенных». Внезапная осведомленность о том, что скрыто в безднах бессознательного, приводит к конвульсии самосознания. Ева вдруг понимает всю страшную глубину своей самонадеянности. За ней следует и Адам, соблазненный и своей спутницей, и ее новым спутником – ядовитым змеем, а если выйти на более высокий уровень абстракции, то самим вечным врагом, ядовитейшим из всех мыслимых змей. И мать, и отец рода человеческого, поддавшись искушению, пусть и по разным причинам, особым для каждого пола, вкушают плод, который не могли и не должны были вкушать, – и все распадается. Столь желанное просвещение, побудившее их ко греху, несомненно, нисходит, о чем тут же говорит книга Бытия, – хотя и не в соответствии с ожиданиями, и не так, как того желал бы любой человек, поистине смиренный и четко осознающий действительность.

Змей коварен, скрыт, незаметен; он маскирует свою истинную суть; он неотличим от подлеска или листвы; он почти идеально смешивается с тем, что уже было принято как данность; он искушает неосторожных, внушая им, что представляет собой нечто, чем на самом деле не является: «Он выглядит столь безобидно! Что может пойти не так?» Так притворяются паразит или хищник, показывая, что они вроде бы ни при чем. «Нельзя ли открыть ворота и им?» Это хороший вопрос, когда им движет сострадание, по-настоящему проницательное, благоразумное и умеющее различать, – но он совершенно неуместен, когда его задают лишь для того, чтобы ложно и вероломно «облагородить» воспринимаемый моральный статус вопрошающего. Грех Евы – внимание ко льстивым речам коварного предателя. Грех Адама? Нескончаемое внимание к голосу Евы. И в том и в другом случае перед нами грехи гордыни. У Евы – нарциссизм сострадания: «Я мать, способная объять все». У Адама: «Я волен переименовать и перестроить сам порядок, и могу делать это бесконечно – все, лишь бы впечатлить Еву». Оба слишком много мнят о себе – хотя и по разным причинам (в силу которых они, впрочем, едины в своем надменном грехе).

Итак, вечное искушение женщины – это мысль о том, что материнскую благожелательность можно горделиво распространить на весь мир, даже на ядовитейшего змея. Есть и еще один, похожий соблазн: возвыситься при помощи таких действий в глазах общества и заявить, что ее сострадание, пусть даже неуместное и неправильное, дает ей право считаться моральным эталоном и обладательницей многих талантов, а также – абсолютно незаслуженно – претендовать на внимание интересных мужчин или других людей в более широком социуме. Материнское сострадание – дух женственности, которым от природы одарена любая женщина. Однако им не следует гордиться, поскольку он как таковой – не личное достижение. Его можно призвать, ему можно полностью подчиниться, его необходимо смиренно считать даром Божьим – а не знаменем добродетели, самонадеянно и корыстно выставляемым напоказ. Сходный соблазн грозит и мужчине: поддавшись ему, он внимает ложному голосу, призывающему испытывать теплые чувства и любовь ко всем без исключения, – и, эгоистично желая себя возвеличить, уверяет других, что способен выйти за границы той области, в которой достиг определенной степени мастерства.

Адам во власти столь же смертоносного греха – главного искушения, или порока мужественности, который проявляется как воззвание, обращенное к Еве: «Я могу усвоить, преодолеть, назвать, подчинить и упорядочить все, что ты предложишь, – пусть даже это непосильный труд, пусть даже сама мысль об этом кажется абсурдом, пусть даже это будет грозить мне смертью». Все делается ради одного: только бы Ева впечатлилась. Мужчины часто поступают именно так, желая поразить женщин. Страшная истина, связанная с этим самоубийственным танцем, заключается в его близости к высочайшим нравственным ориентирам и талантам, позволяющим их достичь, когда означенные чувства искренни, – поскольку расширение сферы нашей заботы и ответственности представляет собой достойный повод для приложения усилий, и к худшему из грехов, вечному грехопадению, когда они фальшивы, иными словами, когда мы лжем о своих умениях и своем мастерстве. Поистине, да поможет нам Бог, когда мы встретимся лицом к лицу с нашим высокомерным состраданием и ложной уверенностью! Скольких страданий можно было бы избежать, если бы мы не брали на себя непосильных задач; если бы не стремились к незаконному захвату власти; если бы не притязали на то, с чем не можем справиться, не желали того, чего не заслуживаем, и не пытались господствовать над тем, чему должны служить? Как много боли проникает в мир от спеси человека? Однако мы упорно это игнорируем – и оттого рискуем.

Проблемы, о которых Адаму сообщает Ева, вынуждают его перестраивать свою личность, а в более широком плане – и установленный им социальный порядок, за поддержание и обновление которого он отвечает. Конечно же, и каждый мужчина – это «проект в разработке», и социальный строй всегда несовершенен, не в последнюю очередь потому, что сама его природа носит исключающий и слишком часто произвольный характер. Но это не значит, что всех мужчин можно отвергать в силу необходимости, пока не появится идеальный экземпляр, или что можно обойтись без этого порядка, или что его можно расширять до бесконечности и по первому требованию. Более того, несовершенство мужчин вовсе не подразумевает превосходства женщин, и если сделать идею о подобном превосходстве моральным основанием, пагубные последствия неизбежны. Конечно же, верно и обратное.

Представьте, что мужчина чего-то не знает или не проявил в чем-то должной осторожности, – особенно когда ему следовало так поступить, учитывая его возраст, опыт, компетенцию или статус. Некоторым этот недостаток мог бы показаться знаком скрытой инфантильности или иной постыдной неполноценности. Теперь вообразите, что женщина, чем-либо недовольная, или неудовлетворенная сексуально, или решившая отвергнуть мужчину, прямо подчеркивает этот недостаток. Разве не вспыхнут в его душе гнев, злоба, желание мести – ей, миру, себе и даже Богу? Вспомним, как Адам, с непрощением, сказал Создателю: «Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел» (Быт 3:12). Первый человек был волен выбрать иную линию поведения. Он мог отказаться от предложения своей новой помощницы, остаться послушным божественному и совершенно избежать грехопадения, вместо того чтобы надменно принимать вызов Евы. Даже после своей ошибки он мог не взваливать вину на спутницу и на сотворившую ее божественную силу, принять ответственность за свое несовершенство и искупить свой грех. Но нет – он только все усугубил, удвоил свою гордыню и довел ее даже до того, что самодовольно и с жалостью к себе начал претендовать на моральное превосходство над Богом. Именно так все случилось – и так происходит до сих пор.

«Вкушать» означает поглощать, усваивать, впитывать, развиваться, расти. Однако не все можно вкусить – только то, что к этому пригодно и выверено в точной соразмерности, и к этому определенно не относится яд, насколько бы заманчивым он ни был. Змей – сам по себе аномалия: бесконечное, извечно скрытое в конечном; нечто, чему не находится подобающего места. Это дракон, чье сокровище неизменно влечет к себе. Нам никогда не удастся присвоить его: плод бессмертного змея не станет пригодным в пищу, – но все же нас беспрестанно искушает желание откусить больше, чем мы можем проглотить.

Вечный змей

Почему змей, живущий в Эдеме, ассоциируется с самим Сатаной? Текст не указывает на это прямо, и для того, чтобы найти ответ, придется взглянуть шире – в чем нам помогут природа, традиция и контекст. Змей – это ближайший к нам хищник и враг, его сущность – погибельный яд, он поглощает в прямом смысле слова, как делают это гадюка, питон, крокодил. Сатана, напротив – и если брать шире – это враг как таковой. Укус ядовитой змеи, конечно же, страшен; детей от него нужно уберечь, а обеспечить такую защиту, сразившись с ядовитой рептилией – миссия для героев. Теперь представим эту задачу, увеличив масштаб: Сатана – это психологический или абстрактный эквивалент реальных ядовитых хищников; худший из всех мыслимых змей; вечный метазмей. Он обитает не в подлеске и не в садах естественного мира, а в безднах человеческой души. Его не победить охотой и убийством – например, спалив змеиное кубло; его способны поразить лишь подлинные нравственные усилия, великие подвиги святых-змееборцев – святого Георгия и святого Патрика – и архангела Михаила в конце времен.

И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе.

И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним.

Откр 12:7–9

Сатана как квинтэссенция хищного, паразитического, рептильного – это дух убийственного негодования, князь лжи и тьмы, враг бытия, бесстыдный обвинитель, суть злорадства. И точно так же он – Король Гордыни, которая влечет его возвыситься над Богом и уверять, что можно, даровав ему всю власть, отбросить трансцендентное. Этот словесный образ подчеркнут и усилен во вступительных строфах «Потерянного рая», произведения великого английского поэта Джона Мильтона. В них о великом обманщике сказано так:

Адский Змий!

Да, это он, завидуя и мстя,

Праматерь нашу лестью соблазнил;

Коварный Враг, низринутый с высот

Гордыней собственною, вместе с войском

Восставших Ангелов, которых он

Возглавил, с чьею помощью Престол

Всевышнего хотел поколебать

И с Господом сравняться, возмутив

Небесные дружины; но борьба

Была напрасной.

Как утверждает Мильтон, именно гордыня Сатаны рождает соответствующее чувство – и желание властвовать – в Еве и впоследствии в Адаме. Познание добра и зла – это не просто постижение нравственного, поскольку правила уже известны им обоим: «И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт 2:16–17). «Познание», о котором идет речь, относится к абсолютной власти, которая позволит человеку, по собственному умыслу, формировать, менять и определять добро и зло. Именно это внушает Еве дух сатанинской гордыни, неявно намекая на то, что чувство, побудившее Бога установить изначальный запрет, было сродни ревности или зависти: «…но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт 3:5). Это присвоение права не только на переоценку всех ценностей, в духе Фридриха Ницше, но и на саму способность их создавать – иными словами, на то, чтобы стать их подлинным источником, заменив собой Бога.

Однако людям эта сфера просто неподвластна. Вечные ценности даны как краеугольный камень идентичности, которая наделяет мужчину и женщину их человеческой сутью. Быть человеком – значит разделять не только физическую, но и метафизическую форму, само тождество ценности. Это непременное условие любого общения, если только оно не вырождается в бесконечный регресс, состоящий из одних вопросов. Мы можем спросить другого: «Почему ты злишься?», но ему незачем спрашивать в ответ: «Что значит “злишься”? О чем ты говоришь?», поскольку нам, благодаря общей структуре фундаментальных ценностей, уже известен смысл слова «злиться». То же можно сказать не только о наших базовых эмоциях или мотивах, но и о том, как эти состояния, потенциально способные к взаимному соперничеству, со временем сами собой организуются в психологические и социальные единства высшего порядка. Есть область допустимых отклонений, а на периферии разрешены и даже поощряются эксперименты – но есть и неизменный центр, и именно этот самоочевидный факт делает концепцию «общей человеческой природы» или даже «человеческого существа» как реальной, так и постижимой.

Поэтому любой мужчина и любая женщина, выходящие за пределы вечных человеческих ценностей, в силу необходимости перестают быть людьми и не столько превосходят человека, сколько уничтожают его. К чему почти неизбежно ведет такое нарушение границ? Нет, не к той переоценке, которую придумал себе Ницше, – грандиозной, героической, возвышающей, – но к раздроблению объединяющей морали, к ее вырождению в гедонистическую прихоть, к становлению единым целым с ложью и фальшью или к подавлению всех порабощающих влечений железной рукой. Это возведение узкого своеволия на высочайший из мыслимых пьедесталов, скрытое под личиной максимальной свободы. («Я могу поступать в соответствии с любыми ценностями, какие выбираю», – установка, которая почти немедленно деградирует, принимая иную форму: «Творю что захочу», или, более точно: «Мной управляет любое влечение, которое меня охватит»). В то же время оно становится предпосылкой для чувства субъективного всеведения, вездеприсутствия и всемогущества. («Я наделен способностью установить само определение правильного и неправильного, ценного и презренного, добра и зла»). Можно возразить: разве эта способность не желанна? Уместен будет следующий ответ: «Вы уже сейчас, на данный момент, живете в Раю?» А если нет, то в чем причина? В том, что сомнительна законность самого порядка мироздания – или в том, что ваш ракурс ужасно искажен? Лучше молитесь, чтобы правдой оказалось второе: в противном случае надежды нет. Лучше направить внимание на собственную неполноценность и попытаться ее исправить, прежде чем взывать к Богу, крича о Его некомпетентности.

Сатана Мильтона – это горделивый дух, вечно стремящийся реализовать свои амбиции и влечение к власти, «пускай в Аду» – эта судьба ему кажется лучше, чем «служить на Небесах». В символике, в традиции, в литературе подобная гордыня соединена с надменностью ума, люциферианским духом, который, как ни парадоксально, расценивает собственное знание как достаточное для обретения суверенитета и способное к безграничному расширению. Фауст, главный герой одноименной великой драмы Иоганна Вольфганга фон Гёте – идеальный пример горделивого выхода за границы дозволенного. Им движет высокомерная жажда знаний, понимания и опыта, превосходящего все необходимые и желаемые пределы, установленные для человека. Как Ева, а вслед за ней – Адам, Фауст желает обладать большим, чем справедливо дозволено на земле, и Мефистофель объясняет это Богу:

Но не такой, как все; он служит по-иному:

Ни пить, ни есть не хочет по-земному;

Как сумасшедший, он рассудком слаб,

Что чувствует и сам среди сомнений;

Всегда в свои мечтанья погружен,

То с неба лучших звезд желает он,

То на земле всех высших наслаждений,

И в нем ничто, – ни близкое, ни даль, —

Не может утолить грызущую печаль.

Мотив рождает вопрос: чего же Фауст жаждет больше – знаний или власти, если все эти интеллектуальные исследования служат лишь притворством? Он, несомненно, мыслит о себе довольно высоко, оправдывая самые циничные допущения, связанные с его целью:

Пусть я разумней разных простаков, —

Писак, попов, магистров, докторов, —

Пусть не страдаю от пустых сомнений,

Пусть не боюсь чертей и привидений,

Пусть в самый ад спуститься я готов…

Конечно же, не просто так Мефистофель приходит в облачении странствующего схоласта!

Но что же Ева? Она считает, что порядок, который не служит самым уязвимым (а такое служение – это нравственная директива самой женственности, отчасти в прямом смысле), несовершенен по умолчанию. Однако это вовсе не значит, что все, оставшееся за его чертой, – все маргинальное, – по праву следует считать незащищенным и достойным. Более того, на таком основании нельзя делать вывод, что будет правильно одобрять абсолютно все и служить абсолютно всему, и более того, всему сразу, не разбирая и не вынося оценок. И, наконец, это не позволяет полагать, что выставление напоказ своего всеохватного сострадания заслуживает похвалы. Само по себе внимание к «слабым звеньям», насколько бы искренним ни было сочувствие, лежащее в его основе, нисколько не составляет всеобщего добра, и уверение в ином – это квинтэссенция женской гордыни, причем извечной, возникшей еще до грехопадения. Добро намного сложнее и таинственнее сострадания, которое, независимо от его глубины, представляет собой лишь инстинкт или божественный дар. Обращая внимание мужчин на уязвимых и на тех, кому не оказывается должного служения, женщины, несомненно, проявляют свою суть, достойную восхищения. Однако снова повторим: соблазны нарциссической гордыни могут так усилить интенсивность их воззваний, что всем станет только хуже. Именно дух Божий предупреждает нас остерегаться вечного змея, таящегося в саду, опасаться искушений и не брать на себя, занимая неправильную позицию, больше того, с чем мы действительно способны совладать.

Страдание в наготе как плод греха

В христианстве есть представление, согласно которому страдание порождено грехом Евы и Адама. Эта идея напрямую выводится из наказания, определенного Богом для змея, мужчины и женщины после грехопадения (или по праву заслуженного как рептилией, так и людьми). Горделивый змей обречен ползать в пыли себе на гибель, дерзкая женщина – страдать и в муках своих служить мужчине, а надменный и беспечный мужчина – тяжко трудиться, терпеть скорби и умирать:

И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей;

и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту.

Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою.

Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: не ешь от него, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей;

терния и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою;

в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

Быт 3:14–19

Задумайтесь на мгновение о вашей собственной жизни. Если вы не сталкивались с духом, наказывающим вас за самонадеянную гордыню, то вы либо настолько везучи, что в это невозможно поверить, либо вы обманывали себя так часто, что сумели утвердиться в заблуждении. Верно сказано, что «погибели предшествует гордость, и падению – надменность» (Притч 16:18). Если вы слишком много о себе мните, и если вы полагаете, что ваша забота (Ева) или компетенция (Адам) превыше тех, какими вы наделены, тогда вы взяли на себя задачу, с которой вам не справиться, даже если вы, вероятно, не сразу это поймете. Сложность мира, который вы столь беспечно призвали, захлестнет вас, и ваши страдания будут ужасны. Если вы, поддавшись тщеславным посулам, взвалите на себя больше, чем можете унести, тогда плата будет непомерно высокой: то, что вы предприняли, закончится неудачей, а вам останутся лишь тревога, горе, стыд и боль. Поэтому остается открытым вопрос о том, чем вызвано страдание – устройством бытия (тем, что над нами властны болезни, безумие, социальное отвержение, злоба и смерть) или в такой же или большей степени (а может, и полностью) глупым нарциссическим самодовольством, которое искушает нас притязать на большее, чем нам положено по праву.

Вообразите, что мы противостоим аномальному – тому, что отвергнуто и находится за чертой, – именно так, как нужно, и беремся решать только те проблемы, которые нам по силам. Представьте, что женщины спокойно говорят о том, что могут оказать лишь ту заботу, для которой у них есть необходимые навыки, и не испытывают по этому поводу негодования и обид. Представьте, что мужчины, признав неполноценность своих знаний и представлений, перестали эгоистично или тиранически настаивать на их всеохватности или совершенстве – и бездумно менять их под влиянием желания кого-нибудь впечатлить. Если все будет именно так, то насколько хорошо мы сможем противостоять вызовам мира, пусть даже непростым, и справляться с ними, позволив пробудиться направляющему духу? Можем ли мы увидеть в этом трудную игру, а не рискованную авантюру – слишком затратную и обременительную, а потому исполненную страданий? Прежде всего мы желаем найти то, к чему можем устремиться, – и то, с чем сможем бороться. В этом нет ничего неуместного. Мы ищем не младенческую зависимость, а оптимальный вызов; нам нужны приключения, столкновения и бой. Мы надеемся найти именно таких драконов, которых сможем убить, – иными словами, таких, чей размер сопоставим с нашей уверенностью и уровнем способностей или даже слегка их превосходит. Это зона ближайшего развития – место, где мы можем играть с наибольшей эффективностью и осознаем себя лучше всего. Разве мы не распростимся с большей частью жизненных страданий – и не вступим в противоборство со смертью с максимумом возможностей – если от всего сердца и безоговорочно направим на решение своих проблем все свои силы? Насколько мы страдаем от того, что страдание неизбежно, учитывая ограниченность наших смертных тел, и насколько – от того, что слишком много мним о себе, поддавшись гордыне?

В плане сострадания – со стороны Евы – мы душим детей своей «чудесной» опекой, купаясь в самолюбовании, пока нас хвалят беззаботные свидетели нашей далеко не бескорыстной жертвы. В плане концептуализации и порядка – со стороны Адама – мы можем получать нарциссическую выгоду, ложно завышая свою ценность перед другими, и выдвигать себя на первый план (типично мужское искушение), притворяясь великодушными людьми и эффективными дельцами, когда на самом деле не обладаем ни ресурсами, ни умением их распределять. Именно в этом и заключается уловка представителей «темной тетрады» – нарциссов, манипуляторов, психопатов и садистов, воплотивших в себе худшие стороны мужской гордыни. (Женский эквивалент изучен недостаточно хорошо – возможно, потому, что его проявления в виде серьезного насилия или воровства не столь вероятны.) Почему же последняя из этих четырех патологических черт – садизм, или переживание восторга при виде боли других, – встречается наравне с тремя предыдущими и, что несомненно, проявляется как у мужчин, так и у женщин? Склонность использовать других в роли «пешек» во имя выгоды, полученной неправедным путем, определенно сочетается с желанием применять силу. В свою очередь, эта черта может превратиться – и превращается – в высокомерное презрение. (Как еще оправдать свою выгоду?) А что потом? Вера в то, что все презренное достойно пыток? И даже в то, что этих пыток требует мораль? «Может быть, слабым нужен урок. Может быть, я один из тех, кто их научит». Вероятно, отчасти это рациональное обоснование лишь маскирует жажду мести, направленной на тех, кого пытают, за то, что они, прежде всего, стали слабыми жертвами, дозволившими совершить великий грех эксплуатации людей в качестве орудий. Наступает ли момент, когда тиран в силу необходимости начинает ненавидеть рабов, чья уступка – неважно, можно ли ее оправдать и была ли она вынужденной, – извратила его душу?

Это главный вопрос религиозной веры. Верите ли вы, что существует дух, который одновременно предостерегает от гордыни и противостоит ей? Если вы, просматривая свою жизнь, придете к выводу, что никогда не падали из-за гордыни и никогда не принимали обязательств из склонности к переоценке сил, то либо вы почти святой; либо вы умышленно слепы и неизбежно упадете в яму; либо вы отъявленный лгун, и поэтому вы обречены. Иных вариантов нет, поскольку гордыня всегда предшествует падению. Какой ужасный дух к нему приводит? И как он подчиняет вас на уровне суждений, независимо от вашей веры или от притязаний на нее? Лишь после того, как Ева прислушивается к настойчивому шепоту змея, внушающего, что она может принять в себя погибельный яд, – и после того, как Адам, первозданный глупец, позволяет себе претендовать на подобную власть или иммунитет, – происходит падение. С глаз заблудших детей Божьих спадает пелена. Теперь они могут видеть – «как боги» – большую часть того, чего еще не могли сознательно постичь. Они приняли бремя незаслуженной мудрости, они обрели знание – но не знают, как жить с ним дальше. Именно в этот момент в мир входит страдание – познание добра и зла; осведомленность о смерти или даже сама смерть; изгнание из Рая; требование приносить жертвы и трудиться. Несчастная пара обнаружила свою изначальную наготу.

И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел.

И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.

Быт 3:6–7

Я уже долгое время интерпретирую улучшение зрения (упавшую пелену) как потерю детской невинности и начало истинного самосознания: в какой-то момент давнего прошлого и мужчина, и женщина постигли, что человеческое существование ограничено временем и что жизнь непредставима без страданий, смерти и злобы. При таком толковании самосознание и осознание своей наготы – это одно и то же. Представьте себя без одежды, на сцене, перед тысячами людей: именно так себя чувствует тот, кто явил всему свету свою слишком человеческую хрупкость, свое несовершенство, свою уязвимость, свою неспособность произнести божественные слова, которые помогли бы преодолеть ее, вселив уверенность, и свой стыд, без которого просто невозможно преподнести свое жалкое «я».

Сложная самореализация приходит с годами, и это позволяет предположить, что отчасти падение – это просто следствие развития. Нам приходится отказаться от детской наивности по мере того, как мы все чаще сталкиваемся с фундаментальной реальностью жизни – с жестокостью природы; с тиранией общества; с греховными влечениями и гедонистическими наклонностями соблазненного человека; и этот процесс всегда сопряжен с болью. Более того, очень непросто увидеть, что наше нисхождение в цинизм, столь часто приходящий на смену детскому доверию и способности изумляться – это вовсе не улучшение, произведенное каким-то тайным образом. Здесь есть парадоксальное сопоставление: без отказа от детской наивности мы никогда не повзрослеем – однако вновь падению предшествует гордыня, отчего мы часто, в каком-то смысле, падаем с гораздо большей и более опасной высоты. Падение в каком-то смысле представляется необходимым, но его тяжесть несомненно возрастает из-за ненужной самонадеянности и из-за желания незаконно захватить то, что тебе не принадлежит. Как примирить эти несовместимые противоположности? Подозреваю, что весь библейский нарратив в каком-то плане является попыткой это сделать. Как нам идти вперед – вечно, не теряя надежды, с минимумом катастроф?

Осознать себя – это значит постичь наготу, ограниченность и смертность; счесть это возникшее «я» чем-то отделенным от всего, что находится снаружи; почувствовать отчуждение от близкого человека или родственника, от более широкой культуры, от природы, от космоса и от Бога, – ощутить себя особенным. Непременный спутник самосознания, отделенность, рождает и страдание – отчасти потому, что все, имеющее отношение к «не-я» (а это очень много) теперь воспринимается в виде ограничений и угроз, в некоем фундаментальном смысле выстроенных, подобно войску, против отныне обособленного индивида. С самосознанием приходит и желание строить тайные планы, в которых проявляются склонность к инструментальным действиям и эгоистичность, – столь же ограниченные, как новое представление о себе, предполагающее, помимо прочего, мотив служения лишь этому отделенному «я». Но что плохого в том, чтобы тревожиться за собственную шкуру, столь драгоценную и уязвимую? Немного уточним вопрос и выскажем здесь три соображения. Во-первых, переживание самосознания, строго говоря, неотделимо от страдания. Во-вторых, сосредоточенность на собственном «я», с какого-то момента воспринимаемом как ограниченное и отдельное, становится движущей силой эгоистичного, инструментального и манипулятивного поведения. В-третьих, появление самосознания напрямую влияет на практические действия и поступки.

Связь между самосознанием и страданием непреднамеренно открыли психологи, когда анализировали понятия, формально применяемые для описания личности человека. Как известно, у личности пять факторов: экстраверсия, невротизм, доброжелательность, добросовестность и открытость опыту. Второй фактор, невротизм, также получивший название «негативной эмоциональности» – это наиболее полезная ось при рассмотрении психологической значимости невольного прозрения и, как следствие, осознания себя. Индивиды с высоким невротизмом наиболее уязвимы для тревоги и боли, а также их вариантов и коррелятов – таких как вина, стыд, разочарование, фрустрация, гнев, презрение и другие. Кроме того, исследователи, создавшие одну из первых и наиболее влиятельных обобщенных моделей личности и измерительные инструменты (так называемый опросник NEO PI-R), обнаружили, что опыт самосознания был настолько тесно связан с невротическим страданием, что лучше всего осмыслялся как неотъемлемая составляющая последнего.

Нам в какой-то мере удалось изучить связь точного восприятия собственного «я» и откровенного размышления о своих потребностях, желаниях и чувствах с тревогой, болью и подобными явлениями. Например, социальный психолог Марк Ричард Лири и его коллеги выяснили, что люди с высоким уровнем самосознания также проявляли более ярко выраженную склонность к вовлечению в стратегии «управления впечатлением», – иными словами, строили планы и интриги, чтобы увериться, что в социальных ситуациях их «воспринимают» именно так, как нужно им. Такие стратегии часто сопряжены с обманом и самообманом – и сопровождаются всеми «подводными камнями», с которыми ассоциируется ложь. Между сосредоточенностью на себе и страданием нет особой разницы. Эта мысль важна сама по себе, но в ней скрыто большее. Со страданием, неотделимым от самосознания, связано опасное искушение – это соблазн манипулировать всеми так, чтобы ослабить боль, которую нам причиняет мучительное переживание субъективной осведомленности и оценки. Это происходит, когда установку: «Я должен настроиться на непрестанное жертвенное служение во имя своего будущего “я” и других» заменяет установка: «Я должен манипулировать другими так, чтобы они думали обо мне хорошо».

Человек, внезапно осознающий себя, переживает неприятный момент: он словно пойман в ловушку. Постоянное пребывание в таком состоянии кажется почти неотличимым от личностной тревожности и склонности к депрессии (даже психозу), а также часто болезненной и пагубной социальной дезадаптации. Каковы последствия? Искушение «сговориться» со змеем; соблазн манипулировать, хитрить и искажать реальность так, чтобы любой ценой уменьшить боль от негативных эмоций; готовность подделать речь, действия, самовосприятие и восприятие других так, чтобы незаслуженные выгоды потекли полноводной рекой. Самосознание влияет и на эффективность действий, измеряемую более объективно, – даже в том случае, если их выполняет профессионал, – а также усиливает негативные эмоции и ослабляет позитивные. Переживание самосознания увеличивает «когнитивную нагрузку» тех, кто выступает на публике, отвлекая их от непосредственной задачи. Профессионалы часто «задыхаются от стресса», поскольку заменяют неврологические системы – связующие звенья для доведенных до автоматизма действий, – на совершенно не приспособленную для этого систему аварийной сигнализации, после чего та вызывает саморефлексивную негативную эмоцию, их внимание рассеивается, и им уже не удается сосредоточиться на конкретном деле. Вероятно, отчасти именно поэтому личностный невротизм отрицательно связан с успехом в академической деятельности и карьерным ростом.

Какова же альтернатива? Попытаться не думать о своем «я», что бесполезно, поскольку немедленно сосредоточитесь на нем опять? Или перенаправить тревогу и вместо мимолетных прихотей и переживаний, связанных с настоящим, тревожиться о будущем и обо всем, что происходит в обществе? Вместо того чтобы действовать «самосознательно», как прислужник узкого, нарциссического, сиюминутного «я», можно прежде всего думать о благе, скажем, вашего мужа или жены – или о благе других ваших родственников, общества, нации, природы или даже Бога. Точно так же можно действовать исходя из интересов личного, но высшего «я» – того, которое выходит за пределы мимолетных эмоций или мотивов, оптимально проявляется во многих ситуациях, составляющих полноту опыта, и неизбежно оказывается более мудрым, чем сиюминутное «я», и более ориентированным на взаимодействие с людьми, поскольку поневоле принимает во внимание долгие периоды и разные места и состояния.

До конца этот момент раскрыт в следующем нарративном сегменте книги Бытия. Вскоре после того, как Адам обретает новое, столь страшно преображенное видение, к нему в Эдем является Бог – и приглашает его на прогулку (по всей видимости, они гуляли вдвоем и прежде, и это был неоспоримый заведенный порядок). Адам не осмеливается на это и прячется за удобно подвернувшийся куст. Более того, он приписывает свое внезапное малодушие той наготе, которую отныне осознает: «И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: [Адам,] где ты? Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт 3:9–10). Сразу же после этого он усугубляет свой грех, обвиняя Еву, а затем – и Бога, сотворившего ее:

И сказал [Бог]: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть? Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел. И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала? Жена сказала: змей обольстил меня, и я ела.

Быт 3:11–13

Отношение Адама – его самовосхвалительная жалоба, обращенная к Богу; его тотальный отказ от ответственности за свое вечное падение. «Ты помнишь женщину, которую для меня сделал, эту ezer kenegdo? В гордыне своей, в желании присвоить то, над чем она не властна, она послушалась духа, чей плод отравлен и непригоден в пищу, и соблазнила меня, заставив сказать, что я могу вобрать и это. Я переоценил свои силы, взял на себя слишком трудную задачу – и теперь осознал, что я жалкая тварь, и мне так стыдно, что я уже не могу беспечно гулять в саду с истинным духом Божьим. Как она смеет существовать? Как смеешь Ты творить ее и предлагать ее мне?» Здесь тоже скрыта гордыня – и в самовольном притязании на право судить женщину и Бога, и в категорическом отказе признаться в неполноценности, ошибке или грехе. Вместо того чтобы выбрать путь, который мог вести к искуплению и даже к возвращению в Рай, Адам бросает тень на свою помощницу, необходимую, желанную, ставшую последним и окончательным даром Бога, – а затем усугубляет свой неблагодарный, возмутительный и глубокий грех, призывая к ответу самого Создателя.

Такова всеобщая история человечества и его горестей – архетипическая повесть о бесконечной войне полов. Женщина обвиняет мужчину в ограничениях и недостатках общественного порядка, который, по ее мнению, не способен охватить все, что требует приобщения. Мужчина винит женщину за обличение его же недостатков – и, хуже того, он возмущен до глубины души самим устройством бытия: «Как Бог мог сотворить настолько жуткий мир, полный ужасных критиканок?» Библию вечно осуждали за гипотетический «патриархальный уклон» – предположительно, настолько очевидный, что его даже незачем подтверждать документальными свидетельствами. Достаточно привести краткое, но очень серьезное возражение: для Адама этот самый главный и определяющий из споров закончился не очень хорошо.

Не в том ли причина столь многих страданий, что мы недостаточно смиренны, чтобы учиться? Не в том ли, что мы, как деспоты, твердим о полноте и совершенстве наших знаний? Не в том ли, что мы требуем незаслуженных прославлений всего лишь за соблюдение нравственного кодекса? Не в том ли, что мы трусливо избегаем огромного простора неведомой тайны? Не в том ли, что нам не хватает веры в благо Бытия и человеческую добродетель? Разве не очевидно, что ответственность за все это лежит на нас и представляет собой абсолютную истину? Если бы мы были в достаточной мере просвещенными – и если бы мы, повторим это снова, в полной мере использовали все, что нам предоставлено, – исчезло бы страдание? По крайней мере появилась бы возможность заменить его великим, добровольно принятым приключением, в которое превратилась бы наша жизнь? Возможно, такой вывод покажется слишком оптимистичным. Впрочем, он может быть таким, если рассматривать вопрос наивно – и если не принять во внимание всю трудность такого просвещения. В христианском мире оно, с формальной точки зрения, неотличимо от призыва взять крест и идти по пути Иисуса (Мф 16:24) – самого требовательного из всех путей, странствий и отношений: это громкое, устрашающе храброе и, по всей видимости, невозможное для подражания «да!», сказанное всему, независимо от страданий.

Как только Бог обнаруживает, что в мире появилось это обнаженное самосознание, начинается катастрофа грехопадения. Теперь Он проявляет себя как дух, который ставит душу женщины в противостояние с вечным змеем (Быт 3:15); указывает, пусть даже с сожалением и без оснований, на то, что Ева теперь подвластна боли в беременности и родах, а также влечению к мужчине, ее господину в их общем грехе (Быт 3:16); говорит, что земля отныне проклята и поэтому необходимы каторжный труд и смерть (Быт 3:17–19); предназначает шкуры жертвенных животных на роль защитного барьера между мужчиной, женщиной и отныне враждебной природой (Быт 3:21) и провозглашает теперь уже неизбежный уход сотворенных Им людей из Рая (Быт 3:23).

Почему женщины испытывают боль в беременности и родах? Это эволюционный компромисс между расширением коры головного мозга – которое ассоциируется с соизмеримым увеличением размера черепа младенца – и шириной женского таза. Будь он чуть уже, дети рождались бы еще более недоразвитыми, зависимыми и беспомощными, чем сейчас – в мире млекопитающих, в сущности, и так не найдется параллелей; однако будь он чуть шире, и женщинам было бы трудно бегать. Родовой канал у людей столь тесен, что дети, чтобы проходить через него, развили черепа, способные сжиматься. Так что роды – это нелегкий труд. Почему Адаму отдана власть над женщиной? Не потому, что мужчины обладают каким-либо явным превосходством, скажем, в общих когнитивных способностях или добросовестности (два лучших предиктора общей компетентности). Нет, у этого была другая, наиболее простая и очевидная причина. Возросшая зависимость, которая неизбежно проявляется у беременных и кормящих женщин, которые в первую очередь бросают все силы на заботу о младенцах (а также о других иждивенцах), ставит их в сравнительно неудобное положение в борьбе с мужчинами за социальное положение и «доминирование». Кроме того, во всем мире женщины ищут мужчин, чей социальный статус выше, чем у них самих. Без этой дистанции вероятность романтического или эротического влечения невелика – пусть даже при ее наличии есть опасность попасть в подчинение.

Почему проклята земля? Разве не потому, что возросшее самосознание – как и приходящее вместе с ним знание о том, что будущее неопределенно, – побуждает нас утомительно трудиться сейчас, забывая об удовольствиях, чтобы предотвратить нужду и страдания в дальнейшем? В сущности, концепции труда и жертвы идентичны. Труд – это принесение сиюминутных наслаждений в жертву ради будущего и общества, и поскольку после изгнания из Рая он становится необходимым, тут же возникает вопрос о том, какая форма труда оказывается лучшей или худшей – иными словами, какая форма жертвы нравится Богу больше всего, а какая совершенно Ему неприятна. Человек призван к тому, чтобы трудиться. В таком случае какой же труд будет великим – и какая жертва станет наиболее угодной высочайшему? Это главная проблема библейского корпуса и всех его литературных дериватов; иногда она в полном смысле слова неотделима от вопроса о смысле жизни и самого Бытия – или даже о природе самого Создателя в отношении к человеку.

Зачем облачаться в звериные шкуры? Разве не потому, что свою ужасную осознанную наготу теперь необходимо оберегать за счет других живых существ? И разве дело не в том, что такое посредничество – это сущность культуры и ее главная цель, поскольку она стоит между мужчиной и женщиной и природой? Разве не из-за жертвы, которой требует такая защита, «патриархат» в силу необходимости пропитан кровью? Это означает, что изначальные облачения, данные Богом нагому и отчужденному человеку, символизируют всю морально двусмысленную, дефектную, но по-прежнему героическую культурную («патриархальную») инициативу, предпринятую мужчиной, чтобы защитить свое обнаженное тело и душу – ведь он больше не прогуливается с Богом по райскому саду. О чем же эта история? Мужчина навсегда защищен от пагубных действий отныне враждебной природы при помощи посредника – общества. И наилучшую защиту предлагает общество, утвержденное на добровольных приношениях Богу (пусть даже человек изгнан из Рая, дарованного Им). И, наконец, в чем смысл изгнания из Рая? В том, что самосознание – неизбежный итог высокомерной гордыни – неотличимо от страданий и разлуки с божественным.

Утрата Рая и пламенный меч

В конце концов глава достигает кульминации: дух Божий проявляет себя в том, что ставит на страже райских врат херувима и пламенный меч, который обращается во все стороны (Быт 3:24). Адам и Ева – и их потомки – не могут вернуться в Эдемский сад, если не пройдут испытание этих огненных лезвий. Запрет в прямом смысле кажется очевидным условием реальности: на небесах не дозволено быть ничему, что не имеет небесной природы; в Раю есть место только райскому. Все недостойное нужно выкорчевать или сжечь. Есть ли разница, в концептуальном плане, между этим пламенным мечом и огнем преисподней? Разве не может оказаться так, что осужденные на вечные муки прокляты лишь настолько, насколько отдалились от Бога – и для устранения их пороков и примирения с Богом теперь нужна настолько великая жертва и настолько радикальная перестройка, что сама мысль о ней внушает почти священный ужас? Разве причина их мучений не в том, что они сами пригласили тьму, вступив с ней в сговор, и теперь им нелегко себя простить? Тогда реальность ада стала бы в точности эквивалентна вечной или космической справедливости – необходимому следствию из возможного или даже гипотетического состояния, где ничего не скрыть и все становится явным: «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы» (Лк 8:17).

Ошибки, допущенные в дерзости и гордыне, ложатся на душу тяжелым бременем, которое стоило бы принести в жертву или отсечь. Интересный вопрос: если бы мы попытались вернуть себе радость прогулок с Богом, сколь от многого пришлось бы избавиться, чтобы осталось лишь то, что достойно совершенного бытия? Насколько наша хваленая самость состоит из слоев защитного притворства, обмана или рационализаций, при помощи которых мы уходим от проблем и избегаем ответственности? Сколь многое в нас – детрит и сухостой? И разве нет сокровенной причины – пусть даже о ней сказано столь беспечно – для того, чтобы преградить путь к древу жизни тем, кто все еще пронизан грехом? Если цена достижения вечной жизни – это совершенство Отца, о котором говорил Христос (Мф 5:48), тогда возведение препятствий на этом пути для мужчины и женщины, все еще падших, становится одновременно неизбежным и правильным. То, что остается грешным, не может обрести божественную награду. Рай просто не был бы Раем, если бы вместил нечто скверное.

В чем еще может заключаться смысл присутствия херувима и пламенного меча? В том, что способность человека к суждению и оценке, жизненно необходимая для владычества и наречения имен и ставшая частью проявления образа Слова, или Логоса, в человеческой форме, в силу необходимости исключает и запрещает. Сострадание или даже само милосердие могло бы этому воспротивиться. Однако то, что причиняет краткую боль – и что легко спутать с простой жестокостью – может стать благотворным и привести к лучшему в дальнейшем или с учетом всех обстоятельств. Можно плодотворно рассмотреть в этом свете даже процесс мышления. Постановка проблемы, творческое вдохновение, критическая оценка – по сути, все это очень сходно с попыткой общения с богами – или с самим Богом – при помощи молитвы. Религиозное по прошествии тысячелетий стало сперва семантическим, а после – светским. Разве не могло то же самое произойти с мышлением?

Давайте посмотрим на то, какие стадии поиска предшествуют пониманию. Первой будет признание застоя на каком-то важном фронте. Без этого смирения откровение не придет. К примеру, ученый, прилагающий усилия к тому, чтобы расширить предел своих знаний (и, косвенно, знаний всего человечества), неизбежно осознает ограничения своих текущих допущений. Он должен встать на колени, пусть и абстрактно, и открыть свое «я», признав его невежество и неполноценность – только тогда он получит возможность познать нечто новое. Иными словами, мыслитель должен задать себе или чему-то внутри себя вопрос. Именно здесь научные стремления встречаются с трансцендентным: что, в точности, представляет собой это «я», которому задается вопрос – в противопоставлении, скажем, с тем «я», которое спрашивает? Если ответ каким-то образом зарождается внутри, то почему невежество, направляющее объяснительный процесс, властвовало изначально? Прежде всего, почему вопрос вообще нужно ставить? И если спросить немного иначе, то какой аспект «я» дает ответ – и противостоит тому «я», которое задает вопрос?

Ученые до сих пор уделяли очень мало внимания тому, как возникают «научные гипотезы», направляющие всю активную работу. То же можно сказать и о таинственном появлении проблем, с которыми сталкиваются философы и мыслители в гуманитарных областях, – хотя, конечно, вопрос наиболее заметен в естественных науках, если учесть настойчивое утверждение эмпириков, согласно которому все дано в очевидных фактах. Авторы научных статей неизменно пишут их так, как если бы вопрос, на который они пытаются ответить, и предварительная формулировка решения, выдвинутая ими в качестве гипотезы, пришли к ним в виде некоего алгоритма, как логический или даже детерминированный шаг в постепенном развитии сферы их исследований. Это предположение настолько глубоко, настолько имплицитно, что ученых открыто призывают писать к своим статьям вступления или даже заключения, – как если бы именно так шли их исследования и именно в таком виде представал интересующий их изначальный вопрос.

Даже если бы все это оказалось правдой, – а это неправда, – то «новый шаг» в неведомое никогда не наносится на карту во всей полноте, иначе бы он вел нас в область уже полученных и усвоенных знаний. Более того, если вопрос не «тривиален» – а в этом, как правило, критикуют тех, чей следующий шаг слишком очевиден и сделан по алгоритму – тогда ответом на него должен стать прыжок за пределы, что делает поиск «смелым», а успех превращает в «прорыв». Вопрос, не обращенный к достаточно трудной проблеме, – и, как следствие, недостаточно раскрытой, – не привлечет ни внимания исследователей, ни интереса читателей; и точно так же научная гипотеза, слишком очевидная, не получит финансирования и исчезнет, всеми забытая, даже если работу по какому-то стечению обстоятельств получится опубликовать. Та же участь – забвение – ждет и вопрос столь трудный или гипотезу столь оригинальную, что их не поймут даже те, кто находится на переднем крае научной дисциплины. Итак, поставленный вопрос должен быть очень интересным, а гипотеза – достаточно оригинальной, и при этом они должны находиться в несколько сложных для определения, но общепризнанных границах. Это означает, что вопрос должен существовать на границе порядка и хаоса и при этом содержать толику того, что действительно неизвестно. Это справедливо для любого общения, которое можно по праву назвать стоящим и поучительным. Кроме того, чем больше рывок в развитии (все еще правдоподобный и понятный), чем больше доверия незамедлительно получает исследователь или популяризатор и тем больше похвал достается самому исследованию, а само оно становится революционным. По-видимому, та степень, в которой вопрос оптимален в своей сложности, указывает на его способность вызывать интерес самого исследователя, его коллег и публики. Передний край – это по определению самое восхитительное место.

Тождество исследовательской мысли, даже в ее строжайшем, научном проявлении, и смиренной открытости (религиозному) откровению – это не единственная параллель между молитвой и секуляризованным мышлением. Как же на самом деле проходит этот процесс? Во-первых, искатель истины признает свою неполноценность. Это немногим отличается от признания ошибки или смирения («Есть нечто крайне важное, чего я не знаю»), раскаяния («Я меньше, чем мог бы быть, если бы знал это») или даже такой религиозной добродетели, как кротость или скромность (см. Пс 36:11 и Мф 5:5). Люди не могут задуматься, если им не о чем думать. Их должна занимать увлекательная или тревожащая проблема, обращенная к сознанию или взывающая к нему. Более того, они должны верить в то, что на нее стоит обратить внимание, что ее возможно исследовать и что обращение к ней будет благотворным (если предположить, что они стремятся к высшему, как мы и сделаем ради целей нашей дискуссии). Наконец, они должны верить в богооткровенный творческий процесс – в его существование и благожелательность; это в чем-то сродни вере в то, что «придумывание ответа» на вопрос – реальный, а не созданный искусственно, – во-первых, возможно, а во-вторых, достойно или ценно, по крайней мере в принципе.

Затем звучит прошение: молитва или просьба об откровении, способном преобразить жертвенную душу и стать источником озарений. Ученый (философ, гуманитарий, грешник) смиренно падает на колени и признает бездну своего невежества – перед собой, перед областью своих занятий и перед Богом. Это не преувеличение, если мы говорим о вовлеченности истинного эмпирика: любой ученый, достойный своего имени, испытывает к предмету своего интереса нечто сродни пожизненной преданности. При ее отсутствии более легкомысленному исследователю просто не хватит мотивации, чтобы верно выполнить утомительную работу. Такое признание позволяет искателю получить инсайт – нечто, концептуально и онтологически неотличимое от откровения. Сами слова, описывающие откровение, указывают на автономность и внешнее местонахождение его источника: «вдохновленная мысль», «прикосновение гения», «меня вдруг озарило», «я осознал», «я увидел все в новом свете», «я был подвигнут» (или «что-то внутри сподвигло меня»), «моя точка зрения изменилась», «сдвинулась сама земля», «открылись врата», – весь подобный язык в каком-то смысле свидетельствует о высвобождении знания. Но откуда? И как? И почему? Все это остается нераскрытым, когда кто-то говорит: «Меня вдруг озарило», – независимо от того, вопрос ли это, предполагаемый ответ или гипотеза, – и все это просто принимается как данность, скажем, в отчете о научно-исследовательской работе.

Совпадения в творческом аспекте между гипотетически научной и религиозной практикой на этом не заканчиваются. Мыслитель проходит долгий период ученичества. Эта практика восходит не к традиции рационалистов или эмпириков, а к практике монашества, в которой, в свою очередь, проявилось желание людей объединиться в стремлении к высшему. В усердном поиске истины ученые учатся сомневаться даже в своих собственных предположениях. Это спасение от тирании идеологии, которую часто упускают из вида, и от рабской зависимости от узурпатора и клише – оков интеллекта. Это готовность мыслителя, научная и иная, ради истины пожертвовать своими драгоценными представлениями – даже самыми главными, даже ценнейшими. В той же мере это равноценно принятию необходимости «смерти и возрождения» как непременного условия научного прогресса; принятию идеи о том, что придется отказаться от ряда исходных условий и предпочтений и заменить их новыми. Это немногим отличается от «подчинения себя» «божественной воле».

Такое самоотверженное и смиренное служение угодно Богу, если можно так выразиться, превыше всех остальных. Искренняя, идущая от сердца априорная приверженность истине, за которой нужно следовать, куда бы она ни вела, подобна самому Святому Духу: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа» (Ин 3:8). И это далеко не все параллели между религиозной практикой и подлинным мышлением. Мыслитель – ученый – открывшийся для появления гипотезы, готовится, как мы уже упоминали, принять (но откуда?) информацию для внесения корректировок. Он стремится стать плодородной и благодатной почвой, где обретут свою ценность новые семена откровения, которых он удостоен. Так он становится, в символическом плане, как минимум Невестой Христовой. Возможно, это будет горькая пилюля для тех, кто почему-то полагает, что сферы науки и религии диаметрально противоположны.

Кроме того, ученые, исследователи и мыслители призваны оценивать открытые идеи, рассматривая их в театре своего воображения, как сказано: «Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире» (1 Ин 4:1). Это поверка инсайта или откровения критическим мышлением. Почему это необходимо? Зачем Богу, дарующему откровение, вводить в заблуждение или обманывать? Это неверный способ рассмотрения проблемы. Оценивать как потенциально ложный следует не источник откровения, а мотивы искателя и природу отвечающего духа. Если вопрос поставлен совершенно правильно или молитва вознесена именно так, как нужно, то после воззвания к Богу говорит именно сам Бог, и никто иной. Если причины для исследования и просьба об откровении исполнены корысти, обиды, обмана и высокомерия, тогда ответит дух, составляющий сущность этих влечений.

Для того чтобы отличить ответы первого от лжи второго, необходимо умение, требующее немалых усилий, – готовность отделить зерна от плевел и агнцев от козлищ. Это подчинение ужасному пламенному мечу, поставленному у райских врат. Оно, в свою очередь, требует того, что лучше всего понимать как глубокий самоанализ – оценки всех мотиваций, способных оказаться пагубными и исказить инсайт: «Почему я в это верю? Лишь потому, что это требует наименьших усилий? Лишь потому, что это способствует моей карьере? Лишь потому, что это идет вразрез с теориями, против которых выступаю я сам?» Под сомнение ставятся даже цель или стремление, которым служит новая идея: «Верю ли я в это потому, что эта идея соответствует моему обязательству верно служить истине во имя этической цели, которой я искренне хочу достичь? Или это [в очередной раз] просто чем-то мне выгодно, причем это “мне” понимается в самом узком смысле?» Подобный самоанализ неизменно оказывается интенсивной самокритикой: «Верно ли я воззвал к высочайшему, прося помочь мне в моем рискованном исследовании, или я пошатнулся – и мной, с моего позволения, овладели иные тревоги, не связанные со стремлением к высшему, с искупительной дорогой истины? Если же нет, то к какому духу я воззвал, озвучив свою просьбу, – и что за дух мне ответил?» В конечном итоге дело, конечно же, и в том, что ученый или мыслитель спешит сообщить всем о результатах своих изысканий. Он провозглашает о них и пишет о них, пытаясь распространить учение о новой истине, явленной в откровении.

Мы могли бы еще лучше понять внезапность озарений, вернувшись к уже упомянутой мысли о том, что образы, полученные нами в восприятии, представляют собой навигационные функции. То, что мы видим, зависит от того, куда мы решили направиться, поскольку то, что проявляется перед нами даже в сфере фактов – это пути, ведущие вперед, или помехи, мешающие нам продвигаться (при этом все остальное переводится в область неуместного и невидимого). Мыслим мы точно так же. Мышление позволяет нам прокладывать курс в абстрактном, прежде чем мы отправимся навстречу нашим приключениям в реальном мире. Следовательно, то, что проявляется перед нами, когда мы задаем вопрос и получаем откровение – это абстрактные эквиваленты ориентиров или воспринятых образов, указывающих направление. Мы признаем нашу некомпетентность по отношению к своим стремлениям и приоритетам и задаем себе вопросы, а правильный ответ приближает нас к желанному. За всеми этими допущениями и вопросами – если и не явно, то сокровенно – находится наше чувство конечного пункта и нашей наивысшей цели.

Это дух, занявший горную вершину или извечно уходящую ввысь лестницу Иакова. Это бог, которому мы поклоняемся, пусть и бессознательно; это дух, который направляет наши ощущения и придает форму нашим эмоциям (поскольку мысли могут рождать в нас чувства и делают это) – и, что самое страшное, это источник ответов, которые мы получаем, когда стучим, просим и ищем (Мф 7:7–8). И если мы, даже не чувствуя этого, стремимся не к высшему, а к чему-то иному, тогда именно это иное, а вовсе не высшее, будет давать нам искомые откровения. Подумайте об этом так: когда мы выбираем место назначения – любое – у нашего выбора есть причина и мотив. Дороги в те места, куда ведут обида, инфантилизм, корысть, злоба и жажда мести (убийственные; направленные на геноцид; направленные на богоубийство), ограничены соответствующими духами, и если вы молитесь (думаете), стремясь к ложной цели, то вам ответят демонические голоса.

Карл Густав Юнг отмечал, что люди, как правило, «самым некритичным способом хватаются за малейшую возможность получить какой-нибудь ответ или обрести уверенность». Он описывал форму умышленной слепоты. Впоследствии психологи вновь открыли эту тенденцию, назвав ее «эвристикой доступности»: это склонность воспринимающего или мыслящего субъекта судить об убедительности утверждения по тому, насколько быстро и легко оно пришло на ум. С учетом того, что психика так восприимчива к откровению и так не расположена сомневаться в характере пришедших озарений, их очень важно впоследствии оценивать критически. Мы должны быть готовы позволить ущербным идеям умереть. Эта жертва – истинная суть критического мышления. Она означает, что наши идеи могут кануть в Лету, чтобы мы не претворили их в жизнь, – и что именно это с ними и происходит. Критическое мышление – мучительная смерть наших идей, пусть даже столь заветных и желанных, – это заместительная жертва, искоренение части вместо целого. Сам Христос настоятельно утверждает: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну» (Мф 5:29–30).

Процесс мышления подобен Логосу еще и потому, что он диалогичен. Советский психолог Лев Выготский полагал, что способность к семантическому мышлению – это отражение диалога, проходящего в разуме отдельного индивида, и что мышление, во всех отношениях и с любой точки зрения, представляет собой абстрактный интернализированный спор различных аватаров. В каждом уме может обитать множество личностей. Это особенно очевидно в наших снах, когда разные личности в прямом смысле слова появляются на воображаемой сцене и при этом могут независимо действовать и вести беседу. То же самое истинно для нашего умения воображать вымышленных персонажей – или, если точнее, вероятные действия, отношения и реакции других живых людей в абстрактном рассмотрении. Способность вести внутренний диалог, пусть даже между «личностями», вступающими в интенсивное противоборство, по-видимому, представляет собой навык, которому можно обучиться и который можно отточить. Вероятно, среди известных нам людей его развил в себе прежде всего Сократ, который придал методикам мышления определенную форму, прояснил их и передал потомкам, став тем самым «отцом» философии; он в прямом смысле слова учил людей думать своим умом (или по крайней мере думать намного эффективнее), а не полагаться без тени сомнения на откровение или межличностный спор. Прославленные диалоги Сократа позволили ему достичь как минимум такого уровня.

Каждая живая идея (к таким относится любая, поистине достойная внимания) выражается не как простое описание, но как личность со стремлением, точкой зрения, целым миром, окружающим ее, и великим множеством эмоциональных откликов и ассоциируемых представлений. Диалог – это сражение, в которое вступают личности разных идей. Внутренний диалог, составляющий суть мышления – это война личностей, которая идет в театре воображения и оканчивается смертью проигравших (в силу необходимости – мучительной). Это сражение, которое ведут внутри идеи-личности, не отличается от войны богов на небесах, разыгрываемой в более широком масштабе, затрагивающем все общество: это всего лишь («всего лишь») та же самая война, только происходящая локально, в душе мыслителя, а затем – в воображении всех тех, кто подпал под влияние его мыслей. Именно так Логос индивида – процесс его сознания – устанавливает космический порядок и придает ему новую жизнь.

Потребность в испытании огнем – аналогия будет уместна – отражена и в ключевой идее алхимии: in sterquiliniis invenitur, в прямом смысле «найдено будет в грязи»; или, если сказать иначе, «самое важное, что вам нужно отыскать, найдется там, куда вы меньше всего желаете смотреть». Величайший вызов всему, что есть и чему следует быть, по всеобщему согласию и традиции всегда кроется в самом неизвестном – и в самом страшном. Поскольку он пребывает в нашей слабейшей психологической точке, мы очень сильно рискуем умышленно его не заметить, закрыв глаза: мы склонны оставлять неведомым то, чего сильней всего боимся. Именно поэтому все согласны в том, что сокровища и девы – величайшие драгоценности – пребывают под стражей драконов, и кроме того, именно поэтому жертва угодна Богу, поскольку встреча с чем-то по-настоящему новым в попытке возвыситься требует отказаться от всего, что мешает идти вперед. Часто ради этого мы неизбежно жертвуем тем, что любим больше всего. В свете этого намного легче понять ужасные требования, столь часто выдвигаемые Богом: высшему нужно отдать все, чтобы совершенство проявилось «на земле, как на небе» (Мф 6:10). Прогресс в мышлении – в самой науке – зависит от готовности встретиться с хаосом, пребывая под властью духа, который стремится вверх, к порядку, который хорош, или хорош весьма.

Именно предчувствие тревоги, боли, безнадежности и смятения, ассоциируемого с этой жертвой, – смертью наших прежних предубеждений, – питает характерную черту тирании: стремление противостоять свободе религии, совести, объединений и мысли. Тиран отвергает смирение, настаивая на том, что все необходимое уже известно. Он отрекается от своих отношений с искупительным духом, дарующим откровения, и удваивает ставку, когда становится ясно, что его исходные допущения неадекватны (Исх 7–10); он покоряется власти злого брата этого духа – соблазнителя и узурпатора, хозяина власти и обмана – и отказывается от постоянных маленьких смертей, от которых зависит само поддержание жизни. Такое действие – или, вернее, избегание – обрекает и его самого, и общество, которым он правит, на катастрофу, со временем уничтожающую все. Гибель руководящей идеи ведет к потере ориентиров на пути к просвещению.

Именно понимание реальности и неизбежности тоски, отчаяния, смятения – переходных стадий – заставляет нас приближаться к просвещению или к его посланцам с благоговейным страхом, сопротивлением или откровенной враждебностью. Не убьет ли хирургия, необходимая для удаления всех наших ложных ориентиров и несоответствий, самого пациента – или, по крайней мере, не заставит ли она его молить о смерти? Мы очень часто отвергаем раскаяние, даже когда нас не без причин обвиняют те, кто любит нас (и о чьей любви мы знаем). Мы отвергаем необходимость преображения, слепо и упрямо держась за свои предрассудки. Мы остаемся рабами своих узких корыстных прихотей, отказываясь признать даже намек на свою неполноценность, которую сами же и породили. Так кто же из нас сможет пережить веяние, которое оставит лишь самое лучшее, что есть внутри нас? Так мы избегаем исцеляющей смерти в огне, который одновременно является Богом и искупительным Словом. В «Евангелии от Фомы» об этом сказано так: «Тот, кто вблизи меня, вблизи огня, и кто вдали от меня, вдали от царствия».

Стражи райских врат – херувим и очистительное оружие Бога, обращающийся пламенный меч (Быт 3:24) – это драматические выражения комплекса подобных идей. Главная мораль всей Библии уже предвозвещается в этих вступительных историях, раскрывающих свои тайны на протяжении тысячелетий, как и подобает великим откровениям: «Иную притчу предложил Он им, говоря: Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял на поле своем, которое, хотя меньше всех семян, но, когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его» (Мф 13:31–32). И какова же истинная природа этого срубания и сжигания – губительного, но в то же время насаждающего, искупительного, удаляющего лишнее? Насколько на самом деле враждебна природа, наделившая нас смертной уязвимостью? Насколько сильно страдание свойственно самой жизни – и насколько его можно предъявить Богу, возложив на Него вину? И, напротив, насколько оно проистекает из самонадеянности и гордыни, из нашей неспособности попасть в цель, из самого греха? Возможно, его следовало бы не предъявлять человечеству как вину – а принять как наш собственный недостаток, рожденный безответственностью? Разве это не суть вопроса, не истинный крест?

Штопай дыру, пока невелика, – так гласит известная пословица. Голландцы строили плотины, способные выдержать разгул стихии, в ярости не уступающий сильнейшему шторму за последние десять тысяч лет. Земляные укрепления, которые возвел в Новом Орлеане Корпус инженеров Армии США, строились в расчете на бурю не страшнее тех, какие случались в минувшем столетии. И потом пришел ураган. Было ли это деянием Божьим, как указала страховая компания, или следствием умышленной слепоты? Когда бы ни случилась катастрофа, постигшая природу, государство или человека, нам не уберечься от ужасных вопросов: «Если бы мы были лучше, могли бы мы спастись и остаться невредимыми? Если бы мы принесли правильные жертвы, мог бы ужасный дух карающего Бога пройти мимо нас?» Это действительно открытые вопросы. Какой же ответ дает на них Библия – по частям, постепенно? Все в ваших руках – с Богом в роли наставника. Это невыносимое, хотя и благородное бремя; это несомненный вызов – возможно, максимальный; и, может быть, это – тайна жизни и даже возвращения в Рай.

Каин, Авель и жертва

Идентичность жертвы и труда

Как только свершается грехопадение Адама и Евы и в мир входит тяжелый труд, возникает вопрос жертвы – и по логике вещей, как некая данность, принимается тесная связь или даже тождество жертвы и труда. Мы уже говорили о том, что труд стал необходимым из-за самонадеянности матери и отца человечества, жестоко соблазненных льстивыми речами змея. Мужчина и женщина, не желающие хождения с Богом, обречены на труд, и часто мучительный. Почему? Отчасти по философским, духовным или религиозным причинам, поскольку тем, кто отвергает путь Логоса, спирально восходящий к небесам, приходится вступать в ожесточенную борьбу с непримиримой судьбой. Если бы ваши стремления были истинны, разве росли бы на вашем пути «терния и волчцы»? (Быт 3:18). Шли бы вы все время «против рожна»? (Деян 9:5). Или же царский путь сам бы предстал перед вами в виде дверей, которые отворились бы при первом вашем стуке или просьбе, позволив просящему получить, а ищущему найти? (Мф 7:7–8). Разве тогда все, что так легко становится рутиной, отбирающей силы, не превратилось бы в игру, по-детски простую и невинную?

Ключ к пониманию истории Каина и Авеля, первых истинных людей (поскольку они рождены, как все люди, в то время как их родители, Адам и Ева, сотворены Богом) – это признание того, что перед нами история о труде, уникальной человеческой деятельности. Конечно, и пчелы делают мед, а бобры строят плотины, однако ни то ни другое не равноценно множеству разнообразных форм труда, в которые вовлекаются люди. Очень немногие из этих форм можно свести к сравнительно простым инстинктивным моделям, управляющим другими существами. В истории братьев-антагонистов изображены две в корне противоположных модели жертвоприношения, характерные для человеческой души. Где же в ней появляется труд как таковой? У Каина и Авеля свои занятия: первый – земледелец, второй – пастух, хранитель стад. Впрочем, более тонко представлено отношение между трудом и жертвой – отношение, сокровенную сущность которого правильно будет воспринимать как разделенную идентичность. Стоит это понять, и акцент, сделанный в Библии на жертве как отличительной черте отношений между человеком и Богом (и наоборот), становится ясным и обретает непосредственное практическое значение – а также его можно опознать как самую сокровенную и необходимую из истин.

Во-первых, проясним слова об идентичности и спросим: «Что значит труд?» Если я делаю то, что необходимо, а не то, что доставляет мне сиюминутное удовольствие, то я тружусь. Но о какой необходимости мы говорим – и с чем мы ее сравниваем? Труд – это подчинение прихотей или, точнее, их интеграция с другими потребностями и желаниями в полноценное явление высшего порядка. Иными словами, это откладывание удовольствия и жертва, принесенная во имя служения другим; это вложение, сделанное для того, чтобы максимально увериться в благотворности будущего, заплатив за нее сейчас; и это вклад в благосостояние других, ради которых в настоящий момент отдается нечто ценное – время, силы, внимание. В труде мы заменяем то, чем желали бы заниматься, – то, что в ином случае увлекло бы нас, завладев непосредственным вниманием, – неким требованием, более обдуманным, рассчитанным на долгий срок и вызванным, с учетом всех обстоятельств, трансцендентной, но жестокой необходимостью. В любом случае эта уступка или жертва часто воспринимается, что совершенно справедливо, как имплицитное или эксплицитное обязательство, выраженное в соглашении, договоре или завете и призванное удовлетворить потребности или исполнить желания других (семьи, друзей, коллег или партнеров, а также – и это нужно понять, хотя сделать это непросто, – вашего будущего «я»).

Возможно, из всех моделей поведения сложнее всего установить в виде закона именно такую, которая предполагает добровольное подчинение настоящего, во-первых, не себе самому, а кому-то другому, а во-вторых – будущему, особенно если учесть, что это стремление конфликтует с влиятельными силами – эмоциями, влечениями, позывами утолить голод и жажду, – которые пытаются нами овладеть и требуют немедленного удовлетворения. Лишь людям удалось понять, как подчинить «сейчас» грядущему, причем в плановом порядке, встроенном в способ бытия, – и, несомненно, лишь мы сумели выяснить, как превратить в ритуал, умозрительно представить и затем семантически сформулировать эту модель подчинения, труда и жертвы. Конечно же, нам пришлось на горьком опыте постичь то, как именно нужно жертвовать и как репрезентировать модель приношения даров. Нам пришлось научиться трудиться. Есть ли иная, более великая цель для наших больших мозгов, отличающих наш вид и требующих столь долгой социализации для своего развития, чем превзойти инстинкты и направить их на решение проблем, связанных с другими и будущим? Возможно, в процессе взросления мы развили способность представлять в своих действиях то, что мы узнали о труде – о жертвоприношении – чтобы понять его более отчетливо и ясно, исполнять его со всей серьезностью и передавать свое понимание в виде историй, которые мы рассказываем себе самим, друг другу и нашим детям.

Мы сочинили драматичные истории о наших жертвенных усилиях, изложили их, а затем попытались провести их анализ и сделать их абстрактные, «дистиллированные» репрезентации еще более эксплицитными, постижимыми и памятными. В то же время мы поняли, как приносить психологические жертвы, заменив или дополнив ими вещественные дары, отдаваемые в храмы и возлагаемые на алтари. Мы научились опознавать устаревшие или ущербные идеи и позволять им сгореть без остатка, чтобы на их месте взошло нечто новое, – независимо от того, насколько сильно мы их когда-то любили, и даже в том случае, если эта любовь не прошла. Как мы уже отмечали, нет почти или совсем никакой разницы между подобной психологической жертвой и тем, что мы сейчас, в значительной степени бесстрастно, считаем «критическим мышлением». Сложность этого не следует недооценивать: путь от непосредственности животного бытия к миру, где имели значение будущее и социум, был долгим и утомительным в каждом мгновении. Постепенное осознание того, что нам удалось совершить, стало очередным поразительным достижением и заставило задуматься: кто мы на самом деле и следует ли нам трудиться для кого-то? Приносить жертвы кому-то? Эти вопросы по-прежнему тревожат нас, заставляя гадать: в чем смысл наших стремлений, на которые уходит столько сил? В чем суть нашей жизни и определяющего ее труда?

Что мы делаем, когда трудимся? Мы приносим в жертву спонтанное желание удовлетворить мимолетный порыв во имя более важной потребности – расширенной и социальной жизни. Однако в то же время мы жертвуем и другим – многообразием занятий и вещей, которым могли бы уделить внимание и время (это одно и то же) – во имя той единой цели, к которой мы действительно стремимся. Философу науки Карлу Попперу принадлежит мудрая фраза, напрямую связанная с этой проблемой: «Наше знание может быть лишь конечным, в то время как наше невежество необходимо должно быть бесконечно». Мы должны трудиться ради малого подмножества целей, подчинив этому общему предписанию каждое свое действие, и сократить это подмножество еще сильнее, даже до единства, чтобы «расставить приоритеты». В ином случае наши усилия будут направлены на противоположные цели, отчего возрастет их сложность, усилится смятение, возникнет конфликт и умрет наша надежда. Именно поэтому в Евангелии говорится: «Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то; и если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот» (Мк 3:24–25). Сложность труда и жертвы этим не ограничивается. Мы также должны выстроить цели так, чтобы движение к ним не только шло на пользу нашим личным планам, но и развивало в нас способность строить другие планы и стремиться к ним – вместе с другими людьми. Это тонкая балансировка, и достичь столь безусловной гармонии очень непросто: мячиков много, тарелочек еще больше, а жонглируете вы при этом на канате, натянутом на огромной высоте.

Если вы служите множеству, а не единству, тогда вами владеют смятение, тревога, чувство бесцельности и безнадежности. Но если вы служите единству, то какому именно – и какому вам следует служить? Наиболее всестороннее единство объединило бы нас психологически (теологи сказали бы – «духовно»); благодаря ему невероятная иерархическая сложность нашей нервной архитектуры стала бы одним целым, когда порядок или процесс достигли бы апогея. Более того, в то же время оно позволило бы этой уникальной объединенной индивидуальности гармонично сочетаться с социальным миром и с естественным порядком в окружающей среде – иными словами, с Логосом общества и природы. Когда люди стремятся к одним и тем же целям, отмечают одни и те же праздники, поклоняются одним и тем же богам, – они едины. В психологическом плане это так же верно, как и в социальном. Объединившись, люди, как правило, воспринимают одни и те же объекты, осмысляют одни и те же идеи, договариваются о том, кого считать врагом, а кого – другом, и испытывают одни и те же чувства. Как индивиды они защищены от внутренней войны, которую ведут за право обладания беспокойные духи; а как члены настоящего общества они не устремляются к различным целям, поскольку их не раздирают на части вступившие в соперничество боги. Разнообразные и несопоставимые элементы их нервной системы – и каждой по отдельности, и «одной на всех», – синхронизированы и наведены на цель. Если все внутренние ресурсы отдельно взятого человека объединятся в служении трансцендентному единству, его истерзают сомнения, и он, сорвавшись в гибельный штопор, устремится к безнадежности и страданиям. Но если одному и тому же единству служат двое, они могут вместе трудиться, вместе жертвовать, вместе прокладывать путь по коварному бездорожью и делать это добровольно, плодотворно, мирно и спокойно. Люди, которые стремятся к единой цели – это психологически цельные воплощения одного и того же духа. Этот союз личности и коллектива неотличим от взросления, совершенно благотворного для общества.

Представьте, как публика – на стадионе, в театре или в церкви – следит за очень важной игрой, смотрит напряженную драму, внимает пленительной речи. Все сосредоточены и хранят молчание, взгляды прикованы к мячу, или к звезде, или к певцу, хотя публика сохраняет право спонтанно – все как один – взорваться одобрительной овацией. Все празднуют один и тот же гол, следуют одному и тому же сюжету, уделяют внимание одному и тому же смыслу и извлекают из сказанных слов одну и ту же мораль. Все это вариации одного мотива. Рассмотрим, например, речь, объединяющую и захватывающую дух. Обращение оратора к аудитории – это монолог, но наделенный социальным качеством. На сцене – один человек, и, несомненно, выступает именно он, но в то же время он следит за публикой, прислушивается к ней, и если он настоящий мастер, то делает это очень внимательно. Он непрерывно и активно оценивает аудиторию, всех, кто присутствует в зрительном зале, одного за другим, чтобы наилучшим образом убедиться в том, что каждое слово звучит в должное время; идеально доходит до адресата; без промаха бьет в цель; соответствует ожиданиям, желаниям, предчувствиям и надеждам слушателей. То же самое происходит в игре и в пьесе, так делают и певец, и музыкант, однако преображения, происходящие с участниками таких событий, более тонки и имплицитны, – пусть даже иногда они оказываются более глубокими.

Единство, которое в подобном случае увлекает и объединяет в действии, представляет собой участие в процессе – диалоге – который требует от собеседников пожертвовать старыми предубеждениями и заменить их чем-то новым, более всесторонним и превосходящим. Здесь уместно вспомнить еще одну знаменитую фразу Карла Поппера: «Ученые пытаются устранить свои ошибочные теории, они подвергают их испытанию, чтобы позволить этим теориям умереть вместо себя. Правоверный же сторонник своих убеждений, будь это животное или человек, погибает вместе со своими ошибочными убеждениями». Это указание на важность добровольной жертвы в игре, литературе, искусстве и самом научном процессе; это подлинная замена смерти. Все, что обладает подлинной глубиной и качеством, содержит жертвенный элемент. Множество людей, будь то на стадионе или в театре, по собственной воле объединяются ради торжества и тем самым отказываются от разнообразия во имя высшей цели. То же самое происходит, и более эксплицитно, в молитвенном доме: поклонение и добровольное прославление не отличаются ничем. Наверное, это становится особенно очевидным на концерте, когда мелодия, ритм и всем известные и любимые слова захватывают внимание, неодолимо влекут к действиям (желанию танцевать) и объединяют. К чему стремится музыка? Ко все более сложной, непрестанно восходящей гармонии; к состоянию, в котором нечто, уже захватывающее дух, гармоничное и великое, заменяется чем-то лучшим. Так совершается путь наверх, к небесам, по вечной лестнице Иакова.

Однако если говорить в общем, то когда все ваши чувства отданы тому, что происходит на футбольном поле, на сцене или на кафедре, и вы становитесь частью единого целого, вы делаете это вместе со всеми, кто рядом, особенно когда вас всех объединяют, так сказать, совместные прыжки. Это коллективный и почти тотальный (в оптимальных условиях) захват внимания и действия идущим перед вами спектаклем – и в этом плане своеобразным откровением становится и сам смысл этого слова, и, кстати, тот любопытный факт, что в английском языке почти совпадают по форме слова spectacle («зрелище, вид, сцена») и spectacles – «очки», прибор для усиления и даже для обретения возможности видеть. В этом есть нечто сокровенное; нечто, выходящее за грань сиюминутности – пусть даже вы и воспринимаете лишь настоящий момент; нечто, за что вы будете платить (иными словами, принесете жертву); нечто по умолчанию религиозное – в той мере, в какой оно совпадает с «сокровенным». Именно религиозное сильнее всего увлекает и побуждает к действию. Религиозное – это глубинный зов, это устремление к драгоценной жемчужине, блеснувшей во тьме. Именно предвкушение такого сокровища поражает тех, кто присоединился к наиболее удачливым и восторженным зрителям, – тем, кого наиболее эффективно развлекли (если говорить в этимологическом смысле, это означает, что их взаимно созвали, объединили, заинтересовали, привели в восторг и оказали им гостеприимство).

Представьте себе небо, полное звезд, в самую темную и ясную ночь, вдали от городских огней, и необъятный простор, распахнувшийся перед вами. Охватывают ли вас предвкушение и трепет? Это высоты, на чей зов откликается что-то глубокое, даже инстинктивное – точнее сказать, они взывают к тому лучшему, что скрыто в нас. Возможно, вы ощутите себя маленьким или незначительным в сравнении с ними, но только потому, что вы столкнулись с чем-то более великим, и именно в этом акте встречи есть осознание того, что есть нечто более великое и что к нему можно и следует стремиться. Это парадоксальное следствие «преклонения колен», это проявление смирения и откровение о том, что еще может явиться на свет, пусть даже «в ваших глубинах». «Распаковать» подобный опыт, проявив его природу, очень трудно – во многом потому, что это переживание конечного, постигающего бесконечное. Этот изначальный трепет перед космической бездной, вероятно, представляет собой основу религии – и неисчерпаемую основу: природу этой встречи можно описывать вечно и никогда не исчерпать.

Трепет охватывает нас всегда, как только нами что-то овладевает – и когда мы, добровольно или поневоле, уделяем этому внимание. Бывают и странные ситуации, когда происходит и то и другое, скажем, когда мы не можем чего-то не заметить – однако потом решаем исследовать это по собственному желанию. Отчасти так раскрывается наша судьба, так мы обретаем призвание. Именно это случается с Моисеем. Помните его незабываемую встречу с неопалимой купиной?

Моисей пас овец у Иофора, тестя своего, священника Мадиамского. Однажды провел он стадо далеко в пустыню и пришел к горе Божией, Хориву.

И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает.

Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает.

Господь увидел, что он идет смотреть, и воззвал к нему Бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я, [Господи]!

И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая.

И сказал [ему]: Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова. Моисей закрыл лице свое, потому что боялся воззреть на Бога.

Исх 3:1–6

Нас всегда неодолимо влекут вариации подобной встречи – прикосновения к тому, что долговечно в бытии и неистово в становлении. Ярчайшее проявление этой встречи – сама наша жизнь, вся суть которой заключена в огне, пылающем внутри. Вспомните ирисы и подсолнухи Ван Гога, или цветы, запечатленные в стихах Олдоса Хаксли, – те, что воссияли перед ним, когда он, приняв мескалин, расширил сознание. Что-то всегда мерцает на периферии, пытаясь стать заметным, – и величайшее появляется перед нами, когда мы действительно стремимся вперед. Мы можем ответить на зов возможности – приключения – или отвернуться от него. Однако в последнем случае дверь исчезает, а если такой отказ войдет в привычку (и превратится в безрадостный дух), то сгинут и возможности, и приключения, оставив нам нормальность, – унылую, бессмысленную, безнадежную, лишенную волшебства, исполненную разочарования. Это пример вопиющего греха; именно так мы в корне рвем со всем – и внутренним, и внешним – что способно совершить в нас искупительное действие. Если же мы отвечаем, возможностей становится намного больше, и их интенсивность возрастает до тех пор, пока не проявится само совершенство, – источник, который никогда не исчерпать. Именно по этому пути шли величайшие ученые, мистики, святые и живописцы. Именно так с нами говорит Бог – из сокровенных глубин, во время истинной встречи с тем, что сверкает, пылает и живет.

Крайне важно отметить, что встреча Моисея диалогична: Бог, или Ангел Божий, открывает себя, но Моисею приходится «идти и смотреть» (иными словами, свернуть с пути, отклониться, забыть о прежней задаче и добровольно уделить внимание иному), прежде чем откровение проявится в полной мере. То же верно и для всех нас: мы направляем внимание на то, что спонтанно находим интересным, или на проблемы, которые изводят нас, подобно назойливым насекомым (примерно как сверчок Джимини из «Пиноккио»). Если мы принимаем всерьез то, что влечет нас или беспокоит, – иначе говоря, если мы достаточно пристально всматриваемся в бездну, скрытую за этими явлениями, – мы увидим и услышим то, что можем вынести, когда дух Божий проявится перед нами. Что это означает? Если уделить чему угодно достаточно внимания, откроется все. В этом смысле «Давид», великая скульптура Микеланджело – это неопалимая купина: откровение о великой возможности. Вопрос зла Аушвица – это неопалимая купина: откровение о страшной проблеме с одинаково драматичным и ценным решением. Сам Дух Святой – это непреодолимо влекущая диалектика призвания и сознания. Золотой снитч, который ловит юный Гарри Поттер в многотомной драме Джоанны Роулинг – это символ призвания, явившийся искателю, и манифестация Меркурия, или Гермеса, крылатого посланца богов, эмиссара страны неосознанных грез, проводника душ, который мчится по границе между человеческим и божественным. Сверчок играет роль сознания для Пиноккио, марионетки, которая пытается стать настоящим мальчиком, – вопреки искушениям гордыни, высокомерия, обмана и гедонизма. Стрекот сверчка, привлекающий внимание, донимает нас – и это запускает когнитивный эквивалент первобытных систем обнаружения хищников и паразитов. Вслушайтесь в наши фразы: «Меня что-то тревожит, зудит и зудит» или «Меня как искусали, будто всю кровь мне выпили» (отголоски нашествий мух и саранчи, которые еще истерзают непреклонного и деспотичного [озлобленного, кровожадного, устроившего геноцид] фараона, о котором повествует книга Исход). И то, что у кукольного мальчика, который пытается понять, кто он такой, появляется крошечный спутник, чьи инициалы оказываются такими же, как у христианского Спасителя [Jiminy Cricket = Jesus Christ] – это ни в коем случае не совпадение.

Бог – это предельная вершина на пути наверх. Искупительный и богоугодный труд – это абсолютная жертва всего во имя истинно высшего. Именно к нему Бог призывает Каина и Авеля, а также всех нас – однако мы отвечаем на этот призыв с двойственным отношением, как и вступающие в соперничество братья.

Добро и зло: братья-антагонисты

Мы обсудили то, что делает нас единым целым – ту драму и историю, которую воспринимаем одинаково. Но что нас разделяет – при этом в самой сокровенной глубине? Подобные конфликты, внешние и внутренние, лучше всего осмыслить как битвы историй, которые нас заполняют, овладевают нами по нашей доброй воле, становятся нашими «окнами в мир». Люди вовлекаются в конфликт, поскольку способы, при помощи которых мы обусловливаем свое внимание, различаются, и иногда очень значительно. Это не просто следствие различных мнений, скажем, о гипотетически одном и том же множестве фактов. Это гораздо более серьезная основа, поскольку факты – или, если точнее, их ряд, открывшийся вам, – это функция истории, наложенной вами на источник полученной информации. История – это описание структуры, посредством которой определяются приоритеты в мире; и конфликты, разделяющие нас – это вопрос различий в цели или воле.

С учетом этого можно спросить: «Какие истории в корне противостоят друг другу?» Или, если сказать иначе: «Какое противостояние можно назвать самым главным?» Или: «Каких героев и какие характеры можно назвать непримиримыми антагонистами?» Именно в истории Каина и Авеля мы находим первое «прицельное» описание этого конфликта, войны или внутреннего разделения. Вспомним, что Каин и Авель – это еще и первые настоящие люди, поскольку Адам и Ева сотворены Богом в раю, до грехопадения, а не родились в нечестивом мире уже после того, как началась его история. Поразительно, что братья живут в абсолютном конфликте – так перед нами предстает ужасная драматизация человеческой участи. Вот как выразил это Александр Солженицын:

Линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, – она проходит через каждое человеческое сердце – и черезо все человеческие сердца. Линия эта подвижна, она колеблется в нас с годами. Даже в сердце, объятом злом, она удерживает маленький плацдарм добра.

Отчасти этот неотъемлемый братский конфликт носит социальный характер. В своем наиболее базовом проявлении он присутствует в семье, а в более широком плане порождается относительно абстрактной общественной формацией. Борьба и на том и на другом уровне – вот сущность первых братьев:

Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина, и сказала: приобрела я человека от Господа.

И еще родила брата его, Авеля. И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец.

Быт 4:1–2

Невероятно, как много могут выразить несколько строк. Чтобы в полной мере понять их, мы должны учесть не только частое соперничество братьев, но и более широкий социальный конфликт интересов, постоянно возникающий, например, между фермерами и пастухами. Соперничество родных детей в семье – совершенно обычное дело, его даже можно назвать нормальным, хотя оно очень легко может перерасти в патологически экстремальное. Когда оно становится хроническим и интенсивным, детям грозит «ряд негативных последствий, в том числе тревожность, депрессия, низкая самооценка и трудности в межличностном общении», а также «сниженный уровень достижений в академической и общественной деятельности». Более того, внутрисемейный конфликт может повысить коэффициент встречаемости и серьезность пограничного расстройства личности (особенно у женщин), нарциссизма и психопатии (хотя направление причинности в таких случаях не до конца ясно и процесс, по всей видимости, двунаправленный).

Эта склонность к соперничеству, в свою очередь, является отражением сравнительно беспомощного и зависимого состояния младенца. Поскольку люди рождаются раньше, чем млекопитающие (даже приматы) с сопоставимой массой и размером тела, мы проходим уникально долгий период послеродовой зависимости, которая длится до достижения взрослого возраста. Младенцы и дети требуют огромных вложений в плане внимания, и очень возможно, что в семье будет вестись борьба за этот редкий ресурс, причем более ярко выраженная, если речь идет о погодках, поскольку их периоды максимальной зависимости совпадут. Рекомендуемое время ожидания между рождением детей – два-три года, хотя, несомненно, такой интервал влечет другие затруднения. Вероятность конфликта особенно высока, когда дети одного пола – и, следовательно, соперничают за похожие доступные ресурсы.

В истории Каина и Авеля как минимум по умолчанию предполагается, что братьев разделяет именно такой малый интервал, поскольку за время, отделившее рождение одного брата от рождения другого, не происходит ничего (или, по крайней мере, ничего достойного внимания). Если новый ребенок рождается, когда другому еще нет года или двух, последний автоматически перестает быть младенцем и определенно утрачивает статус главного младенца. Мать в таком случае по необходимости жертвует частью внимания, прежде всецело отданного старшему, и уделяет его новорожденному, а первому брату приходится смириться с тем, что он уже не малыш. Конечно, можно с осторожностью вовлечь старшего ребенка в принятие радостей расширенного взросления, однако дети могут отнестись к нарушителю монополии с ревностью, и это проявится в форме очень сильного гнева. Нет никакой гарантии того, что подобные семейные конфликты со временем смягчатся или исчезнут. Они могут оставаться очень интенсивными даже во взрослом возрасте.

Похожее расхождение интересов мы видим и в сравнительном положении земледельца (Каин) и пастуха (Авель). Это то же самое соперничество братьев – звучащее, словно эхо, на более отдаленном социальном уровне в спорах о праве собственности, о доступе к пастбищной земле и (в современном мире) об использовании пестицидов или других химических веществ. Такие конфликты происходят как в традиционных, так и в современных обществах. В истории Каина и Авеля эти более «периферийные» формы социальной борьбы представлены как варианты модели, которая, возможно, в более общем смысле установлена братьями, сражающимися с момента появления на свет, – даже в утробе матери, как делают это (позже) Исав и Иаков: «Еще во чреве матери запинал он брата своего, а возмужав боролся с Богом» (Ос 12:3). Иаков, о чем сказано прямо, рождается, держась рукой за пяту Исава (Быт 25:26). Даже само его имя, происходящее, вероятно, от древнееврейского акев, означает «тот, кто стремится поставить подножку или хитростью занять чье-то место». «[Он] как будто изначально жаждет оттянуть брата назад и вырваться вперед, став первым… Его характер предопределен с рождения… обмануть или перехитрить, замыслив коварство». Двум братьям суждено биться друг с другом; двое героев сражаются в наших сердцах; два духа разделяют нас внутри наших обществ; два стремления, направленные вверх и вниз, ведут извечную борьбу за наши души.

Вероятно, мотив смертельного противостояния занимает главное место среди архетипических тропов, характерных для популярной литературы и других форм драматического развлечения, особенно боевиков и приключенческих романов. Хотя стоит заметить, что противоборство двух братьев, воспринимаемых как единое целое, или их эквивалентов может стать отличительной чертой романтических произведений – вспомним, например, диснеевскую «Красавицу и чудовище». Гарри Поттер в детстве и юности противостоит Драко Малфою (хотя по сути своей, в окончательном облике супер-волшебника он – соперник Волан-де-Морта, Того-Кого-Нельзя-Называть). Как становится ясно в дальнейшем, во многом Драко опасен потому, что Волан-де-Морт проник в его душу, – так закончилась их битва, проходившая на самых глубинных уровнях. Отчасти эта одержимость характерна и для самого Гарри, который невольно служит крестражем для своего заклятого врага и несет внутри себя частичку души Темного Лорда. Этот мотив «тени внутри» очень хорошо развит в серии фильмов про Бэтмена, особенно в «Темном рыцаре», где Джокер, вечный антагонист, непрестанно искушает героя, призывая его ослабить контроль, принять свою темную сторону и уступить анархическим желаниям – во многом для того, чтобы одержать верх над самим злодеем.

Мы видим тот же троп в противостоянии таких героев, как Супермен и Лекс Лютор из вселенной DC Comics, Тор и Локи из вселенной Marvel и Фродо и Голлум в трилогии Джона Толкина «Властелин колец». Героическая скромность, воплощенная в протагонисте-хоббите, контрастирует с надменностью и гордыней Саурона, хозяина Кольца Всевластия (чего же еще?), и герои, в некотором смысле, связаны так же, как Гарри Поттер и Волан-де-Морт. Это указание на модель одного из враждующих братьев – того, чье стремление ведет его вниз – на архетип Люцифера, Сатаны, духа, который, в полном смысле слова, таится в глубине, за всеми непосредственными или личными проявлениями архизлодея.

И вовсе не случайно главный антагонист таких историй – это надменный интеллектуал и поклонник технологий. Не будем забывать, что на протяжении веков в одном контексте с разумом упоминался Люцифер (у Мильтона он – «светоносец», высочайший ангел Божий, павший ниже всех, горделивый разум; у Гёте Мефистофель – искушение, представшее перед Фаустом, величайшим из мудрецов). В популярной культуре эта взаимосвязь отражена в характере таких персонажей, как злодей Шрам в «Короле Льве» – враг как традиции (Муфаса), так и молодого, возродившегося и законного короля (Симба); Фелониус Грю из анимационной франшизы «Гадкий Я»; Джафар в «Аладдине»; Синдром в «Суперсемейке» и уже упомянутый Саурон, создатель Кольца Всевластия, заводчик чудовищных орков и архитектор Барад-дура – подобия Вавилонской башни со всевидящим темным оком. Гордые и дерзкие интеллектуалы склонны исправлять несправедливость бытия при помощи исключительно технологических решений. Это не значит, что строительство – зло по своей сути. На своем месте оно хорошо или даже хорошо весьма – но только не тогда, когда самонадеянные строители, ложно возгордившись порождениями своей фантазии, пытаются приписать себе талант, благодаря которому способны делать свое дело. Мы вернемся к этому мотиву, когда будем изучать связь между потомками Каина и возведением Вавилонской башни.

Вероятность сущностного конфликта постоянна – это отражение нашей биологии на ее глубочайшем уровне, нашей гиперсоциальности, нашей зависимости от общества и нашего стремления определять свое положение относительно других. Именно поэтому очень короткая история Каина и Авеля обретает смысл тотчас же, при первом прочтении, даже если мы не можем ясно обозначить причину. У конфликта есть модель, извечно возникающая в семьях среди братьев и сестер и у не столь близких, но все же схожих соперников. Лейтмотив враждующих братьев репрезентирует и в характерах, и в сюжете нескончаемую битву между противоположными видами жертвы, формами труда и способами жертвоприношения – а также тем, как они соотносятся с единством будущего и с представлением о том, чем может оказаться это единство. Следует уточнить, что авторы историй, затрагивающих сокровенные смысловые пласты, не обязательно будут разделять враждующих братьев на отдельных персонажей – они склонны изображать взаимодействие противоположных видов жертвы в душе каждого индивида, как протагониста, так и антагониста.

Поэтому верно и то, что наиболее реалистичные и правдоподобные герои ни в коем случае не похожи на идеальных людей (и тем самым в них, рождая интерес, в необходимой мере проникает дух Каина), в то время как самые интригующие злодеи – это, как правило, те, в ком еще осталось нечто хорошее. Хороший пример последней категории – мафиози или иные персонажи, связанные с организованной преступностью, образы которых так успешно воплотили в драме американские кинорежиссеры (вспомним, например, Тони Сопрано из «Клана Сопрано», а также Уолтера Уайта или, даже более того, Джесси Пинкмана из телесериала «Во все тяжкие»). Таковы и многие герои Достоевского – самыми яркими примерами, возможно, станут Родион Раскольников из «Преступления и наказания», очень непростая семья, изображенная в «Братьях Карамазовых», и различные поклонники абстрактных идолов в «Бесах». Самые драматичные репрезентации подобного конфликта составляют душу великой литературы.

История Каина и Авеля – это попытка коллективного человеческого воображения доискаться до сути, передать новым поколениям и навсегда запечатлеть сущность добра и зла в одном-единственном повествовании. Что заставило нас предпринять такие усилия? «Божественное откровение»? Это хороший ответ, на уровне анализа очень высокого порядка. Есть и другой, на самом деле – вариант первого. Он заключается в том, что люди вечно рассказывали друг другу истории – и, возможно, еще до этого они эти истории разыгрывали, и некоторые были проникновеннее и интереснее других. Конкретные реализации добра и зла привлекали внимание и оставались в памяти. Потом происходила «дистилляция» историй – они обретали форму, призванную как можно лучше отразить их главную тенденцию или суть. Величайшие предания, рассказанные лучшими сказителями, увлекали настолько, что их было невозможно забыть, и оставались в воображении и общих представлениях, как коллективных, так и личных. Можно сказать, что так образ и слово (Логос), завладевшие вниманием, действовали наравне с образом и словом (Логосом), запечатлевшимися в памяти, на протяжении десятков и даже сотен тысяч лет. Истории, запомненные нами, становились все лучше и все сокровеннее. Никто не сочинял их и не придумывал – в строгом смысле этих слов – или, если еще точнее, их, вероятно, сочинили и придумали мы все: так проявилось действие коллективного бессознательного, столь блестяще описанного Карлом Юнгом.

Священная модель политики

Раскол, терзающий наш мир, по большей части вызван противостоянием двух позиций, со всей определенностью изображенных в библейской истории о враждующих братьях. Поэтому ее смысл напрямую затрагивает политическую сферу – или, если точнее, составляет ее в той мере, в какой в нее обрушилось священное. Он образует схему нарратива «жертва/мучитель», играющего ключевую роль в идеологиях ресентимента, столь характерных для нашего времени, – хотя и не уникальных, поскольку эта драма вечна. История – это метаистина, это каркас, на котором держатся, раскрывая себя, все факты мира; это структура, определяющая все истины, которые способны увидеть и на основе которых способны действовать те, кто заигрывает с идеологической одержимостью. В чем смысл этой игры? Те, кто верит в эти истории – поклонники подобных теорий – к своему ужасу, но в то же время и с радостью в первую очередь видят в мире проявления очевидного неравенства (это достижение ничем не отличается от того, чтобы заметить качественные различия вещей, из которых действительно состоит мир).

Тогда кто же со злобой твердит о факте подобных различий – половых, расовых, классовых, этнических, «гендерных» и даже затронувших такие «сферы», как привлекательность, возраст, вес и рост? Кто кричит о несправедливости, наставляя указующий перст на счастливцев, волей судеб оказавшихся в желаемом конце итогового распределения? Такие люди, в конечном счете, предполагают – настолько эгоистично, насколько только можно вообразить, – что все подобное неравенство, неизбежно проистекающее из самого существования различий, возникает иначе: под действием принуждения, силы и угнетения. Эта гипотеза особенно губительна, поскольку обвинение, заложенное в ней, всегда отчасти истинно. Нет ни одного общества столь идеального, чтобы награды, неминуемо распределяемые в нем, присуждались бы исключительно по заслугам, как бы ни определяли само это понятие: власть и даже коррумпированная власть (поскольку два этих явления очень часто сопутствуют друг другу) неизменно играют по меньшей мере какую-то роль. Среди богачей, даже в высокофункциональных и, как правило, честных и плодотворных обществах Запада, встречаются нарциссы и манипулятивные психопаты. Некоторые обладатели статуса наделены им благодаря принадлежности к династии или непотизму (это классические пути к относительному преуспеванию в обществах, где нет более абстрактных и объективных измерений заслуг). Тот факт, что порочные пути к успеху существуют и что некоторые порочные люди ими пользуются, ни в коей мере не указывает на то, что порочны все подобные пути или, что еще хуже, на то, что порочны все успешные люди. Когда общество принимает последнее как истину (или когда последнее становится истиной), тогда разверзается ад.

Наконец, можно отметить, что разделение угнетателей по группам и приписывание итогового неравенства одной только власти – это далеко не все, чем славен подобный взгляд. Столь упрощенная концептуальная схема снимает всю ответственность за дальнейшее мышление: в ее рамках все социальные договоренности, будь то супружеские отношения, семья, деловое партнерство, город, государство, страна или религия, заключаются между угнетателем и угнетенными. Это очень удобно, но не более, чем одновременная возможность для непосредственной и незаслуженной моральной добродетели. Как только мир разделяется и те, кто несправедливо оказались наверху, оказываются концептуально отделенными от тех, кто несправедливо страдает на дне, волшебным образом открывается путь к статусу мессии: нравственные усилия становятся не чем иным, как союзничеством с жертвами, сколь бы гипотетическим, просто эмоциональным, исключительно умозрительным или эгоистичным – и даже психопатическим – ни оказался этот союз.

Якобинцы, замыслившие Великую французскую революцию, а затем совершившие ее – духовные потомки Каина – сперва негодовали, потом возжаждали крови, а потом устроили геноцид. Карл Маркс – истинный Каин – рассматривал общество только как поле битвы, на котором сражаются имеющие власть; при этом он предположил, что любое качественное суждение о ценности относительной жертвы – это игра, сфальсифицированная победителями. Он совершенно (и намеренно) не сумел отделить зерна от плевел, тотально осудив «буржуазию». В ее представителях вследствие их успеха он видел исключительно паразитов, хищников и воров и никак не воздал им должное за богатство и стабильную структуру общества, созданную по итогам их сознательного, усердного, честного и плодотворного труда. А в наши дни мета-марксисты, элита постмодерна, «метастазировали» Маркса (если взглянуть поглубже – дух Каина) и распространили диагноз «порочной власти» на все возможные групповые распределения, какие только можно применить к мужчине и женщине.

Согласно подобным оценкам, успех достигается на ландшафте страданий, несчастий и нищеты, для которого характерны редко встречающиеся и скудные ресурсы. Все игры, в которые могли бы играть люди, добиваясь относительных побед или терпя относительные неудачи, – это игры, основанные на принуждении и насилии, и все они равны в своей внутренней ценности (или в ее отсутствии). Это вовсе не игры, но поля сражений тирана и рабов, роли в которых распределены поневоле и безоговорочно детерминированным или социально сконструированным образом. Все соперники, одержавшие верх в столь патологических состязаниях, побеждают лишь потому, что тайно копят запасы и отбирают их у других, а все, кого постиг крах – в каком угодно аспекте – потерпели его из-за несправедливости, а не по причине каких-либо собственных недостатков. На основе таких предпосылок делается вывод о том, что нет никаких подлинных усилий и никакого сознательного стремления, – явно благоприятный для настоящих психопатов, хищников, паразитов и тех, кто еще хуже. Такие гипотезы очень выгодны тем, кто желает лишь пользоваться властью и силой для достижения своих, в сущности, гедонистических и узко эгоистичных целей; и, что еще горестнее, тем, кто оправдывает свою жажду власти и уверяет, что все игры, в конечном счете, представляют собой битвы за эту власть, а любой, кто утверждает иное, просто раскрывает глубину своей способности к эгоистичным манипуляциям. Именно на таких логических основах установлена сцена для владычества ада, вечного спектакля для тех, кто обманывает лишь ради относительного статуса – и ради восхождения наихудшего из всех возможных дьяволов к господству в этой ужасной драме. Таков итог подражания Каину – и такова судьба его детей, хананеев, которых в Библии извечно побеждают те, кто в жизни своей следует Логосу и обещает Богу быть истинно верным.

Добрый Пастырь, архетипический вождь

«И был Авель пастырь овец» (Быт 4:2). Почему пастырь овец? В Ветхом Завете образ пастуха появляется постоянно – и в прямом смысле, и как метафора для духовного лидерства: «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим» (Пс 22:1–2). Подобным чувствам вторит Исаия, говоря о характере Бога: «Как пастырь Он будет пасти стадо Свое; агнцев будет брать на руки и носить на груди Своей, и водить дойных» (Ис 40:11). Пророк настойчиво утверждает, что суть потерянного человечества лучше всего отразит метафорический образ заблудших овец (троп, который повторится в Новом Завете): «Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас» (Ис 53:6). Иезекииль укоряет пастырей Израиля за то, что они заботятся лишь об удовлетворении собственных корыстных желаний, ставя их прежде нужд народа: «Сын человеческий! изреки пророчество на пастырей Израилевых, изреки пророчество и скажи им, пастырям: так говорит Господь Бог: горе пастырям Израилевым, которые пасли себя самих! не стадо ли должны пасти пастыри? Вы ели тук и во́лною одевались, откормленных овец заколали, а стада не пасли» (Иез 34:2–3). Если продолжить примеры, то патриарх Иаков/Израиль, благословляя Иосифа, делает это так:

И благословил Иосифа и сказал: Бог, пред Которым ходили отцы мои Авраам и Исаак, Бог, пасущий меня с тех пор, как я существую, до сего дня, Ангел, избавляющий меня от всякого зла, да благословит отроков сих.

Быт 48:15, 16

Жизнь пастухов в библейские времена была невероятно суровой. Им приходилось быть выносливыми, умелыми, храбрыми, оберегать стада от хищников, в том числе львов и волков, странствовать по опасным местам в поисках еды и воды, переносить палящий зной и лютый холод. Юный Давид – именно такой герой-пастух. Он сходится в сражении с огромным филистимлянином – архетипическим врагом, готовым к бою, – вооруженный лишь пращой, с которой научился обращаться, защищая стадо. Именно за эти добродетели его избирает Бог:

и избрал Давида, раба Своего, и взял его от дворов овчих

и от доящих привел его пасти народ Свой, Иакова, и наследие Свое, Израиля.

И он пас их в чистоте сердца своего и руками мудрыми водил их.

Пс 77:70–72

Итак, пастух – это образ самого могучего героя, хотя его облик совершенно обычен. Он не вооружен почти ничем, кроме отваги и веры, он успешно противостоит наихудшему злу в природе и человеке и в то же время посвящает свое служение самым простым и беззащитным людям. Именно эти ключевые и все же парадоксальные мужские добродетели запечатлены в «Давиде» Микеланджело – в огромных руках, в позе, выражающей силу, грацию и готовность к бою. Эта скульптура – одновременно идеал и упрек, цель и судья, в ней заключен весь ужас красоты, которая извечно делает одно и то же, и это тревожит людей, устрашает их и заставляет ограничиваться эстетикой дурного вкуса. Дешевый китч не различает и не судит, он обращен лишь к чувствам и лицемерной моральной добродетели бездумно сострадающих. В этом и заключается сентиментальная привлекательность керамических тарелочек с котятами, которые так нравились Долорес Амбридж, королеве «подземного царства» благодетелей-авторитариев.

Кроме того, быть пастухом – значит вести и направлять, причем заботливо, пусть и приходится отгонять хищников. В силу этого классический пастух – это в каком-то смысле идеальный мужчина: в нем неизменно присутствует нечто чудовищное, что позволяет ему сражаться со зверями, затаившимися в ночи, и господствовать над ними, но оно превосходно сочетается с добродетелью, отчего он достаточно созидателен, добр и щедр, чтобы обеспечивать и делиться. Таких мужчин поистине жаждут женщины, и ими же склонны восхищаться другие мужчины, хотя и тех и других могут обмануть нарциссы, психопаты, манипуляторы и даже притворщики-садисты. Кроме того, эта замечательная двойная склонность должна исходить из сердца, и ее нельзя ни купить, ни подделать, в отличие от ее ложного, манипулятивного и инструментального двойника. Именно поэтому Христос говорит о себе:

Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец.

А наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка, и оставляет овец, и бежит; и волк расхищает овец, и разгоняет их.

А наемник бежит, потому что наемник, и нерадит об овцах.

Ин 10:11–13

При правильной интеграции черты, способные предрасположить кого-то к бессердечию, равнодушию и даже психопатии, могут даже стать фундаментом для непреклонной храбрости и силы. В поиске спутника жизни женщины отвергают многих мужчин, поскольку найти того, кто четко придерживается оптимальной линии, очень трудно – не в последнюю очередь потому, что ей очень трудно следовать. В чем вечная проблема женщин? «Если я найду правильного мужчину, он защитит меня от чудовищ, но если сам он будет монстром, мне грозит беда (пусть даже он при этом может быть невероятно сексуальным). Он будет чудовищем и для меня, и для всех, а это плохо. Мне нужен добрый монстр». Именно по этой причине «чудовище, подвластное воспитанию» – это, вероятно, главный персонаж и в романтической, и в порнографической литературе, которую предпочитают женщины.

Удачи в поисках – или в становлении им!

Любая наша жертва – торг с будущим. Мы отдаем сейчас, веря, что приношение окупится с лихвой. Будущее – это горизонт несбывшихся возможностей; это хаос, существовавший в начале времен; это потенциал, с которым по-прежнему ежеминутно сталкивается наш Логос; это вечно противостоящий нам мир проблем и возможностей, или драконов и сокровищ. Когда мы жертвуем – когда мы трудимся – мы, по сути, подписываем договор с этой возможностью, а одновременно – с обществом, с нашим «высшим» или «сокровенным» «я», и с самим становлением. Мы заключаем сделку: «Я отдам сейчас, но получу взамен – нечто лучшее – в будущем». Можно сказать, что это сделка не с Богом, а с социальным миром, даже с «патриархатом».

В таком случае то, что понимается в религии как завет, становится ближе к классическому общественному договору: я работаю на других и заготавливаю про запас репутацию и расположение. Это вознаградит меня в будущем. В качестве альтернативы я вкладываю деньги или труд в свою собственность, а соглашение с обществом дает мне «право» на нее – как и право получать выгоду с моих вложений. Впрочем, предположение о простом общественном договоре – это неблагоразумный и неверный шаг как концептуально, так и онтологически. Общества сохраняют жизнеспособность, причем на каждом уровне сложности, от пары до государства, когда утверждаются на фундаментальном этосе, – явлении намного большем, чем простое, пусть и необходимое соглашение. Требуется нечто более сокровенное, некое отражение более глубинной реальности – той, которая оказывается предпосылкой для истинного установления и поддержания обязательных соглашений социального мира; например той, которая утверждается на уважении к Богу, душе и, следовательно, к человеку.

Не во все игры можно играть. Неспособность признать этот неприкрытый факт – это фундаментальный недостаток как морального релятивиста, так и идиота-революционера, одержимого идеологией (исходные предположения, как правило, совпадают у обоих). Если общество теряет уважение к цельности личности, отчего в нем начинают появляться тенденции к вырождению – нигилизм, гедонизм, борьба за власть – тогда «общественный договор» немедленно становится шатким и спорным. Это случается при любой революции, при любой идеологической одержимости, и исход этого неизбежно страшен. Если общество не выстроено так, что главные отношения в нем носят как добровольный, так и ответственный характер, тогда соглашения, заключаемые людьми, будут таковыми лишь по имени, а на самом деле окажутся откровенной ложью – иными словами, никто из вовлеченных даже и не подумает их исполнять; или же они станут попытками обрести превосходство в борьбе за наслаждения, даруемые мимолетным статусом либо постоянной властью; или – импульсивными, ограниченными, эгоцентричными и временными проявлениями инфантильных капризов. Никакое соглашение, заключенное на подобных основаниях, не продлится долго, особенно в трудные времена. В таких условиях люди не будут ни сотрудничать ради стремления к высшему, ни соперничать в плодотворном ключе, соблюдая правила, ни чтить свои же договоры, которые окажутся люциферианскими пародиями. Вспомним старую, печально известную, но очень показательную советскую шутку: «Мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что платят». Иными словами, если общественный порядок не утверждается на Логосе, он не будет хорошим, и определенно не будет хорошим весьма. На самом деле он вполне может стать адом, по меньшей мере в его земной форме, – и даже в ней будут переживания, близкие к вечности.

Это отношение к высшему, одновременно личное и основанное на договоре, и предполагается как глубинный смысл завета, – того, на который ссылается Бог, когда говорит Каину, что он будет принят только в том случае, если делает доброе (Быт 4:7, перевод NRSV). Представление о завете очень глубоко связано с идеей о том, что человек, пока он жив, должен стремиться к правильной вершине или служить верной основе. Как это понимать? Подумайте вот о чем: наша личность позволяет нам в самом широком плане приспособиться к миру, даже к нескольким мирам – психологическому, социальному и естественному, мыслимым как единство. Мы, обладатели сознания, считаем частью своей личности то, что играет для нас главную роль. Мы знаем себя как личность и именно так воспринимаем других. Мы отождествляемся со своей личностью, мы организованы как личности на высшем уровне бытия, и личность, если выразиться иначе, – это наша избранная форма адаптации, наша сущность, наш дух.

Мы встречаемся с миром как личности. Мы даже эволюционировали как личности, если говорить языком науки. Но ни какой личности нельзя говорить вне отношений. И если мы расцениваем свой жертвенный завет с будущим, с потенциальным «я», с другими и с моделью космического порядка как отношения — это ни в коем случае не безрассудно, а возможно, это даже стоит счесть необходимым. Почему? Скажем снова: потому что мы, в силу своей человеческой природы, неизбежно существуем в отношениях. Впрочем, это соображение рождает другой крайне важный вопрос: в отношениях с чем – или с кем? Ответ, как минимум: с будущим, для улучшения которого мы вечно трудимся; с теми, ради кого мы приносим жертвы; с теми, кто нас окружает – это родители, дети, жены и мужья, друзья, коллеги, соотечественники и родственные души; с естественным порядком, пребывающим в равновесии с порядком в обществе; а если посмотреть в корень – то с духом самого Создателя, в том виде, в каком он проявляется в разных ситуациях и в различные времена. И даже если вы впитали атеистические, материалистические и дарвинистские установки – по-прежнему сомнительные – спросите себя: «Зачем нам организовываться на высшем уровне идентичности как жертвующая или трудящаяся личность – с принятием всех сопутствующих отношений, способных оправдать такую организацию, – если бы это не было функциональным средством адаптации к самой сокровенной реальности?»

И это еще не все. Теперь нам не требуется строить гипотезы о личности – и даже о непременно жертвенной личности – когда речь заходит о каких-либо проявлениях неизбежного следования определенной модели внимания и действий. Это истинно даже в том случае, если мы импульсивны и инфантильны. Если нами, к примеру, правит гедонистическая прихоть, она представляет собой не что иное, как кратковременный завет («Если я исполню это сиюминутное желание именно так, как задумал, я смогу обрести все что захочу»). Гедонист просто ублажает преходящих божков своего каприза, выстроившихся в очередь, вместо того чтобы приносить жертву какому-либо психологическому и социальному единству, более глубокому или связанному с высшим порядком. Но почему тогда мы называем это действие жертвой? По крайней мере потому, что гедонист позволяет себе увлечься чем-то одним, вместо того чтобы устремляться вслед за множеством соблазнов, которые могут громогласно требовать его внимания; а также потому, что ради мимолетного удовольствия он жертвует цельным, ответственным и авантюрным будущим «я», к которому мог бы прийти, если бы отказался от своей инфантильности. Мы словно видим образы Питера Пэна и Пропавших мальчиков – или же Пиноккио и непослушных детей, бессильных перед соблазнами Острова удовольствий.

Гедонист, одержимый желанием, может даже отождествиться с этим божком – на время или даже почти навсегда (почти, поскольку реальной приверженности не будет, ведь она потребует той самой жертвы, которую он отвергает). Он может думать, что властвует над своей сиюминутной прихотью или, точнее, не зависит от нее («Это мое желание, оно во мне!»); или уверять, что сексуальная наклонность или иное влечение – это и есть истинный признак личного бытия или становления. Это превращает гедониста в политеиста, готового позвать к себе и восславить, или почтить (иными словами, возвести на пьедестал или сделать краеугольным камнем) разнообразное множество духов, соответствующих его кратким влечениям и порывам. Однако все свидетельствует об ином: тот, кем владеют похоть, гнев, неуемные желания или зависть – вовсе не господин этой древней мотивации или иерархии мотиваций, но ее раб, и разнузданные материалисты, почитающие золотого тельца, вряд ли могут считаться хозяевами собственной судьбы.

Жертва, угодная Богу

Как только мы поймем или осмыслим, что жертва или труд необходимы и идентичны, искатель истины немедленно и неизбежно начнет задавать новые вопросы: «Какой труд можно считать самым лучшим? Какие жертвы, в символической репрезентации, будут с наибольшей радостью восприняты нами самими, нашими ближними и естественным миром – или, если сформулировать по-другому, окажутся наиболее угодными Богу? Вопрос о правильной жертве, понимаемый так, представляется предельным в своей трудности. Это все равно что спросить: «В чем цель или смысл жизни?» Каин и Авель сталкиваются с этой тайной – тайной небес или бездны – на самой заре истории, сразу же после грехопадения и изгнания их родителей из рая, как только в мире появляются преграды и мучительный труд. Взаимодействие братьев-антагонистов готовит сцену для великой драмы искушения, вечной для наших семей и социума, а также для влечений нашего сердца. Один дух – одна модель внимания и действия, проявленная в религии и в отношениях братьев, – абсолютно противостоит другому. Один брат привычно предлагает миру и Богу то, что необходимо для поддержания оптимальных отношений с земным и высшим. Другой не может или не хочет этого сделать, терпит неудачу, в гневе грозит Богу кулаком и убивает первого – свой идеал.

Жертвы Авеля приятны Богу. Жертвы Каина – нет. «И призрел Господь на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел» (Быт 4:4–5). Но что делает Авель, в отличие от своего несчастного брата? Он честно и тяжело трудится, добросовестно и праведно жертвует, предлагая от первородных стада своего – наилучшие дары. «Первородным» здесь называется намерение, с которым приносится дар, произведение искусства, результат труда. Оно задает тон, устанавливает принцип, составляет цель. Высочайший дар – это беспорочный первенец, а в дальнейшем все, что способно придать наибольшую ценность (в образном и символическом языке истории Каина и Авеля – это богатейший из источников пищи). Для божества необходима и приемлема лишь самая лучшая жертва – это мотив, не раз встречающийся и подробно развитый во многих последующих библейских текстах. В книге Левит, которая отчасти повествует о деяниях Моисея и странствиях избранного народа, эта идея предстает в усовершенствованном виде – как шаг вперед в кодификации или эксплицитной репрезентации:

…жертва должна быть без порока, мужеского пола, из крупного скота, из овец и из коз;

никакого животного, на котором есть порок, не приносите [Господу], ибо это не приобретет вам благоволения.

И если кто приносит мирную жертву Господу, исполняя обет, или по усердию, [или в праздники ваши,] из крупного скота или из мелкого, то жертва должна быть без порока, чтоб быть угодною Богу: никакого порока не должно быть на ней;

животного слепого, или поврежденного, или уродливого, или больного, или коростового, или паршивого, таких не приносите Господу и в жертву не давайте их на жертвенник Господень;

тельца и агнца с членами, несоразмерно длинными или короткими, в жертву усердия принести можешь; а если по обету, то это не угодно будет Богу;

животного, у которого ятра раздавлены, разбиты, оторваны или вырезаны, не приносите Господу и в земле вашей не делайте сего;

и из рук иноземцев не приносите всех таковых животных в дар Богу вашему, потому что на них повреждение, порок на них: не приобретут они вам благоволения.

Лев 22:19–25

Гармония с миропорядком невозможна, если ради своей сиюминутной цели пытаться «сбагрить» божеству ущербное и бесполезное, удобно и лицемерно предложив такую «жертву» в доказательство своих стремлений и намерений. Это вариант упоминания имени Бога всуе, что строго запрещается в заповедях, переданных Моисею в книге Исход. Все, что возможно, направляется наверх, к наивысшей цели – только так мы сумеем просто и естественно ходить с Богом, как делал это Авель. Мысль о том, что подобный дар должен быть лучшим, становится имплицитной аксиомой уже во время появления истории о братьях, хотя это понимание находит свою репрезентацию и свое развитие именно в ней. Одному Богу известно, насколько сильным было желание осмыслить эту идею, чтобы изложить ее в столь потрясающе ясной, чистой и незабываемой формулировке.

Кроме того, Каин предлагает не небесные плоды – не высшие стремления духа – но «от плодов земли» (Быт 4:3). Авель, напротив, приносит в жертву только от первородных и «от тука их» (Быт 4:4), наиболее плодородную или богатейшую часть – нечто вершинное, наилучшее, превосходное. Считалось, что приготовление и сожжение животного жира во время жертвоприношений высвобождает аромат, который, согласно библейскому тексту, Бог ощущает как «приятное благоухание». Английские переводы Библии описывают этот аромат разными словами, передавая оттенки смысла – он назван «живительным» (refreshing, Literal Standard Version), «доставляющим удовольствие» (pleasing, New International Version), и, возможно, самым любопытным окажется вариант «умиротворяющий» (soothing, Amplified Bible), призванный указать на важное достоинство – на то, что он не раздражает самого посредника божественной справедливости: «…и сожжет их священник на жертвеннике: это пища огня – приятное благоухание [Господу]; весь тук Господу» (Лев 3:16). Лучшая часть в силу необходимости принадлежит Богу. Это вопрос определения, а также, в равной степени, практического смысла и теологической, духовной или психологической реализации. Конечно же, с наибольшей вероятностью действенным будет искреннее, идущее от сердца предложение наилучшего. Несомненно, наилучшим следует жертвовать ради наивысшей представимой цели. Все остальное не нацелено ни на успех; ни на более изобильную жизнь; ни на восстановление Эдемского сада. Все остальное нацелено на неудачу; на безрадостное несчастье заурядности или на невыносимые страдания самой бездны.

Авель – пастух, и причину мы уже указали. Он предлагает в жертву ягнят, которых растит для Господа; отдает, с чистой совестью, самые лучшие куски, взятые от самых здоровых животных, и в этом следует доктрине, впоследствии выраженной в книге Левит и других местах. Жертвы приносит и Каин. Он земледелец и предлагает Господу то, что произрастила земля.

И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец. Спустя несколько времени, Каин принес от плодов земли дар Господу, и Авель также принес от первородных стада своего и от тука их. И призрел Господь на Авеля и на дар его…

Быт 4:2–4

В альтернативных переводах фразы «от первородных стада своего и от тука их» все смысловые оттенки варьируются вокруг идеи высочайшего качества: лучшие части первородных ягнят из стада своего (New International Version); от [превосходнейших] первородных из стада своего и части тука (Amplified Bible); первородного ягненка от овец своих и… Господу – лучшие части его (Contemporary English Version); и некие отборные части от первородных животных из стада своего (God’s Word Translation). Повторим снова: среди людей, создавших эти строки, первенец, родившийся у животного или, более того, у человека, обладал особым статусом – подразумевалось, что он посвящен Богу, или об этом даже говорилось открыто, – поэтому «отборнейшая» вырезка от ягненка-первенца действительно была лучшей из лучших.

Дары, которые приносит Каин, мягко говоря, не настолько хороши.

Творец, одержимый обидой

Итак, Бог признает жертву Авеля – но не дары его брата. Почему? Создается впечатление, что Каин что-то скрывает, утаивает, не пытается проявить свои лучшие качества. Сперва его дары осуждаются слабой похвалой: приношения Авеля откровенно названы лучшими – а лепта Каина едва упоминается. Затем, и более определенно, Бог прямо укоряет Каина за равнодушные и неискренние усилия: «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит» (Быт 4:7). Есть и альтернативные переводы:

«Если делаешь то, что правильно, разве не будешь ты принят? Но если не делаешь того, что правильно, грех таится у твоих дверей; он желает овладеть тобой, но ты должен властвовать над ним» (New International Version).

«Если делаешь доброе, разве не будешь ты принят? А если не делаешь доброго, то грех таится у дверей. Желание его противно твоему, но ты должен властвовать над ним» (English Standard Version).

«Если делаешь доброе, разве не будешь ты принят? Но если не делаешь доброго, то грех, готовый напасть, лежит у твоих дверей. Он хочет управлять тобой, но ты должен господствовать над ним» (God’s Word Translation).

«Если бы ты поступил правильно, ты бы улыбался; но поскольку ты совершил зло, грех таится у твоих дверей. Он хочет править тобой, но ты должен преодолеть его» (Good News Translation).

Эта идея «подступающего» греха появляется в Библии снова, в иной форме, намного позже, в Первом послании Петра: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Пет 5:8). Полезно было бы в общих чертах поговорить о том, в каком положении находился Каин, чтобы понять, что обозначено фактом присутствия дьявола у дверей. Заблудший брат Авеля несчастен – он поник лицом, потерпев крах. Он упрекает в этом Бога. Он слышит, что достиг бы успеха, лишь если бы делал доброе, – иными словами, если бы принес исключительную жертву, которой по-настоящему требует жизнь. Затем Бог разъясняет всю суть проблемы Каина – и слова становятся более резкими, пронзительными, осуждающими. Вовсе не крах как таковой привел к страданиям и несчастью истца, желающего преуспеть. Божественное указывает на то, что виной всему иное – его реакция на крах. Вместо того чтобы заметить ошибку, исправить свои пути и улучшить свой дар – иными словами, вместо исповеди, покаяния и искупления, – Каин распахивает дверь, впуская то, что оправдывает и усиливает его восстание и обиду.

В нескольких кратких строках происходит очень глубокий каузальный анализ существования греха, затаившегося у дверей, его воздействия на нас и наших отношений с ним, в которые мы вступаем добровольно. Полезнее всего рассмотреть этот момент в двух формах: во-первых, в традиции самой библейской экзегезы; а во-вторых – в объяснении объяснении параллели между этой историей и определенными малоизвестными вариациями мифа о битве Гора, египетского бога-искупителя, с Сетом – египетской версией Сатаны, вечным разрушителем традиции и искупительного и возрождающего видения. В первую очередь обратим внимание на то, к чему ведет неспособность Каина сделать доброе и отдать лучшее, или его отказ «пойти ва-банк» и в полной мере принять обязательства. Можно сказать, что Бог улыбнулся Авелю и его жертве, «а на Каина и на дар его не призрел» (Быт 4:5). Другие переводы усиливают характер этой реакции: Каин разгневан и поник лицом (New International Version); удручен (New Living Translation); возмущен, раздражен и враждебен (Amplified Bible); пребывает в неистовстве и отчаянии (Holman Christian Standard Bible); печален (Brenton Septuagint Translation); не способен скрыть свои чувства (Contemporary English Version); склонен хмуриться (Good News Translation); а также расстроен и подавлен (International Standard Version). Шотландский проповедник и писатель Александр Макларен (1910), прославленный библеист, сказал об этом фрагменте следующее:

Как бы странно ни звучали эти слова, они, если я не ошибаюсь, преподают нам ряд очень серьезных уроков, и глубокие размышления позволят нам увидеть сокрытый в них смысл. Ключ к их интерпретации – помнить, что они описывают последствия, к которым привело совершение греха. Все они держатся на одном: если не делаешь доброе. Тогда, и прежде всего в этом случае – грех лежит у дверей. Слово, переведенное как лежит, применяется лишь для того, чтобы описать зверя, припавшего к земле, и часто – дикого зверя. В таком случае перед нами изображен грех преступника, затаившийся у его дверей, как тигр, готовый к броску, и если он прыгнет, то прыжок его будет смертелен. «Если не делаешь доброе, дикий зверь приник к земле у твоих дверей».

Метафора стремительно меняется, и смысл дальнейших слов истолковать еще труднее – в сущности, их интерпретации были очень разными. «Он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним». Где мы слышали это прежде? В словах, обращенных к Еве, когда оглашалось ее наказание. В них содержится благословение, внедренное в проклятие. «К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою». Стремление чистого женского сердца к любимому мужу и власть мужа над любящей женой – источник глубочайшей земной радости и чистоты – переносится, при помощи особенно смелой метафоры, на эти иные отношения, и перед нами возникает жуткая пародия на любовный союз, скрепленный узами брака – образ греха, который мыслится как дикий зверь, затаившийся у дверей грешника и как будто повенчанный с ним. Грех тянется к человеку с кровожадным, убийственным влечением, в то время как сам грешник, вступивший с ним в брак, должен, в свою очередь, подчинить его и держать в своей власти.

У библейской истории о братьях-антагонистах есть интереснейшая параллель – мифы, в которых фигурируют главные боги и богиня Древнего Египта: Осирис, Сет, Изида и Гор. Гор и Сет – соперники, и их конфликт во многом напоминает противостояние Каина и Авеля. Первый – египетский бог заботливого внимания и обновления; второй – вечный интриган, жаждущий взойти к вершинам власти. Гор проводит юные годы в изгнании, но потом возвращается и бросает вызов Сету, своему злому дяде, низвергшему его отца и обманом захватившему трон (та же судьба у короля Артура или у Симбы в «Короле Льве»). Они вступают в битву за господство – или, если речь о герое, за законную власть. В одних текстах говорится, что Гор теряет в битве глаз – это указание на опасность, которую таит для сознания запредельная злоба. В других, например в «Спорах Гора и Сета», акцент сделан на том, что Сет насильно вступает с Гором в сексуальные отношения (отчасти успешно или безуспешно, в зависимости от текста) – видимо, нечто подобное происходит между Каином и грехом. Когда боги вступают в борьбу, Сет пытается растлить Гора. Есть версии, в которых семя Сета заражает Гора, попав в его тело. Это очень похоже на идею крестражей, развитую Джоанной Роулинг, – внедрение в душу чего-то живого, подобного семени. В других версиях, а также в самих «Спорах», Гор рушит планы Сета, поймав семя руками, после чего его мать, Изида, переворачивает ход игры: она тайно предлагает Сету семя Гора, благодаря чему одерживает над ним победу. Следует прояснить смысл этого действия: плодотворная идея Сета – его развращающее влияние; плодотворная идея Гора – его искупительное влияние. Первый может становиться для последнего страшной опасностью, но и второй может восторжествовать – и делать это непрестанно.

Сексуальная метафора уместна, равно как и опасна, поскольку в добровольном союзе Каина с грехом есть творческий элемент. Мы понимаем это на имплицитном уровне, и даже в проклятиях, обращенных к злодейке-судьбе, мы отражаем такое понимание или воспроизводим этот комплекс смыслов. Мы говорим, что нас поимели, когда становимся жертвой хитрости или обмана; когда что-то идет не по-нашему; когда вообще все не так, как хочется (видимо, поскольку наши жертвы были действительно второсортными). В таких протестах, если они не высказаны в шутливом тоне, присутствует реальная обида, в которой слышны и притязание на хваленый статус «вечно правой» жертвы, и обвинение в несовершенстве космического или даже божественного порядка.

Бог лично решает донести до Каина верную мысль и настоятельно повторяет, что ни его второсортная жертва, ни его посредственный труд, если говорить в простом детерминистическом ключе, не стали причиной его страданий (хотя к краху привели именно они). Несомненно, он потерпел крах – однако этот провал мыслится отдельно от эмоций и даже от осознания последствий, вызванных его причинами. Бог намекает на то, что Каин совершил неверный выбор, поскольку мог бы воспринять свое падение и интерпретировать его совершенно иным образом, причем более подходящим, уместным и плодотворным. Например, он мог раскаяться и устремиться к тому, чтобы стать лучше, – и даже быть благодарным за урок, который преподала ему неудача. Он мог бы даже радикально признать свою вину и в дальнейшем, преодолевая мучения и боль, перестраивать свою личность. Он мог добровольно подставить повинную голову под ужасный стремительный меч, позволив срубить и бросить в огонь сухое дерево, не приносящее плода. Вместо этого Каин приглашает самого дьявола – и, что еще хуже, не просто уступает одержимости, превратившись в несчастную безвольную марионетку, подвластную простому детерминизму. Совсем наоборот: наделенный ненарушимой свободной волей, он добровольно вступает в «темное» сотворчество с хищником-искушением, затаившимся у порога, и охотно позволяет себя подчинить, а потом грезит о том, какие плоды может принести этот жуткий союз. Никто не переходит от обиды к убийству, если этому не предшествует период «восхитительных» маниакальных размышлений и фантазий.

Извращенная связь Каина с грехом позволяет этому страшному духу расцвести во всей красе – так проявляется в определенном времени и месте манящий дух абстрактного зла; так воплощается античеловеческое духовное начало, делающее людей соперниками. Так грешник вступает в общение, свободно и добровольно – совершая malitia praecogitata, «злое предумышление» – с духом нанесения увечий; так он принимает внутрь «закваску» злобы и становится с ней одним целым. Так в мире совершается его особая, материализованная, творческая судьба – изувечение, оправдываемое его обидами, завистью, разочарованиями, крушением надежд, гневом и виктимизацией (часто реальной, поскольку так же реальны и страдания, и несправедливость). У каждого «школьного стрелка» есть свой стереотипный манифест, его ложное пророчество, плод долгих размышлений – детально развитое логическое обоснование. Такие послания часто понятны и даже могут вызвать признание и сочувствие, поскольку чувства, породившие их, свойственны и даже слишком свойственны людям – однако это не делает обдуманное преступление, связанное с ними, сколь-либо менее предосудительным. У всех хватает причин для зла.

Наличие этого промежуточного сотворчества неоспоримо, и в свете этого становятся смешны любые глупые попытки установить причинно-следственную связь трагедий, постигших человека, и его дальнейшего падения в адскую бездну. Это очередной вариант грубого эмпиризма и идиотского детерминизма: «Те, кому делают больно, будут плохими». Каузальную теорию на этом не развить. Столь же правдоподобна и гипотеза, согласно которой плохие люди, неизбежно испытав боль, – вероятно, ими же и навлеченную, – будут оправдывать ею свои пороки и сотворенное ими зло, и нет причин отказываться от мысли, что отчасти верны оба предположения. Можно сказать и несколько слов в пользу аргументов, указывающих на то, что на путь ко злу уводит не боль, а манипулятивная виктимность. Во-первых, совершенно очевидно, что люди, заинтересованные в причинении вреда, будут оправдывать свой поступок всеми правдами и неправдами, и что само его совершение – это неотделимая часть или даже главная черта желанного ими зла. Во-вторых, пусть даже искушение поддаться, скажем, чувству обиды может принимать угрожающие размеры – особенно когда человека предали или нанесли ему ущерб, – это вовсе не значит, что мы должны вступать в союз с грехом, не говоря уже о том, чтобы холить его и лелеять.

Жертва преследования, травли, издевок и лжи, пусть даже несправедливых, не всегда приходит к мысли о том, что в ее боли виноват Бог и что такую же боль нужно причинить другим. Пострадавший человек вполне может – как и следует сделать – осознать, что подобные действия неправильны, и отказаться от них, вместо того чтобы подражать преступнику и делаться его копией. Например, тот, кому довелось пережить жестокое обращение в детстве, способен понять, что нельзя поступать так со своими детьми и воспитывать в этом духе новые поколения. Будь это не так, каждая семья быстро превратилась бы в цирк ужасов, поскольку оскорбления и надругательства продолжались бы постоянно и случались бы все чаще, до тех пор, пока все без исключения не пали бы жертвой заразы и не начали творить подобные преступления. Большинство людей отвергнут саму мысль о том, чтобы вести себя как школьный хулиган, так что ущерб со временем не усиливается и не растет, а напротив, ослабевает. Будь все иначе, род человеческий моментально оказался бы в печальном положении. Таким образом, модель «зло рождается из боли» (неравенства, предательства, угнетения, даже трагедии) не столь точна, как модель «люди, которым причинили боль, залечивают раны, прощают и идут дальше».

Труд как жертва в истории Каина и Авеля – это попытка «отыграть» сущность труда, понять его главную тенденцию, осмыслить и описать природу человеческих усилий. Это происходит в первую очередь в драматической репрезентации – в эквиваленте символической игры, столь благотворной для развития детей. В дальнейшем все представляется в драматической фантазии, а впоследствии, по возможности, эксплицитно формулируется в форме событийной истории. Если говорить о полном понимании жертвы, то даже за все минувшие столетия мы еще не прошли последний этап: осознать ее с абсолютной точностью очень сложно, и нам не известно, сколько это займет и до каких пределов нам удастся дойти. Великий швейцарский психолог Жан Пиаже, создатель теории когнитивного развития и генетической эпистемологии, говорил, что дети склонны подражать сами себе: заметив, что их действия производят желанный или интересно неожиданный эффект, они «осознают» эти действия (иными словами, отмечают, что они их совершили, и то, как именно они это сделали), а затем копируют или пародируют себя, заново представляя действие в отыгрывании события. Отчасти это формирование навыка, способности или привычки (при достаточном повторении), а отчасти – в отличие от простого делания – мостик к пониманию.

Такие детские игры, как «ку-ку!», позволяют ребенку и взрослому вместе исполнить подобные акты ритуализации, синхронизировать усилия, установить в повторяемых и ответных действиях закономерность, подобную правилам игры, постоянный и предсказуемо честный обмен с оптимально интересной вариацией – это первые ростки торговли. Мы торгуемся каждый раз, когда подражаем друг другу, каждый раз, когда готовимся произнести слово. Мы предлагаем друг другу плоды наших сознательных исследований – и получаем огромную «подпитку». Это не просто метафора: накормить кого-то – это одно, а научить полностью себя обеспечивать – совсем другое. Например, Христос – чудесный источник воды (Ин 4:13–14), а также хлебов и рыб (Мф 14:15–21), поскольку Он воплощает, или обозначает, или олицетворяет, или представляет собой этос абсолютного добровольного самопожертвования, на котором покоится здание плодотворной деятельности и торговли. Это можно осмыслить как совершенное проявление даров Авеля, на которые, в отличие от жертв Каина, призрел Господь (Быт 4:4). В таком подходе учтена уверенность в распределении даже так называемых «природных ресурсов» на основе личного и подтверждаемого обществом этоса, благодаря которому само использование и даже обнаружение таких ресурсов становится возможным, плодотворным и неистощимым.

Подражание самому себе, столь хорошо описанное в трудах Пиаже, вполне можно счесть основой ритуала. Впрочем, представим, что для игр, в которые играют люди, имитация подразумевает нечто намного более сложное, чем простое подражание серии связанных действий. В данном случае эти действия станут способом и средством отказаться от чего-то в настоящем, чтобы максимально увериться в будущем и в обещанной им прибыли – или, по крайней мере, сделать на это ставку. Последствие такого подражания – это, в наиболее конкретной форме, драма принесения жертвы на алтарь. В более абстрактном или психологическом плане – это драма торговли с возможностью; переговоров с будущим или со своим будущим «я»; установления завета с самим духом бытия. В полной мере она проявится в личности, утвержденной на принесении самой полной жертвы из всех возможных или даже из всех постижимых. Это будет воплощение личности, озаряющей или просвещающей мир (Мф 5:14–15); самого Слова, ставшего плотью (Ин 1:14).

Совокупность художественных приемов, призванных отобразить способ общения с божественным в древних историях, очень конкретна и архаична – в сравнении с теми общепринятыми правилами, на которых основано наше современное мировосприятие, – и опирается на ряд имплицитных метафорических условностей или допущений. «Вверх» – это хорошо; «вниз» – нет. «Вниз» – это упадок духа, сгорбленная спина, тяжелая походка. «Вниз» – это поникшее лицо и потупленный взгляд. «Вниз» – это грязь, порча, многочисленность. «Вверх» – это прогресс, развитие и успех по сравнению со спуском, падением и крахом. Небеса – это хорошо (и это движение вперед). Небеса – это верх, и это единство всех возвышенных стремлений, предстающих как одно целое. Окончательная цель – устремление ввысь, к небу; таким образом, рай – в вышине, в небесах. Бог – это окончательное благо; значит, оно – в небесном раю. Дым возносится вверх. Дым – это эссенция, сущность, или дух. Сущность, пребывающая в предельной точке пути наверх или характеризующая ее, может счесть жертвой дым, который возносится вверх. Наконец, жертвенный дар, у которого больше всего шансов быть принятым – это совершенное, идеальное вложение сил, угодное Богу превыше всего. Из-за конкретности этого архаического смысла и образов современным людям легко (и они испытывают от этого экзистенциальное облегчение) упустить из вида то, насколько сложные проблемы ставит перед нами эта короткая история, насколько глубоки ее откровения, какие вопросы из нее можно сделать и на какие размышления она наводит. Однако как только становятся ясны причины или логика обозначаемых объектов, это случайное упущение уже невозможно. Именно такое понимание приводит нас к реальным проблемам – настоящим приключениям.

Почему небесный рай может быть вверху? Поскольку небо далеко, высоко, запредельно – и, соответственно, становится репрезентацией того, что всегда находится за гранью. Поскольку «наверх» – это верное устремление, в метафорическом противопоставлении с направлением «вниз»; поскольку мы «смотрим снизу вверх» на тех, кем восхищаемся; поскольку мы, посмотрев вниз, увидим только то, на чем стоим, но не увидим, куда идем; поскольку взгляд свысока (иными словами, «сверху вниз») выражает наше презрение; поскольку мысль о небесах, которые мы можем увидеть, вскинув голову, внушает нам восторг и желание им подражать; поскольку мы можем стать тем, чему подражаем с наибольшим рвением; и поскольку мы в полном смысле слова можем находить путь, глядя на небесные тела. Если сослаться на исследования лингвиста и философа Джорджа Лакоффа, то можно сказать так:

Вверх – это хорошо: перед нами образ-схема, основанная на универсальном человеческом опыте прямостояния, удержания вертикальной позы и ориентированности на небо. Метафорические импликатуры образа-схемы в высшей степени систематизированы, и их можно увидеть в широком спектре разнообразных областей. Это всепроникающая метафора, укорененная в языке и мышлении и принявшая крайне конвенциональный характер.

Теперь мы понимаем, почему метафора «верх против низа» сразу же приходит на ум, легко применима, осмысленна и может быть передана другим – и, в равной степени, каким образом этот смысл, доступный для передачи, зависит от материальной формы. Человек с прямой спиной мотивирован, оптимистичен и смотрит вперед; в своих движениях он разительно отличается от того, кто потерпел крах и тяжело бредет, вперив взгляд в землю. Вверх — это положительные эмоции и позитивный подход; вниз – это упадок, замкнутость, избегание общения. Итак, смысл слова «вверх» заключается не просто в отражении его отношения с другими словами, но в отсылке на общую для всех нас категорию опыта, природа которого, в свою очередь, зависит от наших общих психофизиологических структур – иными словами, от материального воплощения. Так всем нашим впечатлениям и переживаниям придается особое качество, которое делает их сходными и понятными, а рассказ о них – возможным.

Почему Бог пребывает в небесном раю? Потому что восторг, охватывающий и вдохновляющий нас при взгляде вверх, на солнце, луну или на усыпанное звездами ночное небо, позволяет нам соприкоснуться, на уровне инстинктов, с «нисшедшим» духом, который «есть и восшедший превыше всех небес, дабы наполнить все» (Еф 4:10). Почему Бог, стоящий превыше всех на пути наверх, беспокоится о качестве жертвы? Именно то, почему это так, далеко не ясно; ответ на этот вопрос неизбежно скрыт в тени невыразимого. Отчасти причина в том, что все дела, достойные свершения, либо не связаны друг с другом, либо порождают конфликт при их претворении в жизнь, либо отражают само запредельное благо и соединены с ним неким таинственным образом, – есть только эти три варианта. Если у дел нет ничего общего, то их соединение в границах отдельной личности или общества становится сложным и требует немалых усилий – и это может даже стать невозможным, если они существуют в непримиримом разногласии. Тогда к какой же конечной цели – если она есть – стремится и должно стремиться все? Возможно, к «верхнему» пределу? К окончательному благу, какими бы ни были его описания? Видимо, именно об этом говорит Библия, настойчиво утверждая монотеизм, и это по определению оказывается альтернативой разобщению или парадоксальному противопоставлению. Нет никаких сомнений в том, что в имплицитной форме эта идея присутствует в образной системе лестницы Иакова – репрезентации бесконечной иерархии, спирально восходящей к небесам, которые уже хороши, но по-прежнему и неизменно становятся лучше.

Иаков же вышел из Вирсавии и пошел в Харран,

и пришел на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте.

И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней.

И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака…

Быт 28:10–13

Кроме того, примем во внимание – или вспомним – о том, что любое направленное внимание или действие представляет собой единство, пусть и временное, многих разнообразных расположений духа и материи. Даже для того, чтобы приблизить руку к стакану, взять его и поднести ко рту, требуются жертва и специфичность цели: во-первых, мы позволяем жажде стать приоритетом над любой другой духовной мотивацией, во-вторых – допускаем преобладание модели внимания и действия, благодаря которой совершается упомянутое движение, над всеми прочими потенциальными действиями. Подобное единство непременно интегрируется в единство высшего порядка, иначе действие оказывается малосодержательным, даже бесполезным. И хотя в последствиях такого действия присутствует непосредственное наслаждение от освежающего напитка, однако в сущности – если смотреть в корень – жажда утоляется ради иных целей. Они выстраиваются по направлению к высшему, причем иерархически, в той мере, в какой все поступки, понимаемые в самом широком плане, имеют намерение и цель. Нет никакой причины произвольно приписывать этому стремлению какой-либо предельный уровень, пытаясь постулировать, что единство существует, скажем, на уровне локального действия, но отсутствует на любом из высших уровней или, более того, в наивысшей из всех постижимых точек. Символически – в смысловой нагрузке образов, в драматизме, в литературном стиле – это выражается в идее лестницы, столпа или дерева, соединяющих Землю и Небо, словно мост. Это одна из древнейших идей человечества, восходящая еще ко временам палеолита и шаманским ритуалам с символикой космического древа. Вот как объяснял это великий румынский историк религии Мирча Элиаде:

Символику лианы или лозы, протянувшейся от земли к небесам, мы находим у иранцев, славян и финно-угорских народов; символику космического древа (к которому относится и лиана) – у иранцев, индоевропейцев и жителей Алтая, а равно так же на американском континенте и среди народов Океании.

Древо часто считается лестницей, связующей три космических уровня – преисподнюю, землю и небо.

Символика Космического Древа и Мирового Столпа, Древа Жизни и Лестницы Богов – одна из самых распространенных и глубоко укорененных в человеческой культуре. Не будет преувеличением сказать, что ни один другой символ не затрагивает сокровенную сущность священного столь повсеместно, и ни один не способен столь же ясно внушить разуму, независимо от культурного происхождения, такой же смысл.

Дух бытия и становления стремится вверх, к непрерывному развертыванию форм. Человек сотворен по образу этого духа и ради его проявления призван жертвовать, ничего не утаивая. На готовности это сделать утверждаются цельность души, а также стабильность и эффективность общества. Это ни в коем случае не произвольное суждение. Напротив, это глубочайшее отражение космического порядка, основанное на принципе добровольного дара, мыслимого как жертва, принесенная высшему. Это порядок, который не может быть горделиво отвергнут женщиной или мужчиной без самых страшных и тяжелых последствий; это, по определению, тот самый порядок, которому – опять же, по определению – противостоит, пытаясь его узурпировать, люциферианский дух.

Некоторые жертвы приносят результат и принимаются, другие отвергаются. Это один из неотъемлемых фактов жизни. Он становится поводом как для радости и торжества, так и для нескончаемой и неизмеримой злобы. В таком случае главный вопрос бытия – скорее, даже не вопрос, а моральное наставление – может звучать так: «Что или как именно следует приносить Богу в дар, чтобы понять, что приемлемо для Бога, – что, по всей вероятности, окажется успешным в наивысшем из возможных смыслов?» Какой же ответ дали нам древние авторы? Лучший, каким мы только располагаем: «Да помогут вам небеса»; или, даже более резко: «Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас». Именно в этом соотношении таланта, возможности и ответственности Бог поддерживает вечное равновесие справедливости. В этом смысл похожего предостережения: «И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут» (Лк 12:48). Уровень жертвы, требуемый божественным, пропорционален степени привилегий, которые, пусть и произвольно, предоставлены счастливцам и в которых отказано тем, кто находится на дне.

Следовательно, великий и архетипический грех Каина лучше всего понимать как утаивание, как сокрытие данного Богом света «под сосудом», как помещение его «в сокровенном месте» (Лк 11:33), как неспособность принести в дар самое лучшее. Это плохо по отношению к Богу – Бог этого не приемлет – но это также неприемлемо и плохо для самого Каина, а как оказывается впоследствии – и для Авеля, и для Бога, и для потомков Каина, и для всех людей, в той мере, в какой они соблазнены тем духом, что влек к себе кровожадного брата, лежа у его дверей. Каин полыхает гневом не только потому, что утаил лучшее и разгневал божественное, но потому, что этим поступком он отказывается от лучшего в жизни. Жертвенный ритуал – в данном случае жертва всесожжения, – это попытка подать ясный сигнал, подтвердив, что дар, а на более глубинном уровне – само намерение обладает качеством, восходящим в иерархии ценностей (так сказать, на космическом древе) к наивысшему «небесному» месту. Это позволяет установить верные отношения с высшим. Каин не может сделать это правильно, а значит, лишает себя настоящего романтического приключения, способного оправдать его жизнь и придать ей важность – самого эффективного противоядия от нигилистической злобы и мятежности. Брат-антагонист Авеля озлоблен вовсе не потому, что ему недостает внешних, общественных атрибутов успеха (а их нет, поскольку ему недостает истинных усилий). Смысл отсутствует в самой его жизни – это спутник его надменного, обманчивого и бездеятельного утаивания.

В чем же мораль? В чем суть истории, на что она нацелена? Это настойчивая мысль о том, что изобильная жизнь требует абсолютной и тотальной приверженности – в каждом взгляде, в каждом слове, в каждом действии. Перед лицом подавляющих трудностей и поразительных возможностей мы призваны принести в дар – ни много ни мало – совершенно все, чем обладаем, а если осмыслить это более уместным образом, то все, что нам дано и за что нам следует быть благодарными (это лучше выражения «чем нам следует гордиться»). Каин и Авель отображают эту модель в своих поступках – в принесении материальных даров. Позже в библейских историях и в глубинах все более сложной и саморефлексивной души сущностью жертвы становится ее намерение, а не конкретная реальность; психологический дар или нацеленность, а не отданная вещь – однако семена этого представления уже посеяны в истории о первых братьях. Стремитесь вверх – и приносите в дар все, чем обладаете.

Смирение и вера против гордыни, отчаяния и мстительного гнева

Что значит делать доброе или не делать доброго; преуспевать или терпеть неудачу? Те, кто излагал и пересказывал библейские истории в попытке ответить на эти вечные вопросы, были столь же умны и мудры, как мы – и, возможно, даже мудрее, если учесть, насколько экстремально сложной была их жизнь и какие моральные требования перед ними стояли. Они пытались что-то понять, расставить приоритеты в соответствии с этим пониманием и, как следствие, устремиться к правильным целям. Они пытались определить, как вести себя так, чтобы иметь возможность торговаться – заключать контракт, соглашение или завет – с главным духом самого Бытия, и делать это как победители; и еще они старались сформулировать представление о девиантном пути, уводящем от победы к провалу, ради контраста, чтобы уберечься от общения с духом-искусителем. Все неизменно желали и всегда, в силу необходимости, будут желать узнать, как выбрать верный путь, пройти по нему и избежать наихудших окольных дорог и ловушек. Именно это наставление нам дают призвание и совесть, главные и неразрывно связанные посланники Бога.

В самом прозаичном и упрощенном смысле это можно понять как попытку уравновесить требования настоящего – потребности, проявленные в форме сиюминутных желаний, – с более абстрактной, но жизненно важной реальностью будущего. Смысл такой: «Не делай сегодня, во власти влечения, ничего, что подвергло бы тебя опасности завтра (или на следующей неделе, или через месяц, или через год)». Можно сказать и иначе, хотя, в сущности, различия между двумя утверждениями нет: «Не рискуйте социальными отношениями (с учетом того, насколько сильно вас превосходят в численности) и не отдавайте потребностям момента главную роль». Впрочем, подобный редукционизм ведет к неполному и слишком поверхностному пониманию такого «баланса». Завет – это не только сделка между настоящим и будущим, а также между индивидом и обществом, но и контракт, обеспечивающий взаимоотношения между последними и самим духом личного и общественного. Этот дух осмыслен нами как процесс, создающий порядок, который противостоит обилию возможностей; как небесный отец, устанавливающий моральный порядок, запрещающий его изменение и наказывающий за отклонение от прямого и узкого пути; как верный адресат жертвоприношений и как тот, кто оценивает их качество. Это не только сам по себе порядок – можно сказать, Бог, или Отец, – хотя, конечно, порядок составляет его сущность. Равно так же это модель активного противостояния с неизвестным, от которой зависит даже Отец и которой он в каком-то смысле является. Это не призывы к детскому предрассудку – это определения, или словесные описания, высочайшего духа. Это определения Бога. Это попытки установить аксиому максимального единства как основу реального – как то, что вечно оберегает нас от ужаса, боли и отчаяния, придает смысл, ставит цель и внушает надежду.

Жертвы Авеля принимаются с похвалой, жертвы Каина – нет. Каин ничего не достигает в жизни не потому, что Бог – капризный деспот, а потому, что его жертвы недостаточны. В этом слышны отголоски божественного запрета на вкушение плода с древа познания добра и зла; и это настойчивое указание на присутствие имплицитного морального порядка – наполнения бытия и становления творческим духом, его Создателем и Продолжателем. Ни мужчина, ни женщина не вправе притязать ни на сотворение этого морального порядка, ни на попытку обойти его ограничения под влиянием гордыни либо при помощи коварных, вероломных манипуляций и хитроумной лжи. Напротив, мы созданы для того, чтобы почтить и отразить этот порядок – подстроиться под него, увидеть в знаках неудачи не неполноценность мироздания и его Творца, а свидетельство личной некомпетентности, и устремиться к тому, чтобы приносить в дар только самое лучшее, а если наш дар недостаточно хорош, продолжить поиск.

Каин отказывается от всего – от всей личной ответственности – и пытается создать мир по образу своей неадекватности. Потерпев закономерный крах, он призывает злобу и обиду и проникается ими, вместо того чтобы «навести порядок в доме», и отвергает даже совет Бога, который совершенно ясно говорит о том, что его заблудший сын по-прежнему был бы принят, если бы делал доброе, и что его озлобленность и негодование – это следствие его добровольного заигрывания с грехом. Вместо того чтобы прислушаться к Богу и измениться – очень раннее проявление идеи совести как внутреннего голоса, – Каин убивает брата, тем самым выступив против бытия и становления; а если взглянуть еще глубже – то против самого Бога, творца этого бытия. Вместо того чтобы с благодарностью держать ответ за свои действия и их последствия, Каин становится убийцей – и хуже того, богоубийцей: в конечном счете, он убивает Авеля для того, чтобы отомстить Богу. Это верное описание глубочайшей злобы и ненависти. Озлобленный, поникший лицом человек делает это в том же духе, какой овладевает Адамом, когда тот с негодованием обвиняет женщину и Бога за свое падение и за трусливые попытки скрыться; в том же духе, какой жена Иова хочет внушить своему страдающему мужу, когда он, подвергнутый унижениям вследствие происков Сатаны, теряет все: богатство, здоровье, достоинство, друзей. «Похули Бога и умри» (Иов 2:9) – говорит она, и даже, возможно, с состраданием, видя крайнее и, по всей видимости, совершенно незаслуженное несчастье мужа.

В конце концов, Авель, чей успех для Каина словно кость в горле, – любимый сын Божий. Следовательно, его убийство – это максимальная месть Отцу, гипотетически несправедливому в своей благосклонности. Не требуется особой проницательности, чтобы увидеть в этом убиении невинного и воистину доброго прообраз распятия Христа. Каин, как и его родители в Эдемском саду, соблазнен самим духом греха, только в слегка иной форме, – и, приняв эту ужасную сущность с распростертыми объятьями, творит самую жуткую месть, какую только смог вообразить. В этом свете интересен поразительный факт: в современном мире хватает атеистов, которые, несмотря на свое неверие, по-прежнему всегда готовы, подобно Каину – и в отличие от Авеля и Иова – грозить Богу кулаком. Они могут заявлять, что делают это от имени всех страдальцев мира и в том числе от себя самих; они могут даже верить в это, пусть даже истинный прозорливец с очень большим сомнением отнесся бы к правомерности такой атрибуции. И все же в таких словах таится огромная неосознанная тьма. Так и Раскольников определенно мнит себя героем, спасителем бедных и угнетенных, а также отважным нарушителем даже самых основополагающих норм и идеалов мира.

Чтобы понять Каина, не нужно особой интроспекции – особенно в том, что касается злобы. Среди живых нет ни мужчин, ни женщин, которым были бы неведомы муки обиды, терзания от неудачи и желание навредить тем, кто достиг относительного успеха (ужасно идеальным). Очень трудно не проклинать Бога, когда рушится все и особенно когда справедливость такого разрушения кажется сомнительной, – а она кажется такой довольно часто. Каин терпит крах, а потом проявляет столько лицемерия, циничности и злобы, что вступает в спор с самим Богом. Это, мягко говоря, самонадеянно, это подлинный грех высокомерия, обиды и обмана. Бог – чем бы и кем бы Он ни был – по определению выше любых человеческих суждений, о чем Он намного позже напоминает Иову:

Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?

вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?

будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?

станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих?

будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?

можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою?

Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь.

Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?

Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; кто же может устоять перед Моим лицем?

Иов 40:20–41:2

На все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости.

Иов 41:26

Бог – это вечный победитель чудовищного левиафана; тот, кто одолевает хаос, преисподнюю и непроявленную вероятность, символом которых, в частности, становится ужасный дракон, источник величайших сокровищ мира. К Богу нельзя относиться несерьезно, каким бы ни было оправдание.

Человек просто не имеет права сомневаться в основополагающем порядке реальности на самых глубинных уровнях. Такой поступок – восстание, и вовсе не героическое, несмотря на любые обличья. Это грех гордыни; это настояние на том, что можно вкусить запретный плод и обрести мудрость; это надменность, которая не просто предшествует грехопадению, но является его сутью. Неспособность соблюдать моральный порядок, установленный творческим духом бытия и становления, считать его хорошим и подражать ему ничем не отличается от провала в попытке адаптироваться к сокровенной реальности – или, точнее, от упрямого, озлобленного и горделивого отказа сделать это, что представляет собой самую вопиющую, глубинную и пагубную форму краха. Это в самом полном смысле слова крах веры, от которой вечно и непременно зависит сама жизнь, не говоря уже об ее полноте. Следовательно, самое серьезное моральное требование – это считать жизнь и Бога хорошими, независимо ни от чего. Это страшная истина. Нет никаких обстоятельств, при которых этот крах можно было бы переопределить как успех, даже когда (как в случае многострадального Иова и самого Христа) решение прервать свою жизнь – или наброситься на кого-то, поддавшись убийственному гневу, способному склонить даже на геноцид, – может быть понятным сострадательному и слишком гуманному наблюдателю. Даже в минуту неимоверной боли, которая кажется совершенно несправедливой, намного лучше вновь утвердиться в желании жить полной жизнью и меняться так, как требует наш жуткий крест. Это страшная истина, особенно если вспомнить, что люди вечно призваны нести тяготы жизни. Впрочем, завет говорит о том, что дух Божий, отраженный в таком радикальном принятии, поддержит нас в страдании и в борьбе со злом. А что выстоит против человека, которого поддерживает Бог?

В отличие от Каина, Иову хватает здравомыслия придержать язык, когда Бог напоминает о своей невыразимой тайне и о всеведущей, вездесущей и всемогущей власти. Иов понимает, верно и прагматично (с учетом того, что упрямство и озлобленность лишь усиливают страдания), что он, смертное творение, не вправе судить о правильности не только бытия, но и Создателя – предпосылки этого бытия – и он в своем несчастье отвечает Богу сокрушенно, в совершенно ином духе, нежели Каин:

знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено.

Кто сей, омрачающий Провидение, ничего не разумея? – Так, я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал.

Выслушай, взывал я, и я буду говорить, и что буду спрашивать у Тебя, объясни мне.

Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя;

поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле.

Иов 42:2–6

Пусть даже природа грехов Иова, какими бы они ни были, ему не очевидна – и пусть даже в некоем фундаментальном смысле он, может быть, невинен – он не поддается соблазну гордыни, а обращается к своей совести, ищет свои недостатки и кается настолько полно, как только возможно. Можно даже вспомнить известное и спорное предположение Юнга, который говорил, что это решение ставит Иова в позицию морального превосходства над самим Богом, поскольку Яхве подверг его предельному испытанию, навлекая на него одну трагедию за другой, причем по наущению Сатаны, самого заблудшего и непостижимого сына Божьего, и что именно это несоответствие в моральном порядке стало причиной Страстей Христовых. В конце концов, в тексте нет указаний на то, что Иов, в отличие от Каина, хоть чем-то заслужил свою ужасную судьбу, – напротив, сам Бог свидетельствует о его добродетельности (Иов 8).

Тем не менее Бог подвергает своего верного сына «серьезной проверке» и отдает его на мучения дьяволу, заключая с последним пари, что Иов не утратит веру. Это решение по меньшей мере кажется в корне несправедливым. Даже если отвлечься от теологии, то как понимать эту страшную историю в экзистенциальном плане? Во-первых: совершенно ясно, что невинные страдают, и часто хуже виновных, которые хотя бы испытывают облегчение – в глубочайшем смысле этого слова – от самого факта их наказания, что мастерски показал Достоевский в образе Раскольникова. Факт этого незаслуженного страдания – одна из экзистенциальных истин, из-за которой сама жизнь кажется если и не совершенно невыносимой, то по крайней мере недостойной оправдания. Его реальность столь глубока, что становится главным мотивом воплощения Христа. Во-вторых: по крайней мере вероятно то, что мы можем призвать Бога внутри, чтобы защититься, так сказать, от Бога снаружи – от превратностей судьбы.

Все ужасы жизни – разрушение семьи, болезни, уродство, обвинения, неправедный суд – ливнем проливаются на Иова, который, несмотря ни на что, отказывается терять веру и поддаваться озлобленности, негодованию и нигилизму (если точнее, заигрывать с этими чувствами). Он отвергает путь Каина, поддерживает веру в себя, жизнь и Господа и, в конечном счете, получает в награду нечто более полное и качественное, чем все, что он потерял. И, наконец, возможно: Иов верит в себя и верит в Бога – однако и Бог верит в Иова и, в общем, в человека. Он – отеческий дух, настаивающий на том, что мы можем восторжествовать над несчастьями, насколько бы сложным ни был вызов. Он – дух поощрения, проявленный в совете отцов и храбрых матерей: «Иди в мир, пройди его испытания, познай его возможности и одержи победу; научись справляться со змеями, вместо того чтобы прятаться или бежать от них». Зачем Богу бросать Иова или любого из нас в поединок с самим дьяволом? Потому что Он уверен в нашей победе. Тогда кто же такой Бог? Дух внутри нас, вечно уверенный в том, что мы победим. Это очередное указание на то, что достойно вершины, поскольку это правильно и необходимо – очередная характеристика максимального единства, еще одно определение Бога.

Безусловно, в жизни хватает и столкновений, надолго оставляющих свой след, и того, что кажется несправедливым, так что злоба, обида и цинизм вполне могут показаться необходимыми и приятными спутниками стремления к правосудию. Кто из нас не уступал – или осмелится сказать, что никогда не уступит – соблазну выплеснуть в крике, обращенном к небесам, свое разочарование, свое отчаяние, свою ярость? Кто не желал проклясть судьбу за страшное бремя бытия? Кому не угрожало искушение не просто утратить веру, но и расценить эту потерю как моральную неизбежность и даже как требование – при виде совершенно ясных доказательств и ужасных фактов бытия? Ничто из этого не оказывает благотворного влияния. Однако горькое безверие, пусть даже оно, на первый взгляд, оправдано и необходимо, превращает «всего лишь» трагедию в нечто гораздо более похожее на ад. Разве в тот миг, когда приходится терпеть несправедливость и трагедию, согласие с льстивыми речами, склоняющими нас к гневу, зависти, возмущению и мстительности, не умножает наши страдания многократно? Сколько бы яда ни источал змей, вечно таящийся в райском саду, ему лучше всего противостоять в духе, противоположном духу обиды и уязвленной гордости. Неужели не лучше избрать этот путь во время настоящих бедствий? Именно поэтому оба Завета – и Ветхий, и Новый – причисляют смирение к добродетелям и уделяют ему столько внимания. А именно: «Страх Господень научает мудрости, и славе предшествует смирение» (Притч 15:33); «Ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится» (Мф 23:12).

Каин почитает все это за ничто, вступает в творческий союз с духом греха и делается воплощением убийственной мести – отвергнув саму мысль о преображающей метанойе, об исповеди, о раскаянии и об исправлении своих путей даже после того, как его к этому призывает сам Бог. Это отвержение – тот самый грех против Святого Духа, который Христос называет непростительным (Мф 3:28–30). Иов выбирает другой путь. Он остается верным – сохраняет веру в добродетель, присущую ему самому, людям и Богу, даже вопреки тому, что жизнь его полна страданий, выдержать которые уже немыслимо ни одному человеку. Однако его неизменная устремленность к высшему и недрогнувшая вера позволяют ему обрести все, что он потерял (все, что у него так несправедливо отняли) – и даже больше:

И благословил Бог последние дни Иова более, нежели прежние: у него было четырнадцать тысяч мелкого скота, шесть тысяч верблюдов, тысяча пар волов и тысяча ослиц.

И было у него семь сыновей и три дочери.

И нарек он имя первой Емима, имя второй – Кассия, а имя третьей – Керенгаппух.

И не было на всей земле таких прекрасных женщин, как дочери Иова, и дал им отец их наследство между братьями их.

После того Иов жил сто сорок лет, и видел сыновей своих и сыновей сыновних до четвертого рода;

и умер Иов в старости, насыщенный днями.

Иов 42:12–17

Конечно, можно возразить, сказав, что цель не оправдывает средства, и пусть даже Бог возносит Иова превыше всех прежних высот, это не значит, что Абсолюту позволительно по мановению волшебной палочки убить его детей, уничтожить его имущество, лишить его здоровья и разрушить репутацию, – по крайней мере, если оценивать по человеческим стандартам. Однако дух бытия и становления остается за их пределами – и в каком-то важном смысле так должно быть всегда, не в последнюю очередь потому, что перед нами стоит задача любой ценой примириться с превратностями жизни. Почему? По крайней мере потому, что альтернатива – парализующий, отнимающий волю ужас; утрата любой надежды, грозящая гибелью; одержимость яростью; навязчивые мысли о мести и падение в безумие – все это хуже, невообразимо хуже. Иов настаивает на том, что истинно верующий сохраняет свою возвышенную цель и преданность, несмотря ни на что. Это поистине страшные слова, но именно эта настойчивость позволяет Иову снова подняться, одержать победу и даже достичь большего после катастрофы. Учитывая неизбежность бедствий и неудач и даже очевидную несправедливость судьбы, – можем ли мы услышать весть, еще более благую и близкую к правде?

Наверное, с точки зрения обычного человека непросто, так сказать, простить Бога за ужасные беды и лишения, независимо от того, заслужены они или нет. Однако история Каина и Авеля, как и история Иова, говорят о другом – о том, что в минуты ужаса, трагедии, несправедливости лучшим решением – повторю это снова – будут вера, смирение и смелость, и именно они откроют лучший путь. Конечно, он не будет устлан красными розами – и, возможно, покажется средоточием страданий, особенно в краткосрочной перспективе, – но все равно он будет лучше, чем бесконечно ужасная потенциальная альтернатива. Всем нам отчаянно нужно знать, как извлечь максимум пользы из плохой сделки. Нарушение обещания, данного духу бытия и становления – это совершенно неразумная стратегия.

Как мыслит Каин? «Я ломаю себя, стараюсь изо всех сил, и все напрасно. А мой брат беспечно и легко вальсирует по жизни – всем одарен, любим людьми и Богом. Где справедливость? Может, ее и вовсе нет – и это знак сокровенного, фундаментального изъяна бытия?» Думая так – осмеливаясь на подобные мысли – будущий братоубийца взывает к Богу: «Что Ты задумал? Какой мир Ты создал, где мой труд тщетен, мои жертвы не приняты, я всем чужой – однако Авель весело танцует с любящими его на бесконечно радостном и плодородном поле, где вечная весна, в окружении женщин, среди цветов?» И Бог немедленно ухудшает и без того плохую ситуацию для заблудшего сына – голос совести выбирает самые неприятные выражения, какие только можно себе представить: «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним» (Быт 4:7). Выразительны и акцент на влечении, и образ порога, и необходимость приглашения, без которой грех не может войти – и, как альтернатива, подчинение воле Бога и настояние на том, что преодолеть такой соблазн необходимо и возможно.

Бог, в сущности, говорит Каину: «Грех притаился у твоих дверей, как возбужденный хищник, и ты позвал его к себе, прекрасно зная, кого зовешь, и позволил ему добиться желаемого». Бог однозначно дает Каину знать, что вина лежит на человеке, – и это говорит сам Бог, от этих слов не отмахнуться, поэтому опустошение только возрастает. Господь говорит: «Изъян не во Мне. Он в тебе. Ты позволил ужасному войти в твою душу и вступил с этим в порочную связь. Хуже того: ты сделал это по своей свободной воле – и ты это знаешь; ты мог бы поступить иначе – и ты это знаешь». Как это понимать? Представьте, что вы стали озлобленным циничным нигилистом, поскольку не верили в то, что ваше желание сбудется. Возможно, у вас есть на то свои причины. О чем вы будете думать? Что возникнет в вашей душе? Какой дух вы к себе призовете? Это варианты сексуальной метафоры – что соблазнит вас на сотворчество со злом? Если еще раз выразить наиболее грубо и вульгарно: насколько сильно вы готовы к тому, чтобы вас поимели?

Каин ревностно желает, чтобы Бог взял на себя ответственность за боль и разочарование – вечных спутников человека. Он жаждет услышать это признание – но слышит от Бога только упрек, прямо противоположный по смыслу. Бог не просто отвергает требование Каина. Бог меняется с ним ролями, и несчастье Каина становится еще горестнее, а желание мести – еще сильнее. Когда вашу жертву отвергают – это ужасно. Но ваше экзистенциальное несчастье выходит на абсолютно новый уровень, когда вы неопровержимо узнаете от того, кого обвиняете, что вина за ваш крах и несчастье целиком и полностью лежит на вас и что после вашего отказа поступить правильно – причем сознательного отказа – все стало намного хуже. Это убийственное осуждение, и Каин слышит его в худший час – впрочем, так обычно и происходит.

Братоубийство – и нечто худшее

Узнав от Бога, что ад, разверзшийся в душе, рожден его собственным недостатком, его прегрешением, его мстительностью, Каин мог бы поступить разумно: скрыться, все обдумать и раскаяться, пусть даже возвращение из такого ужасного места было бы непростым и маловероятным. Он поступает иначе, чего можно ожидать, учитывая темную сторону человеческой натуры. Каин усиливает гордость и надменность, находит оправдание гневу, дает ему волю и убивает Авеля: «И сказал Каин Авелю, брату своему: [пойдем в поле]. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его» (Быт 4:8). Более того, перед этим он, как ни парадоксально, еще и лжет своему доброму, достойному восхищения брату, вероломно заманивая его в ловушку, – после того как попросил его содействия в той самой жертве, из-за которой разошлись их пути и возникли их разногласия. Хуже того, Каин еще и рассказывает брату о недавней беседе с Богом – иными словами, предает его после того, как поделился сокровенной мучительной болью и создал узы доверия («Каин говорил с Авелем, братом своим [о том, что сказал Бог]» [Amplified Bible]). Трудно представить более лживый и коварный замысел.

Каин убивает любимца Бога – Его идеал – во имя мести обоим. Однако он уничтожает и свой идеал, ведь именно Авелем он хочет стать сильнее всего. У него нет того, что есть у Авеля – вот глубочайший источник его мучений. Со смертью брата Каин губит все, что делает его цельным; все, что защищает его от отчаяния; все, что направляет его и дает упование; все, что позволяет ему восходить к вечной обетованной земле. Существует моральный порядок. Бойтесь нарушить его. Братоубийца, в прямом смысле, совершает непростительный грех, лишая себя любой возможности дальнейших отношений с Богом. Из некоторых темных земель нет надежды на возвращение.

Ибо если мы, получив познание истины, произвольно грешим, то не остается более жертвы за грехи,

но некое страшное ожидание суда и ярость огня, готового пожрать противников.

Если отвергшийся закона Моисеева, при двух или трех свидетелях, без милосердия наказывается смертью,

то сколь тягчайшему, думаете, наказанию повинен будет тот, кто попирает Сына Божия и не почитает за святыню Кровь завета, которою освящен, и Духа благодати оскорбляет?

Евр 10:26–29

Поскольку Авель – предвестник, предтеча или «тип» Христа, а Каин – Сатаны, уместна параллель между грехом Каина и грехом против Святого Духа (Мф 12:31–32). Поэтому Бог говорит Каину:

…и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей;

когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле.

Быт 4:11–12

Отныне не сбудется ничто, к чему бы ни стремился отныне проклятый брат. Его удел – вечно прятаться и скитаться. Такова судьба того, кто убивает свои высшие порывы; возможно, это окончательная форма сокрытия света под пресловутым «сосудом» (Мф 5:15). Каин понимает, что он погиб, и его уверенность в этом столь же определенна, как и знание о его вине по завершении последнего диалога с Богом. Он кричит из глубин бездны: «…наказание мое больше, нежели снести можно; вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня» (Быт 4:14–15). Так Раскольников, совершив ужасное преступление, – гипотетически успешное и оправданное, – оказывается настолько отчужденным от всего, неосознанно воспринимаемого как должное, что наказание лишь облегчает его муки.

Кто сможет жить, убив свой идеал, – причем умышленно, когда убийца понимает, что несомненно виноват? Кто сможет жить, порвав всю связь с трансцендентным и абсолютным? И почему Каин блуждает в земле Нод – в «земле скитальца»? Потому что его подражатели становятся чужими для всех остальных: они обманывают, мошенничают, предлагают товар второго сорта. Другие, очень быстро это осознав, отказываются от дальнейших отношений – и потому озлобленным и «добровольно второсортным» приходится искать новые территории для грабежа, новых хозяев, на которых можно паразитировать, новых невинных, которых можно развратить. В английском языке, стараниями Роберта Льюиса Стивенсона, у выражения «побывать в земле Нод» появился любопытный смысл – «отойти ко сну»: уснуть, дремать или забыться – добровольно – закрыв глаза от нежелания признать свою природу и свой долг перед Богом; так поступают Каин и другие, скрывшие свой свет.

И это лишь начало: возникший ад множится и ширится все быстрее. Дети Каина и их дети идут по ужасным стопам отца. Потомок Каина в пятом поколении, Ламех, убивает человека за то, что тот нанес ему рану (Быт 4:23), гордо пророчествуя, что любому, кто посмеет убить его, отмстится не всемеро, как возможному убийце Каина (Быт 4:15), а в семьдесят раз всемеро (Быт 4:24). Вот как говорится об этом в Кембриджской Библии для школ и колледжей:

В этом яростном ликовании от поступка, который вышел за пределы самозащиты и перешел в область кровной мести, звучит первая нота войны. О жажде отмщения и обладании новым оружием здесь уже говорится как о типичных элементах духа войны. «Хотя формально закон мести звучал как “жизнь за жизнь”, на деле возмездие за пролитую кровь часто становилось свирепым и беспощадным. За одну жизнь отнимали жизни многих – как убийцы, так и его родных».

В дальнейшем все становится еще хуже, в очередной раз доказывая, что ад – это поистине бездонная пропасть и что как бы ни было плохо, нечто дьявольское может усугубить и без того ужасную ситуацию. Потомки Каина, духовные наследники его греха, вырождаются все быстрее и становятся все кровожаднее – возможно, эта тенденция достигает своего апогея в деяниях Тувалкаина, ковача «всех орудий из меди и железа» (Быт 4:22). Вместе со своими братьями, Иавалом и Иувалом, он создает первое оружие – и многие, облачившись в доспехи, вступают в войну, начав испытывать их изобретения. «Еще при жизни Адама потомки Каина были крайне преступны, так что, следуя друг за другом [по пятам] и подражая один другому, они становились под конец все хуже и хуже, вели беспрерывные войны и постоянно отправлялись на грабежи».

Этот путь ведет не только к развращению души, но и к вырождению государства и технологий, от которых оно гипотетически зависит и которые, безусловно, использует. Во-первых, человек не приносит надлежащих жертв; во-вторых, корыстно лжет об этом; в-третьих, лелеет свою злобу и умышленно отходит от божественного, а со временем доходит до фарисейства, действуя в согласии с духом греха. Затем он сокрушает собственный идеал, чтобы уничтожить ужасного судью и отомстить духу космического порядка, а в дальнейшем его потомки распространяют эту пагубную модель на все общество, развращая всех до последнего, как мужчин, так и женщин – прежде всего из-за неспособности трудиться с благодарностью и полной отдачей, – и одновременно с этим все начинают воздавать ложные почести технологическому мастерству. Затем происходит катастрофа, и рушится все. Не случайно вслед за ужасной историей о братьях-антагонистах мы читаем о Всемирном потопе и – в рассказе о рухнувшей Вавилонской башне – о крушении дерзких и утративших веру деспотий. Мы нисколько не ошибемся, сказав, что подобная компоновка – это сокровенное, даже чудесное указание на гениальность коллективного бессознательного или божественной руки, написавшей эти тексты и собравшей их воедино.

В попытке остановить этот стремительный спуск в бездну и не допустить процесса непрестанной и все более жестокой мести и взаимного уничтожения Бог «делает Каину знамение». Зачем? Смысл этого действия подробно раскрыт в «Комментариях к Библии» Дональда Спенса-Джонса, написанных в конце XIX века:

1. Показать: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь».

2. Явить грешникам сокровище божественного милосердия.

3. Предостеречь от совершения убийства. На это, вероятно, указывает заключительная фраза: [ «]И сделал Господь [Бог] Каину знамение (LXX.) – Каину, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его[»]. Комментаторы расходятся во мнениях относительно того, был ли это видимый знак, призванный остановить мстителей (раввины, Лютер, Кальвин, Пискатор и т. д.), или речь о вложенной в душу самого Каина уверенности в том, что он не будет уничтожен (Абен-Езра, Дате, Розенмюллер, Гесемус, Тух, Калиш, Делич).

«Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь» (Рим 12:19). В чем смысл этих слов? Почему необходимо делегировать ответственность за месть – и, возможно, даже за справедливость? Потому что в цивилизованном обществе с момента раскрытия преступления и опознания преступника до реакции на преступление должно пройти определенное время: во-первых, чтобы снять с жертвы или с ее семьи ужасное бремя мести, а во-вторых – чтобы защитить общество от последствий стремления к возмездию. Жажда справедливости требует не оставлять виновных безнаказанными («Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли» [Быт 4:10]), но очень трудно отличить ее от желания мести, способного поглотить и душу, и общество. Конечно, можно утверждать, что стремление к справедливости – это более сложное или уравновешенное выражение импульса к мести, возникавшее постепенно, а период промедления и посредничество внешней и сравнительно беспристрастной силы нужны для того, чтобы вынести необходимый приговор с учетом всех существенных фактов.

Таким образом, в грехе Каина можно усмотреть начало типичной реакции «око за око», сперва достигшей апогея в кровной мести, способной тянуться на протяжении поколений и становиться образцом для ведения более или менее непрерывной войны – вероятно, вполне нормального явления для наших предков. Почему нам, так давно обретшим свою генетическую идентичность, потребовались сотни тысяч лет, чтобы прийти к сложному сотрудничеству и изобильному миру? Не потому ли, по крайней мере отчасти, что мы погрязли в бессмысленном круговороте мести, питающей саму себя? Это, конечно, не все: силу, которая дозволяет воровать плоды труда и оправдывает вора, трудно заменить плодотворным общественным договором – но, безусловно, именно неспособность это сделать в первую очередь и привела к тому, что люди обнищали и дошли до звероподобного состояния. Общество, где царит недоверие, никогда не будет изобильным и мирным. Однако там, где постоянно грозит убийство чести, доверие просто не может появиться, пусть даже эту угрозу можно счесть моральным улучшением по сравнению с позицией «трусливых страусов», при первой опасности прячущих голову в песок. Более того, и именно поэтому, импульс, побуждающий к такой «чести», скрыт очень глубоко и предшествует опыту – он изначален; он представляет собой неразвитый, но мощный инстинкт (опять же, повторим, что жалкая трусость не имеет к нему никакого отношения), и подавить его – или, вернее, преодолеть – очень непросто.

Если вы или ваши близкие пострадали от чьего-то поступка, особенно злонамеренного, беспечного или ставшего следствием непростительной умышленной слепоты, то желание возмездия наиболее соблазнительно проявляется под видом моральной необходимости: «Как хороший, честный, смелый человек – надлежащий защитник своей семьи и владений – я обязан истребить тех, кто нарушил закон и совершил злодейство (безусловно, такие слова могут получить самую широкую поддержку). Но это опасный путь. Во-первых, на уровне души этот импульс к мести быстро становится неотличимым от гордости. Отцы, убивающие своих дочерей, когда те становятся жертвой насильника, делают это только из гордости: по сути, именно она (их «честь») запятнана проступком. Это не желание справедливости или даже мести. Это чрезмерная самонадеянность, способная нарушить равновесие – и готовая на это.

Цивилизованные общества, обладающие монополией на власть, принимают на себя весы и меч правосудия. Тем самым они снимают моральное бремя с жертв преступления и злобы, позволяют им вернуться к жизни, свободной от требований справедливого наказания, и одновременно берегут общество от опасности столь извращенно чтимого кодекса чести:

Отсюда видно, что, пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии войны всех против всех… В таком состоянии нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда, и потому нет земледелия, судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна.

Если государство, о котором мы говорим, может по праву называться цивилизованным (допускающим сложную социализацию и психологическую интеграцию, а также поддерживающим плодотворный, щедрый и стабильный мир), тогда именно оно – а если взглянуть глубже, то закон, правящий в нем, – становится посредником между преступником и жертвой. Уместно будет сказать, что государство берет на себя эту роль как эмиссар божественной воли, в той степени, в какой ее возможно реализовать в этом оскверненном мире. Каинова печать – в соответствии с этим – представляет собой защиту Бога, дух закона, распространившийся на преступника, чтобы защитить не только его, но также и жертву, и стабильность общества – в самом сокровенном смысле. Именно поэтому право на месть с полным основанием сохранено за трансцендентным духом единства.

Бог делает Каину знамение, и тот уходит: «И пошел Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Едема» (Быт 4:16). Вернее сказать так: он столь далек от благодати Божьей, что его обитель неотличима от ада. Вот как Мильтон описывает участь Люцифера, отпавшего от Бога:

Мгновенно, что лишь Ангелам дано,

Он оглядел пустынную страну,

Тюрьму, где, как в печи, пылал огонь,

Но не светил и видимою тьмой

Вернее был, мерцавший лишь затем,

Дабы явить глазам кромешный мрак,

Юдоль печали, царство горя, край,

Где мира и покоя нет, куда

Надежде, близкой всем, заказан путь,

Где муки без конца и лютый жар

Клокочущих, неистощимых струй

Текучей серы. Вот какой затвор

Здесь уготовал Вечный Судия

Мятежникам, средь совершённой тьмы

И втрое дальше от лучей Небес

И Господа, чем самый дальний полюс

От центра Мирозданья отстоит.

Здесь совершенно уместен фрагмент «Комментария с кафедры»:

И пошел Каин от лица Господня. Не просто завершил разговор и приготовился переселиться из места, где жил в юности (Калиш); но, что более важно, удалился от соседства херувимов (см. ст. 14). И поселился в земле Нод. О географическом положении земли Нод (Кнобель: Китай?) нам известно лишь то, что она находилась на восток от Эдема, а само имя «Нод», или «скитания» (ср.: ст. 12, 14; Пс 55:9), явно произошло от бродячей жизни Каина (см.: Михаэлис, «Suppl.», р. 1612; и ср.: Фурст, «Lex.», s. v.), «и это, как справедливо предполагает Иосиф Флавий, показывает, что наказание не исправило Каина: он становился все хуже и хуже, предавшись грабежу, разбою, притеснению, обману» (Уиллет).

«От лица Господня» – это та самая жуткая отдаленность, которая у Мильтона «втрое дальше от лучей Небес и Господа, чем самый дальний полюс от центра Мирозданья отстоит». Именно она указана в географии дантовского Ада как глубочайшая бездна, где пребывает сам Сатана. Так отражается моральное утверждение, гласящее, что зло – это лишь следствие удаления от Бога и что само по себе оно не существует. Юнг в какой-то мере возражал против такого представления, указывая, что так мы рискуем недооценить автономную природу зла, его способность овладевать людьми и таящуюся в нем угрозу. Он принял более дуалистический взгляд, одно из достоинств которого – это привлечение внимания к серьезности гипотезы о деятельном духе зла, способном побуждать людей к поступкам. Полезно принять во внимание и альтернативную христианскую точку зрения, более близкую к классическим представлениям (не для того, чтобы бросить тень на Юнга: его внимание к центральности зла было особенно уместным после Второй мировой войны). Согласно ей, Бог считается центром, мировой осью добра, великим древом жизни и морального знания, а жестокость ада возрастает соразмерно удалению от этого центра и приближению к периферии.

Именно образ жизни бродяги – отчужденного кочевника, далекого от общественной нормы или идеала – избирают безжалостные профессиональные преступники с наклонностями садистов, в современном мире названные психопатами и даже в криминальной среде составляющие меньшинство, а также те, кто совершает самые частые и часто самые страшные преступления. «Недостойные войти в приличное общество» – это не устаревшее викторианское морализаторство, а мудрость: те, кто отказывается приносить надлежащие жертвы и в злобе нападают на братьев (особенно заслуживших свой успех), также обречены на скитания, поскольку их братья, в свою очередь, выявляют их склонность к обману, предательству и мести, разрывают с ними все связи и заставляют их искать новых и все еще наивных жертв. Этот мотив ужасающей, адской отдаленности отражен в том, сколь настойчиво в «Комментарии» повторяется фраза о Каине, который «удалился от соседства херувимов». Херувимы, как мы уже упоминали, – это крылатые стражи восточных врат в Эдемский сад, оберегающие рай наравне с пламенным мечом, который оборачивается во все стороны. Это ангелы суда, чье проницательное око позволит пройти лишь божественному; это монстры, которые возвышаются на самой границе категорий, там, где суд требуется прежде всего и где он наиболее труден. Они – судьи пограничных случаев.

Проясним этот момент и вновь поговорим о взаимосвязи периферии и центра. У каждого элемента порядка – то есть у каждого воспринятого образа и концепции, а также у каждой формы организации, психологической и социальной, – идеал находится в центре, окруженном периферией (можно обобщенно сказать, что центр у них есть). Еще раз повторим: периферия не противоположна центру, и их нельзя сопоставлять просто как тезис и антитезис. Периферия – это бесконечно градуированная множественность различий или противопоставлений, окружающая все, что можно опознать. Это мир во всем своем сложном многообразии, противостоящий конкретному, постижимому, знакомому, особенному и полезному. И если опираться на предпосылки определений, позволяющие существовать хоть чему-то центральному, то граница по определению «менее идеальна». Ее появление неизбежно, поскольку множественность, в противовес единству, занимает свое место, – и это также место необходимой свободы и экспериментирования. Однако все же в ней присутствуют «чудовищные формы». В этом смысле она может оказаться и адом, не в последнюю очередь как отдаление от идеала или Бога, чей суд становится все более страшным и грозным именно в той мере, насколько велико отклонение. Поэтому грешник, упорствующий в своем грехе и не желающий раскаяться, способен ощутить лишь возрастающий Божий гнев, но ничего больше – и неспособность к иным чувствам, как бы противоестественно это ни звучало, может стать оправданием для продолжения греха; так происходит самопожирающий, все более стремительный спуск в бездну.

Каин привыкает лгать. Это ведет его к братоубийству, к разрушению собственного идеала и отчуждению от себя, человека и Бога – от центра к одинокой окраине, месту скитаний. Нет никаких сомнений в том, что лжец отходит от Добра, от правдивого Логоса, ориентированного на высшее и создающего благое мироздание. Наверное, если выразиться более прозаично, то лжец отходит от собственного суждения. Это происходит сначала в пограничных случаях, где провести точное различие наиболее сложно и где легче всего солгать и оправдать свою ложь. Однако к этому слишком легко привыкнуть по мере того, как иерархия ценностей, определяющая наше мировоззрение, начинает носить патологический характер. Ложь, начавшись как отклонение от правильного и правдивого способа бытия, со временем все чаще становится линзой, через которую мы смотрим на мир. Поэтому в истории лжеца все выстраивается в неверном порядке. Он воздает должное чему-то совершенно неправильному. Это искажает мир, делая его местом отчуждения от собственного «я», от общества, от Бога, – полем, рождающим лишь тернии, так что само божественное становится не более чем ужаснейшим судом. В глазах лжецов неправильное становится ценным – они идут на это сознательно, по крайней мере каждый раз, когда лгут.

Есть и альтернативный взгляд, более поэтичный: лжецы поклоняются ложным кумирам (в духе Каина, который открыт к одержимости и сговору с люциферианским духом). Это неверное присвоение ценности, которое по мере повторения входит в привычку, совершается «на автомате» и становится частью характера, приводит к тому, что мир подчиняется ложному порядку, его явления получают неправильные имена и оказываются не на своем месте, а маловажным вещам отдается приоритет перед более важными. Может ли быть иначе, если ложь – это по определению фальсификация реального? Она калечит нашу способность к верному суждению, особенно когда становится привычкой, укоренившейся настолько глубоко, что мы уже не можем воспринимать мир иначе. Именно поэтому отец Зосима в «Братьях Карамазовых» предупреждает:

Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а все от беспрерывной лжи и людям и себе самому. Лгущий себе самому прежде всех и обидеться может. Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, – знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большого удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной…

Да, это нисхождение в ад Данте, путь в преисподнюю, которая все глубже и все шире с каждым шагом. Когда человек живет в ложной истории – оценивает, прославляет, именует, подчиняет все не так, как нужно, – у него ничего не может получиться. Хуже того, становятся ложными, как мы уже упоминали, все его приключения, поскольку все его стремления основаны на обмане и самообмане и в силу этого иллюзорны.

Манящие возможности – мираж; препятствия, преодолеваемые в погоне за химерой, – всего лишь плод воображения. В мире с неверной иерархией ничто не претворится в жизнь. Предпосылки, способные в ином случае стать основой планов, из-за лжи становятся ненадежными и неплодотворными. Лжец обречен на постоянные неудачи – его жертвы, все более ложные, будут все чаще и навсегда жестоко отвергаться. Именно так происходит, например, в великой истории Исхода с фараоном, который все ярче проявляет свою тираническую сущность по мере совершения ужасных казней (Исх 7–13). Во власти ложных и недостаточных жертв растут тревога и безнадежность. Как может будущее казаться светлым, если ничего не получается так, как должно, или даже если желаемая, но ложная цель достигнута, но подлинного счастья это не дает? Как можно поддерживать отношения, когда правит обман – хуже того, самообман? Лжец безнадежен, он не видит верной дороги, он обречен на конфликт не только со всеми остальными, которые не могут понять или отказываются разделить его ложь, но и с тем, что осталось от его истинного «я»; с его истинной совестью; с его истинным призванием. Ухудшайте способность к суждению, пока не утратите ее совсем, а затем умрите, и мучительно, потому что вы отказались (и постоянно отказывались) пожертвовать своим самомнением и своими ложными идеями, – даже точно зная, что они ложны. Мы подошли к концу истории враждующих братьев, хотя и не стали рассматривать все ее расширенные последствия. Грех Каина ведет не только к хаосу потопа – ведь обида и злоба запускают каскад, захлестывающий не только личность, но и общество, – но и к авторитарной катастрофе Вавилонской башни, поскольку те, кто отворачивается от Бога и от принесения должных жертв, неизбежно обращаются к альтернативным средствам для объединения и успешной адаптации. Потомки Каина – строители, инженеры, создатели городов, музыкальных инструментов и оружия (Быт 4:17–22). Это не означает, что строительство или инженерное дело неправильны сами по себе – просто главную проблему этического поведения не решить технологически. У заблудших искателей нет «лучших инструментов». Если неправильна цель, тогда такие инструменты лишь позволят быстрее двигаться по ложному пути или восходить не к той вершине.

Если мы отвергаем должное поведение как основу необходимого завета с бытием и становлением, – подобно Каину и его потомкам, – то власть над технологией манит и кажется привлекательной заменой. Она влечет и тем, что обращена к люциферианской гордыне, неизбежно сопровождающей желание и готовность отречься от абсолютного и трансцендентного. Несомненно, орудия в прямом смысле облегчили бремя нашей жизни – однако верно и то, что любую технологию можно использовать как во зло, так и во благо (и что она извечно таит еще одну непростую проблему – закон непреднамеренных последствий). Какому богу служит технологическое развитие? Это вечная загадка, отраженная в популярном и частом образе технологий, вырвавшихся из-под контроля, – перечислим хотя бы несколько фильмов, где он запечатлен: «Из машины» (2014), «Конец света» (2013), «Матрица» (1999), «Шоу Трумана» (1998), «Парк юрского периода» (1993), «Робокоп» (1987), «Терминатор» (1984), «Бегущий по лезвию» (1982), «Черная дыра» (1979), «Степфордские жены» (1975), «Западный мир» (1973), «Штамм “Андромеда”» (1971), «Космическая одиссея 2001 года» (1968), «Машина времени» (1960), «Муха» (1958), «Война миров» (1953), «Человек в белом костюме» (1951), «День, когда Земля остановилась» (1951), «Человек-невидимка» (1933), «Остров потерянных душ» (1932), «Франкенштейн» (1931) и «Метрополис» (1926).

Этот всеохватный список ни в коем случае не является исчерпывающим – но он показывает степень, в которой объединенная проблема гордыни, обиды и поклонения технологиям волнует наше воображение и грозит самому человечеству. Какой же ответ, впоследствии отраженный в своде библейских книг, дают нам самые первые истории, приведенные в книге Бытия? Никакое решение, насколько бы концептуальным и технически сложным оно ни было, не в силах унять тревогу, внушить надежду и успокоить социальную рознь, если оно принято вне должного этоса, который носит универсальный характер и играет объединяющую роль. При его отсутствии технология бесполезна и опасна: она становится служанкой власти или средством ухода от ответственности и истинного морального порядка. Отказ от Бога и неспособность приносить верные жертвы развращают, ведут к вырождению и в то же время заставляют гордый интеллект возводить структуры, устраняющие необходимость в Боге и в обременительных нравственных усилиях, которых требуют отношения с Ним.

Куда же неизбежно направится история потомков Адама и Евы? Вниз, к абсолютному хаосу потопа – и вверх, к тоталитарному порядку, к небоскребу, триумфально вознесшемуся к небесам и тем не менее обреченному на падение. Это два пути, которые мы рассмотрим в дальнейшем. Есть ли альтернативный путь? Есть, но он намного более тернист, тяжел и труден: это путь желанной, предельной и в конечном счете богоугодной жертвы, сущность которой раскрыта в других книгах Библии.

Ной: Бог как призыв к готовности

Исполины на земле

После смерти Авеля и ухода Каина в землю Нод – страну скитаний – Адам и Ева оказываются благословленными еще одним сыном. Это Сиф, которого традиция считает и заменой Авеля, и предком всех, кто следует правильному пути и приносит жертвы должным образом: «И познал Адам еще [Еву,] жену свою, и она родила сына, и нарекла ему имя: Сиф, потому что, [говорила она,] Бог положил мне другое семя, вместо Авеля, которого убил Каин» (Быт 4:25). Различные толкователи за века исследований пришли к таким выводам: «Ева говорит о положенном семени, поскольку Сиф, по воле Божией, был рожден стать отцом праведных и заменить Авеля, убитого Каином». «Известно, что Мессия должен произойти из рода Давида, потомка Сифа», – именно из этого рода происходил Иисус Христос. «Кроме того, это значит, что родословная Мессии устанавливалась через Сифа, а не через Каина». Помимо прочего, эти выводы указывают на то, что модель внимания и ценностей, которая началась с Авеля – человека, бывшего ее олицетворением, – не исчезла вместе с ним и, в более общем смысле, не может исчезнуть, а кроме того, она не только была немедленно восстановлена, но и характерна как для царя Давида, так и для самого Христа. Ее отражение, в манере, типичной для библейских книг с их яркими, экспрессивными образами – особенно если речь идет о древнейших историях, – мы находим во фразе, которая в противном случае кажется таинственной и непонятной: «В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди» (Быт 6:4).

Эти строки вели к самым необычайным рассуждениям. Исполины – нефилим – считались благородными разбойниками, «непокорными храбрецами», могучими людьми, «уникальными в размерах» – и даже падшими ангелами. Самое простое объяснение, антропологическое и психологическое, заключается в том, что в веках остаются не столько конкретные эмпирические подробности жизни человека, насколько бы примечательными они ни были, сколько абстрактная модель того, что достойно внимания в жизни в целом. Так в коллективной памяти подвиги и даже сущность предка становятся амальгамой всего, что увлекает и заставляет подражать (как герою, так и антигерою, поскольку злодей может преподать столь же хороший урок, как и исполнитель главной роли). Попытки древних римлян обожествить своих императоров – широко известное проявление этой же тенденции. Так поступают в наши дни беллетристы, которые извлекают из множества персонажей, рожденных их фантазией, главный образец, или дух героя, максимально привлекающий внимание и запоминающийся.

Когда умершего прославляют, вспоминаются самые памятные из его деяний, и люди рассказывают о них друг другу. В культуре, зависящей от устной передачи информации, самые памятные качества предка за долгие поколения объединяются в коллективной памяти, особенно после того, как все, кто его помнит, покинут этот бренный мир. Конечно же, истории о них могут звучать и дальше, но в «очищенной» форме, как квинтэссенция, а их герои активно живут в воображении. Образ героя-предка появляется неизбежно и со временем превращается в божество – гипотетическое или реальное. Мирча Элиаде развивает мысль о том, что переход от культа предков к теизму происходит именно тогда, когда предок преображается в бога – благодаря открытию священного или, скорее, тому, что конкретное проявление священного отождествляется с предком. В другом произведении он говорит, что почитание предков, помимо прочего, благоприятствует развитию монотеизма: предки постепенно все больше и больше отождествляются с богом, и в конце концов бог полностью заменяет их.

Так история становится вымышленной, хотя «вымысел» в подобном контексте лучше всего рассматривать не как антитезу «факта» и, следовательно, самой истины, а как создание абстрактных метаистин. Жизнь обычного человека, которую даже в принципе невозможно вспомнить во всей полноте, тем самым сводится к лучшим (или худшим) из его деяний – к самой их сути – и соединяется по духу с подобными подвигами его сверстников и предков; так люди становятся истинными исполинами прошлого. Поэтому со временем цари превращаются в саму суверенную власть – или в ее антитезу; в Царя царей – или в силу, которая вечно противостоит высшей власти. Ной – один из таких исполинов и полубогов: герой-предок; потомок Сифа, второго Авеля; сын падших ангелов, ходивших по земле в те дни; человек, к которому благоволил Бог, как к Адаму до грехопадения – идеал, достойный восхищения, подражания и права остаться в памяти потомков за то, насколько поразительно он отличался от современников во всей своей жизни и поступках.

Грех и возвращение хаоса

К моменту начала истории Ноя злоба, свойственная потомкам Каина, уже преобладает во всех устремлениях людей. Это особенно отрицательный пример гигантизма, ставшего характерной чертой для действий жителей минувших эпох. Склонность ко злу появляется повсеместно, превосходит все прочие, и Бог решает уничтожить то, что Он создал: «И увидел Господь [Бог], что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время» (Быт 6:5). Это вариативный пересказ истории как грехопадения человека, так и убийства Авеля: еще одно повествование о неминуемом падении и последующем уничтожении тех, кто отвергает основополагающий моральный порядок; приносит недостаточные жертвы; прибегает к горькой мести и эксплуатирует себя и других, – тех, кто восстает против Бога. Проясним: это не злобное действие Бога. Напротив, это самое суровое предупреждение тем, кто искушается отклониться: путь в Землю обетованную прям, узок и труден (Мф 7:14), в то время как дорога вниз, к погибели, широка и заманчива. Дело не в том, что Бог мстителен – вовсе нет – а в том, что Его настойчивое требование нерушимости морального порядка, превосходящего человеческий, правильно, и этот порядок реален настолько, что такими становятся и последствия его нарушения. Это отражение реальности тех условий, в которых находится человек: жизнь – это игра, цена входа в нее – смерть и нечто худшее. Нет ничего более важного, чем жизнь, которую мы проживаем. Таким образом, плата за грех реальна и имеет последствия, поэтому мы, горделивые мятежники, можем превратить – и превращаем, подобно мильтоновскому Люциферу, – рай в ад, желая даже из благого сотворить жалкое и ужасное.

Так Архивраг разлегся на волнах,

Прикованный к пучине. Никогда

Он головой не мог бы шевельнуть

Без попущенья свыше. Провиденье

Дало ему простор для темных дел

И новых преступлений, дабы сам

Проклятье на себя он вновь навлек…

Потомки Каина впадают в грех, и мироздание вырождается, пока не остается лишь разрушить все окончательно. Это может показаться суровым – и, несомненно, это сурово – но цивилизации умирают, этого никто не отменял, и даже сама память о них может исчезнуть в поглотившем их хаосе. История Ноя именно об этом, и поскольку в ней заключена фундаментальная истина, ее мотив распространен очень широко. Например, в месопотамском космогоническом мифе, «Энума элиш», богиня-дракон Тиамат сожалеет о том, что породила мир. Ее своенравные первенцы – только здесь это боги, а не люди – безрассудно убивают ее супруга Апсу, олицетворяющего миропорядок, и пытаются обустроиться на его мертвом теле. Разъяренная этим беспечным поступком, Тиамат грозит уничтожить все живое. Это еще один пример того, как жители сотворенного мира презрительно отворачиваются от традиции и от Святого Отца – и того, к каким неизбежным последствиям это приводит.

Отчасти этот сюжетный мотив призван показать, что культуры, слишком сосредоточенные на «мудрости настоящего» (под лозунгом: «Мы обойдемся без суеверной глупости прошлого!») утрачивают свой прежний ориентир – традиционную вертикаль, оберегавшую их от желания в едином порыве претворять в жизнь мимолетные увлечения. Мудрость человечества велика, и она родилась не из непрестанного шума и грохота, свойственного современности. Ее копили долго, неимоверно долго; ее уроки извлекали из самых разных ситуаций; она рождена из наблюдений и воспоминаний многих культур, и отказ от нее ради прихотливого идиотизма, пусть даже охватывающего многих под влиянием момента, слишком часто предвещает кровавый потоп, особенно когда эти прихоти, как часто бывает, продиктованы жаждой наслаждений, власти и революций.

Мотив уничтожения грешного богами также указывает на то, что предатели, решившие отказаться от духа, ведущего к совершенной жизни, и возжелавшие пребывать в незаслуженной роскоши, оставшейся в наследство от великих искателей и первопроходцев, обрекают себя, пусть даже инфантильно и невольно, на хаос и окончательную гибель. Это отцеубийство или цареубийство – предельный акт самонадеянной гордыни, умышленной слепоты и беспечного богохульства. Взбешенная им, Тиамат, первозданный хаос, мать всех вещей, решает стереть непослушное потомство с лица земли, рождает ужасных солдат для предстоящей битвы и ставит во главе их божество Кингу – настоящего Сатану:

Неотвратимое множит оружие, исполинских

делает змеев!

Остры их зубы, их клыки беспощадны!

Она ядом, как кровью, их тела напитала,

В Ужас драконов свирепых одела,

Окружила нимбами, к богам приравняла.

Увидевший их – падет без силы!

Бог Мардук, возвысившийся над всеми месопотамскими богами, противостоит чудовищному непроявленному хаосу в точности как еврейский Яхве, повергающий Левиафана и Бегемота (Иов 40–41) в начале времен. В архетипическом смысле верховное божество сражается либо с гигантом, олицетворяющим государство или общество на текущий момент (ложный Бог Отец), либо с самим хаосом, который чаще всего предстает в облике ужасной женской силы, наделенной чертами змея (Великая Мать). Что призван выразить мотив небрежного убийства Апсу – воплощения порядка, противоположности хаоса Тиамат? То, что глупцы, убившие животворящего духа прошлого, призывают хаос вернуться. Ницше предупреждал именно об этом, когда провозгласил смерть Бога, предвещая, что после этого ужасного убийства расцветут злоба и нигилизм:

Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами – кто смоет с нас эту кровь? Какой водой можем мы очиститься? Какие искупительные празднества, какие священные игры нужно будет придумать?

В глубине души мы чувствуем, что отклик будет именно таким. Апокалиптический ужас, охватывающий нас при мысли, что сама природа восстанет против нашей технологической самонадеянности – это современная репрезентация данной темы. Мы умерщвляем прошлое, себе на беду, и очень сильно рискуем. Дух наших предков сотворил «инфраструктуру», способную поддержать нас технически; развил навыки, которым мы подражаем, желая что-либо произвести; установил нравы, ритуалы, привычки и предпосылки, объединяющие нас психологически и социально, и дал нам направление. Мы можем безответственно свести его к безжизненному трупу и попытаться паразитировать на собранном – сознательно или нет. Однако так мы проиграем, поскольку то, что поглощается незаслуженно, никак не восполняется. Найденное хранилище можно разграбить; созданный бренд – похитить. И все же, как только исчерпаются накопленные богатства прошлого, непременно разверзнется ад. Это вечная истина. В современных историях на первый план выходит тот же мотив. В «Короле Льве» королевство Прайд-Рок обращается в руины после того, как Муфасу, властвующего по праву, надменно и безрассудно убивает его брат Шрам – настолько близкий аналог Каина, насколько это возможно в современном представлении (для убедительности – с толикой мильтоновского Люцифера). Законный король убит обиженным братом. Процветающее королевство становится пустыней. Его жители порабощены. Близится голод. Это ничем не отличается от возвращения хаоса.

Мы ниспровергаем дух должного порядка на свой страх и риск, и когда это происходит или грозит произойти, предвестники злого рока провозглашают о себе, и внимательные мудрецы могут их заметить, – как сделал это Ной. Ницше с огромной тревогой предвосхищал такую опасность, отмечая, что в грядущие столетия нам будет угрожать как дух обиды, так и нигилизм, и выставлял людей, проникнутых этим духом, на осмеяние – под видом ядовитейших пауков.

Ибо избавление человека от мести: вот мой мост к высочайшей из высших надежд, вот она, радуга после долгих непогод. Но иного хотят, конечно, тарантулы. «Для нас справедливо, если мир исполнится гроз нашей мести», – так говорят они между собой. «Мщению предадим мы и поруганию всех, кто не равен нам, – такой клятвенный обет дают себе сердца тарантулов. – И “воля к равенству” – вот как будет прозываться впредь добродетель; и против всех, у кого власть в руках, давайте поднимем наш крик!»

Однако их «справедливость» всегда пагубна для высших людей. «Они охотно распинают тех, кто выдумывает свою собственную добродетель, – они ненавидят одинокого!» Они ненавидят настоящих, извечно противятся им, клеймят их «еретиками» и «нарушителями», – и все же они покорны. Они непрестанно твердят о «равенстве» в правах и обязанностях: права стада! Они хотят быть вместе – в безопасности, в многочисленности, и так воспринимают все, что льстит или рождает страх! Они – стадо: их «добрая совесть» – это злая совесть, это лишь неспособность выделиться. Все самое безобиднейшее и безвреднейшее, словно беззубая старуха – все это им знакомо; они зовут это «добротой», и сами они – «добрые». Пастухи неизменно совершают против высших людей одно и то же преступление – насильно делают их самих пастухами. Они, по большей части, сами не верят в свой идеал стада и в душе презирают его; но все же хотят его! Вот он, «бунт пастухов»!

В сущности, о том же говорил и Достоевский в «Бесах».

Одержимость современного ума тем чувством, которое Ницше называл ressentiment, правильнее всего понимать как современный вариант вечного духа Каина. Если попытаться раскрыть само понятие ressentiment, то слово это указывает на бессилие и слабоволие: человек чувствует себя оскорбленным, но не способен этому помешать; для мести и войны он или слишком слаб, или теряет на них надежду. Поэтому он пакостит как может, он бьет исподтишка, лишь бы навредить чему-то, чем не владеет он сам, чему-то, что любит и уважает тот, кому нужно нанести обиду. Вальтер Кауфман, блестящий переводчик и комментатор второй половины XX века, объясняет, что ressentiment, согласно Ницше – это болезнь слабых завистников, которые ненавидят сильных и успешных и жаждут низвергнуть их, нападая на их ценности и идеалы. Возникнув из бессилия и разочарования, она часто выражается как желание отомстить или уничтожить тех, кто представляется более могущественным или успешным. «Он [Ницше] видел в ненависти к самодисциплине знак слабости, а во всякой ressentiment – проявление неудовлетворенной воли к власти тех, кто не может достичь удовлетворенности собою».

В «Бесах» описано попадание русской души под «легион – измов, пришедший в Россию с Запада: идеализм, рационализм, эмпиризм, материализм, утилитаризм, позитивизм, социализм, анархизм, нигилизм и, в корне всего, атеизм». Достоевский, в страшной схожести с Ницше, во всех подробностях описывает опасность, грозящую России и остальному миру, и предвосхищает ужасы «Архипелага ГУЛАГ», чьи зловещие тайны раскрыл спустя столетие Александр Солженицын. Я отразил эту мысль в предисловии к юбилейному изданию последнего шедевра, посвященному пятидесятилетию его выхода в свет:

Буржуазия? Им нет прощения! Пусть убираются прочь! Их жены? Дети? Даже внуки? На плаху! Все они представляли неисправимо порочный класс, и их уничтожение было этически необходимым. Как удобно – присвоить статус высочайшей морали самым темным, самым ужасным из всех возможных мотивов! Поистине, ад был повенчан с раем! Какие ценности тогда преобладали, какая философия? Желание братства, достоинства, спасения от нищеты? Ни в коей мере – даже если не учитывать исход. Сомнений нет: то была убийственная ярость сотен тысяч библейских Каинов, желавших мучить, истреблять, приносить в жертву своих Авелей – возможно ли назвать убитых по-другому?

Именно этот дух, вдохновивший Ницше и Достоевского, явился Ною, когда тот осознал, что поневоле предчувствует вселенскую беду, – она была близка, ибо дух Каина пришел господствовать над миром.

Мудрецы-спасители и восстановление мира

О древнейшем пророке сказано так: «Ной же обрел благодать пред очами Господа [Бога]… Ной был человек праведный и непорочный в роде своем; Ной ходил перед Богом» (Быт 6:8–9). Итак, он был настолько хорош, что о лучшем не стоило и мечтать, учитывая ограничения его эпохи и места, в котором он жил (отсюда и уточнение – «в роде своем»). Он – лучший, если не считать самых исключительных людей, поскольку мы все в какой-то степени формируемся под влиянием среды, в которой находимся. «Ходить перед Богом» означает пребывать в том Эдемском пространстве, где нет самонадеянного и невротичного самосознания (в нем пребывал и Адам, прежде чем осознал свою наготу). Тот, кто стремится к высшему и сосредоточен на истине, а не на своих эгоцентричных интересах и их претворении в жизнь, лишен самосознания, поскольку то, на что он обращает внимание, не касается его – по крайней мере, не как обособленного существа, пойманного в ловушку чувственного «сейчас». Он не подчиняется инстинктивным и сиюминутным велениям своего импульсивного и нарциссического эгоизма, – последнее, как мы уже говорили, ведет лишь к непроизвольной саморефлексии и появлению болезненного самосознания: «Оказываю ли я влияние, которого хочу и в котором так отчаянно нуждаюсь? Впечатляю ли я тех, перед кем пытаюсь красоваться? Выигрываю ли я в этом споре? Побеждаю ли в этой битве за статус? Успешно ли я демонстрирую всем свою добродетель?» Альтернатива – «ходить (не осознавая себя) перед Богом».

Представьте, что вы на сцене – это пугает всех. Вы выступаете с речью, думаете о главной идее, читаете лекцию – или участвуете в каком-то столь же банальном мероприятии. И вы волнуетесь: «Понимают ли меня? Звучат ли мои слова так, будто я знаю, о чем говорю? Интересно ли публике, впечатляю ли я ее? Что обо мне думают люди?» Все это инструментальные, эгоистичные рассуждения, неизбежно приводящие к мукам самосознания. Вы будете нервничать и чувствовать неуверенность ровно настолько, насколько событие не соответствует вам – вашему «выступлению». Есть ли альтернативная стратегия? На сцене (да и в других местах) все просто: стремитесь как можно честнее и яснее рассмотреть проблему. Тогда событие перестанет касаться вас лично и не будет причин для самосознания – как и должно быть; главной целью станет поиск верного ответа на волнующий вопрос. Сам вопрос тоже должен быть искренним и очень важным для вас. Иначе зачем тратить свое время и время тех, кто находится в зале? Та же логика может и должна применяться к любой ситуации. Почему? Лучше не получится – что может превзойти встречу с реальностью лицом к лицу?

Если вы говорите о теме, которая интересна всем, и разъясняете вопросы, а не посвящаете презентацию себе и своим проблемам, причины для самосознания исчезают, не в последнюю очередь потому, что ваше «я» больше не выходит на первый план. Вами может руководить иной дух – желание честно все объяснить, попытка явить и создать порядок, который хорош (Быт 1). Вы можете делать это ради служения высшему и ни по какой другой причине – иными словами, держаться истины и говорить лишь то, к чему призывает совесть, не ради славы, а потому, что так лучше всего можно выразить реальность ситуации в полной мере. Так вы публично находите решение проблемы (разве это не задача истинного лидера?) и жертвуете чисто инструментальным и узко эгоистичным во имя высшей цели, веря в то, что правда создаст порядок, который окажется хорошим – или даже хорошим весьма – независимо от всех «доказательств» обратного. Это тайна подлинной уверенности на сцене – да, в общем-то, и в жизни. «Весь мир – театр. В нем женщины, мужчины – все актеры. У них свои есть выходы, уходы, и каждый не одну играет роль». Все остальное – поверхностное, обманчивое, манипулятивное, импульсивное, самоубийственное и в конечном счете бессмысленное подражание нарцисса.

Неумение лгать вполне может стать причиной страданий или, в равной мере, неспособности обрести преимущество – которое на самом деле не заслужено. Спасение от кратковременной боли и неуместное движение вперед – вот две главных причины лжи. Эффективна ли ложь в этом смысле? Иногда и лишь временно – иначе не было бы мотивации обманывать. Однако это «доказательство» не означает превосходства лжи над правдой. Неизбежно поднимают головы, подобно гидре, вопросы-близнецы: надолго ли хватит лжи? Законна ли она в тех или иных ситуациях? Если говорить об устойчивости психики и общества, то в среднесрочной и долгосрочной перспективе нас удовлетворит только правда, и ничего кроме нее, «с учетом всех обстоятельств», как и должно быть в оптимальном случае. Добровольное принятие или признание этого факта, связанное с решением жить в согласии с ним – вот вера в создающую, возрождающую, искупительную истину. Осознание этой необходимости изображено в схождении крестильного голубя – символе введения в Царство Небесное (Мф 3:16–17), или в получении Параклета – Утешителя или проводника, которого Христос обещает оставить ученикам после Своего ухода (Ин 14:26). Эта вера в истину – союз между человеком и словом, творящим вечно от начала времен, и истинным отражением образа Божьего, по которому созданы мужчина и женщина (как изложено в первой главе книги Бытия).

В истории о Ное и потопе все бремя обновления мира ложится на плечи одиночки – одного праведного потомка Сифа, брата-замены Авеля; одного по-настоящему хорошего человека. С психологической точки зрения этот момент очень важен, потому что, если говорить экзистенциально, то так происходит всегда. Солженицын утверждал, что самое главное в жизни – жить не по лжи, а значит – творить из собственной правды, или из собственного хаоса, как того потребует случай, даже если это будет лишь одно слово или мысленный образ, ибо каждый из нас – неизбежно герой своей жизни, и если это не так, то мы упустили весь ее смысл. Эту истину повторяют все библейские книги. Каждый пророк (возможно, прежде всего Моисей, Илия и Иеремия) – это, как правило, одинокий «глас вопиющего в пустыне» (Мк 1:1–4). Точно так же, когда Бог решает уничтожить Содом и Гоморру, погрязшие в нечестии и грехе, как и весь мир соплеменников Ноя, – Авраам убеждает Его проявить милосердие и сдержать губительную силу, если в городах найдется хотя бы горстка праведников: сперва пятьдесят, но в конечном итоге, по итогам переговоров, их число снижается до десяти.

Какая идея здесь на первом плане? Правда – сила столь великая, что даже тирания подавляющего большинства не может ее одолеть. И как она могла бы это сделать – отнять у самой реальности право на существование, сведя все к человеческой самонадеянности и прихоти? Даже государство, противостоящее духу бытия и становления, неправильно по сути своей, – поэтому усиление и укрепление единодушия в нем не облегчает боли. Нет ничего более ложного, чем всеобщее согласие на неправду. Вот суть тоталитарного государства – это не столько тирания с засильем верхов, сколько коллективное соглашение жить только по лжи. Общество, хранящее верный завет, благодаря которому группа или даже одиночка осмеливается свободно говорить в его пределах, может спастись от катастрофы благодаря их вере и мужеству. Отчасти поэтому защита свободы слова – это не столько право (и уж точно не право, благосклонно даруемое государством), сколько столп, на котором держится стабильное общество, способное адаптироваться к быстро меняющейся обстановке. Смысл существования «права» только один: принятие ответственности за то, чтобы в ваших словах отражался дух космического порядка. Это правильно упорядоченная «свободная» речь, которая созидает, обновляет и искупает – как личность, так и государство. Поэтому государство никогда не сможет законно отказаться от права на свободу слова или обойтись без него, – поскольку оно даже появилось благодаря этому праву и по-прежнему полагается на него для критики, исправления и возрождения.

Это еще одна ужасная истина, призванная указать, что спасение мира каким-то невозможным и таинственным образом зависит от того, насколько каждый суверенный индивид, ощутивший прикосновение божественного духа, решится пребывать в саду истины и позволит голосу и воле Бога, сопровождающим его, руководить его вниманием, действиями и речью. Как пишет в «Братьях Карамазовых» Достоевский, «каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле». Он развивает эту мысль чуть позже: «Одно тут спасение себе: возьми себя и сделай себя же ответчиком за весь грех людской. Друг, да ведь это и вправду так, ибо чуть только сделаешь себя за все и за всех ответчиком искренно, то тотчас же увидишь, что оно так и есть в самом деле и что ты-то и есть за всех и за вся виноват». Что может означать это совершенно абсурдное, но тем не менее блистательное, глубокое, фундаментальное утверждение? На первый взгляд оно кажется не более чем проявлением маниакального безумия.

Однако разве не очевидно, что каждый из нас служит примером для себя и других и что мы можем сделать что-то хорошее – благодаря чему мир станет не настолько злым? И разве неправда, что мы не знаем и не можем знать, как отзовется это влияние и каких пределов оно достигнет? Если бы вы были лучше – даже, возможно, максимально хорошим; если бы не жалели усилий в авантюрном устремлении вперед – насколько лучше, вследствие именно этого, стали бы все остальные? И если это и правда возможно, разве не так же верно каким-то таинственным образом, что грехи мира – это итог вашей собственной неадекватности и неспособности принять достаточную ответственность? И разве причина, по неизбежной логике, не в том, что вы созданы по образу Божьему и ваше положение в центре мироздания считается очевидным? Разве не поэтому в свободных западных обществах индивид отделен даже от всего социального и основанного на общем согласии как символ, обладающий бесконечной имплицитной ценностью? И если от такого отделения зависит целостность души и общества, можно ли сказать, что оно не истинно? Именно потому, что вы не способны направить все усилия на решение текущих проблем, в самом мироустройстве появляется брешь, способная помешать установлению Царства Божьего на Земле. Воистину, горе тому, через кого приходит этот грех, омрачающий мир!

Именно такую ответственность принимает Ной. Он встречает Бога иначе, нежели Адам и Ева, воспринимавшие Его как творческую силу и создателя границ, и иначе, нежели Каин и Авель, для которых Он был идеалом и судьей. Впрочем, явление Бога первому пророку все еще отражает то основополагающее единство – отсюда и монотеизм: это тот же самый единый дух, проявляющий себя, как бы разнообразны ни были его словесные описания; по крайней мере на это настойчиво указывает текст, различные истории в котором сопоставлены и упорядочены именно в стремлении подчеркнуть эту точку зрения. Для назначенного капитана ковчега Бог – это интуиция мудреца, предчувствующего шторм; это осознание того, что пришло время задраить люки и привести корабль в порядок. Современный мир одержим идеей «веры» в Бога, как будто она заключается в постулировании – или отказе от постулирования – некоей материальной сущности или ее отсутствия, или простого описания, например – описания объекта. Бог, согласно имплицитным предписаниям такой формулировки, существует так же, как существует стол – или так, как не существует воображаемый стол на самом деле. Это осмысление веры типично в современном мире как для так называемых верующих или «людей веры», так и для агностиков и атеистов. Такова глубина нашего нынешнего невежества. Гораздо искреннее и благотворнее верить, посвятив себя чему-то; пожертвовав всем; став добровольно одержимым. Истинная вера – это окончательная взаимосвязь, а не просто описание того или иного положения дел.

Вообразите ситуацию Ноя – независимо от метафизики конечной реальности Бога. Какой выбор ему доступен? Какие возможности предоставлены? Он может либо предположить, что его предчувствие верно, либо решить, что он неправ, либо колебаться. Вот и весь диапазон вариантов. Опять же, в этом мало общего с бытием Бога как существенного факта. Можно возразить и сказать, что этот анализ не учитывает дополнительных вариантов. Ной мог бы, например, обратить внимание на множество других проблем, потенциально бесконечное. Впрочем, отвести взгляд – это не настоящая альтернатива, а самая змеиная и коварная форма уклонения от собственной совести, лицемерная подмена, выстрел в пустоту. Это не активная ложь, а ложь умолчанием, – ложь ради избегания, которую так легко обосновать, тончайшая форма обмана и самообмана. Если скрыться от необходимости, даже совершив гипотетически правильный поступок, она не станет менее реальной. Мы лишь затмим свой путь, придем в смятение, убьем надежду и внесем раздор. Поэтому у Ноя, по сути, два варианта: подготовиться – или проигнорировать, как угодно, свои неизбывные тревоги; исполнить свой истинный долг – или не обратить внимания на главное повеление «тихого, кроткого голоса», о самом известном явлении которого мы уже говорили в истории пророка Илии (3 Цар 19:12).

Итак, «вера» Ноя – это не эксплицитное утверждение его уверенности в существовании воображаемого существа, как мог бы верить последователь или создатель вероучений, а его отождествление с определенным духом, олицетворяющим осмысление, понимание и движение вперед. Существует ли Бог для Ноя? Верит ли Ной? Вот правильное понимание: Бог по определению является для Ноя тем, что направляет его и постепенно завладевает им, независимо от того, что он решает делать. Следовательно, любой его выбор верно считать решением и актом веры, поскольку он не знает грядущего и не может знать его по-настоящему. Но зачем осмыслять это как веру в «Бога»? Именно потому, что Ной должен вознести что-то на вершину (что-то, функционально эквивалентное «Богу») и тем самым принести в жертву и отвергнуть все остальные варианты, определить руководящую им силу как главную или высшую и убедиться в том, что движение вперед возможно. Этот объединяющий дух есть «Бог», и этот факт останется истинным, даже если Ной открыто отречется от любой так называемой «религиозной» веры. Вера во что-то за пределами известного – это предпосылка для внимания и действия любого существа, которое, как и человек, по сути своей пребывает в неведении и должно в нем пребывать. Это верно для каждого мужчины и каждой женщины, которые когда-либо жили, живут и будут жить. Поэтому «вера» Ноя в Бога – это не стереотипное изложение какого-либо символа веры – хотя возможен и такой вариант, – а его готовность действовать в согласии с глубочайшими наклонностями его души. То, что движет вами с вашего позволения – это ваша вера в Бога или в некую второсортную замену. Это вопрос определения – в частности, в истории Ноя, да и во всех историях, о которых мы говорим.

Ной – мудрец, предчувствующий надвигающийся потоп. Внимая этому откровению, он решает идти вперед вопреки трудностям и преградам. Именно Бог – и опять же, по определению, – это изначальный источник, основа или цель такой убежденности. Вот главный смысл текста. История Ноя, как и все древние истории, которые мы еще рассмотрим, – это не аргумент в пользу существования Бога, выдвинутый против сомнений верующих и неверующих, а рассказ о том, что нужно возвести на самую вершину ради того, чтобы люди, общество и мир продолжали существовать. Как Ной оправдывает свою веру? Вернее, как он находит в себе мужество иметь такие убеждения? Недаром его называют мудрым. Мудрец всегда бдителен, он обо всем сообщает, и, как следствие, по мере сил он не лжет ни себе, ни другим и действует в соответствии с правдой.

Мудрец постоянно стремится к высшему и следует истине. Поэтому его ценностная иерархия не испорчена ложью и ничто не заграждает ему взгляд. Он может получать благотворное, точное, истинное и глубокое откровение, а также отличать его от простых искушений мимолетной гедонистической прихоти – эти способности отточены, развиты и доведены до совершенства. Их можно назвать прозорливостью мудреца. Ной учился ориентироваться по небу, смотреть в вышину, видеть знаки, ведущие к вершине. Он понял, где нужно оказаться и каким необходимо быть, чтобы обрести достоверное откровение, и узнал, как следовать его указаниям. Он вынул бревно из своего глаза, открыл уши, чтобы слышать, постучал в дверь, чтобы ему отворили, и искал, чтобы найти. Ной отказался лгать самому себе, отверг соблазны, сулившие краткое удовольствие, и не стал отказываться от высшей ответственности. Его взгляд чист, ему открыт горизонт, и он непременно самым первым заметит собирающиеся тучи. Поэтому он верит в себя и в то, что выше, он может предпринять меры – и он предпримет их. Это его отношения, его завет с Богом. По определению. С самим собой и с космическим порядком он строит такие отношения, какие могут быть у человека с тем, кем он восхищается и на чьи советы будет полагаться в трудные времена. Такие люди – это те, кого молва и очевидцы признали дальновидными, стойкими во время искушений, способными заботиться о других и по-настоящему взрослыми.

Вопросы веры: когда вы верите, что близок шторм, вы задраиваете люки или нет? Вы прислушиваетесь к интуиции или нет? Вы доверяете себе или нет? И если нет, не потому ли, что вы не можете довериться себе – как, скажем, не могли бы довериться другому? Но почему так происходит? Не потому ли, что вы все время обманывали себя и затмевали свое зрение – как мог бы поступать с вами тот пресловутый «другой», которому нельзя доверять? Разве так вы не лишили себя опоры, на которой иначе могли бы стоять? Можно ли назвать мудрой способность к точному предчувствию и соответственной реакции? Если вы доверяли своим глубочайшим прозрениям – тогда вы следуете духу этой интуиции, действуете в соответствии с ним, приглашаете его овладеть вами. Вы почитаете этот дух или даже поклоняетесь ему; приносите ему жертвы (поскольку все остальное становится вторичным или даже несуществующим); показываете, что вы в нем уверены, – вы верите в него. Если вы отвергаете призыв или требование совести, раскрывшей себя, скажем, в предупреждении – или даже если вы отвечаете нерешительным «да» – тогда вы, напротив, отрицаете этот дух и проявляете веру во что-то другое. Пути вперед, не утвержденного на вере, просто нет.

И увидел Господь [Бог], что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время;

и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем.

И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их.

Ной же обрел благодать пред очами Господа [Бога].

Быт 6:5–8

Вырождение, о котором говорится в этих строках, – следствие греха Каина; едва возникнув, оно распространяется везде, на микро- и макроуровне; становится движущей силой каждого взгляда и каждой фразы, а также целью всех решений исполнительной, законодательной и судебной власти. Это многоголовая гидра деградировавшего патриархального государства или же возвышение ужасной драконьей матери хаоса – неизбежная альтернатива цельной личности, устойчивому обществу, устроенному по доброй воле граждан, гармонии с космическим порядком и верности Богу. Склонность к греху или «нечестивость человека» – это истинная первопричина хаоса, который охватывает нас, когда мы сами крушим основы своей личной жизни, а затем воцаряется на семейной, общественной, государственной или мировой сцене, везде, куда достанет паутина сотворенной лжи. Нам нечасто доводится пережить событие, по масштабам близкое к концу света, хотя, конечно они не настолько редки: только в XX веке произошли две мировые войны, абсолютные и до сих пор неразрешенные катастрофы фашизма и коммунизма, масштабные экономические потрясения, рассвет атомной и компьютерной эры и сексуальная революция. Но даже в узких рамках нашей личной жизни происходит непрестанный апокалипсис: все распадается и возвращается в хаос смятения и непроявленных возможностей. Процветающий бизнес, словно порча, разъедает коррупция, поскольку основатели перестают уделять ему внимание и усердно его поддерживать. По тем же причинам рушится брак. Дружба, которую никто не поддерживает, ослабевает или даже обращается в свою противоположность. «Лучшие планы мышей и людей могут пойти вкривь и вкось», – отчасти потому, что все само по себе стремится к энтропийному распаду, а отчасти потому, что мы можем ускорить этот процесс, если наш «прицел» будет сбит – или если мы вообще откажемся от цели, как блестяще и проницательно заметил Мирча Элиаде:

Большая часть мифов о потопе выглядят как составляющая некоего космического ритма: старый мир, населенный «падшим» человечеством, затапливается водами, и через какое-то время из водного «хаоса» рождается мир новый. Во многих вариантах мифа потоп является следствием человеческих «грехов» (или ритуальных промахов); иногда его вызывает просто желание божественного существа покончить с человечеством… главные его причины кроются одновременно в человеческих грехах и в одряхлении мира.

Эта модель вырождения – в сущности, по той же причине – неизбежно проявляется на всех уровнях порядка, от психики до нации, и даже на уровне гипотетической «среды» или природы.

Поэтому Ной противостоит тем же проблемам, с какими сталкиваемся мы, когда строим и реализуем свои планы, независимо от того, насколько они продуманы. Хотя, конечно, масштаб несравним – у Ноя он максимален, как и подобает древнему исполину. Как же ему удается с ними совладать? Конечно же, он строит ковчег, чтобы спасти себя, свою семью и сам природный мир от катастрофы, и все же решение, предложенное им, в конечном счете не технологическое. Характер первого великого пророка и спасителя, рожденного после грехопадения, позволяет ему найти силы и ресурсы для строительства ковчега, убедить близких в том, что это необходимо, и провести построенный им безопасный корабль через ужасные штормы. Значит, прежде всего он честен и искренен, а его технические способности – нечто, занимающее в «небесной иерархии» должное подчиненное место. Мы все на протяжении всей нашей жизни делаем то, что призван делать Ной, с разной степенью вовлеченности и успеха. Черты характера, которые роднят нас с Ноем, – это, в ближайшем рассмотрении, его смирение, мудрость, доброта и плодотворная щедрость, а также его способность оказывать покровительство и ободрять. Однако если взглянуть чуть пристальнее, то мы увидим, что в нем пребывает оберегающий и всевидящий дух Божий. По определению. На самом сокровенном уровне реальности такой характер является истинным отражением образа Бога – так было всегда и так есть. Именно поэтому все, кем мы по-настоящему восхищаемся, во-первых, действительно достойны восхищения, а во-вторых, в способности вызывать его похожи друг на друга: все они воплощают в себе нечто глубокое, необходимое, творческое, деятельное, мудрое, правдивое и любящее, – если говорить символически, то это означает, что они наиболее верно отражают образ своего Создателя.

В чем смысл абсурдного на первый взгляд утверждения, согласно которому Ной несет ответственность не только за выживание своей семьи и человеческой расы, но и за всех животных, населяющих допотопный мир? Вспомним, что Адам призван хранить Эдемский сад. Это описание неизбежности. Когнитивное, психологическое или духовное преимущество людей над всеми другими существами делает извечной истиной тот факт, что само бытие других существ все больше зависит от качества нашего морального выбора. Если мы не присматриваем даже за дикой природой – той самой окружающей средой, которой мы сейчас так страстно жаждем управлять, – то ее огромные ресурсы, наличие которых не имело к нам почти или совсем никакого отношения, стремительно истощаются. Мы уже уничтожили огромное множество животных примерно нашего размера, которые либо вступали с нами в борьбу за скудные ресурсы, либо глупо и в конечном итоге пагубно для себя охотились на нас, либо служили слишком заманчивым источником пищи. Это происходило в масштабах континентов и океанов, и не только в последние несколько сотен лет, когда наши технологические возможности расширились колоссально. О своем присутствии на американском континенте люди заявили максимум двадцать тысяч лет назад. За несколько тысячелетий некогда многочисленные крупные млекопитающие, занимавшие примерно ту же нишу, что и человек (мастодонты и мамонты, саблезубые кошки, гигантские наземные ленивцы, похожие на броненосцев глиптодонты, американские львы и ужасные волки), исчезли полностью. То же самое произошло с различными сумчатыми в Австралии, хотя и в более отдаленном прошлом – люди прибыли туда около пятидесяти тысяч лет назад, – и еще раньше с гигантскими черепахами и птицами (особенно островными). Эти жестокие и отрезвляющие факты высмеивают идиотское предположение Руссо о том, что менее технологически развитые – или даже неевропейские – народы живут в неизменной и первозданной гармонии со столь же неизменной и первозданной природой.

Копья и дубинки, особенно в руках охотников, объединенных одной целью, – это, в принципе, радикальный технологический прорыв, так что в долгосрочной перспективе даже у свирепых и ловких хищников мало шансов против врагов-людей. С обитателями морских глубин все еще страшнее: до 90 % популяции крупных хищных рыб в Северной Атлантике, включая треску, тунца и рыбу-меч, к концу XIX столетия уже истощились из-за чрезмерного вылова и другой деятельности человека. С тех пор исчезло еще 90 % того, что осталось. В чем смысл? Если не ориентировать людей на высшую цель, не будет никаких животных. Поэтому необходимость соответствующей (должным образом подчиненной) моральной заботы о существах, не принадлежащих к человеческому роду, подчеркнута не только в изначальном повелении Бога, данном Адаму: работать в саду, ухаживать за ним, присматривать за ним, заботиться о нем, возделывать его и хранить (Быт 2:25, различные переводы), но и во всех подобных предписаниях, которые мы находим в Ветхом Завете. Вьючным животным, как и людям, должна быть предоставлена суббота (Исх 20:10); волам «молотящим» не заграждают рта, чтобы они могли питаться во время труда, извлекая из него пользу (Втор 25:4–5; 1 Кор 9:9); а праведником считается тот, кто «печется и о жизни скота своего». В резком контрасте с этим «сердце нечестивых жестоко» (Притч 12:10).

Поэтому люди, так или иначе, несут ответственность не только за цельность собственной личности и надлежащее управление социальным миром, но и за животных, с которыми они живут на одной планете, – как домашних, так и диких. Это не говорит ни о каких «правах» животных, поскольку существование «права» зависит от способности оказывать взаимные услуги, – но это, безусловно, означает, что мы традиционно соблюдаем высокие этические правила в отношениях с другими существами и что само их выживание зависит от того, будет ли мудрым наш выбор. Отчасти именно благодаря этой сокровенной этической необходимости возродилась практика диетических ограничений на гипотетически моральных основаниях, прежде всего вегетарианство, – хотя как окончательное решение проблем, связанных с надлежащим моральным поведением и даже с верным управлением она, безусловно, неуместна и ущербна. Пусть даже «не то, что входит в уста, оскверняет человека; но то, что выходит из уст, оскверняет человека» (Мф 15:11), принесение животных в жертву ради нашего выживания по-прежнему должно быть посвящено наивысшей из возможных целей. Иначе нас замучает совесть – видимо, это и происходит с потребителями и теми, чьи жертвы низкопробны: их все сильнее гложет чувство вины. Нам, обитателям современного мира, явно пора исповедать грехи, покаяться, устремиться к высшему, сказать правду, принести жертву, пусть это и трудно. Однако мы упорно молимся перед людьми и произносим имя Бога всуе, провозглашая, что именно по воле божественного чувства машем плакатами, показываем всем протестные жесты и выкрикиваем самовосхвалительные лозунги, набившие оскомину, – веганские и, в более общем смысле, идеологические, но одинаково пронизанные завистью и злобой. Как лицемерно это следование «учениям, заповедям человеческим» (Мф 15:9) – и поэтому:

И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою.

Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

А молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны;

не уподобляйтесь им, ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него.

Мф 6:5–8

Современные профессиональные активисты, размахивающие своей моральной добродетелью как дубинкой, ничем не отличаются от фарисеев, вступивших в сговор и распявших Христа. Это часть вечной истории.

Но вернемся к рассказу о Всемирном потопе. Итак, Бог, недовольный развращенностью мира, а также тем, что люди, которым следовало вести себя как сыновья, умышленно и слепо от Него отвратились, повелевает Ною, человеку мудрому в роде своем, построить гигантский корабль:

…и войдешь в ковчег ты, и сыновья твои, и жена твоя, и жены сынов твоих с тобою.

Введи также в ковчег [из всякого скота, и из всех гадов, и] из всех животных, и от всякой плоти по паре, чтоб они остались с тобою в живых; мужеского пола и женского пусть они будут.

Из [всех] птиц по роду их, и из [всех] скотов по роду их, и из всех пресмыкающихся по земле по роду их, из всех по паре войдут к тебе, чтобы остались в живых [с тобою, мужеского пола и женского].

Быт 6:19–20

Сорок дней и сорок ночей длится потоп, проливается дождь и поднимается вода, и все на поверхности земли смывается:

И усилилась вода на земле чрезвычайно, так что покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом;

на пятнадцать локтей поднялась над ними вода, и покрылись [все высокие] горы.

И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди.

Быт 7:19–21

Так Ной, мудрец, внимающий голосу Бога, прислушивается к предостережению и строит ковчег, вечно ведущий его самого, его семью, его общество и даже саму природу сквозь бури и грозы.

Обещанные и предсказанные штормы длятся сорок прототипических дней и ночей. Вода не сходит вчетверо дольше. Однако наконец божественный гнев угасает, снова появляются вершины гор, и устанавливается новый завет. В мире, возрожденном из водного хаоса, Бог повторяет Ною те же слова, какие говорил Адаму (Быт 1:28): «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю» (Быт 8:17; Быт 9:1). Ной, перед тем как заселять новую вселенную, приносит правильную жертву (Быт 8:20) – как Авель, отказываясь от искушений Каина. Первый пророк заново посвящает мир Богу, устанавливая стремление к высшему как первостепенную цель. В нем нет смятения, эгоистичной жажды наслаждений, безумной воли к власти, как у потомков высокомерного и обидчивого братоубийцы; он не утратил верных целей – и Бог клянется отказаться от тотальной мести в будущем: «И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь [Бог] в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал. Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся» (Быт 8:21–22). Таким образом, отныне и навсегда: именно честная жертва, принесенная мудрым и добрым человеком, предотвратит апокалипсис. Это одинаково верно и на личном, и на социальном уровнях; в вопросах как микро-, так и макрокосмического масштаба.

Бог не только предлагает людям изобилие, но и напоминает об их огромной ответственности как хранителей этого обновленного сада: «Да страшатся и да трепещут вас все звери земные, [и весь скот земной,] и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские; в ваши руки отданы они. Все движущееся, что живет, будет вам в пищу; как зелень травную даю вам все» (Быт 9:2–3). Однако саму суть жизни необходимо сохранить для Бога – это граница, которую нельзя преступать: «Только плоти с душою ее, с кровью ее, не ешьте» (Быт 9:4). Видимо, речь здесь идет о поддержании должного уважения к дару или даже к самому существованию жизни, к самой ее душе: «В то время как человеку позволено потреблять тело животного в пищу, как всего лишь сосуд, в котором содержится жизнь, сам дар должен вернуться к Богу, а к крови, как символу жизни, требуется относиться с почтением». Скорее всего, это повтор предписания не заходить слишком далеко, подобный запрету на вкушение плода с дерева познания добра и зла; это напоминание о том, что нечто должно оставаться священным даже среди всех попыток насытиться.

Это ограничение подкреплено рядом других: убийство ради еды (при условии надлежащего жертвенного отношения) морально разрешено, но необходимо отличать от него другое, беспечное и кровожадное убийство – оно под запретом. Вот как говорит об этом Библия: «Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя, взыщу также душу человека от руки человека, от руки брата его; кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию» (Быт 9:5–6). Можно сказать, что так создаются предпосылки для справедливой войны: оправданы лишь те конфликты, к которым привела попытка сохранить самоотверженный завет с божественным. Отделить это от доктрины «цель оправдывает средства» нелегко – но это неудивительно. В сущности, нет ничего сложнее, чем привести в порядок «здание морали», особенно при столкновении вооруженных групп. Суть нового завета объясняется еще подробнее:

И сказал Бог Ною и сынам его с ним:

вот, Я поставляю завет Мой с вами и с потомством вашим после вас,

и со всякою душею живою, которая с вами, с птицами и со скотами, и со всеми зверями земными, которые у вас, со всеми вышедшими из ковчега, со всеми животными земными;

поставляю завет Мой с вами, что не будет более истреблена всякая плоть водами потопа, и не будет уже потопа на опустошение земли.

Быт 9:8–11

Ной и его жертва приятны Богу, и Он являет на небе радугу – вечный символ того, что бури рассеялись и новый завет будет постоянен:

И сказал [Господь] Бог: вот знамение завета, который Я поставляю между Мною и между вами и между всякою душою живою, которая с вами, в роды навсегда:

Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением [вечного] завета между Мною и между землею.

И будет, когда Я наведу облако на землю, то явится радуга [Моя] в облаке;

и Я вспомню завет Мой, который между Мною и между вами и между всякою душою живою во всякой плоти; и не будет более вода потопом на истребление всякой плоти.

Быт 9:12–15

Радуга – это полный спектр, имплицитно присутствующий в трансцендентном и небесном единстве белого света солнца. Это символ общества с идеальной иерархией, в котором все разнообразные элементы гармонично объединены: настоящее пребывает в равновесии с будущим, а личное – с общественным. Кроме того, это взаимодействие небесного – солнечного света, идущего сверху, – с водой, олицетворением хаоса (tohu wa-bohu или tehom) и источником непроявленной вероятности, из которой рождается мир. Это баланс между порядком или его принципом – возможностью озарения или даже просвещения – с природой, знак слияния божественной воли с материальным миром. Радуга во всех этих смыслах – сложный и прекрасно подходящий символ обновленного завета.

Неверный сын, обреченный на рабство

История Ноя принимает неожиданный оборот. Выйдя из ковчега, Ной и его сыновья и дочери немедленно приступают к работе (эхо и отражение этого мы видим в самом факте принесения жертв). Ной начинает «возделывать землю» (Быт 9:20), сажает виноградник, варит вино и слегка беспечно выпивает, – хотя, конечно, ему пришлось немало пережить. В итоге после обильных возлияний он оказывается распростертым, голым, в своем шатре. Один из его сыновей, Хам, проявляет презрение к слабому и уязвимому отцу. Он проходит мимо шатра Ноя с открытым пологом и замечает его раздетым. Он уже нарушил уединение – но тут же усугубляет ошибку. Хам ревнив и надменен, ему нравится смотреть на несовершенство великого отца – так свойственное человеку, – и он пытается самолюбиво раскритиковать его, решая посплетничать с братьями: «И увидел Хам, отец Ханаана, наготу отца своего, и выйдя рассказал двум братьям своим» (Быт 9:22). То, что увидел Хам, описывается еврейским словом: ערות

Это значит «обнажать», от родственного корня, к которому (ערם) восходит термин, выражающий наготу Адама и Евы после вкушения запретного плода (Быт 3:7). Грех Хама – «вовсе не мелкий и непреднамеренный проступок» (Фон Болен) – очевидно, заключался не в том, что он увидел то, чего не ожидал, но (1) в нечестивой радости, которую он испытал от увиденного, если принять во внимание, кого именно он узрел в хмельном угаре – «служителя в спасении людей и главного восстановителя мира», ведь именно в таком отношении Ной находился к Хаму, он был его отцом; преклонный возраст, которого Ной достиг к тому времени, и сравнительно зрелые годы самого Хама, которому «уже исполнилось более ста лет», должны были наполнить его искренней скорбью; sed nunquam vino victum pattern filius risisset, nisi prius ejecisset animo illam reverentiam et opinionem, quae in liberis de parentibus ex mandato Dei existere debet» [Но сын никогда бы не посмеялся над отцом, павшим в битве с вином, если бы сперва не изгнал из своего разума то почтение и уважение, которые, согласно заповеди Божией, дети должны испытывать к родителям] (Лютер); и (2) в том, что он сообщил об этом, несомненно, со злым умыслом, своим братьям [ «и выйдя рассказал двум братьям своим»], возможно, пригласив их прийти и посмотреть на позор отца.

Именно поэтому традиция называет Хама прародителем хананеев – потомков Каина, неизменно предстающих в Библии как развратники и идолопоклонники, чьи земли – как и их самих – Бог даровал израильтянам. Эта побочная сюжетная линия и образ преподают очень суровый урок: дети (потомки и духовные наследники) тех, кто не чтит родителей, справедливо и неизбежно окажутся в рабстве у потомков тех, кто почитает отцов, матерей, традицию и предков. Наши современники, утратившие духовные опоры, сильно рискуют спутать это предупреждение с «предвзятым мнением о хананеях», которое тоже интерпретируется в духе нынешней эпохи. Однако это очень мало говорит о древних израильтянах, и очень много – о тех идеологических лабиринтах, в которых блуждает современный разум.

Мысль о том, что презрение к традициям, родительским и иным, грозит жестокой карой, возвращает нас к «Энума элиш», мифу о первых месопотамских богах, против которых собирает свои ужасные силы дракон хаоса, великая Тиамат. Именно эти первые дети – можно назвать их капризными духами первоочередного инстинкта – беспечно и надменно убивают Апсу, духа населенного порядка, и затем пытаются неблагодарно и неплодотворно жить на его трупе. Это цареубийство, эта паразитическая инверсия общественного устройства, это презрение своенравного потомства Тиамат к жертве, приносимой предками, влекут ужасное наказание. Все ужасы бытия идут на людей войной, принимая облик всех мыслимых демонов и чудовищ. Безусловно, перед нами метафорический эквивалент потопа. Если мы с презрением смотрим на наготу или уязвимость своего отца – мы одновременно искушаем бездну, вечного дракона хаоса, и навлекаем на себя мстительный Божий гнев. Такая неблагодарность опасно близка к смертному греху люциферианской гордыни.

Братья Хама праведно и мудро отказываются присоединиться к насмешкам – напротив, они проявляют должное уважение к традиции, которая только что провела их через катаклизм, и делают это в тот момент, когда уязвимость ее носителя и его склонность к заблуждению стали ясны как день: «Сим же и Иафет взяли одежду и, положив ее на плечи свои, пошли задом и покрыли наготу отца своего; лица их были обращены назад, и они не видали наготы отца своего» (Быт 9:23). Судить кого-то (и еще хуже, презирать его) лишь за поведение в момент максимальной слабости – это большая ошибка. Каждый человек, живой или мертвый, осужденный таким судом, в конечном итоге будет проклят. Более того, исчезнет благодарность за дары, завещанные предками, без которой немыслим плодотворный дух минувших лет, – а ей на смену придет легкомысленная, совершенно незаслуженная уверенность нарциссов в своей добродетели: «Мы, жители современного мира, выше этого!» Так заявляют осквернители статуй, памятников и, все чаще, великих произведений искусства.

Повторим: это пренебрежение и надменная дерзость равносильны убийству Апсу, совершенному беспечными богами давно исчезнувшей Месопотамии. Ад, о котором повествует древний миф, грозит разверзнуться и после предательства Хама. Его реакция на несовершенство отца – и совершенно иная реакция братьев – определяют их судьбу на долгие времена:

Ной проспался от вина своего и узнал, что сделал над ним меньший сын его,

и сказал: проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих.

Потом сказал: благословен Господь Бог Симов; Ханаан же будет рабом ему.

Быт 9:24–26

Тот, кто презирает традицию, кичась своей мнимой добродетелью в сравнении с ней, не сможет даже воплотить ее, не то что оказаться лучше. Если ее воплощение необходимо – и если от него зависит успех в настоящем или будущем (а оно необходимо в той степени, в которой традиция выводит на первый план надлежащий дух и позволяет в полной мере адаптироваться к смене обстановки), то неспособность проявить ее приведет к краху. Духовные наследники Хама, неверного сына Ноя, беспечно презревшего мнимую слабость отца, всегда и неизбежно окажутся вторыми – или, что еще хуже, будут слугами и даже рабами тех, кто следует правилам, в частности тем, которые касаются уважения сыновей к отцам. Это не значит, что Сим и Иафет наивны: они понимают, что у отца есть грешная сторона, но все равно выражают уважение. Это близко к способности отделять пшеницу от плевел (см.: Мф 3:12) – и это подобие установления мудрых и ответственных сыновних отношений с духом Отца и с прошлым. Все прошлое нельзя выводить на первый план; взрослеющий сын может в какой-то мере понять отцовские недостатки, – однако фундаментальное почитание необходимо сохранить. Нам всем следует вновь научиться этому в дни лицемерных и гордых извинений за прошлые грехи, реальные и мнимые: «Почитай отца твоего и мать твою… чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Исх 20:12).

Ной живет долго, следуя этой заповеди, – и долгая жизнь дана ему именно поэтому, хотя о том не говорится явно и, в принципе, такая судьба подобает любому «прославленному человеку»: «И жил Ной после потопа триста пятьдесят лет. Всех же дней Ноевых было девятьсот пятьдесят лет; и он умер» (Быт 9:28–29). Ной, как и Авраам, следующий в ряду великих пророков – это пример верной жизни для тех, кто пребывает в духе Божьем, проявленном, в частности, через отца, мудрого в роде своем. Этой модели следуют потомки Сима (такие как Авраам) и Иафета, истинные наследники Сифа, – те, кто приносит верные жертвы и воздает должное почитание людям и Богу: «От них населились острова народов в землях их, каждый по языку своему, по племенам своим, в народах своих» (Быт 10:5). В различных переводах говорится, что эти потомки стали искусными мореплавателями, – так подчеркивается то, насколько эффективно они смогли приспособиться к новому миру и распространиться в нем: «Потомки их, став мореходами, расселились по разным землям, и знали их по языку, по клану, по народу» (New International Version); «От них были отделены и рассеялись по своим землям народы прибрежных областей, каждый по языку своему, по группам (семьям) своим, по народам своим» (Amplified Bible). В то же время дети Хама считаются «вечно вторыми». Смысл здесь один: в основе модели успеха, свойственной детям Сифа, – верным, смелым, устремленным к высшему, – должно лежать как уважение к традиции и людям, ставшим ее олицетворением, так и к духу или Слову, чье проявление вечно ее порождает.

Вавилонская башня: Бог против тирании и гордыни

Люцифер и инженеры

Первые строители городов, творцы музыкальных инструментов и оружия, о которых упоминает Библия, – искатели технологических решений, – это, что примечательно, дети Каина. Текст говорит об этом прямо, и это верно тематически, поскольку стремление к технологиям, увлекающее их, одновременно заменяет верную этическую цель и представляет собой форму поклонения интеллекту. Они – инженеры, строители и жители вечного Вавилона, города гордых и самонадеянных.

Некоторые из крупнейших зданий, возведенных основателями первых городов, имели форму зиккурата – ступенчатой пирамиды. Зиккураты часто встречались на древнем Ближнем Востоке, но строились и в других местах, особенно в Центральной Америке. Зиккурат достигает неба шаг за шагом – это явно указывает на иерархию. Форму зиккурата или пирамиды часто используют и современные графические дизайнеры, когда хотят отобразить отношения иерархической зависимости. Зиккураты имели свои практические функции: в них приносились жертвы или совершались другие священные ритуалы, часто связанные с храмовыми комплексами, занимавшими центральное место в древних городах. Кроме того, в них велась различная деятельность, связанная с экономикой и управлением. Однако в первую очередь они возводились как памятник величию правителя или, в более широком толковании, общества, которым он правил. Чем выше был зиккурат, тем грандиознее был властитель – и, как следствие, тем сильнее устрашало государство.

Египтяне, пытаясь возвысить своих фараонов до статуса божеств, тоже тратили огромные ресурсы на строительство пирамид, похожих по конструкции и назначению на зиккураты. В той степени, в которой пирамидальная форма воспевала идею божественной иерархии – а на вершине любой пирамиды, выстроенной с полным соблюдением иерархии символических форм, присутствовало золотое навершие со всевидящим оком, – их творения, вздымавшиеся к небесам, возможно, были оправданы в более сокровенном, бескорыстном смысле. В этом плане архитектурный облик древних пирамид, как и вид великих соборов, построенных в позднем Средневековье и Возрождении, спустя тысячи лет, выражал устремление к Богу. Мирча Элиаде полагал, что архитектурные сооружения представляли собой мост к небесам:

Что касается уподобления храмов Космическим горам и их функций «связующего звена» между Землей и Небом, то свидетельства этому мы находим уже в названиях башен и алтарей Вавилона: они назывались Гора Дома, Дом Горы всех Земель, Гора Бурь, Мост между Небом и Землей и т. д. Зиккурат представлял Космическую гору: его семь этажей имитировали семь планетарных небес. Поднимаясь на них, священник достигал вершины Вселенной. Но именно в Вавилоне всегда осуществлялась связь между Землей и преисподней, т. к. город был построен на баб-апсу, т. е. на Вратах апсу. Апсу обозначало Воды Хаоса до Сотворения Мира. Ту же традицию мы находим у древних евреев: скала у основания Иерусалимского храма глубоко уходит в tehom, означающее то же, что вавилонское apsû.

Однако в той степени, в которой усилия всего общества были направлены на восхваление эгоизма правителя или народа, строительство зиккурата или пирамиды могло патологически выродиться в поклонение ложному богу, при котором целесообразный и объединяющий божественный идеал заменялся неким подобием, – корыстным, надменным, горделивым и одержимым жаждой власти.

Специфическая вавилонская конструкция – массивная ступенчатая башня, посвященная богу Мардуку, – часто считается прообразом библейской Вавилонской башни. На это указывал Эдвард Липинский, польско-бельгийский библеист: «Возможно, источником вдохновения для создателей истории о Вавилонской башне послужили вавилонский зиккурат Этеменанки, описанный Геродотом и Беросом, а также Борсиппа, храмовая башня бога Набу». Зиккурат Этеменанки был построен в VI веке до нашей эры царем Навуходоносором II, желавшим перестроить Вавилон и сделать город символом своей власти и авторитета. Зиккурат возводили для прославления Мардука, триумфатора и царя богов, олицетворявшего дальновидность и знание истинных слов, наделенных волшебной силой (что, по-видимому, и было его целью) – и в этом плане он демонстрировал подобие монотеистической иерархии. Однако в той мере, в какой его строительство возвеличивало Навуходоносора II, оно было выражением самонадеянности нарцисса.

Возможно, история Вавилонской башни навеяна и ближневосточными мифами, в которых описаны неудачные попытки приблизиться к небесам, пробить в них брешь или взять их штурмом; кроме того, она «поразительно похожа» на месопотамский миф о башне, сокрушенной богами. Шумерский эпос «Энмеркар и повелитель Аратты», датируемый XXIII веком до нашей эры, рассказывает о царе, возжелавшем власти над другими городами и народами. Для этого он решил возвести огромную башню высотой до небес, веря, что она послужит символом его могущества и позволит ему общаться с богами. Владыка Аратты, соседнего города, приказал подданным построить еще более высокую башню, чтобы быть к богам еще ближе, чем царь Энмеркар. Тогда боги, разгневанные гордыней и высокомерием обоих царей, смешали языки их народов и рассеяли их по земле, не позволив завершить строительство.

Видимо, на рассказ о Вавилонской башне также повлияло политическое и религиозное соперничество месопотамских городов-государств. Известный голландский ученый Карел ван дер Торн предполагает, что «эта история может быть отражением полемики, направленной против Вавилона и его амбиций на юге Месопотамии». Древние евреи вполне могли по политическим причинам избрать Вавилон на роль символа непомерной гордости империй, основанных на военной мощи, – точно так же, как ранние христиане выбрали для этой цели Рим. Однако даже с учетом этого остается неизменным тот факт, что история о Вавилонской башне не ограничивается критикой Вавилона или какой-либо другой империи, а прежде всего пытается исследовать природу и опасность чего-то более глубокого, чем дух одной авторитарной культуры. Это не политический нарратив – а если и так, то только в угоду высшему или более сокровенному смыслу. То же самое можно сказать и о многих библейских повествованиях, в которых упоминаются четко определенные общества или даже люди: их следует рассматривать как типы или модели, а все конкретное и опознаваемое лишь характеризует более сокровенную истину.

Как эта цель реализована в истории, о которой мы говорим? Можно взглянуть с нескольких точек зрения. Во-первых, само слово «Вавилон» происходит от аккадского Babili(m), «врата бога». Возможно, этимологически с ним связано и еврейское «бавель» – по всей видимости, семитский вариант упомянутого аккадского термина, также испытавший влияние еврейского корня «балаль» («сбивать с толку» или «смешивать»). Скорее всего, связь слов Babili(m) и «Вавилон» – это постепенный итог лингвистической адаптации или заимствования. Библия связывает Вавилон с Вавилонской башней, предполагая, что город был построен на том же месте, где пытались возвести башню надменные люди, восставшие против Бога. Бог покарал строителей – как наказали Энмеркара и повелителя Аратты, – сделав так, что они не смогли понимать друг друга, и разрушив единство их общества. Этимология показывает нам, насколько многогранно слово «Вавилон»: оно олицетворяет империю и ее самонадеянность; высокомерие в тандеме с технологической мощью; смятение, которое царит, когда душа и общество теряют верный путь.

Хотя первыми строителями городов были потомки Каина, традиция гласит, что Вавилон был основан Нимродом, который тем самым дерзко и надменно бросил вызов Богу. Нимрод – прямой потомок Хама, того самого сына Ноя, который наслаждался лицезрением наготы отца и навлек на весь свой род проклятие неудач и рабства (Быт 9:20–27). Итак, Вавилон – не только город высокомерной империи, но и прообраз обители сына, не чтущего отца и притязающего на моральное превосходство, которого недостоин. Библия, описывая Нимрода, говорит, что он из тех, кто ищет власти ради нее самой: «первый, кто стал силен на земле» (Быт 10:8, English Standard Version), «первый, кто обрел власть на земле» (Holman Christian Standard Bible) или «первый великий завоеватель мира» (Good News Translation). Таким образом, идея чрезмерной гордыни, мощи и жажды завоеваний связана через метафорический образ предка-основателя со строительством городов и развитием технологий, а точнее – с основанием Вавилона.

История Вавилонской башни, по сути своей – это очередной рассказ о вечных и опасных соблазнах гордыни, предостережение против явной склонности человечества к высокомерию и ложным амбициям. Она предупреждает об искушении люциферианского интеллекта: о желании выйти за пределы, положенные человеку, самим определить добро и зло и достичь вершин, – желании, проявленном в частности у Евы, Адама и Каина, – и выбрать для этого не отождествление с Богом и не подчинение сокровенному, предопределенному и вечному моральному порядку, а иные пути. Строя башню «высотою до небес», инженеры и техники Вавилона и связанные с ними правители и государства стремились прославить не Бога, а себя. Одержимые гордыней, они претендовали на божественность и перешли границы, удерживавшие их на должном месте в пределах истинного космического и метафизического порядка. Все это отражает вечный союз тиранического духа с влечением к самовозвеличиванию – в сферах интеллекта и технологий. Обманутые своими иллюзиями, совершившие роковую ошибку в своей дерзости, ведомые лишь эгоизмом, строители катастрофически шаткой башни возжелали обрести власть над своей средой – психологической, социальной, природной, метафизической – и полностью подчинить ее.

Кстати, нелишним будет вспомнить, что Каин, пригласивший к себе дух Люцифера, прямо определен в Библии как первый, кто построил город (Быт 4:17), и как предок тех, кто создал различные технологические артефакты, в том числе шатры (Иавал), гусли и свирели (Иувал), а также орудия из меди и железа (Тувалкаин) (Быт 4:21–22). Таким образом, инженеры и, в частности, строители Вавилонской башни изображены как духовные потомки Каина: они гордятся своими творениями и господством над физическим миром, и их не волнуют ни духовная иерархия, ни божественно предписанные ограничения. Презрительное невнимание неизбежно рождает смятение и хаос, пример чему – смешение языков, повлекшее крушение башни. Смысл этой истории выходит за рамки ее традиционного и упрощенного понимания как примитивной теории о происхождении различных языков. Высокомерная вера в силу технологий и, если взглянуть глубже, в то, что технический интеллект может и должен властвовать даже над божеством, настолько искажает целостность психики и государства, что сами слова в таком государстве теряют свое значение, – значение, о котором можно говорить лишь тогда, когда оно является общим для всех; и более того, оно способно существовать только по отношению к универсальной точке отсчета.

С крахом порядка, на котором строится понимание, рушится все – и последствия катастрофы, словно каскад, уничтожают даже имплицитное единство, придающее обозначаемым явлениям их вразумительность и постижимость. Именно это происходит с нашим обществом, уже неспособным прийти к согласию в вопросе о значении самых фундаментальных референтов, и прежде всего – слов «мужчина» и «женщина». Стоит неверно определить направление – и мы утратим цель, которая объединяет нас, позволяет мирно и плодотворно конкурировать и сотрудничать и четко представлять себе, что делает другой. Слова полезны потому, что они встроены, словно матрешки, в смысловые рамки, единые для всех. Они, подобно инструментам, должны использоваться для одной и той же задачи; играть роль шахматных фигур в одной и той же игре (как справедливо заметил философ Людвиг Витгенштейн). Это не значит, что потенциальное вавилонское столпотворение, от которого никто не застрахован, указывает на патологию интеллекта и его стремлений как таковую. Это не идиотский призыв к бездумному реакционному луддизму. В своей подлинной и истинно смиренной форме интеллект, позволяющий овладеть техническим мастерством, может и должен быть блистательным отражением Логоса – способностью, которую по праву считают величайшим даром Создателя.

Но когда дух, наделенный таким интеллектом, выбирает извращенный, чудовищный путь, последствиями такой самонадеянности становится страшная тоталитарная катастрофа. Именно поэтому в традиции и, в частности, у Мильтона Люцифер – да, даже сам Сатана – считался наивысшим и одновременно самым заблудшим ангелом в небесной иерархии Бога («Средь Ангелов блистательней сиял, чем оная звезда средь прочих звезд»). Дух просвещения ценнее всех способностей, о каких только можно помыслить, когда он остается на своем месте – истинным светоносцем – но это худший из всех возможных владык, когда он пытается править безраздельно. Развитие цивилизации, интеллекта и технологий – одним словом, прогресс – не следует считать изначально греховным или злым. Он становится таковым лишь тогда, когда его считают высшим из путей – или, что еще хуже, когда те, кто предлагает по нему пойти, при этом ложно возвышают свой воспринимаемый статус. Так инженер или строитель, желая возвыситься и впечатлить, добивается поклонения себе как двигателю творческого прогресса, – а когда терпит неудачу, ищет мести как несправедливо отвергнутый (отголоски Каина). Это ничем не отличается от попытки свергнуть самого Бога – и вновь напоминает нам о главном человеческом грехе, приведшем к падению Адама. Еще более страшный грех, вызванный гордыней, непредставим.

В этой аномальной схеме «вавилонского пути», отражающей замысел и цель строителей башни, есть еще одна тайна – тонкая, неуловимая, заключенная лишь в поэтической форме и ускользающая от небрежного взгляда или поверхностного понимания. Постичь ее можно, вчитавшись в описания Вавилона и его жителей, как мужчин, так и женщин. Вполне уместно считать, что властью, основанной на технологиях, злоупотребляют мужчины, что мы и видим в истории о Вавилонской башне. Однако есть и женский аналог. Это неизбежно: разрушения на «мужской половине» непременно ухудшат или извратят положение на «женской», поскольку оба пола неотвратимо соединены в своем развитии, в отношениях, в моделях внимания и в действиях. Мог ли город, впустивший самый гадкий дух на самую вершину и возвысивший таинственную «мерзость запустения» (Дан 9:27; Дан 11:31; Дан 12:11; Мф 24:15), не превратиться в обитель падших женщин? Возможно ли допустить даже мысль о том, что он сумел бы закрыть ворота перед духом вырождения и устоять перед его соблазнами?

Подсказку в понимании того, как в Библии отражен упадок женственности в хаос, мы найдем, изучив общий, единый и контекстуальный мотив жизни в Вавилоне – обители разврата, где пребывает матриарх всех блудниц: «И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блуда ее. И на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным» (Откр 17:4–5). В конце концов все, кто населяет великое, но ложное здание – и мужчины, и женщины – теряют способность к общению. Что происходит, когда патриархат вырождается, теряет единство, обесценивается и становится греховным? Свои высшие цели утрачивает и матриархат; он распадается и регрессирует, подпадая под воздействие двух сил – жажды власти и гедонизма, неизбежно возникающих, когда Бог, законно правящий наверху, умирает, пусть и на время.

Вавилонская блудница – это дух, который проявляет свое присутствие и даже почитается, когда женская сексуальность по воле ее обладательниц становится орудием манипуляции, заигрываний и сиюминутного гедонистического самоудовлетворения. Вырождение женственности в секс, превращенный в товар – это неизбежное следствие морального краха мужчин, хотя она и не задумана как дар, удел которого – быть брошенным к ногам последних. Такая склонность – аналог искушений люциферианского интеллекта. Невероятная сексапильность здоровых красивых женщин – это дар или талант, реализация которого, как и у интеллекта, может оказаться чудовищно неправильной. Конечно, вероятность этого гораздо выше там, где мужчины отказались от своей ответственности – в частности от обязанности соблюдать священные предписания моногамии, – и женщины ищут замену в случайном удовольствии и в поклонении силе, которая делает такое удовольствие, по крайней мере временно, более доступным (хотя лишь для немногих, да и для них оно, в конечном счете, шатко и ненадежно). Это не преуменьшает соучастия женщин: искушение выставлять себя напоказ и извлекать выгоду из привлекательности, независимо от последствий, будущих и социальных – это явный и заметный признак женской манипулятивности и инфантильности. Черты «темной триады» или «темной тетрады», описанные выше для мужчин, также предсказывают, например, женскую склонность торговать своим телом за желаемые ресурсы (в самом прямом случае – за деньги) или избегать ответственности за продолжение рода человеческого в браке и материнстве.

Рассмотрение антитетических отношений – в плане символизма – между образом Вавилонской блудницы и традиционным идеалом женской природы поможет еще лучше понять сущность вырождения государства с патологической целью. Конечно же, традиционный идеал – это Дева и Младенец. Общество, которое поклоняется Деве и отказывается от Младенца, видит в женственности лишь неоспоримую и грубую сексуальность (труд не способен проявить истинно женскую сущность, и насколько бы хорошо женщины ни справлялись с принятыми обязанностями, на рабочем месте их будут воспринимать лишь как мужчин, работающих на общественных началах). Общество, в котором к девственницам относятся с почетом, напротив, возвышает статус женщин, добровольно отказавшихся от манипулятивного и корыстного использования своей сексапильности. Общество, которое идет еще дальше, прославив священный дуэт женщины и ребенка (по-настоящему разумный подход), ориентировано на долгосрочную перспективу и стремится к стабильным социальным отношениям, которые идеально подходят для детей, а также, с учетом всех соображений, в полной мере удовлетворяют самые сокровенные потребности мужчин и женщин.

Но как понять это выражение – «c учетом всех соображений»? Что именно нам стоит учесть? То, что брак, в котором заинтересованы оба, призван обеспечивать психологическую целостность и стабильность и быть постоянным диалогом и танцем. То, что нам необходимо всеми силами создавать плодотворное, мирное и гостеприимное общество, в котором пары, связавшие себя обязательством, служат ему необходимой основой. При всех иных договоренностях семейная лодка обречена дрейфовать, треща по швам, и это ужасно. Осмысление женственности как явления, имеющего реляционный характер (иными словами, понимание того, что женщина в некотором фундаментальном смысле неотделима от младенца – и, следовательно, от мужа) – это важнейший элемент функционального общества. Есть все основания считать, что при отсутствии такого осмысления психика мужчин и женщин не может развиваться и распадается. Что же, выходит, «одинокая женщина» – это персона нон грата? Не больше и не меньше, чем «одинокий мужчина».

Здесь будет уместен комментарий английского священнослужителя и известного библеиста Чарльза Джона Элликотта (1819–1905):

Иеремия назвал Вавилон «золотой чашею в руке Господа» (Иер 51:7). Чаша опьянила всю землю; чаша с отравой, роскошная, влекущая, была полна злой силы, забиравшей мужские чувства и разлагающей мужчин. Великий город мира извечно подает эту блистающую чашу. «Увы, воздержность свойственна немногим! [Кто] согласится жажду утолить – его лицо, подобье лика божья, становится немедля мордой тигра, медведя, волка, вепря иль козла, хоть тело остается человечьим».

О каких же «звериных мордах» здесь говорится? Это истинная идентичность, скрытая за маской поверхностной сексапильности, монетизируемой в современном мире так часто и в самых разнообразных формах – все это производится, распространяется и покупается технологическими детьми Каина. Вся власть такого греха и его всеохватная природа раскрыты в соответствующих текстах, а также другими сложными способами. Во-первых, это связь между Вавилоном и блудом как таковым, на которую мы уже ссылались: уничижение и эксплуатация женщин (другими и ими самими), особенно на сексуальном фронте, связаны в Библии, а затем, более явно, в комментариях к ней, с возрастанием гордого и технократического духа Вавилона. Об этом вполне стоит задуматься в наше время, когда технология объединилась с проституцией таким образом, что это стало своего рода извращенным чудом. Около четверти всего интернет-трафика связано с распространением порнографических материалов. Нет никаких сомнений в том, что это – технологически опосредованное подчинение женственности гедонистическому и узко экономическому, а если взглянуть еще глубже, это союз проститутки (или ее виртуальных эквивалентов) с ужасным духом надменной безответственности, характерным для строителей вечного Вавилона. Именно возможность широкого доступа к порнографии стала одним из движущих факторов как для развития, так и для повсеместного восторженного принятия всемирной паутины, свершившегося в мгновение ока.

Как прав был Зигмунд Фрейд, настоятельно повторяя, что нельзя недооценивать роль сексуальной мотивации в поведении людей, каким бы сложным оно ни казалось! В этом отношении важно и, конечно, не случайно то, что именно инженеры так отчаянно пытаются в прямом смысле создать себе женщин, поскольку женщины их просто не желают и никогда к ним добровольно не придут, и эта неспособность стать предметом вожделения, столь часто пародируемая и, по сути, суженная до предела, становится еще более отвратительной из-за их ужасающей интеллектуальной гордыни, замешанной на обиде. Именно инженеры создали системы, приводящие современных вавилонских блудниц-суккубов и их неосязаемые прелести на ноутбуки, липкие от пальцев техно-инцелов, не выходящих из своих подвальных жилищ. Здесь подойдет еще один комментарий Элликотта на соответствующий отрывок из книги Откровения 18:24:

«Не только в соблазне мера ее вины – руки ее осквернены кровью: кровью пророков, которые свидетельствовали против нее; святых, чья святая жизнь была восстанием против ее грехов и была ей столь ненавистна… Вавилон, мировой город, основан на принципах, из которых логически проистекают насилие, кровопролитие и враждебность к высшему закону; многие ли погибли от рук ее или малая часть, они свидетельствуют о том, что вся ее власть противится святости и истине».

Откр 18:24

Сам Христос винит и попрекает тех, кто ложно хвалится своей мнимой добродетелью – и поступает вопреки духу, на следование которому они притязают:

Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников,

И говорите: если бы мы были во дни отцов наших, то не были бы сообщниками их в пролитии крови пророков;

таким образом вы сами против себя свидетельствуете, что вы сыновья тех, которые избили пророков.

Дополняйте же меру отцов ваших [альтернатива: «Давайте же, закончите то, что начали ваши предки» (New International Version)]

Мф 23:29–32

Грешники, порицаемые Христом – это те, кто сознательно преступил таинственную третью заповедь («Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно» [Исх 20:7]). Как мы уже говорили, она запрещает притязание на божественную добродетель или служение Богу, когда стремление исключительно эгоистично; кроме того, она запрещает ниспровергать высшее и подменять его чем-то иным, видя во всем лишь орудия и средства и действуя хитрыми и коварными путями. Так же, как фарисеи грешат против духа Божьего, который они клялись поддерживать, тем самым «убивая» этот дух – или, метафорически, пророков, которые несли его послание, – деяния вавилонской блудницы настолько сильно нарушают принципы главного объединяющего духа, что верно изобразить их как пьяную кровожадность.

Это предупреждение о том, как опасно подчинять сексуальность узко экономическим «личным интересам» и счастью гедониста, – и, в более широком смысле, еще одно предостережение (прежде всего для инженеров или других гордых интеллектуалов): не демонстрируйте свой интеллект (тем более с презрением, как делают столь часто), чтобы привлечь источник сексуальных удовольствий, особенно кратковременных. Подсказка: шансы мизерны. Зачем еще мужчинам тянуться к секс-ботам, «замене женщин» – реальных женщин, столь избирательных в своем стремлении к гипергамии, что они склонны уничтожать мужскую гордость на корню, и столь способных играть роль действующей силы, пробуждающей мучительное самосознание, непременно присущее самым заблудшим, потерявшимся и падшим из мужчин? Злоба отверженных, рожденная в душе таких мужчин, может толкать их на убийство и на гораздо худшие поступки. В Вавилонской башне много комнат, в каждой из которых мужчины и женщины предстают в наихудшем свете; этот зловещий свет – прямой итог поклонения ложным кумирам.

В чем же подлинный смысл этой сложной сети ассоциаций? Во-первых, в основе любой технологической и промышленной инициативы может лежать ложная гордость, вызванная техническим мастерством; во-вторых, такая гордость, вероятно, будет проникнута духом завоевания и власти; в-третьих, женственность неизбежно подчинится этому союзнику (а порочная женственность вступит с ним в прямой союз) – и такое подчинение или добровольное вовлечение очень опасно для души и общества; в-четвертых, есть и еще более сокровенный смысл: само возведение Вавилонской башни сопряжено с тем видом люциферианской гордыни, которая предшествует самому глубокому и катастрофическому падению. Именно поэтому в Библии есть намеки на восстание Люцифера – духа, описанного в книге Иова не просто как ангел, но и как истинный «сын Божий», – и на великую битву, последовавшую за этим на небесах. Этот мотив скрыт за искушением Адама и Евы, а затем и Каина; за ожесточением сердца фараона и склонностью порабощенных израильтян терять веру и восставать; за мучениями Иова и за льстивыми речами, с которыми сам дьявол обратился в пустыне к блуждающему и голодающему Христу.

Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы.

А говорил в сердце своем: «взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой

И сяду на горе́ в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему».

Ис 14:12–14

Падение гордого разумного духа, решившего дерзко возвыситься благодаря интеллекту и технологиям, оказывается разрушительным для души, и эти последствия неизбежно отражаются в социальном, универсальном и вечном. Многие произведения искусства возникли из этих намеков на раскол в божественном мире. Мильтон, развивая эту идею всю жизнь, изобразил Люцифера как высшего ангела в небесном царстве, вступившего, как мы видели, на самый страшный путь, и как создателя ада, в котором он и обитает после мятежа вместе со своими обманутыми последователями. Именно ради этого поэт подробно описывает духовную близость или даже идентичность Люцифера с носителем смертоносного знания, обрекшего на погибель Еву и Адама в Эдемском саду, а кроме того, связывает этот дух с гордым желанием потеснить Бога:

Всевышнего хотел поколебать

И с Господом сравняться, возмутив

Небесные дружины; но борьба

Была напрасной.

Каков итог? Возникновение ада, вечной обители Люцифера и его приверженцев, – определенного как отдаленность от трансцендентного единства; как место неизбывного ужаса, безнадежности, смятения, раздора и несчастья. Можно ли читать эту великую поэму и не думать о высокомерном бесплотном духе, так ярко проявившем себя в идеологических катастрофах XX века?

…Всемогущий Бог

Разгневанный стремглав низверг строптивцев,

Объятых пламенем, в бездонный мрак,

На муки в адамантовых цепях

И вечном, наказующем огне.

За их вооруженный, дерзкий бунт.

Девятикратно время истекло,

Что мерой дня и ночи служит смертным,

Покуда в корчах, со своей ордой,

Метался Враг на огненных волнах,

Разбитый, хоть бессмертный. Рок обрек

Его на казнь горчайшую: на скорбь

О невозвратном счастье и на мысль

О вечных муках. Он теперь обвел

Угрюмыми зеницами вокруг;

Таились в них и ненависть, и страх,

И гордость, и безмерная тоска…

Мгновенно, что лишь Ангелам дано.

Он оглядел пустынную страну,

Тюрьму, где, как в печи, пылал огонь,

Но не светил, и видимою тьмой

Вернее был, мерцавшей лишь затем,

Дабы явить глазам кромешный мрак,

Юдоль печали, царство горя, край,

Где мира и покоя нет, куда

Надежде, близкой всем, заказан путь,

Где муки без конца и лютый жар

Клокочущих, неистощимых струй

Текучей серы. Вот какой затвор

Здесь уготовал Вечный Судия

Мятежникам, средь совершенной тьмы,

И втрое дальше от лучей Небес

И Господа, чем самый дальний полюс

От центра Мирозданья отстоит.

Латинское имя Люцифер, «светоносец» – это эхо Прометея, подарившего людям огонь. Так люциферианец, поклонник разума, приносит или, по крайней мере, обещает извращенную – по сути, пародийную – форму просвещения. Мильтон подробно говорит о том, как такое отношение влияет на душу:

Прощай, блаженный край!

Привет тебе, зловещий мир! Привет,

Геенна запредельная! Прими

Хозяина, чей дух не устрашат

Ни время, ни пространство. Он в себе

Обрел свое пространство и создать

В себе из Рая – Ад и Рай из Ада

Он может.

Поэт описывает и то, как в таком душевном состоянии неизбежно воспринимаются к общество и мир:

…Но знай, к Добру

Стремиться мы не станем с этих пор.

Мы будем счастливы, творя лишь Зло,

Его державной воле вопреки.

И если Провидением своим

Он в нашем Зле зерно Добра взрастит,

Мы извратить должны благой исход,

В Его Добре источник Зла сыскав.

Подобно тому, как усиливается злобный порыв Каина, внушающий ему мысль о братоубийстве, чтобы охватить и после погубить весь мир, люциферианский импульс, проявившийся в Вавилоне, обрекает себя и всех тех, кто приветствовал его, на проклятие и уничтожение.

И воскликнул он сильно, громким голосом говоря: пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице;

ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею, и купцы земные разбогатели от великой роскоши ее.

Откр 18:2–3

Знание, запечатленное в наших драмах, указывает как минимум на то, что мы неявно или условно понимаем этот дух раненого и надменного интеллекта. Поэтому действительно возникает вопрос, насколько наша неспособность полностью понять его природу обусловлена не простым невежеством, а умышленной слепотой. В конце концов, суть духа проклятых исключительно широко описана в литературе и популярных развлечениях. «Фауст» Гёте – возможно, самый известный пример из раннего Нового времени (Фауст [1808]; Фауст II [1832]). Примерно в то же время появился роман Мэри Шелли «Франкенштейн: современный Прометей» (1818), в котором Виктор Франкенштейн олицетворяет люциферианский интеллект. В сюжет романа Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» (1932), который вышел более ста лет спустя и все еще кажется очень современным, также вплетен мотив порочной женственности (в том смысле, что сексуальные отношения в антиутопии Хаксли настолько распутны, что возражения против случайных половых связей стали социально неприемлемыми). Классический роман Джорджа Оруэлла «1984» (1949) – возможно, самый известный литературный пример кошмарной люциферианско-вавилонской антиутопии XX века.

В том же ключе можно рассмотреть и множество подобных фильмов, снятых в минувшем веке: «Метрополис» (1927), «Бегущий по лезвию» (1982), «Робокоп» (1987), «Особое мнение» (2002), «Из машины» (2015) и самую известную серию: «Терминатор» – «Терминатор» (1984), «Терминатор 2: Судный день» (1991), «Терминатор 3: Восстание машин» (2003), «Терминатор: Да придет спаситель» (2009), «Терминатор: Генезис» (2015), «Терминатор: Темные судьбы» (2019). Что любопытно, в какой-то мере именно спрос на реалистичное изображение таких апокалиптических люциферианских сценариев и пародий заставляет рынок требовать увеличения вычислительных мощностей. Ноутбуки, которые мы обычно используем для выполнения обыденных задач: обработки текста, работы с электронными таблицами, просмотра онлайн-видео и поиска в Интернете, – не требуют огромных вычислительных возможностей самых передовых чипов в мире. Путь это и не столь откровенно, однако отчасти именно благодаря желанию производить все более точно визуализированные вымышленные миры – в форме как игр, так и фильмов – и процветает этот элемент современной технологической революции. Мы используем самые передовые машины, чтобы предостеречь себя от опасности, которую они таят, да еще и в развлекательной форме. Наверное, это вновь чья-то жестокая шутка.

Все эти факты и все эти выдумки опять нашли свое проявление – как это уже неоднократно случалось в прошлом – в нечестивом и слишком-реально-мирском союзе, заключенном в Китае, все еще коммунистически-страшном, между одержимыми идеологией тиранами, правящими этой мрачной пустошью, и инженерами, которые там трудятся, «наивно» стремясь ко все большим высотам самонадеянности и ложного мастерства, – в упоении собственным интеллектом вместо подлинной преданности высшему. Это орки, насельники башни, возносящей к небу всевидящее око Саурона – которые сами же выдали в себе савантов, признавшись, что строят «Скайнет», систему, которая в своей изначально вымышленной вселенной вела войну против всей человеческой расы. Эта китайская сеть, состоящая из примерно 700 миллионов видеокамер, по-видимому, достаточно быстра, чтобы сканировать каждого гражданина КНР менее чем за секунду, и имеет точность индивидуальной идентификации более 99 %. Кроме того, китайцы разработали системы распознавания походки, способные опознавать людей, даже если их лица скрыты.

Совпадение имени с киборгами-убийцами из «Терминатора» – это как минимум злая ирония, в духе надписи Arbeit macht frei («Труд сделает тебя свободным») на входе в Освенцим или аббревиатуры MAD («для взаимного гарантированного уничтожения»), которая относилась к военной стратегии, возникшей во времена Холодной войны. Теоретики MAD пропагандировали доктрину рационального сдерживания – веру в то, что уверенность во взаимном уничтожении вызовет ужас, достаточный для поддержания мира среди противников, обладающих слишком мощным оружием (в данном случае – СССР и коалиция США и других ядерных держав). Кто осмелится так шутить? Только самые злобные клоуны.

Эта темная, пародийная фигура, тесно связанная с героем, подобным Каину или Люциферу – частый гость в беллетристике и фэнтези, да и в реальном мире. Вспомним, к примеру, мистера Дарка из романа Рэя Брэдбери «Что-то страшное грядет» (1962) – владельца странствующего карнавала, который предлагает зловещие наслаждения наивным и доверчивым. А еще есть Джокер в серии фильмов о Бэтмене – тот, кого боятся даже главари мафии, что особенно хорошо показано в «Темном рыцаре» (2008) [см. также «Бэтмен» (1989), «Отряд самоубийц» (2016) и «Джокер» (2019)]. В фильме Стивена Кинга «Оно» (1986) фигурирует Пеннивайз, бессмертный злой клоун. В каком-то смысле он – космическое существо или даже бог, однако его обитель – говоря в мифологическом плане, преисподняя, – это канализационная система, подобная лабиринту и лежащая под городком Дерри в штате Мэн (телевизионная версия, [части 1 и 2, 1990]; киноверсия [часть I, 2017; часть II, 2019]). Насмешливый конферансье Веймарской республики, с сатанинским радушием приветствующий как гедонистов, так и нацистов – это главный клоун пронзительно точного мюзикла «Кабаре», в котором, возможно, лучше и четче всего за последние полвека отразился злой танец нашего времени.

Если перейти с мрачной и темной стороны на светлую и смешную, то вспоминаются два персонажа из «Симпсонов», блистательной анимированной сатиры Мэтта Грейнинга. Первый – это Джефф Альбертсон, «Продавец комиксов». Каковы его главные черты? Он язвит и унижает собеседников, как истинный «интеллектуал»; он терпит полный провал на личном и социальном фронте; он обладает бесконечным арсеналом бесполезных знаний; и, что самое показательное, он неизменно готов критиковать и небрежно отзываться обо всем, что имеет ценность: «Это худший комикс, что я видел». «Это худший фильм, что я видел». «Это худший эпизод, что я видел». «Это худший сиквел, что я видел». «Это худший кроссовер, что я видел». И, самое известное: «Это худший закат, что я видел». Второй – это Сайдшоу Боб, обладатель меткого прозвища и воплощение архетипа. Как и Каин, он играет вечно второстепенную роль, несмотря на свою нарциссическую уверенность и показную эрудицию. В злобе он измышляет грандиозные заговоры, каждый из которых терпит забавный крах при попытке реализовать его в реальном мире. В целом похожая роль, как ни странно, отводится советскому тирану, а также его приспешникам и прихлебателям в блистательной черной комедии Армандо Ианнуччи «Смерть Сталина» (2017), достойно отразившей мрачный цирк сталинской действительности. В противнике Бога правильно видеть пародию на божественное – возможно, потому, что во лжи, которую так легко и самоубийственно принимают приверженцы тоталитаризма, поводов для смеха хватает с лихвой.

И вновь гордыня и падение: сошествие в ад

Возможно, мы еще глубже постигнем связь непомерной гордости (особенно интеллектуальной), технологии и падения, – падения с высот; обрушения в хаос и смятение; стремительного низвержения в бездну; растворения в смерти, – если вспомним греческий миф о Дедале, искусном архитекторе, и его сыне Икаре. По воле царя Миноса, правителя Крита, их заточили в лабиринте, создателем которого был именно Дедал. Придумав, как спастись, он при помощи воска и перьев сделал крылья себе и Икару и предупредил сына, что полет будет опасным и что нельзя подниматься слишком высоко. Но Икар пропустил слова отца мимо ушей, и когда они воспарили над Критом, в восторге взлетал все выше, – все ближе к солнцу и к своей судьбе. Солнечный жар расплавил воск, скрепляющий крылья, и Икар упал в море и утонул. Многих влечет соблазн решить все проблемы при помощи техники и тем самым возвыситься в мире, но из-за нашего высокомерия и неосмотрительного восхваления технологий эти решения могут стать еще более серьезной проблемой. Предупреждение инженерам: не думайте летать так высоко, чтобы сам Бог счел, что пришла пора вмешаться.

Библия неоднократно повторяет: «Погибели предшествует гордость, и падению – надменность» (Притч 16:18). В ней также подробно описана неизбежная связь высокомерия и склонности к применению силы. Во всесторонних поэтических изображениях причинно-следственной связи люциферианского духа с расцветом и падением Вавилона отражены многие аспекты этого обреченного союза. Еще Исаия возглашает: «Как упал ты с неба…» (Ис 14:12). Вот что сказал о таких падениях библеист XVIII века Джон Гилл:

Это не следует понимать как падение Сатаны и ангелов-отступников из первозданного состояния, когда они были низвержены с небес во ад, хотя аллюзия возможна. Эти слова – продолжение речи мертвых, обращенной к царю Вавилона. Они поражены – им кажется почти невероятным, что тот, кто казался столь нерушимо утвержденным на престоле своего царства, своего неба, будет низложен или падет. Так сокрушение римских императоров-язычников обозначено низвержением дракона и его ангелов с небес (Откр 12:7); так папский Рим, или римский антихрист, падет со своих небес внешнего великолепия и счастья, чести и власти, которыми обладает сейчас.

«О денница, сын зари!» – это указание на Венеру, утреннюю звезду, возвещающую рассвет и приближение дня; под этим подразумевается не Сатана, который в Писании ни разу не назван ни денницей, ни Люцифером, хотя он некогда был ангелом света и иногда принимает их облик, а добрые ангелы называются утренними звездами (Иов 38:7). Верно, когда-то и он, и его ангелы были такими; однако здесь подразумевается царь Вавилона, затмевающий всех земных царей своей славой и величием, что и выражено этими именами – возможно, так называл себя он сам, или же так его славили царедворцы.

Насильственная гибель – слишком частый и предсказуемый конец тирана, однако он совершенно естественен; это окончательное для личности последствие краха государства, представляющего собой Вавилонскую башню. Это настолько фундаментально и верно, что, по-видимому, справедливо даже для шимпанзе, наших ближайших родичей. Для них характерно подобие настоящего патриархата: хотя самки могут обладать существенной властью, во всех группах шимпанзе самец является абсолютным главой.

В книге «Политика у шимпанзе» влиятельный голландский приматолог Франс де Вааль пишет о том, как предводители, сохраняющие власть при помощи агрессии и запугивания, неизбежно сталкиваются с опасными вызовами со стороны подчиненных, которые начинают возмущаться их тактикой. В качестве примера он рассказывает о событиях, произошедших в зоопарке Бюргерса в нидерландском Арнеме – это история о низвержении доминирующего самца, какое-то время бывшего вожаком группы. «Лёйт пробыл альфа-самцом лишь десять недель. Союз Йеруна и Никки вернулся кровавой местью, которую два союзника осуществили однажды ночью, серьезно ранив Лёйта. Два агрессора не только откусили ему пальцы на руках и ногах, нанеся глубокие раны по всему телу, но и оторвали Лёйту яички, которые были найдены потом на полу клетки. Лёйт умер на операционном столе». Он же указывал на то, что самцов, утративших свое положение, кастрируют или изгоняют.

Де Вааль отмечает, что предводители шимпанзе, которые полагаются на стратегии взаимовыгодного обмена, правят дольше, стабильнее и более мирно, а в другой книге утверждает, что способность людей к эмпатии и сотрудничеству могла развиться из кооперативных тенденций наших предков-приматов, шимпанзе и бонобо. Это примечательный биологический факт, учитывая, насколько сейчас распространены убеждения в том, что даже человеческий социум на всех уровнях лучше всего понимать как проявление одной лишь социальной обусловленности, а также воли и способности использовать принуждение и власть. Размышления о страшной судьбе диктаторов у шимпанзе вполне могли бы заставить задуматься тех, кто говорит о желательности и полезности власти как объединяющей силы. Но если это вас не убедит, есть показательные примеры некогда могущественных правителей, таких как Бенито Муссолини и Николае Чаушеску.

На исходе Второй мировой войны в Европе Муссолини и его любовница Клара Петаччи бежали из Милана к швейцарской границе. Они были схвачены в деревне Джулино-ди-Медзегра на севере Италии 27 апреля 1945 года и расстреляны итальянскими партизанами на следующий день, за два дня до самоубийства Адольфа Гитлера в Берлине. Их тела были возвращены в Милан и оставлены на Пьяцца-Лорето, пригородной площади, где их осквернила разгневанная толпа, и обоих подвесили вниз головой на металлической балке над автозаправкой. Похожая судьба постигла Николае Чаушеску, коммунистического диктатора Румынии. Он правил почти четверть века, усиливая репрессии; его политика жесткой экономии привела к повсеместному голоду и дефициту; он подавлял инакомыслие, заключая в тюрьмы или убивая тысячи своих оппонентов. В декабре 1989 года в Тимишоаре вспыхнули протесты, быстро охватившие всю Румынию. Чаушеску, вынужденный бежать из столицы, Бухареста, был пойман через несколько дней, предан суду спешно созванного военного трибунала и признан виновным в геноциде и других преступлениях против человечества. Он и его жена Елена были казнены на военной базе за пределами Бухареста в Рождество. Казнь транслировалась в прямом эфире по телевидению, ее смотрели миллионы людей по всему миру. Мораль таких историй? Падение с высот тоталитарной власти, вероятно, столь же абсолютно предрешено, как и будущий крах «несостоявшихся государств», заложенный уже в изначальных предпосылках их возникновения. Более того, крах Вавилонской башни затрагивает не только общество, но и личность, и душу.

В Библии звучат отголоски конфликта между более миролюбивым и, следовательно, более успешным и истинным «альфой» и его противником – одержимым властью, а значит, более слабым, пусть даже его уязвимость не очевидна. Например, в истории Давида и Голиафа именно Давид, молодой пастух, победил гиганта-филистимлянина, метнув камень из пращи. Их бой происходил на фоне противостояния двух войск – израильтян и филистимлян – и судьба сражения решалась в поединке чемпионов, при этом соплеменники побежденного были обречены стать рабами победившей стороны. Голиаф устрашал одним своим видом:

И выступил из стана Филистимского единоборец, по имени Голиаф, из Гефа; ростом он – шести локтей и пяди.

Медный шлем на голове его, и одет он был в чешуйчатую броню, и вес брони его – пять тысяч сиклей меди;

Медные наголенники на ногах его, и медный щит за плечами его;

и древко копья его, как навой у ткачей; а самое копье его в шестьсот сиклей железа, и пред ним шел оруженосец.

1 Цар 17:5–7

Израильтяне боялись вступать в бой с этим исполином, пока не появился Давид – до смешного менее впечатляющий, чем его противник:

Выступил и Филистимлянин, идя и приближаясь к Давиду, и оруженосец шел впереди его.

И взглянул Филистимлянин и, увидев Давида, с презрением посмотрел на него, ибо он был молод, белокур и красив лицем.

И сказал Филистимлянин Давиду: что ты идешь на меня с палкою [и с камнями]? разве я собака? [И сказал Давид: нет, но хуже собаки.] И проклял Филистимлянин Давида своими богами.

1 Цар 17:41–43

Однако долг защитника беспомощных был знаком Давиду. Он привык иметь дело со свирепыми хищниками, о чем и сказал царю Саулу, желая развеять его сомнения:

И сказал Саул Давиду: не можешь ты идти против этого Филистимлянина, чтобы сразиться с ним, ибо ты еще юноша, а он воин от юности своей.

И сказал Давид Саулу: раб твой пас овец у отца своего, и когда, бывало, приходил лев или медведь и уносил овцу из стада,

то я гнался за ним и нападал на него и отнимал из пасти его; а если он бросался на меня, то я брал его за космы и поражал его и умерщвлял его;

и льва и медведя убивал раб твой, и с этим Филистимлянином необрезанным будет то же, что с ними, потому что так поносит воинство Бога живаго.

1 Цар 17:33–36

Знаменитая история завершилась поражением высокомерного великана, покорением филистимлян и победой израильских войск:

Когда Филистимлянин поднялся и стал подходить и приближаться навстречу Давиду, Давид поспешно побежал к строю навстречу Филистимлянину.

И опустил Давид руку свою в сумку и взял оттуда камень, и бросил из пращи и поразил Филистимлянина в лоб, так что камень вонзился в лоб его, и он упал лицем на землю.

Так одолел Давид Филистимлянина пращею и камнем, и поразил Филистимлянина и убил его; меча же не было в руках Давида.

Тогда Давид подбежал и, наступив на Филистимлянина, взял меч его и вынул его из ножен, ударил его и отсек им голову его; Филистимляне, увидев, что силач их умер, побежали.

1 Цар 17:48–51

Какая здесь мораль? Истинный герой – победитель гигантского тиранического государства. Похожие истории о героях и тиранах повсеместны в мировом фольклоре. Гильгамеш и его друг Энкиду сражают исполина Хумбабу, стража Кедрового леса, и из тела врага герой строит ворота Урука. Скандинавский бог Тор, повергая гигантов, убивает Трюма, царя Ётунхейма, укравшего его молот, и возвращает себе волшебное оружие. В классическом китайском романе «Путешествие на Запад» Сунь Укун, король обезьян, вступает в поединок с Королем демонов-быков, одерживает победу и вновь приносит порядок в подземный мир. Последняя история сродни античному мифу о Тесее и Минотавре: Тесей, легендарный основатель Афин, побеждает чудовищного получеловека-полубыка, а затем при помощи клубка, полученного от Ариадны, находит выход из лабиринта, где был заточен его враг. В этих мифах изображается битва двух духов: первый – устремленный к высшему приверженец добра и истины; второй – олицетворение люциферианского интеллекта и гордости, поклонник технологий, насильник и деспот, сладострастный развратник, неизбежно обретающий воплощение в самой мрачной пародии или самой черной комедии, какую только можно представить. Он служит хаосу, выступает его предтечей или действующей силой и, в сущности, желает им править. Его можно понимать и как тираническое государство, пронизанное ложью, и как модель внимания и действия, основанную на злобе и поклонении ложным кумирам и приводящую к появлению такого государства. Это окаменевшее царство – злой брат царя, утратившего былое величие, ослепшего по собственной воле и допустившего появление вечного узурпатора. Личность Каина – это сила, оживляющая злого брата; потомки Каина – творцы, возводящие обреченную башню. Гигант, низвергнутый героем – вырожденное государство. Эта модель ниспровержения – вариант битвы порядка и хаоса, составляющей суть творения, не в последнюю очередь потому, что злое государство возникает перед возвращением потенциальных возможностей, пребывающих до сотворения мира. Бог описывает Себя именно как эту победоносную силу, когда является многострадальному Иову:

Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол;

вот, его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его;

поворачивает хвостом своим, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены;

ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья;

это – верх путей Божиих; только Сотворивший его может приблизить к нему меч Свой.

Иов 40:15–19

Именно в провозглашении искупительной истины перед лицом деспота и в столкновении с непроявленной вероятностью во имя установления или восстановления порядка, который хорош или даже хорош весьма, заключается труд – жертва – Бога, а также ответственность, обязанность и приключение всех тех, кто создан по Его образу.

Бог в истории о Вавилонской башне – это трансцендентное существо, абсолютная антитеза самонадеянной власти. (Он был таким же, когда предостерегал Адама и Еву от вкушения плодов дерева познания добра и зла.) Он – тот, кто вечно предупреждает: «Не заменяйте Меня поклонением собственной гордыне и силе – если вы это сделаете, разверзнется ад». Поэтому Бог по праву оказывается на вершине как психологической, так и социальной иерархии; именно Его необходимо обозначать золотым навершием пирамиды; именно Он выступает в роли правильного всевидящего ока или мудреца на вершине горы, благодаря которым все удерживается от распада, – и в том числе, в частности, способность видеть и говорить. Это Бог, проявляющий себя в готовности людей участвовать в плодотворном диалоге, переговорах и общении, устремленных к высшей цели и призванных упрочить и уравновесить как психику, так и общество. Именно так мы отражаем образ Создателя, приносим порядок в мир или восстанавливаем его, когда он нарушен и извращен.

Есть ли альтернатива? Возрастание гордыни и надменности; возведение грандиозных памятников самому лживому из богов; обращение к блуднице; исчезновение общих основ самого понимания; и обрушение всего в состояние, неотличимое от ада. Так говорит мудрость с незапамятных времен.

Неспособность к пониманию

Наша способность общаться загадочна. Почему мы – отдельные, автономные и независимые существа – в принципе способны понять друг друга? Отчасти потому, что мы очень похожи по материальной природе, если судить с точки зрения биологии и эволюции. Наши фундаментальные психофизиологические структуры почти идентичны. Это сходство распространяется далеко по направлению к истокам иерархической филогенетической системы. Кроме того, у нас много общего с существами, не принадлежащими к роду человеческому, – нашими соседями по саду. То, что Бог не позволяет людям сомневаться в аксиомах, предостерегая от окончательного «познания» добра и зла, репрезентированного запретным плодом, не в последнюю очередь проистекает из этой общей психофизиологической идентичности.

Именно такая общность позволяет нам понимать не только других людей, но и животных – прежде всего в той степени, в какой любое животное генетически, а значит, психологически и физически, похоже на нас. Конечно же, общая культура (а значит, и общий порядок осуществления действий, общее воображение и общее эксплицитное, семантически опосредованное знание как о вымысле, так и о фактах) усиливает это сходство, поэтому нам легче понимать других, если они разделяют с нами одну традицию, одни мечты и говорят на одном языке. Все эти сходства позволяют нам начинать наши разговорные или коммуникативные усилия с одинаковых предположений – и придавать словам, которыми мы обмениваемся, единую основу, в которой у нас одинаковы и «фон» для мысленных представлений, и практическая реализация внимания и действия. Это дает нам твердую опору для общения. Если бы нам пришлось говорить обо всем, эта опора быстро рассыпалась бы прахом, а нас ждал бы бесконечный разочаровывающий регресс, в котором приходилось бы объяснять все снова и снова – и так до бесконечности. Это состояние (или его отсутствие) изображено в «умножении языков», случившимся наравне с падением Вавилонской башни. Наши слова имеют смысл лишь постольку, поскольку они относятся к переживаниям, очевидным без слов и укорененным в таких областях, как материя, поведение и воображение.

Когда вы, споря с кем-то, говорите: «Я на тебя злюсь!», в ответ обычно звучит: «Почему?» – и собеседник не уточняет: «О чем ты? Что значит злиться?» Ему уже знаком смысл слова, и не только в семантическом аспекте – иными словами, слово не воспринимается лишь как элемент, встроенный в сеть других. Этот смысл запечатлен в материальной форме, отражен в пережитых эмоциях и познан на опыте, нам известны мотивы, скрытые за ним. Нам не нужно спрашивать, что значит злиться; мы даже можем понять гнев, проявленный животными, потому что сами испытывали его и разделяем с собеседником одну биологическую платформу; нам всем доступен вывод о несемантическом сходстве опыта, похожего на ярость. Именно запечатление, единое для всех, а не абстрактное понимание – вот та основа, без которой общение просто немыслимо. Это не значит, что все человеческое можно перевести на язык животных или наоборот. «Умей лев говорить, мы бы его не поняли», – утверждал Витгенштейн. Точнее было бы сказать: «Если бы лев мог говорить, нам все равно было бы сложно понять его точку зрения».

Отчасти причина в том, что «понимание» – это перевод из области семантического в область образного, а затем в реализованное: это изменение способа, при помощи которого мы воспринимаем, осмысляем и действуем в ходе общения. Это очень серьезное указание на то, что полное «понимание» требует общего запечатления – сходных эмоций, мотивации и возможности для восприятия и действия. Иначе мы не смогли бы обойтись без постоянного перевода. Для любой беседы нам нужен общий фундамент достоверности. Это центр, который обязательно закрепляет даже маргинальное и дает ему возможность бытия, подчиненное место в иерархии и цель. Если гордо отвергнуть эту основополагающую общность, любое общение станет невозможным. Это становится очевидным, как только мы верно постигнем природу предпосылок, без которых нам не достичь понимания.

Некоторые основы должны считаться аксиомой, прежде чем можно будет хотя бы задуматься о чем-то другом. Нужна некая данность, «майское дерево» для хоровода, ось, вокруг которой беспрекословно вращается все остальное. Вот то самое единственное чудо, без которого творение просто не сможет существовать. Поэтому вера не только необходима, но и просто неизбежна, и вместо того, чтобы спрашивать: «Необходима ли вера?», главный вопрос, связанный с ней, правильнее всего осмыслить так: «В какой форме необходимая вера реализуется лучше всего?» Без этого общего центра область разногласий расширяется настолько, что нам не избежать либо конфликта, либо воцарения хаоса. Непросто сохранять мир, даже когда мы решаем спорные моменты поочередно, – но когда нельзя определиться вообще ни в чем, у нас не находится даже исходной точки для переговоров или потенциально общей взаимной цели.

Путь к миру всегда начинается с вопросов, звучащих примерно так: «В чем мы согласны, несмотря на разногласия, – иными словами: что мы храним неизменным; полагаем священным; взаимно считаем бесспорным? Можем ли мы расширить область общей территории, на которой уже совместно живем?» Супругам, вступившим в спор, лучше согласиться хотя бы с тем, что брак должен продолжаться и что любовь, которая у них когда-то была, могла бы проявиться снова – или, по крайней мере, в том, что нужно стремиться к возрождению и восстановлению желанных отношений. Верно и то, что столп традиции или жезл патриархальной уверенности лучше ставить в правильном месте, иначе размеченную землю не заселить и игра не получится. Распространенный образ мага, волшебника или даже бога, который прикасается волшебной палочкой к земле или бьет по ней молотом, отчего вокруг расходятся волны незримой силы, отражает подобную истину или указывает на нее. Что все это значит в истории о Вавилонской башне? Если цель замысла, связанного с технологиями, слишком далека от необходимого психологического и социального идеала, – центральной объединяющей оси, – то мы не сможем даже общаться друг с другом и запутаемся в своем языке.

Сейчас мы ведем войну из-за самой главной проблемы: вопроса пола. Что приводит нас в смятение? Безусловно, есть вероятность, что основная концептуальная или даже перцептивная аксиома, самая главная категория реальности, какой бы она ни была (и она, безусловно, больше, чем просто «объективный» мир) – это «мужчина» и «женщина», как подразумевается в Быт 1:27. («И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».) Неспособность проводить различение на основе пола означает неспособность размножаться – и это уже не просто смерть, а истинное вымирание. Таким образом, способность различать мужчину и женщину эквивалентна способности и готовности обойти само небытие. Возможно, есть еще более фундаментальная способность к категоризации: способность отличать съедобное от несъедобного, верх от низа, день от ночи или даже жизнь от смерти. Тем не менее различие полов – это самая что ни на есть основа, и при ее отсутствии прекращается жизнь. Может ли простое общение избегнуть подобной участи, когда расплывается смысл самых главных дефиниций?

С момента, когда произошла половая дифференциация, минуло уже 1,2–1,5 миллиарда лет; еще миллиард ушел на развитие нервной системы. Вдумайтесь: половые различия были объективным фактом на протяжении тысячи миллионов лет (!) до того, как стали возможны даже зачатки сознательного восприятия! Именно поэтому – да и по многим другим причинам – половая дифференциация служит универсальной метафорой для бинарных отношений между многими другими явлениями или даже между самыми базовыми классами явлений. Скажем, даосы воспринимают весь постижимый мир сквозь призму «инь и ян» и полагают, что сама реальность соткана из вечного взаимодействия двух этих неизменных категорий (связанных с полом: инь – это женское начало, символ хаоса, ночи, тьмы, возможности и перемен; ян – мужское, символ порядка, дня, света, реальности и постоянства).

Почему мы усомнились в этой аксиоме? Как эта путаница связана с гордостью, злобой, обидой, порочностью, обожествлением технологий и гедонизмом Вавилонской башни? Потому что мы решили узурпировать право на абсолютное самоопределение вместо того, чтобы оставить его в области трансцендентного или аксиоматического, – как элемент веры, необходимой и неизбежной. Человек, настаивающий на неоспоримом первенстве самоопределения, в конце концов заявляет: «Я есмь сущий» или «Я есмь тот, кто я есмь», – пытаясь возвысить себя до уровня исходной аксиомы, как ветхозаветный Бог, говорящий Моисею о своем Бытии. («Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий [Иегова] послал меня к вам» [Исх 3:14].) Так мы отрицаем не только трансцендентное в духовном аспекте, но и другие аспекты – материальный, биологический, социальный. Нарцисс, влюбившийся в свое отражение, утонул не случайно – и ничего более нарциссического, чем абсолютное притязание на самоидентичность, нельзя постулировать или даже вообразить. Более того, какое «я» так опознается? Природа «я» совсем не очевидна. Мимолетный каприз (особенно в вопросах пола) плохо подходит для этой возвышенной, главной позиции. Инстинкту подвластны младенцы, а если ему покоряются взрослые мужчины и женщины, то они – просто инфантильные эгоисты.

И почему аксиоматически предполагается, что «я», провозглашенное господином в царстве «субъективной идентификации», окажется идентичным последней модной прихоти, прославляемой в поп-культуре? Слова «я выберу какой угодно пол» опасны – от них совсем недалеко до фразы «я имею право на все, чего хочу сейчас» по отношению к любому сиюминутному потребительскому желанию. Я могу требовать, чтобы другие удовлетворили все мои экономические потребности; я могу требовать, чтобы идеи, тревожащие меня, навек исчезли; я могу отвергать все стандарты красоты, заслуг или ценности (способные внушить мне сомнения в моем трансцендентном достоинстве и абсолютном праве на немедленное исполнение моих желаний). Кроме поразительно нарциссического желания иметь все, что захочется, здесь и сейчас – и к черту весь мир! – нет убедительной априорной причины отождествлять целостность «я» с любым элементом этого вечно изменчивого множества желаний. И все же нас заставляют верить в обратное, утверждать истинность обратного, действовать исходя из обратного. Эта компульсивная тяга равноценна возведению беспорядка, разобщенности и идиотской сиюминутности в ранг кумира.

Конечно же, из этого следует вывод, что так называемое «истинное я», неоспоримый голос «жизненного опыта», должно преобладать не только над потребностями и желаниями других, но и над долгосрочной стабильностью, над надеждой, над продуктивной функцией. Однако это «я» – не более чем преобладающее сиюминутное влечение. Следуя ему, мы приносим другого в жертву собственному «я», а ради настоящего жертвуем будущим – даже, возможно, своим. Едва ли можно представить себе более низкую и пагубную форму самоопределения. Несомненно, на этом неизменно зыбучем песке не основать ни общества, ни тем более цивилизации. Поэтому мы и не видим объединенных племен двухлетних детей, успешно прокладывающих свой жизненный путь.

Настойчивый призыв поставить субъективное самоопределение во главу угла не только подразумевает подчинение всего деспотичным приказам настоящего – что не дает никакой основы для стабильного и плодотворного общества, – но и устранить любые приближения к высшему «я», способному действовать в интересах более широкого социального контекста и будущего. Лучше всего это заметно в хорошо задокументированной склонности представителей «темной тетрады» (нарциссов, макиавеллистов, психопатов и садистов) к «краткосрочным репродуктивным стратегиям» – то есть к личному сексуальному удовольствию при отсутствии каких-либо практических или эмоциональных обязательств (а значит, без каких-либо подлинных отношений). Для нарциссов характерно повышенное чувство собственной важности, жажда восхищения и отсутствие эмпатии, что выражается в их отказе отвечать взаимностью. Краткосрочные сексуальные связи нужны им, чтобы подтвердить и повысить свой сравнительный социальный статус (свое «эго») и удовлетворить свои ограниченные желания. Макиавеллисты, манипуляторы, эксплуататоры и знатоки социальных маневров достигают своих целей – в том числе тех, которые связаны с сексуальным удовлетворением, – при помощи обмана. Они используют других для личной выгоды, вступая в случайные сексуальные связи или открыто совершая измену без эмоциональной привязанности. У психопатов нет эмпатии, им неведомо раскаяние, они игнорируют или даже презирают социальные нормы, они абсолютно импульсивны и не способны откладывать удовлетворение (вот оно – отношение «хочу это прямо сейчас, и к черту всех и будущее»), а также никогда или почти никогда не учатся на ошибках.

В сексе ими движет лишь желание эксплуатировать другого – что неудивительно, поскольку они не заботятся даже о себе. Они готовы отказаться от таких тонкостей, как истинное согласие; они манипулируют чувствами, а если это не работает, переходят к тактикам принуждения. Наконец, садисты получают удовольствие от унижения и причинения боли и страданий другим. Краткосрочные репродуктивные стратегии позволяют им осуществлять контроль, доминирование или власть над сексуальными партнерами. Видимо, эта склонность входит в более широкую модель оценки: предпочтение кратких связей сосуществует с желанием власти и готовностью или даже ревностной решимостью ее использовать, а также выраженным и заметным потребительством и связанным с ним материализмом. Все это – отзвуки оргиастического прославления золотого тельца.

Уверенность в том, что требования кратковременного «я» превыше всех других соображений, социальных и будущих – это следствие инфантильности, поразительно бесплодной и опасной как для личности, так и для общества. Это плохо, но это еще не все: такая инфантильность сопряжена с отказом от ответственности за совершение подлинного жизненного подвига – и если мы ей подвержены, то начинаем находить смысл, ценности, душевные переживания и идентичность в ложных и гипотетически легкодоступных вариантах. Это Остров Удовольствий, куда малолетний преступник Фитиль (по-итальянски Lucignolo – явная отсылка к Люциферу) заманивает Пиноккио, убежденного лжеврачами в том, что он – больная жертва, которой нужны отдых, развлечения и праздник; это Нетландия, в которой решает царить Питер Пэн со своей воображаемой спутницей, порно-феей Динь-динь. Те. кто выбрал это ложное приключение, в стремлении к сиюминутным удовольствиям часто злоупотребляют наркотиками и алкоголем (практики, неотъемлемо связанные как с «темной тетрадой», так и с антисоциальными чертами личности), а также из корыстных и морализаторских побуждений оправдывают свою намеренно безрассудную озлобленность и обиду, и, если это удобно, принимают связанную с ними идеологию и содействуют ей.

Почему еще нам грозит смятение, одержимость духом люциферианства, желание возводить бесконечные Вавилонские башни? Возможно, потому, что наши собственные «я» утратили ориентиры из-за расширения нашей идентичности в виртуальный мир. В наших онлайн-формах мы можем быть кем угодно – по крайней мере нам так кажется. Чем больше времени мы проводим там, тем меньше у нас уверенности в том, кто мы такие, и тем дольше мы можем, вступая в отношения, многие из которых в конечном итоге разрушительны, пребывать в свободе от ограничений, которые связывают нас в «реальном» мире. Границы между вымыслом, фантазией и фактом в онлайн-мире размыты, и это сделано преднамеренно – он подходит для экспериментов. Но одно дело – играть с альтернативными «я», чтобы претворить в жизнь более эффективный способ бытия или становления, и совсем другое – поддерживать инфантильность или принимать иллюзорное «я» ради удовлетворения мимолетных желаний и избегания ответственности. Способность к отвлеченному мышлению позволяет создать мысль, призванную умереть вместо нас, – но если ложь растет, как раковая опухоль, а разум не в состоянии ее отсечь, тогда иллюзия способна завладеть нами совершенно. Это еще одна опасность гордой и неразумной самонадеянности технопоклонников.

Возможно, причина и в том, что мы вмешались в ролевые игры, при помощи которых дети создают свою взрослую идентичность, – половую и иную, – и теперь они заменяют эти игры временем, проведенным за экраном. Или в том, что мы стали слишком неосмотрительно, даже «трансгуманно», мечтать о побеге от ограничений своей смертной оболочки, не испытывая должной благодарности за предоставленные ею возможности, проблемы и приключения. Кроме того, мы презрели традиции и отказались от уважения к предкам и отцовскому/материнскому авторитету, от которых непременно зависят и желание взрослеть, и само взросление. Это комплекс, из-за которого мы постоянно нарушаем другую главную заповедь – ту самую, от которой зависит оптимальное протекание детства и воспитание детей, а также достойное старение и, если говорить кратко, то само сотрудничество разных поколений: «Почитай отца твоего и мать твою» (Исх 20:12). Без этого исчезают все необходимые ограничения, налагаемые традицией; и, что хуже, вырождается само будущее, – поскольку отсутствие уважения к отцу и матери означает отсутствие уважения к будущему себе. Мы лицезрим наготу наших родителей – и не испытываем соразмерного стыда. О чем еще это может свидетельствовать, если не о неизбежном вырождении? Что еще может вызвать мысль об этой возможности, помимо тревоги и убийственного нигилистического мировоззрения?

Все эти установки – варианты духа, создавшего Вавилонскую башню, нашу обитель, которую мы возводим все выше, отрекаясь от самих основ вежливости, мира и плодотворного труда – и поэтому вырождается как цельность нашей души, так и наша способность к мирному или даже любому общению друг с другом.

На всей земле был один язык и одно наречие.

Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там.

И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести.

И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли.

И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие.

И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать;

сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого.

И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город [и башню].

Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле.

Быт 11:1–9

Люди решают возвеличить свои творения, приблизиться к идеалу, «сделать себе имя», прославиться, создать себе статус и объединиться под этой ложью («прежде нежели рассеемся по лицу всей земли» – то есть до того, как мы разделимся и утратим единство). Здесь есть цель, амбиции и общность – и это аспект, достойный восхищения, но не тогда, когда они узко эгоистичны или направлены на службу себе или местному властелину. Осознав это, мы видим, что дальше происходит ряд событий или череда случайностей, которые в противном случае можно было бы счесть явной ревностью со стороны Бога. («И не отстанут они от того, что задумали делать».) Неужели Бог в предосудительной ревности противится любым посягательствам на Его владения? Или же воображение людей, исполнившись претензий, способно создать такой ад, что нет пределов его низости, – и Бог справедливо пытается вмешаться и предотвратить такую возможность? В конце концов, изобретательностью и талантом отличались даже национал-социалисты, хотя они и возносили свою башню не до Бога, а к утренней звезде. Разве так добрый Бог не становится силой, сеющей смятение и раздор посреди ложного единства? Разве это божественная зависть? Или все же это – по определению – попытка помешать люциферианскому духу, очередной проявленный аспект единого Добра? Об этом нам и говорит история о Вавилонской башне.

Бог – или нечто иное

В первых стихах книги Бытия Бог изображается как дух, устремленный к любви и истине и вечно порождающий из первобытного хаоса хороший обитаемый порядок. Вскоре тот же самый дух начинает управлять отношениями противоположных начал, тьмы и света: «И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер и утро: день один» (Быт 1:4–5). Это дух, ставший сокровенной сутью мужчин и женщин и, как следствие, наделяющий людей возможностью владения землей и ответственностью за нее (Быт 1:26–27). Кроме того, этот творческий, трансцендентный, объединяющий дух считается радикальным противником абортов («И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю» [Быт 1:28]). Он поселяет мужчину и женщину в первозданный Рай со всеми проявленными возможностями: «И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; вам сие будет в пищу. И всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому [гаду,] пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу. И стало так» (Быт 1:30). Объединяющий дух настоятельно повторяет, что мужчина и женщина божественны – и что их соизмеримая ответственность и возможности в высшей степени желательны и соответствуют нравственным нормам (словом «весьма» описываются только деяния шестого дня, завершенные провозглашением: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» [Быт 1:31]). Он же ограничивает действия и допущения – аксиоматические предпосылки – благодаря которым можно обитать в раю.

И взял Господь Бог человека, [которого создал,] и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его.

И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть,

а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь.

Быт 2:15–17

Тот же трансцендентный, единый, монотеистический дух возлагает на Адама обязанность распределять мир по категориям и упорядочивать его – важнейший и ответственный аспект «владычества». Впрочем, способность Адама неполна до тех пор, пока рядом с ним нет спутницы-женщины.

И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему.

Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел [их] к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей.

И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым; но для человека не нашлось помощника, подобного ему.

Быт 2:18–20

Кроме того, этот дух разделяет изначального человека (символически – гермафродита) на парные и спорные противоположности, тем не менее призванные стать гармоничным единством.

И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию.

И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку.

И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа [своего].

Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут [два] одна плоть.

И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились.

Быт 2:21–25

По мере повествования проявляются и другие аспекты того же высшего или «небесного» духа, однако фундаментальная важность определенных, уже раскрытых аспектов повторяется, подчеркивается и уточняется. Так вершится процесс, постепенно объединяющий все хорошее, так сводятся к минимуму конфликты между моральными обязанностями, так каждое явление занимает свое место и так определяется и осмысляется все, что называется благом.

Например, в Быт 2:15–17 устанавливается запрет на присвоение права на сомнение в главных моральных истинах; кроме того, не позволено даже думать о том, чтобы их создавать. Главная истина – некое подобие аксиоматического определения добра и зла или провозглашение того, что такое различие существует. Это, в свою очередь, становится фундаментальным и определяющим допущением, связанным с природой самой реальности. Этому посвящена третья глава книги Бытия (рассказ о змее в райском саду) – и в ней сделан вывод, пусть и неявный: главный враг стабильного, гармоничного бытия и плодотворного становления – это именно соблазн присвоить такое право, обращенный к самому гордому желанию из всех: желанию заменить Бога или стать им. Как мы уже видели, это влечет катастрофу.

Спросим снова: в чем же мораль? Не приписывайте себе право сомневаться в допущениях, необходимых для гармоничного бытия и установленных трансцендентным, – иначе вы потеряете все. Определенные аксиомы должны считаться священными, чтобы игра продолжалась, не вырождаясь в падший, самосознающий, гордый ад. Отсюда наша вечная вражда со змеем; наше рождение в муках; невольное подчинение женщины мужчине; проклятые условия падшего труда; изгнание из Рая и преграждение пути на небеса. Можно сказать и так: не притязайте на право стать Богом без надлежащих жертв – абсолютных, всеохватных, драматичных именно потому, что они направлены к самой высокой вершине. Они даже по логике связаны со сложным процессом, скажем, принятия ответственности за грехи мира и выкупа за них. Что это за цена? Стать Богом в отсутствие гордыни – или, возможно, стать единым с Богом (если сказать тоньше, но точнее) – это значит отказаться от всего, что не является Богом: счастья, безопасности, богатства, любви, дружбы, национальной идентичности, поскольку ничто из этого не является и не должно быть Богом. Конечно, это требует предельной жертвы.

Какие вопросы столь дерзки, что их не нужно задавать? К каким голосам не следует прислушиваться? В каких обителях не стоит жить? Что делать с недозволенным? Отличаются ли такие вопросы от идеи о том, что есть советы, не приносящие добра; чужаки, которых нельзя брать под крыло; неприемлемые идентичности; плоды, которые нельзя вкушать, ибо они непоправимо ядовиты? Разве нет смертоносных идей, в силу необходимости запретных? Разве это, по сути, не вопрос об истинном зле и истинном добре – и о том, есть ли между ними какое-то различие? Было ли неправильным то, что происходило в нацистском Освенциме? Можно ли сказать, что бойцы Отряда 731, зверствовавшие в Китае в дни японской оккупации, просто исполняли приказ и праведно соблюдали свою релятивистскую этику, специфичную для времени и обстановки? Отличаются ли на самом деле мужчина и женщина, верх и низ, Авель и Каин, Христос и Сатана?

Каким бы ни был ответ, у всего есть цена. Если мораль относительна, то Освенцим был не злом, а его жертвам просто не повезло, и то лишь с их точки зрения. Абсолютные садисты из Отряда 731 тоже всего лишь достигали своих оправданных нарциссических целей – при помощи жертв. Кто может сказать, неверно ли определили свою цель нацисты или японцы? Особенно когда это делалось во имя «научного эксперимента», как прямо и писали в печати? Если мораль относительна, то невообразимо жуткие медицинские эксперименты (с произвольной точки зрения современного зрителя) можно без колебаний проводить на тех, кто бессилен им противиться. Если мораль относительна, значит, Сталин ничем не отличается от Черчилля; Мао – от Линкольна; массовый убийца и садист Карл Панцрам – от героя-спасителя Оскара Шиндлера; Саймон Легри из «Хижины дяди Тома» – от Алеши Карамазова; и, если различий и правда нет, то рационализм, вдохновивший Великую Французскую революцию, равноценен субъективным наслаждениям маркиза де Сада. Если никакое истинное (трансцендентально и вечно истинное) суждение об относительной ценности не представляется возможным даже в принципе – тогда зачем идти наверх, по трудному, прямому и узкому пути, а не вниз, по широкой, легкой и местами очень приятной дороге?

В этой связи стоит отметить – не в последнюю очередь ради того, чтобы наше исследование было как можно более подробным, – что моральными релятивистами движет не только рациональный скептицизм, в определенных ситуациях превосходный. У всего есть темная сторона. Так же, как религиозная вера в ее наивных формах может стать «опиумом для народа» и служанкой власти или инфантильной защитой от страха смерти, как полагал Фрейд, а в более общем плане – питать детскую зависимость, способствовать ей и находить для нее оправдания, так же и скептицизм «просвещенного» морального релятивизма может маскировать восторг, вызванный отказом от любой ответственности, благоприятствовать ему и придумывать для него извиняющие объяснения, – и это далеко не самое худшее. Это особенно верно, когда скептик еще и настаивает на том, что в конечном счете ничто не имеет значения. Такой подход невероятно удобен: он позволяет отбросить все моральные обязательства; отречься от любого трансцендентного экзистенциального бремени; устранить все критически важное – и поддерживает все более токсичную инфантильность и эгоцентризм. Это желание полного отсутствия любых обязательств. Если сгустить краски еще сильнее, то это допущение по крайней мере равенства (со скрытыми, пронизанными скепсисом намеками на превосходство) по отношению ко всему великому – неважно, в прошлом или в настоящем, – поскольку, если нет нерелятивистской этики, ничто не может считаться истинно великим. Таким образом, нет качественного различия между грязной мазней на холсте, подобной детским каракулям, и шедевром Рембрандта – так мы незаслуженно поднимем первого художника до заоблачных высот, только при этом немного грубо пройдемся по памяти второго (и даже эта грубость может быть желанной, если цель игры – месть узурпатора). И если за эту неимоверную выгоду гордые, импульсивные, ненадежные гедонисты заплатят отсутствием сокровенной цели и смысла, пусть будет так, – вот на чем вечно настаивает дьявол, ожидающий на перекрестках, где мы делаем выбор.

Но если исходить из того, что нет истинного дна, истинного ада, истинного и окончательного морального преступления, то мы также должны принять, что нет истинной вершины, истинного рая, истинной цели и истинной надежды, – и сама эта мысль повергает в смятение, лишает ориентиров, внушает чувство брошенности, неверия и отчаяния. Энтузиазм, любопытство, волнение, вовлеченность, развлечение, интерес – все, что делает жизнь насыщенной и яркой – мы испытываем только тогда, когда у нас есть цель. Нет цели? Нет надежды – и хуже. В отсутствие таких положительных эмоций жизнь не просто становится бессмысленной, потому что смысл не ограничен «позитивом». Жизнь – это и страдание, а страдание – это форма смысла. Там, где нет верха, низ в своей сущностной реальности остается неизменным – чем-то гораздо большим, чем просто концепция, и, следовательно, чем-то гораздо более неизбежным, независимо от господствующего заблуждения. Страдание в мире нигилиста не прекращается никогда – оно может лишь слегка утихнуть, перейдя в простой скепсис. А значит, ничем не сдержанный релятивизм – настойчивое уверение в том, что все подлежит сомнению, – рушит и веру, и надежду, но совершенно не влияет на ужас и боль. Этот страшный уход ничем не отличается от стремительного падения в глубочайшую пропасть. Что такое жизнь без надежды, если не ад? Именно к этому, а не к какой-то нейтральной рациональности, и ведет моральный релятивизм.

Но если мы отвергаем льстивые речи релятивизма, то что мы прославляем, чему поклоняемся, что полагаем несомненным? Что поистине священно для нас? Что такое сам Ковчег Завета? К чему прикасаются, даже случайно, в величайшей опасности?

И собрал снова Давид всех отборных людей из Израиля, тридцать тысяч.

И встал и пошел Давид и весь народ, бывший с ним из Ваала Иудина, чтобы перенести оттуда ковчег Божий, на котором нарицается имя Господа Саваофа, сидящего на херувимах.

И поставили ковчег Божий на новую колесницу и вывезли его из дома Аминадава, что на холме. Сыновья же Аминадава, Оза и Ахио, вели новую колесницу.

И повезли ее с ковчегом Божиим из дома Аминадава, что на холме; и Ахио шел пред ковчегом [Господним].

А Давид и все сыны Израилевы играли пред Господом на всяких музыкальных орудиях из кипарисового дерева, и на цитрах, и на псалтирях, и на тимпанах, и на систрах, и на кимвалах.

И когда дошли до гумна Нахонова, Оза простер руку свою к ковчегу Божию [чтобы придержать его] и взялся за него, ибо волы наклонили его.

Но Господь прогневался на Озу, и поразил его Бог там же за дерзновение, и умер он там у ковчега Божия.

2 Цар 6:1–8

Если сказать иначе – вариантов немало – то что является нерушимым обетом, недвижимым объектом, непререкаемой аксиомой, непоколебимым заветом, вечной твердыней, краеугольным камнем, пусть и отвергнутым строителями? (Лк 20:17; Мф 21:42; Мк 12:10). Это возведение на вершину бытия и становления – или полагание в их основу – духа, столь по-разному описанного в Библии; это решимость подражать ему или воплощать его. Это Бог, с которым мы боремся вечно. По определению.

Третья глава книги Бытия продолжает раскрывать природу Бога: Он – спутник мужчины и женщины, не испытывающих гордыни и мучительного самосознания (3:8–13); Он – тот, кто следит за дерзкими и безрассудными отклонениями от прямого и узкого пути и карает за них (3:16–24). В истории о Каине и Авеле Бог – это высшее благо, которому должна быть посвящена жертва (Быт 4:3–4), и дух, предостерегающий, когда мы не стремимся сделать эти жертвы самыми лучшими (Быт 4:4–7); в истории о Всемирном потопе – это дух, который призывает мудрых готовиться, когда надвигаются бури (Быт 6:13–18); в истории о Вавилонской башне – это дух, который должен быть скрыт на вершине, чтобы не произошла катастрофа и чтобы не распалось все, даже способность произносить искупительное Слово и оставаться ему верным (Быт 11:7–19). Если вы сомневаетесь в правдивости этих историй, спросите себя: чему они учат? Что происходит в реальном мире, когда мы подражаем неверной модели; когда поклоняемся ложному Богу; когда подрываем фундамент или возводим на вершину неправильный дух? Что происходит с вавилонскими башнями, которые мы постоянно создаем и воссоздаем – когда они становятся непомерно громоздкими и надменно присваивают себе атрибуты всеведения, вездесущности и всемогущества? Разве не в этом сама суть тоталитарного государства?

Лидеры таких обществ возвеличивают себя (или предмет своей «веры» – как правило, подтверждающий их притязания на моральную необходимость вознесения себя на вершину). Разве не это главная черта худших монстров XX века: Сталина, Гитлера, Мао? И каковы были последствия? Полное непонимание; полная неспособность общаться; абсолютная невозможность плодотворного диалога – не в последнюю очередь потому, что сам принцип Логоса, от которого зависит этот диалог, был не просто отброшен, а вывернут наизнанку; не в последнюю очередь потому, что каждый гражданин такого государства лгал себе и всем остальным абсолютно обо всем и всегда; и потому, что из-за участия в этой бесконечной литании лжи приходилось постоянно отрицать даже самые очевидные истины.

Этот мотив – один из тех, что ужасают сильнее всего в произведениях Солженицына: если советский гражданин во времена Сталина осмеливался жаловаться даже на собственную боль, он немедленно и бесповоротно становился врагом государства и подлежал жестокому наказанию (вместе со своей семьей и, возможно, всеми знакомыми и сочувствующими). Вы понимаете, что вы действительно в аду, когда не можете даже признать реальность собственных страданий. Нигилизм и моральный релятивизм доведены до крайности: даже ваш страх и боль – и, что еще хуже, страх и боль ваших любимых – необходимо отрицать. Означает ли это, что никто из жителей ада не признает существования своей обители? Вероятно, все именно так, и от этого еще страшнее.

Вот еще одна цитата из Солженицына – он, после тюрьмы, размышляет о своем юношеском высокомерии: «В упоении молодыми успехами я ощущал себя непогрешимым и оттого был жесток. В переизбытке власти я был убийца и насильник. В самые злые моменты я был уверен, что делаю хорошо, оснащен был стройными доводами. На гниющей тюремной соломке ощутил я в себе первое шевеление добра». И там же он пишет о том, что гордые идеологи готовы лгать даже о собственных несчастьях в нежелании признавать свидетельства чужих страданий:

С другом моим Паниным лежим мы так на средней полке вагон-зака, хорошо устроились, селедку в карман спрятали, пить не хочется, можно бы и поспать. Но на какой-то станции в наше купе суют – ученого марксиста! Это даже по клиновидной бородке, по очкам его видно. Не скрывает: бывший профессор Коммунистической Академии. Свесились мы в квадратную прорезь – с первых же его слов поняли: непробиваемый. А сидим в тюрьме давно, и сидеть еще много, ценим веселую шутку – надо слезть позабавиться! Довольно просторно в купе, с кем-то поменялись, стиснулись.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Вам не тесно?

– Да нет, ничего.

– Давно сидите?

– Порядочно.

– Осталось меньше?

– Да почти столько же.

– А смотрите – деревни какие нищие: солома, избы косые.

– Наследие царского режима.

– Ну да и советских лет уже тридцать.

– Исторически ничтожный срок.

– Беда, что колхозники голодают.

– А вы заглядывали во все чугунки?

– Но спросите любого колхозника в нашем купе.

– Все посаженные в тюрьму – озлоблены и необъективны.

– Но я сам видел колхозы…

– Значит, нехарактерные.

(Клинобородый и вовсе в них не бывал, так и проще.)

– Но спросите вы старых людей: при царе они были сыты, одеты, и праздников сколько!

– Не буду и спрашивать. Субъективное свойство человеческой памяти: хвалить все прошедшее. Которая корова пала, та два удоя давала. – Он и пословицей иногда. – А праздники наш народ не любит, он любит трудиться.

– А почему во многих городах с хлебом плохо?

– Когда?

– Да и перед самой войной…

– Неправда! Перед войной как раз все наладилось.

– Слушайте, по всем волжским городам тогда стояли тысячные очереди…

– Какой-нибудь местный незавоз. А скорей всего, вам изменяет память.

– Да и сейчас не хватает!

– Бабьи сплетни. У нас 7–8 миллиардов пудов зерна.

– А зерно – перепревшее.

– Напротив, успехи селекции…

И так далее. Он невозмутим. Он говорит языком, не требующим напряжения ума. Спорить с ним – идти по пустыне. О таких людях говорят: все кузни исходил, а некован воротился.

Почему потомки Каина склонны обожествлять техническое мастерство? Не в последнюю очередь потому, что на них поставлена печать и они лишены присутствия Бога, поэтому нечто иное неизбежно пытается проявить себя как единство, – иначе приходят страхи, имя которым легион, – и именно оно, скрытое, искушающее, притязает на власть. Каин уже поставил себя в качестве абсолютного судьи бытия – вспомним, с каким безрассудством он винил Бога в недостатках творения, подразумевая, пусть и неявно, что мог бы сделать лучше. Вот суть его обиды и злости, и именно поэтому он отдается во власть гордыни и высокомерия. Вот исток желания потомков Каина возводить Вавилонскую башню и их неудержимой склонности к тоталитарному духу и восхищению им. Эта тенденция, этот прогресс ничем не отличаются от поклонения люциферианскому интеллекту. Соблазн решать вечные экзистенциальные проблемы исключительно при помощи технологий вечен и сам по себе, и у наших творений, интеллектуальных и механических, есть явная и необходимая роль, по крайней мере, когда они занимают свое подчиненное место в должной иерархии. И все же это обоюдоострый меч – здесь риск равен выгоде. С ростом городов и материального изобилия мы копим все больше оружия и делаем его все мощнее; все сильнее становится наша тяга к роскоши и все опаснее – наше самодовольство и наша надменность, особенно если нет истинного завета или этики, главного двигателя и источника мира, достатка и возможностей.

Помните об этом, когда вас грозит охватить дух, соблазнивший Каина: если вы не погибнете в потопе, то все равно можете умереть под развалинами Вавилонской башни. Хаос всегда поглощает гордых и злых – или же их крушат жернова тирании.

Авраам: Бог – вдохновенный зов к приключениям

Отправляйся в путь!

Ко времени, когда начинается история Авраама (сперва Аврама), мы уже встретились с Богом не раз – и во всех этих встречах проявлялись многочисленные и разнообразные характеристики единого трансцендентного духа. Бог представал перед нами как создатель благого порядка из хаоса непроявленной вероятности; как дух бессознательной жизни в небесном саду; как правильная цель жертвоприношения; как голос, побуждающий мудрых готовиться к буре; и как враг гордых и самонадеянных тиранов. Двенадцатая глава книги Бытия меняет перспективу. Верховный Бог проявляет себя как вдохновенный зов к приключению:

И сказал Господь Авраму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего [и иди] в землю, которую Я укажу тебе;

и Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословение;

Я благословлю благословляющих тебя, и злословящих тебя прокляну; и благословятся в тебе все племена земные.

Быт 12:1–3

В этих кратких строках выражена очень глубокая мысль. Во-первых, божественное единство – это, помимо прочего, голос, который призывает даже инфантильных, пребывающих в комфорте и не желающих ничего делать, принять жизненный вызов. Именно этот дух побуждает малыша стать ребенком, ребенка – подростком, а подростка – самостоятельным взрослым. Именно он присутствует в душе сына или дочери, все более ответственных и обретающих все больше возможностей с каждым добровольным шагом к зрелости. Во-вторых, здесь скрыта поразительно радостная весть: тем, кто внимает голосу, зовущему на подвиг в служении высшему, Бог говорит, что их поиск не только утолит самое сокровенное желание души, но и станет наилучшей стратегией для достижения успеха.

Этот успех многолик: он позволяет основать нечто, имеющее непреходящую ценность (династическая или национальная линия Аврама); сделать это так, чтобы это имело смысл для личности и утоляло ее сокровенные желания (обещание благословения); и одновременно обрести заслуженную славу (величие имени). Завет предлагает еще больше. От Аврама начнется династия, он будет благословлен и прославится, став для других источником вдохновения, ободрения и настоящей гарантии. («Ты будешь в благословение».) Кроме того, преуспеют и те, кто присоединится к его авантюрным начинаниям, а тех, кто выступит против, ждет крах. Можно ли предложить нечто лучшее? Но что это значит для все более пространной характеристики божественного? То, что источник влечения к развитию личности следует считать идентичным монотеистическому Богу древних евреев и что проявление этого божественного духа призывает нас подражать подлинному успеху и восторгаться им. Именно этот дух создает долговечное наследие; именно он приносит истинное благо себе и обществу; именно он будет самым стойким, если придется столкнуться с враждой. Это божественное вдохновение, реализованное в призыве бороться с собой, миром, природой и Богом. Что может быть чудеснее настоящей гармонии между инстинктом, влекущим нас объединяться, делиться, владеть и взрослеть, и сотворением плодотворного, щедрого, стабильного и оберегающего социального порядка?

Это дух, и в то же время это Бог, явившийся как ободряющий голос к Авраму – и к тому, кем может стать и впоследствии становится Аврам: отцу народов. Что это значит? Что сама суть отцовства, вне зависимости то того, как ее понимать – как нечто божественное или человеческое, – это именно ободряющий голос, который вознаграждает порыв или, возможно, инстинкт, зовущий ребенка, подростка и даже взрослого к добровольному принятию вызова; к развитию и зрелости; к расширению и росту; к свету – к тому, чтобы совладать со змеями и противостать драконам, а не стремиться к безопасности, гедонистическому самоудовлетворению и власти.

Итак, в истории Аврама Слово Божие считается идентичным врожденной склонности (хотя и не детерминированной необходимости) младенца делать свои первые шаги; протягивать руку дружбы и смело играть с незнакомцами на детской площадке; отвергать ложную дружбу тех, кто забирает мячик и уходит, не добившись своего на школьном дворе; противостоять хулиганам в школьном вестибюле и в переулке и защищать тех, кто младше, слабее и уязвимее; и желать и рисковать, выстраивая отношения с противоположным полом и становясь надежными, любящими мужьями и женами и по-настоящему взрослыми отцами и матерями. Именно это приносит сокровенную радость каждому настоящему отцу, когда так мыслят и ведут себя его дети; именно от этого испытывает счастье мужчина, взявший на себя заботу о семье. Это говорит о конечном единстве отца, ребенка и пути развития, ведущего вперед и вверх. Инстинкт ли это – инстинкт ребенка, желающего достичь своей цели, и заботливого отца – или голос и призыв божественного? Если за всем стоит высшее единство, к которому стремится вся жизнь, то по сути эти явления не могут отличаться.

Возможно, нет ничего более оптимистичного, чем идея о том, что по пути, указанному духом приключений в детстве и взрослой жизни, идти приятнее всего и что добрый отец зовет нас на эту дорогу. Это особенно верно в сочетании с сопутствующим уверением, составляющим суть завета, предложенного Авраму Богом, – настойчивым провозглашением того, что жизнь идущего по этому пути станет благословением, даст ему заслуженную славу и авторитет, сотворит нечто, имеющее непреложную ценность (даже всемирную династию) – и это осуществится так, что все остальные получат лишь выгоду. И кто осмелится возразить, не веря в то, что сам импульс, влекущий нас к истинной зрелости и ответственности, как-то вредит личному процветанию, уважению в обществе, серьезным достижениям и благополучию других? Тогда бы сама суть нашего стремления к жизни противоречила нашему собственному благу или даже любому мыслимому благу в сферах, связанных с личным, социальным или будущим. Гораздо проще предположить – в соответствии с принципом бритвы Оккама, говоря научно, даже эволюционно, – что наш естественный или имплицитный способ бытия и становления призван объединять нас со средой, социальной и природной, наиболее гармонично и плодотворно – насколько это возможно, учитывая все обстоятельства. И более того, правильнее думать, что такой зов рождается в нашей душе как глубочайший инстинкт развития (как и возникновение духа ободряющего отцовства во взрослом возрасте).

Мы уже встречались с Богом как со Словом истины – устремленным к высшему, устанавливающим и восстанавливающим благой порядок. Этот словесный портрет – часть настойчивого монотеистического уверения в том, что приключение, манящее Аврама – еще одна характеристика духа истины. За этим скрыта прекрасная и радостная, в наивысшем возможном смысле, весть о том, что истина – это максимальное приключение. Мы постараемся постичь эту идентичность – и рассмотрим природу лжи, противоположности истины. Зачем лжец лжет? Либо для того, чтобы получить незаслуженное (чтобы камни сии сделались хлебами; см.: Мф 4:1–4), либо в желании избегнуть ответственности или справедливых последствий (лишь бы ужасная судьба, навлеченная мной на себя, миновала; см.: Мф 4:5–7). Так он отказывается от перемен, которые произошли бы, скажи он правду: он мог бы осознать свою неполноценность, из-за которой и желал наживы; он мог бы раскрыть возможности, которые бы появились, если бы он принял обязательства и одновременно изменил свою жизнь и личность так, чтобы вынести их бремя. Но он выбирает иную, лживую авантюру, фальшивую, поскольку все, рожденное ложью, по определению нереально и не принадлежит лжецу, – как проявление лжи, чуждой его истинному характеру. Лжец живет не своей жизнью, а той, какую диктует ложь – и даже сам дух лжи: это поистине страшное, люциферианское существование. Именно в настоящем приключении, а не в фальши, заключен смысл, поддерживающий саму жизнь.

Заключая завет с Единым Истинным Богом, Аврам, в сущности, клянется жить по правде. Сперва он, конечно, не способен достичь такого идеала. Он, в лучшем случае, обычный человек. Это очень хорошая новость для всех нас, желающих поставить себе цель и навести порядок в жизни, – ведь мы тоже обычные люди. И все же, несмотря на свою обычность, Аврам решает рискнуть, клянется изменить свою цель и принять, даже приветствовать, все, что встретится на пути истины. Попытаемся вдуматься в эти слова: он принимает само приключение. Почему? Потому что если мы выбираем жить по правде – действовать правдиво, видеть правдиво, говорить правдиво, – то принимаем все, к чему это ведет, вместо того чтобы стремиться к ложной цели под властью духа лжи. Непредсказуемость (Господи, что же дальше?), извечный спутник истины – вот приключение жизни. Именно об этой связи Христос говорит: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа» (Ин 3:8). Отказ от всего – от узко эгоцентричного потворства и манипуляций – предполагает радикальную открытость для всех возможностей, которые предоставляет жизнь, но только если они возникают из действия истины: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин 8:32). Чтобы ответить на зов, Аврам должен отказаться от своих ограниченных эгоцентричных желаний, прекратить все махинации, будь то ради безопасности или незаслуженной выгоды и привилегий, и позволить ветру нести его куда глаза глядят.

Как и большинство из нас, Аврам – маловероятный пророк; и сперва вряд ли можно поверить, что ему предначертано это правдивое, полное приключений путешествие. Он, выражаясь современным языком, привилегированный. В самом начале его истории мы узнаем, что он жил в незаслуженном комфорте под крылом родителей более семи десятилетий. У Аврама довольно серьезный случай неудачного старта. Нам не просто указывают на то, что это состояние безопасности неполноценно и даже инфантильно. Оно неприемлемо для Бога – иначе Он никогда бы не призвал Аврама. Видимо, блаженствуя в роскоши, верные отношения с Богом не установить. Как же тогда устроить хорошую жизнь? На этот счет у Достоевского есть очень мудрые слова:

Теперь вас спрошу: чего же можно ожидать от человека как от существа, одаренного такими странными качествами? Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, – так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочно пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему этому положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент.

Мы верим, и нам постоянно обещают – соблазняют верить, особенно на политическом фронте, – что настоящий рай приблизится, только если наши потребности будут гарантированно удовлетворены и если наши мечты будут исполняться по первому зову. Однако будем серьезны: разве младенец не засыпает, когда все его желания удовлетворены? Для чего же тогда сознание и чего оно на самом деле хочет – сверх или даже вместо простого телесного удовлетворения? Может быть, оно, как это ни парадоксально, жаждет неприятностей, – отсюда и первый грех в Эдемском саду? Или, может, если быть позитивнее, оно хочет порулить и мчаться вперед на всех парах? Может быть, оно хочет принять максимальную ответственность, добровольно принести жертвы и трудиться изо всех сил, даже в экстремальных условиях? Разве не это изображается в каждой приключенческой драме – в каждом фильме о секретном агенте или супергерое, когда мужчина, на месте которого хотел бы оказаться каждый, ставит на карту все во имя максимально возможной выгоды? Кто мы – беспомощные младенцы, которые лежат и ждут, пока другие успокоят нашу боль и обеспечат нас всем необходимым? Или мы – мужчины и женщины, способные бросить миру вызов и привести его к небесному порядку? Вспомним слова Христа:

И, подозвав народ с учениками Своими, сказал им: кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною.

Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее.

Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?

Или какой выкуп даст человек за душу свою?

Мк 8:34–37

«Отвергнуться себя» – это значит отказаться от стремления к эгоистичному удовлетворению сиюминутных инстинктов. «Взять крест» – это значит добровольно признать тот факт, что смерть и злоба реальны, и все равно идти в гору, превозмогая трудности. А что значит «приобрести весь мир, но потерять душу»? Мы теряем душу, когда подменяем ложью и ее посулами свое подлинное участие в творческом процессе – Логосе, порождающем все, чего мы только можем пожелать. Это отвержение себя и несение максимального бремени – путь самой желанной ответственности и высшего смысла, путь в Царство Небесное, настолько же ценный, как и его конечный пункт.

Кто бы мог предположить, что именно добровольное принятие тяжелейшей ноши придает жизни ее поддерживающую цель, создает мир и возвращает его на верный курс, когда он уходит с орбиты? Вот почему Христос, искупитель – это также и дух, который берет на себя грехи мира (Ин 1:29; 2 Кор 5:21). Сущность человека и Бога – это воля принять самое тяжелое бремя жизни. Может ли быть иначе? Как тогда решить – и даже признать – какие-либо сложные проблемы? И разве те, кто принял такую ответственность – в стремлении к высшему, в союзе с духом любви и истины – не оказываются благословением и для себя, как основатели династий, и для других? Разве они не расстраивают планы врагов? Разве они не живут той жизнью, какой хотим жить и мы, когда в нас сильнее всего проявляется смелость? Разве не им стремятся подражать мудрые мужчины и женщины, привлеченные теми, кто верно создает порядок из хаоса? Разве они – не посланники или аватары духа, который вечно носится над водами в желании заботы, действия, произнесения плодотворных слов?

При эксплицитном рассмотрении все это кажется очевидным – и фундаментальную достоверность неизбежных выводов можно подкрепить, если мы рассмотрим альтернативную и противоположную гипотезу и предположим, что успех приходит к тем, кто отступает, прячется, колеблется, изворачивается и уклоняется от ответственности. В подобное никто не верит – даже те, кто так делает. Никто не предложит такую стратегию жизни тем, кого они действительно любят и тем, кого они, следовательно, хотят поддержать. Никто не верит в то, что бегство и ложь достойны восхищения, и никто о подобном даже не говорит.

Бог в истории об Авраме – это дух, который вечно говорит даже тем, кто не желает его слышать: «Оставь удобный шатер – дом и семью – и выйди в ужасный мир». Бог – это то, что заставляет нас выходить наружу. Тот ли это дух, в который нужно верить? Это полностью зависит от того, что подразумевается под верой. Прагматический выбор очевиден: зову к приключениям можно либо последовать (здесь это и есть «вера»), либо проигнорировать его. Поучительно отметить, что в такой ситуации любой выбор – это вопрос веры, поскольку последствия в обоих случаях одинаково неопределенны. Более того (и это правильное указание на истинный смысл слова «вера»), вера в то или иное выражается не столько в провозглашении («Я верю в…»), сколько в действии. В дух приключений верит тот, кто отправляется в путь. Вера в этом смысле лучше всего проявляется через приверженность – всеохватную решимость идти по пути максимального столкновения и взросления. Тот, кто не делает этого, просто указывает своим бездействием или избеганием на убеждение, основанное на вере, но в духе, диаметрально противоположном прогрессу и призывающем к постоянной инфантильной зависимости. Когда мы решаем, идти вперед или нет, здесь нет неверия. Первый вариант – это жертвенный путь ко все более широким горизонтам; последний – это губительный духовный застой. Такова была жизнь Аврама, пока Бог – и даже голос совести – не позвал его к великой возможности.

И что происходит, когда обещанное приключение начинается? Сперва Аврам призван идти в землю хананеев. Библейский комментатор XIX века Джозеф Бенсон описывает Ханаан как «страну, преданную самому грубому, жестокому и варварскому идолопоклонству, где даже приносили в жертву детей». Хананеи, по традиции – дети Каина. Земля, которую они населяют – ложное царство, ибо в основе их жизни неизменно лежит дух ложной жертвы, обиды, желания обмана и узурпации. Почему Бог зовет Аврама туда? Потому что на каждого странника, призванного духом приключений, обрушится вся полнота человеческого греха и жестокости, и с ней необходимо совладать – даже сделать ее частью приключения. То же случится, когда наш герой направится в абсолютные глубины разврата – в обреченные Содом и Гоморру. Зачем это нужно? Потому что мир падший. Потому что мир реален. Потому что у человека есть что-то подлинное, что нужно сделать. Без вызова и ограничений нет и порыва к высшему, нет роста, нет развития – нет ничего настоящего. Именно на это призвана указать бессмысленность подобных ситуаций. Преграды придают всему реальность. Ограничения, тяготы и опасности придают всему реальность. Может быть, сама смерть необходима, чтобы придать всему реальность. Возникает вопрос: если цена реальности – смерть, как реальность может проявить себя, чтобы оправдать эту цену? Это главный вопрос, на который дан невозможный ответ – мечта о рае. Бог намекает уже изначально: если вызов мира, призвавший стремиться вперед, принят, награда безгранична – достойно прожитая жизнь, подлинное уважение, блистательная слава, основание нации, благословение всего света. Достаточно ли этого, чтобы заплатить за смерть? Априорного ответа нет. Это проклятие истинной экзистенциальной дилеммы. Стоит ли оно того? Вам суждено узнать это на пути.

На каком пути?

Это вечный вопрос.

Аврам не странствует один. Его сопровождают не только верная и любящая жена Сара и племянник Лот, но и сам Бог. Более того, при любой остановке пророк посвящает свою временную обитель тому, что превыше всего, – чтобы усилить чувство цели, проникнуться духом приключений, напомнить себе о своей приверженности и укрепить веру. Бог всегда отвечает ему, настаивая на целостности и реальности своего завета.

И явился Господь Авраму и сказал [ему]: потомству твоему отдам Я землю сию. И создал там [Аврам] жертвенник Господу, Который явился ему.

Оттуда двинулся он к горе, на восток от Вефиля; и поставил шатер свой так, что от него Вефиль был на запад, а Гай на восток; и создал там жертвенник Господу и призвал имя Господа [явившегося ему].

Быт 12:7–8

Можно сказать, что Аврам призывает Бога внутри – как помощника в борьбе с проявлениями Бога снаружи. Смелый странник, обратившись к чему-то, скрытому в душе, находит силы принять вызов и устремиться вперед, честно встречая судьбу с решимостью и верой. Эта постоянная жертва, знаменующая начало новой главы в непрестанной истории приключений, представляет собой подобие «посвящения первенца Богу», о чем мы уже говорили. Обдумывая любое дело – новое начало – необходимо не раз пересмотреть намерение и цель. В каком духе приступить к реализации новой возможности? Разве не следует восстановить возвышенную цель и принести должные жертвы, чтобы увериться в верной «сонастройке» и в том, что никакая горечь, обида, ложь или дух гордыни не затмевают наивысший ориентир? Вот курс всех истинных пророков и святых: все их дела и речи посвящены Богу. Это напоминание об истине – о настоящем приключении. Проводим ли мы такие ритуалы? Обращаемся ли за советом к высшему духу внутри нас? Пытаемся ли направить каждый взгляд и каждое действие к целям, нами же определенным как самые главные? И есть ли у нас альтернатива? Что ждет нас в ином случае? Жуткие пристрастия, тревога и смятение, нерешительность, трусость, отсутствие надежды и подбирающийся, точно хищник, мстительный цинизм?

Этот момент неимоверно важен. Риск приключения абсолютен, учитывая неоспоримую и вездесущую реальность смерти и зла. В таком пути нужен бесконечный союзник. Существует ли он? Вопрос поставлен некорректно. Верно будет спросить: «На какой дух, ведущий к цели, можно положиться во время самого страшного кризиса?» «Ни на какой» – совершенно неприемлемый ответ. Отсутствие цели или мотивации в преддверии катастрофы грозит нам бедой, и без сознательной «сонастройки» с духом, делающим нашу психику цельной и приносящим гармонию в социальный мир, мы останемся беззащитны перед искушениями, желающими властвовать над нами. Когда прежде всего нужно определять приоритеты для внимания и предпринимать действия, никакой атеизм невозможен. Что-то должно быть возвышено, а все остальное – принесено в жертву.

Строя алтари Богу, Аврам желает увериться, что по-прежнему «сонастроен» с божественным зовом, который заставил его покинуть убежище и должным образом ведет его вперед. Что перед нами? Очередной вариант суеверного поиска иллюзорной безопасности, в которой видят «ключ» к религии – «опиуму для народов»? Нисколько: именно готовность к странствиям ускоряет развитие души и, если новый вызов принят добровольно, возвышает героя. Где же здесь верхний предел? Его определяет лишь вечно недостижимое и невыразимое единство, занимающее высшую ступень на лестнице Иакова, которая неизменно возносится вверх. Покорность этому требовательному, укрепляющему и облагораживающему развитию – это не ложный предрассудок и не инфантильный комфорт. Совсем наоборот, это несомненное следствие самой смелой из возможных жизней; последствие радикального принятия – встречи с распростертыми объятиями – всего многообразия даже самой ужасной судьбы.

Что происходит, когда Аврам продолжает внимать зову? Он сталкивается с бесконечной перспективой все более широких возможностей – в его жизни начинается череда приключений, однако все они требуют принести в жертву прежний комфорт, прежнюю приверженность или цель, прежнюю идентичность. Такова модель индивидуального развития. Каждая возможность может реализоваться лишь в том случае, если возрастет зрелость – если будет принесена жертва, без которой задачу не выполнить. Каждая жертва, в свою очередь, дает возможность для появления новой идентичности, которая непрестанно становится все лучше. Это процесс преемственности, равноценный продолжающемуся созреванию и расширению компетентности, психики и сообщества. Каждая из этих новых и расширенных идентичностей должна подтвердить свою приверженность духу, который должным образом поставлен на самое высокое место. Поэтому Аврам, родившийся пророк и отец человечества, снова и снова возводит алтари и приносит жертвы. Он стремится поступать верно, в должный час и в правильном месте, чтобы небо и земля пришли в такую гармонию, какую испытываем мы все, когда жизнь как будто проходит под музыку и даже превращается в танец, – хотя это случается редко, и достичь этого очень непросто.

Жизнь Аврама, таким образом, изображается как череда жертв, каждая из которых превыше предыдущей. В согласии с самим бытием любая новая возможность и ответственность требуют от странника еще точнее «наводить прицел», а в апогее преображение становится настолько полным, что для его надлежащего обозначения необходимо новое имя. Вот как могла бы раскрыться наша жизнь во всей своей полноте. По мере того как возрастает наше мастерство и ширятся владения, мы должны все больше отпускать себя прежних и становиться новыми, более совершенными. Вспомним слова апостола Павла: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое» (1 Кор 13:11).

Пусть даже Аврама призвал именно Бог, все оборачивается, в некотором смысле, катастрофой – по крайней мере по меркам изначальной личности. Мучения Аврама начинаются в вырожденном и враждебном Ханаане – впрочем, вскоре он преодолевает их, и, что неудивительно, благодаря голоду. Почему это неудивительно? Потому что потомки Каина не могут сделать землю плодородной или верно распределить ресурсы – ведь их государство основано не на божественном Логосе или на завете с Богом, а на обиде, гордыне, обмане и желании захватывать власть. Самая плодородная равнина или сад, которые только можно себе представить, обратятся в пустыню, где воцарится голод, если ее жителями не будет править высочайший мыслимый этос. Трагедии Ханаана – несостоявшегося государства – вынуждают Аврама снова отправиться в путь, на этот раз в Египет, где красота его жены становится новой и смертельной угрозой – и, возможно, открывает новые возможности, пусть и превратные.

И был голод в той земле. И сошел Аврам в Египет, пожить там, потому что усилился голод в земле той.

Когда же он приближался к Египту, то сказал Саре, жене своей: вот, я знаю, что ты женщина, прекрасная видом;

и когда Египтяне увидят тебя, то скажут: это жена его; и убьют меня, а тебя оставят в живых;

скажи же, что ты мне сестра, дабы мне хорошо было ради тебя, и дабы жива была душа моя чрез тебя.

И было, когда пришел Аврам в Египет, Египтяне увидели, что она женщина весьма красивая.

Быт 12:10–14

Мы прочли всего лишь несколько абзацев, а жизнь уже заставила Аврама и его семью столкнуться с целой чередой ужасов, способных устрашить кого угодно: развратом, голодом, авторитарной тиранией и нарциссичной алчностью аристократов. «Увидели ее и вельможи фараоновы и похвалили ее фараону; и взята была она в дом фараонов» (Быт 12:15). Что грозит любому мужчине с красивой женой, особенно во время путешествия с ней по чужой земле? Интерес, проявленный к ней богатыми и могучими. Кто эти вельможи? Какой хаос они способны устроить? Что они могут предложить? В чем их интерес на самом деле? Возможно, фараон той эпохи, к которому доставили Сару, был целомудренным, несмотря на наличие гарема. Однако нельзя обойти вниманием некоторые факты: во-первых, его, по всей видимости, влекло желание плотских утех, пусть даже он планировал жениться на Саре, поскольку принятие в гарем предполагает брак; во-вторых, даже если Аврам не предложил свою жену ради выгоды, в любом случае навязанной ему, он сделал это из страха, что в равной степени предосудительно; в-третьих, позже он в точности повторил этот грех – предал жену и совершил обман. Ближе к концу двадцатой главы книги Бытия мы найдем очень похожую историю царя Авимелеха: после череды схожих событий он, подобно фараону, получает от Бога предупреждение не грешить из-за лжи Аврама. Здесь Сара избегает когтей вожделеющего царя, но в первом случае это совсем не очевидно, и это, безусловно, было как минимум опасно.

Фараон забирает Сару и вознаграждает Аврама материально: «Авраму хорошо было ради ее; и был у него мелкий и крупный скот и ослы, и рабы и рабыни, и лошаки и верблюды» (Быт 12:16). Ложь Аврама, по-видимому, работает. Он выживает – хотя он и так остался бы жив – и получает экономическую выгоду. Однако она временна и имеет свои риски, как и любая ложь, кто бы ее ни произнес, – и кто бы в ней ни запутался.

Но Господь поразил тяжкими ударами фараона и дом его за Сару, жену Аврамову.

И призвал фараон Аврама и сказал: что ты это сделал со мною? для чего не сказал мне, что она жена твоя?

для чего ты сказал: она сестра моя? и я взял было ее себе в жену. И теперь вот жена твоя; возьми [ее] и пойди.

Быт 12:17–19

Поражение язвами, описанное в этих коротких стихах, – это, конечно же, предвестник десяти казней, которыми Бог поражает Египет во времена Моисея. Смысл одинаков: есть божественный образец, который поощряет как человека, так и общество, и дает им стойкость. Отклонения от него грозят смертью. Никто не свободен от этого железного закона, и меньше всего упрямые деспоты, а других деспотов нет – такова природа тирании. Аврам вынужден покинуть Египет: «И дал о нем фараон повеление людям, и проводили его, и жену его, и все, что у него было…» (Быт 12:20). Несколько удивительно, что фараон, которого так боялся Аврам, не убивает его, даже несмотря на то, какую опасность таит ложь Аврама для правителя Египта и его дома. Возможно, властелин благоразумен и осторожен – и решает, что ни Аврам, ни Сара не стоят дальнейших хлопот.

Аврам здесь совсем не кажется примером добродетели. Какой напрашивается вывод? Проще всего объяснить это тем, что в начале своего пути он, может быть, и не особенно хорош. Делает ли это его историю менее или более правдоподобной? А много ли мудрецов, хороших уже в начале своего первого приключения? Авраам – обычный человек, в самом сокровенном смысле: у него есть все недостатки настоящего человека – и все возможности стать кем-то большим. Что бы произошло, если бы Аврам осмелился сказать правду, – более того, всю правду и ничего, кроме правды? У него, безусловно, были основания полагать, что его убьют. Когда абсолютный монарх просит вас отказаться от вашей «сестры», не очень-то легко ответить: «Нет, благодарю вас, сэр». Конечно, в дальнейшем величайшие пророки всех времен осмеливаются говорить царям то, что те не хотят слышать, – и иногда спасать и искупать этих царей вместе со всем народом. Но опасность со стороны таких монархов реальна, как и потенциальная выгода от лжи, поскольку люди предавали любимых даже по менее важным причинам, чем богатство и жизнь.

Мы не стремимся оправдать действия Аврама, охваченного страхом или чем-то хуже, – мы лишь хотим указать на его поистине человеческую суть и реалистичность ее изображения в библейском повествовании. На этом «отрезке пути» Авраму просто не хватает искушенности, чтобы вести переговоры, не полагаясь на обман, когда это выше его сил. Его поступок не становится моральным, но мы хотя бы можем его понять: кто осмелится провозгласить добродетель под страхом смерти от руки тирана? Это редкая способность – и она определенно не свойственна обычному человеку. Отчасти именно такое сочетание силы и слабости библейских героев делает эти древние истории одновременно и сложными для понимания, и великими, – так они становятся истинной литературой, а не пропагандистскими воззваниями и заблуждениями. Может ли человек, способный на великие дела, быть также способен на великие ошибки? Будь все иначе, великим бы не был никто.

Здесь есть и нечто более глубокое, чего мы можем не заметить за очевидными недостатками Аврама, – слегка лживого трусоватого дельца. Пусть даже для него опасен интерес фараона к его жене (которая, как ни странно, приходится ему единокровной сестрой, как указано в Быт 20:12), благодаря ему богатство Аврама ощутимо возрастает. Что это может означать? Во-первых, это, в самом широком смысле, вечная истина: где таятся драконы, там всегда можно найти сокровище. Как применить ее на деле? Понять, что тому, кто клянется стремиться к высшему и следует клятве, легче превратить вызов, даже опасный, в благую возможность. Это полезный совет в беде – а беды неизбежны. Значит, мы должны задать себе вопрос, способный изменить всю суть события и все сопутствующие эмоции: «Какую пользу можно извлечь из этой трудности, возникшей так внезапно и неожиданно – даже несправедливо?» Иову удается нечто подобное, и он переживает драматический поворот судьбы, когда его мучения приближаются к концу (Иов 42:10–17). В архетипически предельной форме такое преображение представлено в страданиях Христа. Награда, обретенная Иисусом за принятие предательства, боли, смертности и ада – это Царство Небесное и триумф над смертью и злом. Как утверждает Мильтон, именно Бог (обратим внимание на очередное Его описание) может обратить к добру даже то, что по природе направлено на зло, в то время как Сатана стремится к иному.

В страданьях ли, в борьбе ли, – горе слабым,

О, падший Херувим! Но знай, к Добру

Стремиться мы не станем с этих пор.

Мы будем счастливы, творя лишь Зло,

Его державной воле вопреки.

И если Провидением своим

Он в нашем Зле зерно Добра взрастит,

Мы извратить должны благой исход,

В Его Добре источник Зла сыскав.

Бог – это голос, который зовет нас в ужасный мир и направляет наш путь, если мы остаемся верны завету с Ним, – такова представленная здесь гипотеза. Разве Аврам не показал бы себя еще более слабым, чем был со своими полуобманами, – возможно, даже фатально слабым, – если бы совершенно отверг призыв выйти в мир в самом начале своей истории? Изначально, при встрече с вожделеющим властителем Египта, он и правда немного малодушен и жаден – но он только-только встает на ноги. Можно ли простить его за то, что он не был тем, кем мог бы оказаться, прежде чем обрел именно тот опыт, который помог ему стать таким? Разве мы в начале своих странствий не лишены мужества и не являемся инфантильными материалистами? И снова всмотримся в призыв покинуть безопасное убежище и отправиться в приключение, отождествленный с самим духом Бога. Разве мы не учим детей прислушиваться к нему – хотя бы в той мере, в какой действительно их любим? Разве мы не поощряем их независимость, их готовность идти на риск, хотя и понимаем, что они будут совершать ошибки из-за страха и алчности? Почему бы просто не обеспечить их безопасность? Мы и так это делаем – однако реальная безопасность или даже чувство защищенности не возрастает.

Мы восхищаемся семьями, где правит дух, зовущий и родителей, и детей выйти в мир без страха, уверенно, с амбициями. Это восхищение – своего рода прославление, форма поклонения, оно заставляет подражать, и нет более высокой формы веры, чем подражание. В согласии с этим духом звучит и откровенное поощрение начала странствий, и личное путешествие. И то и другое – моральные добродетели высшего порядка, поскольку они господствуют над стремлением к безопасности, защищенности, зависимости и гедонистическому образу жизни и подчиняют сиюминутные потребности (например желание безопасности) стратегическим целям – независимости и сопутствующей эффективности. Не лучше ли сделать кого-то самодостаточным, чем бесконечно обеспечивать его всем необходимым? Если приключения – это смысл жизни, то непрестанное предоставление ресурсов – это не благо, рожденное состраданием, и обещанной утопии так не достичь. Напротив, это бессовестное воровство судьбы и бессознательный призыв всеохватной тирании – неизбежной при отказе от ответственности.

Время от времени, если повезет, вы можете встретиться с кем-то, кто пережил настоящее приключение – и вы ловите себя на мысли: «О боже, как бы мне хотелось это испытать!» И если бы вы прислушались к призыву, возможно, вы бы смогли. Моя единственная сестра, Бонни Келлер – интересный пример. Среди всех, кого я знаю, только она вступала в драки с представителями четырех основных групп приматов: человеком (с автором этой книги), бонобо, гориллой и бабуином. Бонни покинула свой дом – Фэрвью, небольшой северный городок в Альберте, – когда ей было восемнадцать, и отправилась одна за тысячу километров, на восток Канады, в университет в Саскачеван. Все, в том числе и она сама, считали ее готовой к этому и совершенно взрослой – по крайней мере в подростковом возрасте с ней было меньше хлопот, чем со старшим братом.

Но все оказались неправы. Она уехала на поиски приключений – и не смогла с этим справиться. Вдали от дома, от безопасного укрытия, от близких и родных, она стала беспокойной, неуверенной в себе, подавленной и вернулась к родителям. Это не понравилось отцу – сперва он был очень удивлен (он, как и мама, не ожидал этого), затем обеспокоен тем, что она заранее опускает руки, и, наконец, уже начал выражать недовольство. Следует отметить, что поощрение зависимости – это не милосердие, достойное восхищения. Совсем наоборот: это предательство истинного духа благожелательного патриархата. Возможно, отец был суровее, чем требовалось, а возможно, и нет. Одно можно сказать точно: Бонни действительно приехала, чтобы снова обрести силы и уйти навсегда, и отец ей в этом помог. Так же поступила и мама, показав вернувшейся дочери, что ее всегда встретят с радостью и любовью, но все же наилучший возможный исход – это повзрослеть и уехать, и чем раньше, тем лучше. Безусловно, такое отношение достойно похвалы: оно дарует чувство безопасности и иногда способно стать основой для новой попытки, – так что мама сделала все хорошо и правильно, особенно если учесть, что и она желала успешного «второго запуска». Бонни уехала снова, однако прежде, несмотря на страдания, навела порядок в делах: нашла работу и записалась на курсы дистанционного обучения. Вскоре она вернулась в университет, на этот раз не в Саскачеване, а в центральной Альберте – несколько ближе, но достаточно далеко. На занятиях по иностранному языку, которые она посещала, представилась другая и более драматичная возможность: летняя работа в Норвегии, на клубничной ферме. У отца в предках норвежцы, так что эта страна влекла нас с особой силой. В юности отец даже говорил в основном по-норвежски, сидя в бревенчатой хижине на холодных равнинах Саскачевана, где его дед обустраивал ферму, возделывал землю и создал семью; в той же фермерской общине моя бабушка по отцу прославилась своими скандинавскими «лефсе» – картофельными блинами – и частым восклицанием «Uff da!».

Отец побился с Бонни об заклад на 200 долларов – немалые деньги в начале 1980-х – что ее планы на лето пойдут прахом. Жестокое пари? Акт поощрения? В любом случае, это был вызов – и он ее разозлил, а гнев подавляет страх. Она подумала: «Да пошел ты, старик!» – и приняла пари, а затем ушла, как и обещала, одним махом разорвав оковы зависимости. Бонни вернулась в Фэрвью несколько месяцев спустя, гораздо более опытная, решительная и мудрая – гораздо более взрослая, – а в дальнейшем успешно прошла обучение на курсах медсестер. Выбранный путь позволил ей искать работу где угодно, а новая, с трудом заработанная уверенность облегчила ей задачу. Бонни получала любую работу, на которую претендовала, не в последнюю очередь благодаря искренности, с которой говорила нанимателям, что знает свое дело и что они никогда не пожалеют, приняв ее, – и эти слова, музыка для ушей работодателя, могли прозвучать потому, что Бонни прислушалась к духу приключений и говорила чистую правду.

Уход за больными – непростая работа, и сестра многому научилась. Получив сертификат, она отправилась в Африку и работала там вместе с бывшим британским офицером, за которого в конечном итоге вышла замуж. Они почти пять лет устраивали сафари в саванне: заботились о наивных и избалованных туристах из Европы и Северной Америки и на собственном опыте, пробираясь по дебрям и глухим тропам, узнавали, насколько неожиданными могут оказаться и звериные повадки, и желания людей. В ту пору в ее ветхий гостиничный номер пробрался бабуин, и она выгнала его, если я правильно помню, ударив кулаком по морде. Закончив с сафари, они с мужем начали покупать во Франции грузовики «Мерседес» и перепродавали их в Нигере, перегоняя колоннами через Сахару, пока это не стало слишком опасным из-за племен туарегов, живших на ничейной земле. Затем она устроилась в приют для осиротевших детенышей горилл в Конго, где и случились еще два ее сражения с высшими приматами. Первое было со сварливым бонобо, отданным ей под опеку, второе, более серьезное – в дикой природе, когда Бонни с коллегой пытались вернуть трех взрослых горилл в родную среду обитания. Возвращаясь в лагерь, они снова столкнулись с животными, и одно из них решило напасть. Лучший ответ на такое нападение – сидеть и не двигаться. Девушки так и сделали, но разгневанный и неблагодарный самец все равно на них набросился. Впрочем, у него было некоторое оправдание, поскольку в юности, вскоре после того, как его впервые выпустили на свободу, на него самого напал человек. В любом случае, он кинулся на них и довольно сильно укусил мою сестру, когда она отгоняла его от своей напарницы.

После встречи с гориллой сестру преследовали легкие приступы посттравматического стрессового расстройства, однако она справилась довольно быстро и вернулась к приключениям, переехав в Лондон, когда в Конго началась гражданская война. Там они вместе с мужем покупали дома, ремонтировали и выгодно продавали. Когда ей было за тридцать, она наконец призналась или поняла, что очень хочет детей. Муж их не хотел. Это был момент непримиримого разногласия, и они развелись, хотя остались в хороших отношениях и до сих пор дружат. В должный час она нашла себе другого мужа – блестящего авантюриста. Вскоре они создали семью, и Бонни преобразилась из сравнительно жесткой и мужественной по сути – хотя по-прежнему очаровательной и привлекательной – в женственную и по-матерински домашнюю.

Однажды она рассказала мне, как вернулась в Фэрвью и поделилась своей историей с друзьями. «Тебе так повезло!» – говорили они. И в каком-то смысле они были правы. К сожалению, с людьми случаются ужасные вещи, которые невозможно предсказать, – и они сбивают с пути, который мог бы стать захватывающим и радостным. Бонни могла бы стать жертвой какого-нибудь страшного недуга, способного поставить крест на любых новых приключениях. Кстати, в самом начале пути у нее был серьезный приступ желудочной болезни, ей даже провели операцию и она вполне могла бы остаться инвалидом. Такое случается, и часто не по нашей вине. В жизни есть элемент случайности, и провидение в каком-то смысле действует в каждый момент, – если только не разразилась абсолютная катастрофа. Так что друзья, завидующие ей, были правы: удача и правда ей сопутствовала.

Но возможно, если взглянуть иначе, более глубоко, дело было не в удаче – или, возможно, в том, что удача приходит к подготовленным и смелым. Приключения Бонни, безусловно, были следствием ее готовности сказать «да», взойти на костер и позволить сгореть всему, что не соответствовало хорошему и правильному. Она мужественно прислушалась к совести и зову, пожертвовала и детством, и родителями, когда повторно ушла из дома, – испытав, как она позже поняла, настоящую боль, как и все, кто покидает родные пенаты, – и родителям хватило мудрости, чтобы восхититься ее поступком. Они были готовы посвятить своего ребенка Богу; точно так же Аврам (к тому времени Авраам) посвятил Ему Исаака, о чем мы скоро поговорим. И мои родители, готовые отдать свое дитя, – точно так же, как и Авраам, – получили его обратно. Покинув дом, Бонни поддерживала прекрасные отношения с мамой и папой, и позже она не раз брала их с собой в Африку и другие места, где они пережили немало приключений. Все это было к лучшему.

Бог в истории Авраама – это дух, который призывает привилегированных и защищенных покинуть комфортный дом и отправиться в приключение. Вы следуете этому духу? В детстве вы получали привилегии и защиту, хотя бы в какой-то мере – как и моя сестра, да и все на свете, иначе мы бы просто свернулись калачиком и умерли. Тем не менее что-то зовет вас в мир, пусть даже еле слышно – возможно, именно по этой причине. В любых своих действиях вы следуете неким принципам. Это и есть ваша вера. Вы – подражающее животное. Вы чему-то подражали. Вы могли не знать, чему именно, – может быть, непонятной запутанной мешанине. Вы могли неосознанно выбирать что-то или кого-то – не особо задумываясь. Но ничто из этого не означает, что вы не подражали. И это была ваша жизнь. Хватило ли этого? Стали ли вы достойным примером для себя или родителей? Были ли вы благословением или проклятием для мира? Вы были отцом народов? Или вы скрыли свой свет под сосудом? Какая пропасть разверзлась в структуре самой реальности, поскольку вы не смогли принести в мир все, чем обладали? И правда ли, что вы вечно будете в ответе за этот отказ?

Это вопросы совести, и они действительно трудны.

Дьявол на перекрестках

Покинув Египет, Аврам и Лот расстаются. Оба достигли процветания, но больше не могут вести совместные дела. Что это значит? Что расставание со спутниками жизни, даже очень близкими, неизбежно, и его нужно устраивать, желательно по доброй воле, будь то друзья, деловые и творческие партнеры или члены семьи. Поэтому мы призваны готовиться к потерям и готовить к ним детей, а также учиться делать новый шаг после утраты – поддерживать и укреплять то, что осталось, искать новые связи, сохранять равновесие или даже улучшать свое положение.

Аврам идет на запад. Лот – на восток, к Содому, к нечестию:

Лот возвел очи свои и увидел всю окрестность Иорданскую, что она, прежде нежели истребил Господь Содом и Гоморру, вся до Сигора орошалась водою, как сад Господень, как земля Египетская;

и избрал себе Лот всю окрестность Иорданскую; и двинулся Лот к востоку. И отделились они друг от друга.

Аврам стал жить на земле Ханаанской; а Лот стал жить в городах окрестности и раскинул шатры до Содома.

Жители же Содомские были злы и весьма грешны пред Господом.

Быт 13:10–13

Аврам остается неподалеку от Вефиля, возобновляя завет с Богом, который повторяет и расширяет свое прежнее обещание. Почему? Это сродни закону Парето или распределению доходов; или эффекту Матфея, с которым хорошо знакомы экономисты, – он управляет неизбежно и радикально неравным распределением, характерным для большей части обеспечения мира, социального, естественного и божественного: «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Мф 25:29). Успех порождает успех, как это часто бывает, и вера Аврама вознаграждается.

И сказал Господь Авраму, после того как Лот отделился от него: возведи очи твои и с места, на котором ты теперь, посмотри к северу и к югу, и к востоку и к западу;

ибо всю землю, которую ты видишь, тебе дам Я и потомству твоему навеки,

и сделаю потомство твое, как песок земной; если кто может сосчитать песок земной, то и потомство твое сочтено будет;

встань, пройди по земле сей в долготу и в широту ее, ибо Я тебе дам ее [и потомству твоему навсегда].

И двинул Аврам шатер, и пошел, и поселился у дубравы Мамре, что в Хевроне; и создал там жертвенник Господу.

Быт 13:14–18

Лишь отвага и нравственность, лишь подлинная вера и откровенность ведут к изобилию. Это извечная сокровенная истина. Верно и обратное: дьявол вечно стоит на каждом перекрестке, поскольку перекресток – это распутье, точка, где принимается решение. Те, кто в такие моменты искренне выбирает путь к высшему, идут, с Божьей помощью, вверх, те же, кто выбрал иначе – хотя бы и непреднамеренно – идут вниз, в пустыню, выбирая тиранию вместо благодатной страны, и это, как мы увидим, не зависит от плодородности земли.

Великие цари окрестных земель вступают в войну – первую в библейском повествовании – и Лот попадает в плен вместе со всем своим имуществом и людьми. Как полагает традиция, это произошло именно потому, что он повернул («раскинул шатры») к Содому, злому, материалистичному, мирскому и развращенному городу. Тем самым Лот отошел от истинного пути, поддавшись глупому соблазну. Есть и другой смысл: те, кто отворачивается от Бога (именно это делает Лот, когда порывает с Аврамом), немедленно становятся жертвами войны великих царей – битвы между княжествами, многие из которых окутаны тьмой, неизбежной в отсутствие того, что должно быть истинно высшим.

В долине же Сиддим было много смоляных ям. И цари Содомский и Гоморрский, обратившись в бегство, упали в них, а остальные убежали в горы.

Победители взяли все имущество Содома и Гоморры и весь запас их и ушли.

И взяли Лота, племянника Аврамова, жившего в Содоме, и имущество его и ушли.

Быт 14:10–12

Таких царей можно считать малыми объединяющими силами (прежде всего это власть и жажда наслаждений; также за первенство борются обида, ненависть, ревность и другие пороки). Война начинается, когда высшая структура, которая удерживает все воедино в мире – или в целости – рушится, или когда ее бросают или предают. Это равносильно смерти Бога. Фракции, разрывающие сердце культуры – это царства. Эта война идет всегда, и люди всегда становятся ее жертвами. Аврам встречает ее лицом к лицу, превращаясь в воина, когда это оказывается необходимым. Лот становится рабом этих меньших сил – такую судьбу он выбирает сам, сбившись с золотого пути, – однако его дядя оказывается на высоте положения, снова радикально меняя себя. Аврам вооружает своих обученных слуг, числом около трехсот, и отправляется спасать брата. Является ли готовность и способность участвовать в таком конфликте законной частью следования Божьему зову?

Целью истинных мудрецов, устремленных к высшему, вполне может быть мир, – плодотворный мир, царящий в саду, о котором заботятся должным образом, – но нельзя покоряться тирании или вовлекаться в гедонистический хаос. Иногда доверие Богу означает подготовку к битве и участие в ней. Разве мы не обязаны морально спасать наших потерянных братьев, если того требуют обстоятельства, – например, когда за ними приходят тираны? Даже если это итог какой-либо ошибки, допущенной кем-то из наших близких? Если мы этого не делаем, если отказываемся от этой ответственности, разве те же тираны не начнут в конечном итоге угрожать всем? И есть риск, что это произойдет гораздо быстрее, чем мы могли бы вообразить в своем уютном спокойствии. Таким образом, нет разницы между спасением наших братьев и помощью нашим будущим «я» или между таким спасением и стабилизацией самого общества. Это железный закон итеративной взаимности – важная часть дружбы и самого общества.

Аврам «возвратил все имущество и Лота, сродника своего, и имущество его возвратил, также и женщин и народ» (Быт 14:16). После этого он встречается с царем Содома, предводителем темного княжества, который предлагает ему извлечь выгоду из военной добычи.

Но Аврам сказал царю Содомскому: поднимаю руку мою к Господу Богу Всевышнему, Владыке неба и земли,

что даже нитки и ремня от обуви не возьму из всего твоего, чтобы ты не сказал: я обогатил Аврама;

кроме того, что съели отроки, и кроме доли, принадлежащей людям, которые ходили со мною; Анер, Эшкол и Мамрий пусть возьмут свою долю.

Быт 14:22–24

Аврам не хочет иметь ничего общего с неправедной прибылью. Он не наживается на войне. Более того, он совершенно не намерен хоть чем-то быть обязанным царю развращенного государства, будь то реальный дар или слава. Приняв от кого-то дар, который даже гипотетически ни к чему нас не обязывает, мы оказываемся в ответе за то, что в дальнейшем корыстно оправдаем этот поступок и начнем благоволить к порочному предводителю. Может быть, нами даже овладеет мысль: должно быть, он хороший человек, если я взял у него деньги. Еще опаснее для нравственности другая мысль: «Я мог бы потратить грязные деньги на полезное дело». Как только вы убеждаете себя в том, что у вас были веские причины сделать что-то морально неоправданное, вы поддаетесь искушению произнести имя Бога напрасно (Исх 20:7) или самодовольно молиться перед людьми (Мф 6:5–6). Нет ничего хуже греха, оправданного притязанием на моральную добродетель (уместное предупреждение для наших мрачных и непредсказуемых времен). Вот почему, повторюсь, Бог ставит у ворот рая херувимов и ужасный обращающийся пламенный меч, чтобы они охраняли путь к дереву жизни. Лишь райское достойно того, чтобы пройти в истинное небесное царство. Будь все иначе, это умалило бы и ценность самих небес.

Жизнь как жертвенная разлука

Бог увеличивает обещанную награду, поскольку Аврам преодолел соблазн и добровольно принес необходимую жертву (Быт 15:1–17). Во всей истории мы видим возрастание качества жертв (и награды за них). Приключение продолжается. Аврам все опытнее и его решения все лучше, как и его способность рассуждать. Он все искуснее в различении, суждении и оценке – в отделении зерен от плевел (Мф 13:24–30) или овец от козлов (Мф 25:31–32). Постепенно он делается отражением Логоса, вечно стремящегося к совершенству. Это можно считать определением восходящего развития; репрезентацией его сущности, которая в принципе ничем не отличается от союза с Богом или одержимости Им; а также одной из главных причин реальности недавно упомянутого эффекта Матфея.

Это обозначено, ритуально оформлено и торжественно отмечено в событиях, произошедших сразу после войны, на которой отказался наживаться Аврам. Сначала Бог говорит: «Не бойся, Аврам; Я твой щит; награда твоя [будет] весьма велика» (Быт 15:1). Это очень конкретные слова, указывающие на нечто столь же конкретное, – на то, что выбор правильного пути станет наилучшей стратегией защиты, лучше всего сдержит ужасы жизни и негативные эмоции, связанные с катастрофой, и окажется золотой дорогой, ведущей в вечную землю, где текут молоко и мед.

Он сказал: Владыка Господи! по чему мне узнать, что я буду владеть ею?

Господь сказал ему: возьми Мне трехлетнюю телицу, трехлетнюю козу, трехлетнего овна, горлицу и молодого голубя.

Он взял всех их, рассек их пополам и положил одну часть против другой; только птиц не рассек.

И налетели на трупы хищные птицы; но Аврам отгонял их.

При захождении солнца крепкий сон напал на Аврама, и вот, напал на него ужас и мрак великий.

И сказал Господь Авраму: знай, что потомки твои будут пришельцами в земле не своей, и поработят их, и будут угнетать их четыреста лет,

но Я произведу суд над народом, у которого они будут в порабощении; после сего они выйдут [сюда] с большим имуществом,

а ты отойдешь к отцам твоим в мире и будешь погребен в старости доброй;

в четвертом роде возвратятся они сюда: ибо мера беззаконий Аморреев доселе еще не наполнилась.

Когда зашло солнце и наступила тьма, вот, дым как бы из печи и пламя огня прошли между рассеченными животными.

В этот день заключил Господь завет с Аврамом, сказав: потомству твоему даю Я землю сию, от реки Египетской до великой реки, реки Евфрата:

Кенеев, Кенезеев, Кедмонеев,

Хеттеев, Ферезеев, Рефаимов,

Аморреев, Хананеев, [Евеев,] Гергесеев и Иевусеев.

Быт 15:8–21

Так совершается ритуал: в жертву торжественно приносятся трое животных и две птицы, на которых в виде пламени и дыма сходит дух Божий – и проходит через разделенные туши, указывая, что завет одобрен божеством. Что именно представляет собой завет? Договор между двумя сторонами, которые соглашаются предпринять определенные действия или воздержаться от их совершения: это контракт, соглашение, сделка. Почему отношения с источником Бытия сами по себе осмысляются как договорные? Ответ заключен в природе самого действия, на что указывалось прежде: действия в настоящем (жертвы) окупятся в будущем. Таким образом, труд становится сделкой с будущим – долговой распиской, предлагаемой Богом: «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит» (Быт 4:7). Это также в природе отношений: внутренний голос совести не принуждает и не заставляет. Он советует, но его нужно слушать.

В истории о Каине и Авеле Бог отвергает второсортные жертвы Каина, и это ставит последнего перед выбором: он может измениться и отправиться в путь, чтобы сделать все правильно, или обратиться к Содому, скатиться вниз, к озлобленности и обиде, потрясти кулаком перед Богом и Его несправедливостью и положить начало кровавому хаосу. Брат Авеля, своенравный тиран и ревнивец, решает приносить неправильные жертвы – он отказывается предложить лучшее в настоящем, ставя под угрозу не только собственное будущее, но и будущее своих потомков и более широкого сообщества. И этим Каин не просто отказывается от Бога. Он поступает гораздо хуже – вступает с Ним во вражду. В истории изначальных братьев-антагонистов тайно кроется мысль о том, что отношения с божественным неизбежны; единственный вопрос – это их природа. По крайней мере отчасти так происходит потому, что человек – это личность, а личности по сути своей существуют во взаимоотношениях – контрактах, соглашениях, переговорах или заветах, – с чем бы им ни пришлось столкнуться.

Разве тот факт, что каждый из нас – личность, не указывает на то, что именно «личность» противостоит миру и находится с ним в отношениях? И если это правда (а разве это неправда?), то все наши глубочайшие усилия по пониманию и адаптации должны быть прежде всего направлены на уточнение и прояснение природы этих отношений. Каин мог относиться к вечному духу бытия и становления как к отцу, союзнику и направляющему духу, предлагая ему, как уважаемому предводителю, все самое лучшее. Он мог принять полную ответственность за свои проблемы, какими бы значительными и даже очевидно несправедливыми они ни были, поднять свой окровавленный крест и побрести наверх, как бы плохо ему ни было и сколько бы ошибок он ни допускал. Или же он мог сделать шаг вперед с недоверием, утаив все лучшее для своего ограниченного «я», и отнестись к Богу, которому никогда не нравится такое утаивание, как к врагу. Каин – это тот, кто всегда выбирает последний путь, приглашая самого дьявола и воплощая в себе саму модель вечного противника. Каждый раз, когда перед нами встает выбор, он всегда один и тот же. Мир проявляет себя как прямое следствие такого выбора.

Аврам – потомок Сифа, а не Каина – приносит правильные жертвы, выстраивает плодотворные отношения с тихим и кротким голосом внутри и проходит искупительное жизненное приключение. Не случайно его история – первая после катастроф хаотического потопа и возникновения тоталитарного государства. Он – та личность, чей способ бытия и становления вечно устанавливает правильное положение вещей, в которое входит и обеспечение успеха – радикального и долговечного – для потомков. Почему в тексте так настоятельно говорится об их судьбе? Это действительно странный вопрос во времена, испытавшие столь сильное влияние Дарвина и Фрейда, не говоря уже о французском постмодернисте Мишеле Фуко, по некоторым мнениям – самом цитируемом (содрогнитесь!) ученом в мире; во времена, когда главенство сексуального импульса, стремление к воспроизводству, считается первостепенным в сфере личной мотивации, а также определяющей целью жизни как таковой. Даже биологи, которым стоило бы задуматься, в основном согласны с этим: например, знаменитый «эгоистичный ген» не заботится ни о чем, кроме репликации любой ценой, – или так гласит история. Однако если учесть и разумно рассмотреть все обстоятельства, то разве интересы индивида, живущего великим приключением, не должны идеально «сонастраиваться» с произведением потомства? Тогда гармония установилась бы от инстинкта до небес, и не было бы никакого неизбежного противостояния между биологическим импульсом, мотивацией или влечением (неадекватные осмысления) и социальным порядком – никакой хаотичной войны всех против всех, предложенной Гоббсом, или антитезы общества и благородного дикаря, о которой писал Руссо.

Путь, который Бог предложил Авраму, скорее всего, сделает его отцом даже в невероятно трудных условиях, что обозначено рождением Исаака даже у его престарелой жены, а во-вторых, он в прямом смысле станет прародителем народа, хотя и не сразу. Как осмыслить эту судьбу наиболее широко – и как она проявляется в жизни Аврама? Понимание этого требует обсуждения пола, но в самом широком смысле. Иными словами, нужно говорить не только о поле, но и о том, какую роль он играет в нашей жизни – в благословении, в династии, в частной сфере, в наших непосредственных и сиюминутных проявлениях и на протяжении поколений.

Пол и паразитизм

Женщины выбирают предприимчивых и способных мужчин. Их привлекают, прежде всего, компетентность и уверенность. Для первой характерны два элемента, или две черты: во-первых, это интеллект, созидающий и жертвенный, поскольку он производит различные, возможно, адаптивные «я», а затем отбраковывает их; во-вторых, готовность соблюдать договорные обязательства или соглашения, устанавливать связь с традицией и откладывать удовольствие, – все черты, связанные с принесением ограниченного «я» в жертву ради будущего, сообщества и идеала. В этом вполне можно усмотреть способность к успешному ученичеству. Что же касается уверенности, то она, в самых разных культурах, в первую очередь отмечена маркерами черт, наиболее тесно связанных с мужественностью: это, по крайней мере, низкий уровень невротизма или негативной эмоциональности (свобода от тревоги и боли) и, возможно, низкая доброжелательность, а также способность не соглашаться с условностями, принятыми в обществе, и отстаивать свою позицию. Непосредственная привлекательность мужской личности – вот, очевидно, минимальное предварительное условие для успешного рождения детей. Это означает, что даже в самом непосредственном смысле способность к отношениям становится предварительным условием для воспроизводства (и, следовательно, для адаптации, в том смысле, который, как правило, вкладывают в это слово эволюционные биологи).

Однако выживание на протяжении поколений – проблема, наиболее актуальная, скажем, для дарвинистов – ни в коем случае не связано лишь с непосредственной сексапильностью или геройством, иначе краткосрочные репродуктивные стратегии были бы нормой и идеалом, а это явно не так. Впрочем, они заметно эффективнее, чем отсутствие стратегии, и те, кто их применяет, – как правило, это обладатели квазипсихопатических типов личности, входящих в «темную тетраду», – могут очаровать тех, кто слишком робок, инфантилен или зависим и даже не рискует вступить в отношения. Отчасти причина в том, что в своей инфантильности такие люди не могут отличить ложную уверенность нарцисса или психопата от истинной уверенности компетентного и способного человека. Однако это не значит, что манипулятивные, хищнические или паразитические подходы к проблемам и возможностям спаривания или те, кто их использует, могут или должны считаться оптимальными в каком-либо фундаментальном смысле, на каком бы уровне анализа мы их ни рассматривали, – на личном, социальном или природном. Именно долгосрочные моногамные стратегии – это не только норма в кросс-культурном плане, но и верный идеал.

Таким образом, жертвенное и экспансионистское приключение Аврама лучше всего понимать не только как поведение, которое делает его привлекательным партнером, но и как образец, который он воплощает и передает детям в форме непрерывной подражательной традиции, благодаря чему его потомство остается успешным во многих поколениях. Это пример мудрого отца – а не манипулятивного психопата, которому удается обманывать женщин и себя в череде свиданий. Не кто иной, как сам Бог, указывает на то, что игра, начатая Аврамом, продлится долго и что его потомки будут бороться долгие века, прежде чем выйдут победителями: «И сказал Господь Авраму: знай, что потомки твои будут пришельцами в земле не своей, и поработят их, и будут угнетать их четыреста лет, но Я произведу суд над народом, у которого они будут в порабощении; после сего они выйдут [сюда] с большим имуществом» (Быт 15:13–14).

Существует поразительная связь между привлекательностью мужчины для женщин, особенно в качестве долгосрочного партнера, и подлинными дарованиями (иными словами, способностью находить пути, позволяющие приобретать необходимые «ресурсы», как материальные, так и «духовные», и разумно и эффективно делиться ими с другими). Хорошие мужчины предпочитают долгосрочные репродуктивные стратегии; лучшие мужчины, следуя примеру Аврама, применяют самые долгосрочные и всесторонние стратегии. Что это значит? То, что путь к окончательному репродуктивному успеху у мужчин – это путь, по которому уже давно идут те, кто остается всецело верным велениям оживотворяющего духа, устанавливающего благой порядок, зовущего к приключениям, объединяющего и укрепляющего душу и общество. Все это связано воедино. Несомненно, это монотеистическое настойчивое требование, пусть даже оно имплицитно. И хотя пол, безусловно, становится необходимым условием для воспроизводства, эти явления ни в коем случае не идентичны – особенно среди людей, которые долго живут, проявляют заботу во многих поколениях и готовы серьезно вкладываться в отношения, связанные с браком и опекой. Так что стратегию «эгоистичного гена» вряд ли можно назвать эффективной репродуктивной стратегией.

А что же насчет женщин? Известно, что Сара, жена Аврама, была бесплодна до старости, а затем неким чудесным образом зачала (Быт 17:15–17). Что это значит? Во-первых, зачатие, по крайней мере желанное, всегда чудесно и воспринимается именно так. Во-вторых: для женщин, учитывая все обстоятельства, лучшей стратегией для успешного партнерства и репродуктивного успеха тоже станет божественный путь. Жизнь нам ничего не гарантирует, и не в последнюю очередь – желаемого результата в отношении детей; но у целомудренных женщин (выразимся, как в старые времена), настроенных на долгосрочные репродуктивные стратегии, гораздо больше шансов стать избранницами мужчин, стремящихся к тому же. Мужчины, которым нужна добродетельная женщина в истинном смысле этого слова (это и есть «искренний поиск», а не «охота»), как правило, также хотят, чтобы женщина, которую они ищут, нашла и добровольно приняла желанную роль настоящей супруги и сознательной матери. И эти мужчины склонны брать на себя ответственность, которая наилучшим образом гарантирует счастье, безопасность, процветание и даже выживание всех их сыновей и дочерей.

Сильнейшие и постоянные потрясения в нашей культуре (беспокойство о согласии; негодование женщин, направленное на мужчин, которые их якобы «эксплуатируют») проистекают из того, что мы глупо требуем удовлетворения двух несовместимых требований: полной сексуальной «свободы» и полной предсказуемости и безопасности в краткосрочных сексуальных инициативах. Их не достичь одновременно, поскольку женщины, с легкостью идущие на мимолетный секс, неизбежно становятся жертвами мужчин худшего сорта. Это нерешаемая головоломка: «лучших мужчин», которые будут вести себя «правильно» в таких ситуациях, не привлекут «случайные встречи» на одну ночь с разными женщинами. Есть все причины думать, что из-за возросшей доступности женщин те мужчины, которые в противном случае могли бы стать хорошими, перенимают привычки манипуляторов, психопатов и эксплуататоров, – особенно потому, что мы очень часто становимся порождением своих привычек. Женщины, желающие получить разрешение на разврат, пусть даже гипотетически, сталкиваются с другой ужасной головоломкой: они вполне могут обнаружить, что их привлекают именно злодеи и обманщики, потому что хищные паразиты, согласные с такой стратегией, искусно притворяются и имитируют харизму действительно способных и уверенных в себе. По иронии судьбы, эта тактика делает их особенно привлекательными для молодых женщин, которые из-за неопытности, как правило, менее способны различать ложное и реальное в мужском мире.

Важность этого осознания и масштаб опасности, которую оно представляет, вряд ли можно переоценить. Сам секс в прямом смысле развился, чтобы защитить жизнь от паразитов. Можно ли представить более убедительное свидетельство серьезности угрозы? Паразиты, как правило, размножаются быстрее хозяев и, следовательно, могут быстрее развиваться – и со временем эта способность может грозить последним смертью. Запертый в эволюционной гонке вооружений, паразит постоянно пытается изменить тактику нападения и преодолеть защитные механизмы, призванные его остановить. Однако если битва продлится долго, он может ее выиграть, поскольку способен размножаться быстрее. Организмы, которые просто производят свои точные генетические клоны, рискуют окончательно проиграть на биологическом фронте. Однако половое размножение – это стратегия, которая допускает постоянное смешивание генов, а значит, биологическая среда обитания паразита становится непредсказуемой и постоянно преображается. За это мы платим свою цену – в жертву приносится половина генетического материала, который не продвигается вперед во времени и не реплицируется ни в одном акте полового размножения. Задумайтесь на мгновение, насколько масштабной должна быть угроза, которой нужно избежать, если почти все организмы (те, которые размножаются половым путем) готовы заплатить так много.

Итак, повторим: паразитизм – это такая серьезная проблема, что сам секс во многом развился для ее решения, а сексуальная эксплуатация женщин со стороны психопатов, нарциссов, макиавеллистов и садистов – это человеческий эквивалент паразитизма. Это верно и в отношении самого воспроизводства, что немаловажно, но это еще не все, поскольку «паразитический образ жизни» – один из клинически признанных диагностических маркеров психопатии, тесно сопряженной с частой сменой партнеров и опорой на краткосрочные репродуктивные стратегии. Как бы восхитительно ни представлялась, ни рекламировалась, ни раскручивалась эта стратегия, за ней стоит лишь одно: отсутствие вклада в сексуального партнера или в детей, которые могли бы родиться от данной связи, и нежелание вкладываться. Не заблуждайтесь: обетованная земля сексуальной революции занята не беспечными миролюбивыми хиппи, настроенными на верную волну – не «детьми цветов», отвергшими общество и рожденными в фантазии молодежи 1960-х, – а откровенными монстрами, которых заботит лишь удовлетворение собственных прихотей, причем любой ценой.

Таким образом, долгожданный «сексуальный рынок» – вместо обещанной утопии – слишком часто таит угрозу для женщин и детей (часто смертельную для последних), а также в высшей степени мешает их безопасности и счастью. Кроме того, его действия направлены против интересов действительно хороших мужчин. В чем именно? Для начала: относительно распространенная природа сексуального насилия; широкая распространенность абортов (небезопасных, незаконных и нередких, вопреки всем уверениям широкой рекламы до их либерализации – только в США в год делают почти миллион абортов) и рост конфликтов между одинокими мужчинами и женщинами. Неслучайно в студенческих городках просто цветет сексуальная распущенность, часто подогреваемая алкоголем, – и при этом именно в них все чаще настаивают на том, чтобы каждое взаимодействие между юношей и девушкой явно оговаривалось в контракте. Кстати, к установлению такого надежного союза всегда стремился брак. Вовлечение в краткосрочные репродуктивные стратегии, идиотское потакание им и даже их восхваление работает на протяжении поколений, разрушая доверие, которое жизненно важно между полами. Женщины, однажды обжегшись, – а они, несомненно, обожгутся, поскольку мир становится все более развратным, – всегда будут «защищаться» и относиться к мужчинам с сомнением, подозрительностью и даже ненавистью. Хищные паразиты и ограниченные, эгоистичные, идиотско-гедонистические стратегии, которые они принимают и расхваливают, смертоносны для целостности культуры и самого сообщества. Они сожгут все дотла, лишь бы прелюбодействовать на пепле.

Сейчас мы в огромной опасности из-за действий таких игроков и их коварных замаскированных стратегий. Отчасти это так из-за наивного или даже преднамеренно слепого сострадания, в свете которого даже целеустремленный преступник воспринимается как жертва (это проявление или даже патологически расширенный вариант вышеупомянутой детской неопытности или откровенной инфантильности, из-за которой девушки становятся главными целями манипуляторов, эксплуататоров и асоциальных мужчин). Кроме того, новые методы коммуникации, принятые в нашей Вавилонской башне, не позволяют нам реализовать вековые механизмы защиты от нарциссов, страдающих психопатией, – или, что еще хуже, способствуют махинациям психопатов. Как сказал Майк Тайсон, человек, вполне способный разобраться с настоящими монстрами: «Соцсети вас слишком расслабили: в них так удобно грубить людям и не получать за это ответный удар».

Есть ли альтернатива? Принять долгосрочные моногамные «стратегии» спаривания, созданные в интересах детей, женщин, мужчин и общественного порядка, содействовать им, прославлять их; противостоять прославлению и распространению этики гедонистов, особенно связанной с сексом; стремиться к высшему, говорить правду и тем самым находить искупительное романтическое приключение вашей жизни – в двух словах, идти и указывать прямой и узкий путь. Почему? Во многом потому, что при таком поведении история вашей жизни будет не простым, а романтическим приключением, поскольку так вы привлечете самого лучшего спутника. Это также значительно увеличит вероятность того, что у вас, дай Бог, будут дети, и что отношения «с большими капиталовложениями», которые вы обретете вместе с ними и вашей «половинкой», будут самым глубоким благом, которое вам доведется пережить.

Нам повезло и в том, что Бог, по-видимому, одобряет секс, хотя бы в контексте освященных, заветных отношений, – а в принципе, почему должно быть иначе? Могло ли получиться так, что сам способ продолжения рода не соответствовал бы желаниям Всевышнего или даже противоречил им – или, говоря биологически, не отвечал бы требованиям гармоничного развития личности, будущей стабильности и потребностям семьи и общества? С этим согласуется один теоретически маловероятный (с точки зрения утопических гедонистов) факт: шанс по-настоящему насладиться самыми интимными моментами физической близости выше вовсе не у представителей дикого девиантного маргинального меньшинства. По-видимому, самую активную сексуальную жизнь ведут религиозные супружеские пары. Вряд ли можно себе представить более ироничное психологическое или социологическое наблюдение, полученное опытным путем и настолько далеко отстоящее от сексуальной революции 1960-х.

Также оказывается, что стремление к сексуальному удовлетворению при отсутствии обязательств и отношений довольно быстро сводит на нет даже собственные цели, одновременно угрожая всем устоям психики и общества. Широкое принятие сексуальной распущенности в нашей культуре – точнее, ее жадное продвижение, часто коммерческое – превратило молодых людей в онлайн-секс-наркоманов, жалко совокупляющихся с порно-феей Динь-Динь и часто неспособных к сексу с реальными женщинами. Изобилие порнографии в ее все более разнообразных, инклюзивных и беспристрастных формах – вот, по-видимому, один из главных факторов, ответственных за радикальное сокращение реальных сексуальных контактов между молодыми мужчинами и женщинами. Ее производство и распространение, наравне с усилением этики, делающей такие вещи возможными, рушат традиционную семью и все больше возлагают ответственность за детей на плечи женщин, которые выбирают путь одинокого материнства либо попадают в него поневоле или по случайности. Одно из последствий этого? Радикально возросшее недоверие между мужчинами и женщинами, выше уже названное неизбежным. Другое? Деморализация, опустошение и, слишком часто, криминализация целого поколения детей, оставшихся без отца. Наконец, хотя это и не исчерпывающий анализ последствий, порнография способствовала росту гордыни (даже в сексуальной идентичности!) как главной добродетели, демонстрируемой перед всеми, вместо признания ее истинной сути – как абсолютно смертоносного и вечного греха.

И почему человек, у которого осталась хотя бы толика здравого смысла, не хочет, чтобы его сексуальные отношения были освящены? Почему у нас нет желания возвысить акт физической близости с любящим и любимым партнером до высочайшего стандарта? Почему не заявить о намерении сделать это перед своей семьей, обществом и государством, показав серьезность ваших намерений и сообщив обо всем обществу, настроив всех на одну волну? И если вы и правда любите мужчину или женщину, которых выбрали в спутники жизни, и задумываетесь о долгом будущем (в том числе и о старости) – почему не выбрать путь родителя и, в конечном счете, дедушки или бабушки? Что, черт возьми, вы еще собираетесь делать в период от семидесяти до девяноста лет? Идиотский гедонизм, столь свойственный нашей эпохе, может сработать, даже в принципе, только для тех, кому повезло быть желанным (молодым, здоровым, способным, желающим, физически привлекательным – и при этом достаточно богатым для того, чтобы позволить себе свободное время, в конечном итоге безусловно необходимое).

Альтернатива участия во взрослых и интимных отношениях требует не чопорной викторианской фригидности, когда под моральную добродетель маскируется установка «я боюсь беременности-и-сифилиса-и-самого-секса», часто и иногда заслуженно пародируемая гедонистами. Она требует встраивания сексуальных отношений в подробную и сложную иерархию приоритета внимания. Здесь подразумевается внимание к партнеру в мыслях и поступках, а также взросление и превращение щедрой и честной жертвенной взаимности в истинную основу ваших самых главных отношений. Если секс посвящен Богу, то весь стыд и страх перед ним исчезают, и он может стать истинной игрой и подарить полное и восторженное наслаждение. И это может, поистине может стать приближением к Раю, отчего романтические авантюры и стали одним из главных драматических и литературных жанров. Более того, этот путь лучше всего подходит для продолжения поколений и объединяет личное желание с потребностями, характерными не только для личной жизни во всей ее тотальности, но для равновесия между теми, кто живет сейчас, и теми, кто еще придет в будущем. Бог говорит, что потомки Аврама распространятся повсюду и победят всех. Почему? Потому что те, кто идет по золотой дороге, выигрывают все в ходе бесконечной игры, – и Бог обещает это, как только Его пророк приносит самую абсолютную жертву (Быт 15:18–21).

Сара все никак не может забеременеть. После долгих лет разочарования она побуждает Аврама взять в жены ее служанку Агарь. С такой проблемой сталкиваются многие пары, и часто она причиняет самые сильные страдания женщинам. В большинстве случаев, особенно в более позднем возрасте, именно женщина сталкивается с бесплодием. Поскольку именно на женщин ложится главное бремя воспроизводства (и все замечательные преображения, сопутствующие беременности, вскармливанию и уходу за ребенком), в таком исходе есть нечто особенно трагичное. В этой связи важно понимать, что женщинам предоставляется существенный статус в соответствии с их ясно видимой репродуктивной способностью – их очевидной плодовитостью – отмеченной маркерами, обычно связанными с женской красотой. Создается впечатление, что в самых разных культурах и в самые разные времена предпочтение отдавалось именно женщинам с чертами, указывающими на такую способность, несмотря на «миф о красоте». Таким образом, в бесплодии Сары следует видеть страшный крест, который ей предстоит нести, поскольку такая судьба все еще может быть и часто бывает в современном мире. Мужским эквивалентом может быть боль, которую испытывают мужчины, обреченные судьбой на неизбежное пребывание в сравнительно низком статусе (поскольку это главный маркер их привлекательности на брачном фронте).

Беременная Агарь решает похвалиться над Сарой и занять статус госпожи, гордо выставляя напоказ гипотетическое женское превосходство: «И сказала Сара Авраму: в обиде моей ты виновен; я отдала служанку мою в недро твое; а она, увидев, что зачала, стала презирать меня; Господь пусть будет судьею между мною и между тобою» (Быт 16:6). Только слепой не увидит этой игры в современном мире в моделях женской борьбы за власть, основанной на силе, подрыве репутации и откровенных издевательствах. Должно быть, Саре пришлось проглотить немало горьких пилюль: во-первых, бороться с разочарованием от невозможности зачать; во-вторых, принять это, несмотря на ее очевидное соответствие всем желаниям Бога; в-третьих, передать мужа своей подчиненной; и, наконец, страдать от оскорблений последней, когда та смогла родить. Наверное, то, что Сара приговорена к бесплодию, несмотря на должные жертвы, особенно оскорбительно – и сравнимо только с реальным оскорблением. Здесь также отражена сугубо женская экзистенциальная трагедия. Невольная бездетность, вопреки желанию, возможности и нравственным усилиям – это отвергнутая жертва, способная вызвать у женщин глубокое безверие и безнадежность, даже каинову обиду, – и это понятно, хотя никакой особой пользы это понимание нам не дает.

Жертва и преображение: Аврам, Сара и Иаков

Именно в этот момент истории Аврам становится Авраамом – под этим именем он гораздо более известен. Его завет с Богом снова обновлен и расширен – на этот раз, как предполагается, в форме настолько революционной, что происходит смена идентичности.

Аврам был девяноста девяти лет, и Господь явился Авраму и сказал ему: Я Бог Всемогущий; ходи предо Мною и будь непорочен;

и поставлю завет Мой между Мною и тобою, и весьма, весьма размножу тебя.

И пал Аврам на лицо свое. Бог продолжал говорить с ним и сказал:

Я – вот завет Мой с тобою: ты будешь отцом множества народов,

и не будешь ты больше называться Аврамом, но будет тебе имя: Авраам, ибо Я сделаю тебя отцом множества народов;

и весьма, весьма распложу тебя, и произведу от тебя народы, и цари произойдут от тебя.

Быт 17:1–6

Со временем, прилагая усилия, мы меняемся и в малом, и в великом. Небольшие перемены не делают нас другими людьми, но если их масштаб будет достаточен, они способны стать возрождением (более того, символический мотив возрождения – крещение, если говорить в ритуальном смысле, – изображает или призван ускорить именно это, как и обычная практика подростковой инициации). Если наши нравственные усилия были усердными, нас может потрясти до глубины души, и мы станем совершенно другими: наше внимание направится на иные приоритеты, а поступки поразительно изменятся. Это происходит со сменой фундаментальных ценностных предпосылок, определяющих наше восприятие. Очевидно, именно это случается с Аврамом, который теперь ходит перед Богом и стремится стать совершенным (Быт 17:1). То, что он падает «на лицо свое» (Быт 17:3), получая откровение свыше, подчеркивает этот момент: падение ниц перед вечной истиной свидетельствует о полном добровольном подчинении эгоистичного и инструментального – импульсивного, обманчивого, гедонистического – тому, что по-настоящему превыше всего; тому, что объединяет, дает направление, успокаивает тревогу и питает неисчерпаемый источник надежды. Это изменение настолько полное (как у Иакова, позже ставшего Израилем), что оно требует обозначения новым именем.

Все это часть (теперь) непрерывного обновления Авраама через приключение. Его странствие – не сизифов труд, он развивается, и не затаскивает проклятый валун на гору, а постоянно движется то вверх, то вниз, восходя ко все более высоким вершинам, – возможно, это по-прежнему испытание, но у него есть цель. Это и есть архетип личности, устремленной к высшему, – героя, который восстанавливает надлежащую модель личного бытия после катастрофы хаоса, репрезентированной в потопе, и катастрофы порядка – крушения обреченной Вавилонской башни. Возможно, здесь уместен известнейший афоризм Ницше, в вольном переводе звучащий так: «Тот, у кого есть зачем жить, может вынести любое как». Первоначальное имя Аврама означает «высокий отец»; его новая и преображенная личность – «отец множества». Именно к тому предельному совершенству, к которому призван стремиться Авраам, поскольку его жертвы возрастают, а личность проходит трансформацию, гораздо позже призывает своих последователей Христос, повторяя идею, скрытую в заграждении райских врат: пламенный меч, который обращается во все стороны, уничтожает все несовершенное, которому не дано войти в вечный сад. «Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф 5:48). Поскольку Авраам идет к высшему – хорошему или весьма хорошему (или даже к совершенному), – он приносит небеса на землю и формирует из себя нового Адама.

Эта идея доводится до сознания в череде странных событий. Потомки Авраама должны отметить свой завет или договор с Богом – чем? Жертвой всего инородного? Возможно.

Сей есть завет Мой, который вы должны соблюдать между Мною и между вами и между потомками твоими после тебя [в роды их]: да будет у вас обрезан весь мужеский пол;

обрезывайте крайнюю плоть вашу: и сие будет знамением завета между Мною и вами.

Восьми дней от рождения да будет обрезан у вас в роды ваши всякий младенец мужеского пола, рожденный в доме и купленный за серебро у какого-нибудь иноплеменника, который не от твоего семени.

Непременно да будет обрезан рожденный в доме твоем и купленный за серебро твое, и будет завет Мой на теле вашем заветом вечным.

Необрезанный же мужеского пола, который не обрежет крайней плоти своей [в восьмой день], истребится душа та из народа своего, ибо он нарушил завет Мой.

Быт 17:10–14

Назначенная и, видимо, необходимая операция делается на самой уязвимой части тела – оставляя ее еще более уязвимой. Возможно, это не только жест отбрасывания лишнего, даже части тела – «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну» (Мф 5:29–30) – но и намек на совершенно неприкрытую наготу и принятие смертной хрупкости, желание снова смело ходить без покрова (без одежды; без обмана) с Богом в саду, не осознавая собственного «я». Это фантастические тайны, которые все еще находятся в процессе развития; они по-прежнему запечатлены в материальной оболочке, а не в форме эксплицитно постигаемых абстракций. Их смысл выходит даже за рамки воображения, оставаясь чем-то, что должно быть разыграно (и, возможно, в рамках сообщества), чтобы стать «понятным». Здесь есть и элемент кровавой жертвы Авеля, а не бескровной жертвы Каина.

Распространение этого требования на всех родственников, партнеров или подчиненных, истинно преданных Богу, указывает на иерархическую организацию всей социальной структуры под началом единого монотеистического животворящего духа. Сам факт установления этой практики указывает на необходимость гармоничных отношений с правильной «сонастройкой» цели, интереса и базовой идентичности – они становятся предпосылкой для плодотворной, щедрой, стабильной и вдохновляющей политики и подобного же менталитета. Без этого трансцендентного единства наш удел – бесцельное блуждание (отсутствие четкого пути), хаос (слишком много возможностей и вариантов выбора), безнадежность (отсутствие влекущего идеала), разобщенность, а в дальнейшем – раздор (поскольку все тянут в разные стороны). Подобная раздробленность опасна, и ее не следует недооценивать: разнообразие может при некоторых условиях оказаться силой, но чаще, в силу своей природы, привести к смятению, потере ориентиров и войне всех против всех. Означает ли это, что обрезание – это необходимое условие бытия? В любом случае ясно одно: для того чтобы любое сообщество смогло утвердиться, объединиться и процветать, необходимы значительные жертвы – и в каком-то жизненно важном смысле их приносит коллектив.

Сара («моя владычица») также обретает новую идентичность, становясь Саррой – «владычицей как таковой». Ей также обещано, что ее потомство станет неисчислимым. Это преображение личностной сути отмечено обещанием Бога благословить ее рождением сына, несмотря на преклонные годы, в награду за столь же великий нравственный подвиг и столь же верное и непреклонное стремление к высшему, как у ее мужа. Итак, она уже не просто спутница Аврама, «великого отца», хотя и это было честью, но мать царей и народа. Теперь она стоит не во главе одной семьи, но во главе множества; она – мать как таковая, так же как Авраам теперь – отец как таковой. Аналогичная трансформация идентичности происходит у внука Аврама (отныне Авраама) – Иакова. Мать Иакова, Ревекка, была бесплодна, как и Сара (отныне Сарра). Она молилась о детях и зачала близнецов, Иакова и Исава. Они – изначальные антагонисты, как Каин и Авель. Братья борются в утробе матери, и Иаков выходит, буквально схватившись за пяту Исава (Быт 25:26). Это событие дает ему имя: еврейское «Яаков» связано со словом акев, которое в роли существительного означает «пята», а в роли глагола – «овладевать», «одолевать хитростью» или «вытеснять». Таким образом, можно считать, что тот, кто хватается за пяту – обманщик или узурпатор, как Люцифер, искушающий Еву, Адама и Каина. Эти слова прекрасно отражают характер Иакова, который сговаривается с матерью лишить Исава положенного права первородства.

Исав – дикарь, стереотипно мужественный, волосатый, постоянно живущий в полях – охотник и любимец отца, Исаака (сына Авраама). Иаков – житель шатров, книжный ребенок, более разумный и хитрый; более цивилизованный, со всеми сопутствующими добродетелями и пороками, и любимец матери – настоящий маменькин сынок. Первый двуличный поступок он совершает, обратив себе на пользу импульсивную натуру Исава и его безрассудное безразличие к будущему:

И сварил Иаков кушанье; а Исав пришел с поля усталый.

И сказал Исав Иакову: дай мне поесть красного, красного этого, ибо я устал. От сего дано ему прозвание: Едом.

Но Иаков сказал [Исаву]: продай мне теперь же свое первородство.

Исав сказал: вот, я умираю, что мне в этом первородстве?

Иаков сказал [ему]: поклянись мне теперь же. Он поклялся ему, и продал [Исав] первородство свое Иакову.

И дал Иаков Исаву хлеба и кушанья из чечевицы; и он ел и пил, и встал и пошел; и пренебрег Исав первородство.

Быт 25:29–34

Итак, Иаков готовит еду и дает ее ненасытному брату, но дорогой ценой: он убеждает старшего брата отказаться от своих прав первенца. В древнееврейской культуре право первородства было особой честью. Его обладатель, главный наследник, получал вдвое больше всех остальных. Первенец отвечал за продолжение рода и мог во многом повелевать младшими братьями и сестрами. Именно все это Исав так небрежно отдает за миску каши. Однако нельзя возлагать всю вину на старшего брата: предложение о «продаже» – очень коварный поступок Иакова и, как мы узнаем из истории, эта ловушка готовилась не один день. Создается впечатление, что пороки братьев взаимно создают этот ужасный завет.

Нечто подобное – и нечто худшее – происходит позже. Старый слепой Исаак, находясь на пороге смерти, желает, чтобы его любимый сын, охотник Исав, приготовил ему, возможно, последнюю трапезу: «Возьми теперь орудия твои, колчан твой и лук твой, пойди в поле, и налови мне дичи, и приготовь мне кушанье, какое я люблю, и принеси мне есть, чтобы благословила тебя душа моя, прежде нежели я умру» (Быт 27:3–4). Исаак просит об этом и готовится снова даровать Исаву благословение, принадлежащее по праву, пусть даже Иаков и пытался коварно им завладеть. Однако Ревекка снова придумывает хитрый замысел: Иаков должен выдать себя за Исава и неправедным путем получить великий дар. Иаков, одетый в одежду Исава и козьи шкуры, чтобы подражать волосатости Исава, приносит Исааку еду и обманывает отца:

Он подошел и поцеловал его. И ощутил Исаак запах от одежды его и благословил его и сказал: вот, запах от сына моего, как запах от поля [полного], которое благословил Господь;

да даст тебе Бог от росы небесной и от тука земли, и множество хлеба и вина;

да послужат тебе народы, и да поклонятся тебе племена; будь господином над братьями твоими, и да поклонятся тебе сыны матери твоей; проклинающие тебя – прокляты; благословляющие тебя – благословенны!

Быт 27:27–29

Когда вернувшийся Исав понимает, что Иаков забрал его благословение, он кричит Исааку: «Неужели ты не оставил [и] мне благословения?» (Быт 27:36). Можно представить, как огорчен и разгневан вторым обманом отец братьев-антагонистов. Однако по законам времени он морально обязан держать слово. Великое благословение достается Иакову, а меньшее – Исаву. Тем не менее Иаков платит большую цену за обман. Разъяренный Исав замышляет убить коварного брата после смерти Исаака, поэтому Иаков бежит прочь из семьи – тем самым, к счастью, отделившись от матери, – и становится учеником своего дяди Лавана. С этого начинается его приключение как человека правды, а не лжи. Именно тогда он начинает преображаться в подобие своего деда Авраама – в воплощение Логоса.

Прибыв к Лавану, в Харран, Иаков встречает у колодца Рахиль, младшую дочь дяди, и поражается ее красоте (Быт 29:10–11). Харран, следует отметить – это перекресток, или место выбора. Именно здесь ненадолго задержался Авраам, а Лот ушел от дяди в сторону Содома (Быт 11:31). Первые события, которые происходят с Иаковом в Харране или его окрестностях, точно соответствуют этой теме выбора:

Иаков же вышел из Вирсавии и пошел в Харран,

и пришел на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте.

И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней.

И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака; [не бойся]. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему;

и будет потомство твое, как песок земной; и распространишься к морю и к востоку, и к северу и к полудню; и благословятся в тебе и в семени твоем все племена земные;

и вот Я с тобою, и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю, ибо Я не оставлю тебя, доколе не исполню того, что Я сказал тебе.

Быт 28:10–15

Иакову снится сон о возвышенной цели, уходящей к небесам, словно спиральная лестница, и соединяющей землю с божественным. Этот сон снится ему в Харране, там, где принимается самое важное в жизни решение, и небесное видение – архетипический образ выбора, совершаемого снова и снова и возводящего все выше, – открывает ему идею расширения возможностей и жертвенного прогресса. Вместо того чтобы жить обманом и вероломством, потворствуя матери, он мог бы стремиться вверх, к добру, которое на своей вершине тождественно Богу, – духу его пророческих предков.

Это решение принимает каждый, кто хочет измениться и стать лучше, насколько бы крошечным ни был его первый шаг наверх, и насколько бы неясным ни было его представление о том, где окончится его путь. Отчасти так происходит потому, что с каждым новым шагом мы лучше видим путь, ведущий выше, а также повышается вероятность того, что мы сделаем следующий шаг. Намерение всегда важнее, чем отправная точка. Это очень хорошая новость для тех, у кого, подобно Иакову, немало недостатков, – для всех несовершенных, а все мы таковы, особенно в начале приключений. Осознав, что к небесам – то есть к мечте – можно стремиться, Иаков клянется сделать попытку, жертвует прежним образом жизни и устанавливает новый завет с Богом. Знаком этого становится возведение алтаря – так делал и Авраам, принося свою жертву:

И встал Иаков рано утром, и взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником, и возлил елей на верх его.

И нарек [Иаков] имя месту тому: Вефиль, а прежнее имя того города было: Луз.

И положил Иаков обет, сказав: если [Господь] Бог будет со мною и сохранит меня в пути сем, в который я иду, и даст мне хлеб есть и одежду одеться,

и я в мире возвращусь в дом отца моего, и будет Господь моим Богом.

Быт 28:18–21

Иакова, покинувшего дом и решившего идти наверх, ждет еще более трудный выбор. Он заключает с дядей контракт и обязуется трудиться на него семь лет, чтобы заслужить право на брак с Рахилью, – и приносит эту жертву с радостью: «И служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее» (Быт 29:20). Это первые ростки истинного служения, которое Иаков предпринимает добросовестно, во имя высшей цели. Это указывает на некоторое подлинное взросление; некоторое движение к целостности; некоторую направленную вверх трансформацию характера.

После того как Иаков приносит в жертву семь лет праведного труда, он, как и было обещано, празднует день своей свадьбы с Рахилью. Однако в ночь свадьбы Лаван тайно приводит в шатер Иакова не Рахиль, а Лию, старшую дочь, и брачный союз освящается с подменной дочерью. У Лавана есть свои причины: как отец, он несет ответственность за то, чтобы старшая дочь была устроена первой. Это не оправдывает его действий в полной мере или, возможно, даже совсем. Он мог бы сдержать слово или честно поговорить обо всем с Иаковом, объяснив, что находится в трудном положении (как и старшая дочь) вместо того, чтобы полагаться на обман. Возможно, сильнее удивляет то, что Иаков попадается на удочку. Из текста не совсем ясно, почему. Здесь явно сыграли свою роль факторы, уникальные для рассматриваемой культуры: невест в то время покрывали вуалью как днем, во время торжества, так и ночью, когда их приводили в шатер жениха. Как бы там ни было, Лавану удается совершить свой вероломный поступок, и Иаков осознает это лишь на рассвете следующего дня: «Утром же оказалось, что это Лия» (Быт 29:25). Если внимательные читатели вспомнят, как Иаков обманывал брата с помощью матери, возможно, им он будет не особенно симпатичен – и действия Лавана предстанут в духе поэтической справедливости или кармы, хотя даже в этом случае обида, нанесенная Рахили, кажется незаслуженной.

Здесь можно усмотреть двойную мораль, в библейском смысле: во-первых, ни один грех не остается нераспознанным или безнаказанным («Ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано» [Мф 10:26]); во-вторых, все, взявшие меч, мечом погибнут (Мф 26:52). Возможно, если бы Иаков сам не жил так долго во лжи, и если бы взгляд его не был затуманен, ему, вероятно, хватило бы мудрости, чтобы либо обнаружить манипуляции Лавана – и, возможно, очень рано, – либо даже защититься от такого предательства. «Да, видно, тот, кто начал лгать, не обойдется ложью малой», как с сожалением говорил шотландский поэт Вальтер Скотт. В какой степени люди подставляются для предательства, транслируя, пусть и неосознанно, свою пригодность именно для такой судьбы? Редко кто не жаждет, по крайней мере в глубине души, наказания, способного восстановить моральный порядок после того, как преступление свершилось. Почему? Потому что мир, в котором нет ни настоящих взлетов, ни падений – ужасен и безнадежен.

В любом случае Иаков берет Лию в жены и повторяет правильный пример отца, Исаака, сдержавшего слово и передавшего Иакову благословение, положенное Исаву. Дело сделано, хотя и криво, и племянник Лавана, отныне решивший твердо соблюдать мораль, принимает ответственность за исход. Возможно, именно поэтому Лаван предлагает ему новую сделку. Он может работать еще семь лет – на этот раз действительно за руку Рахили: «Иаков так и сделал и окончил неделю этой. И [Лаван] дал Рахиль, дочь свою, ему в жену» (Быт 29:28). Можно представить, что Иаков стал намного мудрее к концу этого второго ученичества и принесения жертв. Он трудился четырнадцать лет, у него большая семья и достаток, он уже показал себя хорошим отцом и эффективным управленцем. Он прошел череду преображений, как в свое время Аврам. Более того, четырнадцать лет принесения жертв, которых от Иакова требовали Бог и судьба во искупление вины за злодейства, причиненные Исаву, – это, наверное, мудрое решение.

Параллели между Иаковом и Аврамом продолжаются. Рахиль бесплодна, как и Сара, и точно так же просит Иакова взять ее служанку Валлу, чтобы могли появиться дети. Все завершается успешно, и Рахиль, по-видимому, благодарна. История впервые намекает на то, как неимоверно трудно вести переговоры с судьбой. Когда у Валлы рождается второй сын, Рахиль провозглашает: «Борьбой сильною боролась я с сестрою моею и превозмогла» (Быт 30:8). Ей приходится идти долгим путем к детям через другую женщину, но она считает себя благословенной – и, по-видимому, принимает детей как родных. Ситуация явно непроста – особенно если учесть, как плодовита Лия, – но это решение гораздо лучше многих иных, и Рахиль, сумев примириться с судьбой, своей благодарностью показывает силу характера, которая, возможно, отчасти влечет Иакова к ней. С ней, как некогда с ее бабушкой, происходят перемены: «И вспомнил Бог о Рахили, и услышал ее Бог, и отверз утробу ее. Она зачала и родила [Иакову] сына, и сказала [Рахиль]: снял Бог позор мой. И нарекла ему имя: Иосиф, сказав: Господь даст мне и другого сына» (Быт 30:22–24). Возможно, ради такого исхода она сделала все, что было в ее силах. В любом случае, Рахиль благословенна – она представляет собой архетип положительной матери. Поэтому вполне уместно, что ее сын Иосиф становится прообразом Самого Христа и совершает великие дела.

В этот момент в душе Иакова пробуждается тоска по дому. Тому есть несколько причин. Во-первых, он очень хорошо пасет дядины стада и управляет его делами. Он даже забирает себе часть стад, с которой справляется еще лучше. Это превращает его в конкурента Лавана, и между ними начинаются конфликты. Во-вторых, в истории мы слышим намек на то, что совесть призывает Иакова вернуться на место его юношеского предательства, воссоединиться с семьей и, прежде всего, примириться с братом. В расставании с Лаваном, довольно сложном, заметны свои проблемы, но в конечном итоге все удается сделать мирно (Быт 31). Герой, в сопровождении жен и наложниц, со значительным имуществом, теперь может направиться к родной земле. Он посылает послов к Исаву, объявляя о приближении в надежде на то, что старший брат окажет ему милость. Однако те, вернувшись, сообщают, что Исав идет навстречу, взяв с собой не менее четырехсот человек. Иакова охватывает страх – он понимает, что с Исавом идет войско. И все же он подтверждает свои отношения с Богом, возносит молитву и идет вперед, решив предложить дар своему отчужденному брату. Это явно еще одна покаянная жертва – на этот раз в знак извинения и мира. Он разделяет своих коз, верблюдов, коров и ослов – а их немало – на несколько отдельных стад и отправляет их перед собой со слугами, повелев им сообщить Исаву, что каждое стадо – отдельный дар от брата и что сам Иаков последует за ними в конце. Затем он отправляет своих жен через реку, которая граничит с территорией его брата, и проводит в одиночестве еще одну ночь, прежде чем совершить этот переход самому. Именно там, перед самым примирением – или перед лицом возможной смерти от рук брата – с ним совершается еще одно преображение.

И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари;

и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним.

И сказал [ему]: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня.

И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков.

И сказал [ему]: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь.

Спросил и Иаков, говоря: скажи [мне] имя Твое. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моем? [оно чудно.] И благословил его там.

И нарек Иаков имя месту тому: Пенуэл; ибо, говорил он, я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя.

Быт 32:24–30

На краю своей родины – на самой границе между собой нынешним и собой прежним; на грани столкновения со всеми оставшимися последствиями своей прошлой жизни – Иаков, конечно же, борется с Богом, как и все мы, когда нам предстоит принимать самые трудные решения. Какой путь мы изберем? Чему позволим направлять нас, что призовем? Какой дух овладеет нами? Некто, вступивший в борьбу с Иаковом, сперва представлен как человек, но позже раскрывается как Бог – тот самый Бог, с которым мы боремся, пытаясь проложить свой трудный путь вперед. И кто же входит в истинно избранный народ, как гласит эта история? Все те, кто борется с Богом честно и прямо – и побеждает. Иаков получает реальную травму – и ее, наверное, получаем мы все, когда наши решения судьбоносны, – но выходит из битвы, твердо решив поступать правильно. Он переходит реку вброд, встречается с отчужденным братом, искупает прошлое и заключает плодотворный и объединяющий мир – создавая благой порядок, подобно Богу, которому он поклоняется теперь. Это мучительное решение преображает его настолько, что он, как и Аврам, обретает новую личность, новое имя: теперь он – Израиль, тот, кто борется с Богом. На это преображение укажет и другая история, когда Бог продолжит завет с Иаковом, пообещав ему судьбу, очень похожую на судьбу его деда:

и сказал ему Бог: имя твое Иаков; отныне ты не будешь называться Иаковом, но будет имя тебе: Израиль. И нарек ему имя: Израиль.

И сказал ему Бог: Я Бог Всемогущий; плодись и умножайся; народ и множество народов будет от тебя, и цари произойдут из чресл твоих;

землю, которую Я дал Аврааму и Исааку, Я дам тебе, и потомству твоему по тебе дам землю сию.

Быт 35:10–12

Иаков, как и Аврам, начал свое приключение не самым лучшим образом. Однако оба решили исправиться, несмотря на существенные недостатки, и для этого вошли в завет с Богом. Это – настоящее решение; это – моральное решение, и это решение двинуться вверх и подняться к высшему благу по лестнице Иакова, спирально устремленной к небесам. Затем они сталкиваются с горизонтом расширяющихся возможностей, каждая из которых требует жертвы все большего масштаба – взросления и преображения характера. У обоих главных героев эта трансформация совершается столь радикально, что они в каком-то смысле перерождаются, становятся новыми людьми и получают новые имена, Авраам, «отец народов», и Израиль, «тот, кто борется с Богом». И если вести эту борьбу в правильном духе, то две этих идентичности – полученные в награду, совершенно цельные и основанные на правильной жертве, – не отличаются друг от друга ничем.

С ангелами в бездну

Вернемся к Аврааму и Сарре, только что обретшим свои новые имена. Первый отказался от огромной выгоды во имя правильного поступка и в конечном итоге успешно сыграл роль воина; вторая, выдержав свое бесплодие, сохранила непоколебимую веру, несмотря на свою горькую судьбу, даже перед лицом самонадеянной Агари – служанки, родившей Аврааму первенца. В это время чету посещают трое незнакомцев, которым оба оказывают вежливый и гостеприимный прием:

и принесут немного воды, и омоют ноги ваши; и отдохните под сим деревом,

а я принесу хлеба, и вы подкрепите сердца ваши; потом пойдите [в путь свой]; так как вы идете мимо раба вашего. Они сказали: сделай так, как говоришь.

И поспешил Авраам в шатер к Сарре и сказал [ей]: поскорее замеси три саты лучшей муки и сделай пресные хлебы.

И побежал Авраам к стаду, и взял теленка нежного и хорошего, и дал отроку, и тот поспешил приготовить его.

И взял масла и молока и теленка приготовленного, и поставил перед ними, а сам стоял подле них под деревом. И они ели.

Быт 18:4–8

Те, кто стремится к совершенству, видят в каждой встрече божественную возможность и призыв к новым приключениям. В истории, о которой говорим мы, это приносит необычайную удачу, поскольку вскоре оказывается, что трое гостей – божественные посланники, а возможно, ангелы или даже сам Бог.

Что это может означать? На одном уровне – то, что каждый, с кем мы встречаемся, создан по образу Божьему и, следовательно, является скрытым ангелом – воплощением трансцендентного оживотворяющего единства. Благодаря этому любая встреча, даже если люди не знакомы, становится возможностью для взаимного обмена и его вероятных даров (причем изобильных); и напоминанием о том, чтобы поступать со всеми правильно и не пользоваться своим положением во зло, особенно по отношению к странникам, бездомным и скитальцам. Очень легко недооценить новых знакомых или, что еще хуже, помыкать ими, особенно если они временно находятся в стесненных обстоятельствах. Одному Богу ведомо, какие возможности для плодотворного сотрудничества и развития характера упускаются из-за такой гордыни. Авраам и Сарра совершенно правильно откликаются на эту возможность и призыв: они благодарны за встречу, они смиренно принимают все, что произойдет (и, следовательно, открыты для обмена), и они гостеприимны, – они щедро делятся всем, не утаивая, не обижаясь. Похоже, оба супруга считают этот визит настоящей привилегией, несмотря на его неожиданность. Каким бы стал мир, если бы все относились так к каждой встрече? Поучительно также поразмыслить об обратном. Неверующие, зашоренные эгоисты, завистники, привыкшие всех подозревать, приносящие свои жертвы с обидой и злостью (в том числе и во всем, что касается гостеприимства), будут отвергнуты другими, собой и Богом. Второе послание апостола Павла к Коринфянам говорит об этом так:

При сем скажу: кто сеет скупо, тот скупо и пожнет; а кто сеет щедро, тот щедро и пожнет.

Каждый уделяй по расположению сердца, не с огорчением и не с принуждением; ибо доброхотно дающего любит Бог.

Бог же силен обогатить вас всякою благодатью, чтобы вы, всегда и во всем имея всякое довольство, были богаты на всякое доброе дело.

2 Кор 9:6–8

Конечно, именно Иисус устанавливает для своих последователей высший стандарт, соответствующий таким представлениям, – призыв к совершенству во имя Отца (Мф 5:48).

Незнакомцы заверяют Сарру, что обещание Бога исполнится и она родит; здесь интересно странное сочетание гостеприимства с плодовитостью. Именно радушный прием, который оказывает Сарра, в соответствии с ее правильным характером или как отражение его, вдохновляет Бога улыбнуться ей, – даже исполнить ее невозможные желания. Важно понять это сейчас, чтобы со всей ясностью представить суть сложных событий, которые в дальнейшем будут происходить в Содоме – воплощении негостеприимного города. Однако Сарра, все еще бесплодная жена Авраама, считает, что она слишком стара, что появление ребенка невозможно, – и смеется, несомненно, несколько печально, «внутренно» (Быт 18:12). Ее муж, вдохновленный Богом, упрекает ее за краткий миг неверия, говоря: «Есть ли что трудное для Господа?» (Быт 18:14).

Нашим современникам легко встать на сторону Сарры, но именно вера Авраама, на первый взгляд абсурдная, в конечном итоге оказывается оправданной. Возможно, Бог прощает Сарру за скептицизм, поскольку ложная надежда в подобном – это особенно тяжкий крест. В любом случае, этот вопрос пока что отложен, а история переходит в Содом – город неверия и греха, в глазах странников утративший надежду. Они намерены сами увидеть, что там происходит, но подозревают худшее, и городу грозит опасность вплоть до гибели: «И сказал Господь: вопль Содомский и Гоморрский, велик он, и грех их, тяжел он весьма; сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко Мне, или нет; узнаю» (Быт 18:20–21). «Поступают так, каков вопль на них» означает «довели свое беззаконие до апогея, до высшей степени нечестия». Возможно, не сделай они этого, и возможность для милосердия могла бы остаться.

Авраам вступается, возражая против потенциальной несправедливости уничтожения достойных в этих городах вместе с грешными. Именно здесь он торгуется или борется с Богом довольно прямо, предлагая пощадить город, если там найдутся пятьдесят праведников, и смело ведет переговоры, расширяя пределы завета и убеждая Бога пощадить город, если найдутся хотя бы сорок пять, потом тридцать, потом двадцать, потом десять, – при этом он намерен сам отправиться в опасную столицу, чтобы найти этих хороших людей (Быт 18:22–33). Что это значит? Когда общество сходит с пути и идет к тоталитарному безумию, коллективному импульсивному гедонизму, люциферианской гордыне или преступному сговору, основанному на молчании и лжи, его все еще можно спасти, если моральная катастрофа не поглотила всех, еще способных думать и говорить. Истина, возможно, настолько сильна, что даже несколько голосов, которые еще не умолкли, могут искупить остальных – возможно, даже один «глас вопиющего в пустыне» (Ин 1:23). Поэтому на каждого из нас возлагается обязанность отражать образ Божий и быть среди десяти – или даже быть одним. Именно это, как мы еще увидим, требуется от пророка Ионы – на что он соглашается с большой неохотой.

Двое ангелов оставляют Авраама и приходят в Содом, где встречают Лота. Он принимает гостей с радушием – так же, как дядя и тетя – и хотя сперва они настаивают на том, чтобы остаться на улице, он убеждает их принять приглашение. Они входят в его дом и обедают там пресным хлебом. Почему пресным? Потому что в обители разврата и порока необходимо подкреплять силы лишь тем, что неподдельно. Затем история принимает ужасный, мерзкий поворот: «Еще не легли они спать, как городские жители, Содомляне, от молодого до старого, весь народ со всех концов города, окружили дом и вызвали Лота и говорили ему: где люди, пришедшие к тебе на ночь? выведи их к нам; мы позна́ем их» (Быт 19:4–5).

Глагол «познать» здесь приведен в библейском смысле. Это подходящее слово для близкого, глубоко личного общения: исследование, делающее этот акт возможным и верно выполненным, представляет собой сокровенную форму знания. Но в данном контексте оно означает «жестокое групповое изнасилование» – совершенный антипод гостеприимства – и именно это явление стало отождествляться с названием города. Содомляне «приветствуют» гостей наихудшим из возможных способов, нарушая их целостность, это общение неплодотворно, из него ничего не сотворить, – и оно контрастирует, по крайней мере неявно, с радостными и пристойными объятиями Сарры, супруги Авраама, в конечном итоге позволившими ей стать матерью. Лишь бесплодной враждой пронизаны все поступки мужчин Содома, и это – символ опасной падшести города.

Реакция Лота на эту угрозу совершенно противоречит нравам современного мира. Она описана в одном из тех библейских фрагментов, на которые часто указывают критики, из-за нехватки знаний рискующие выплеснуть ребенка вместе с водой. Племянник Авраама предлагает толпе двух своих дочерей-девственниц, настаивая на том, что долг гостеприимства (который они, в теории, разделяют как священное обязательство) призывает его прежде всего защищать гостей. Однако это лишь еще сильнее искушает и разъяряет толпу:

Лот вышел к ним ко входу, и запер за собою дверь,

и сказал [им]: братья мои, не делайте зла;

вот у меня две дочери, которые не познали мужа; лучше я выведу их к вам, делайте с ними, что вам угодно, только людям сим не делайте ничего, так как они пришли под кров дома моего.

Но они сказали [ему]: пойди сюда. И сказали: вот пришлец, и хочет судить? теперь мы хуже поступим с тобою, нежели с ними. И очень приступали к человеку сему, к Лоту, и подошли, чтобы выломать дверь.

Быт 6:7–9

Когда злобной толпе содомлян, собравшихся у двери дома, напоминают, что они, как и Лот, несут сокровенную моральную ответственность – в частности, за хранение обычая гостеприимства и за служение любым богам, которые гипотетически ими правят, – они отказываются даже задуматься, отвергают осознание и признание своей неправоты и удваивают ставки, подобно тиранам, одержимым властью и жаждой наслаждений. Они даже возмущены и разгневаны – не из-за собственных действий, а из-за притязаний Лота – чужеземца! – который осмелился выступить в роли судьи и справедливо назвал их детьми Каина. Вместо того чтобы прислушаться к его словам, они, в торжестве уже самодовольной ярости, грозят Лоту, что поступят с ним хуже, чем намеревались поступить с его гостями. Этот ответ выражен абсолютно верно с психологической точки зрения. Призванные к ответу беззаконники непременно обратят всю свою ярость на посланника, вместо того чтобы заняться своей собственной преднамеренной слепотой, идиотским сладострастием (это слишком слабое выражение, чтобы указать на истинный масштаб такой ошибки) и злобностью. Кроме того, такая ярость, вероятно, усилится, если на грех рискнет указать чужак.

Необходимо уточнить, почему гостеприимство считалось священным во времена, описанные в истории о Содоме и Гоморре, чтобы в полной мере понять смысл этого фрагмента (помимо должного и необходимого рассмотрения сексуального элемента). Во времена, когда о полицейских патрулях еще никто не слышал, безопасность и жизнь путника во враждебной стране зависели от честности ее обитателей и возможности им довериться. Это могло быть особенно актуально на Ближнем Востоке с его засушливым климатом и обширными пустынями, разделяющими города. Процветавшие торговые пути и странствующие караваны никогда бы не появились без уверенности в том, что путешественники могут положиться на тех, кто даст им приют. Даже архитектурный облик домов и внутренних дворов в древних городах этой области свидетельствовал о намерении разместить чужеземцев. Инфраструктура, системы водоснабжения, многочисленные храмы для путников, общая планировка – все это создавалось с учетом гостеприимства.

Этот идеал гостеприимства также был ранним выражением доктрины о том, что чужестранец также имеет сокровенную ценность и к нему лучше проявить добро. В конце концов, никто не рискует сильнее, чем гость под чужой крышей, – особенно на чужбине. Нравственное предписание оказывать доброту, внимание и заботу становится явным уже во времена, когда появляется книга Левит: «Когда поселится пришлец в земле вашей, не притесняйте его: пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской. Я Господь, Бог ваш» (Лев 19:33–34). Содом и Гоморра гибнут, когда Бог узнает, что их жители крайне негостеприимны, – это верный признак их абсолютного морального падения. Они не принимают незнакомцев с радушием, не обеспечивают их безопасность, а кроме того, их нелюбовь к чужеземцам и творческое бесплодие проявляются по отношению к самой сексуальности. Одно из явных преимуществ общения с новыми людьми заключается в следующем: они умеют то, чего не умеете вы, и знают то, о чем вам еще неизвестно. Именно по этим причинам мы – изначально торговый вид. Мы заинтересованы во взаимовыгодном обмене товарами и услугами, а также в высшей степени коммуникабельны, другими словами, склонны предлагать миру плоды наших мыслей. В силу этого установление взаимного доверия с бывшим незнакомцем может принести все ресурсы чужого народа и в высшей степени обогатить всех участников. Однако есть и опасность: чужеземец, никому неизвестный и на первый взгляд изолированный и беспомощный, может быть очень важен для других людей, которых вы не знаете, но которые ценят и любят его, и одному Богу известно, сколько их может быть или насколько они сильны. И если он подвергнется риску, обсуждая торговую сделку (или по любой другой причине), то разъяренная орда или даже армия, скорее всего, покарает нарушителя и всех, кого он любит, – такая участь постигла мародерствующих царей, похитивших Лота и его народ и спровоцировавших Аврама призвать свои войска, спасти их и одолеть похитителей.

В 2023 году я выступил устроителем семинара из семнадцати частей по книге Исход. В нем приняли участие не больше десяти гостей, и еще примерно двадцать человек были задействованы в съемках, размещении и производстве. Мы сняли комплекс в Майами, устраивали званые обеды по вечерам, а чтобы немного поразвлечься днем, арендовали два гидроцикла. Так мы знакомились, веселились, лучше узнавали друг друга в самых разных ситуациях (каждая тема для разговора – это отдельная ситуация), проверяли собеседников на чувство юмора, провоцировали, дразнили, делились мнениями, проявляли симпатию и свободно общались. У нас установилось доверие; наша компания по-настоящему сдружилась; и вероятность подобных встреч в будущем, даже формальных, возросла (наш новый семинар, посвященный Евангелиям, уже готовится к выпуску). Такие отношения оказались главным фактором успеха проекта.

Беседы оказались очень серьезными, и нам, хотя мы этого совершенно не ожидали, пришлось увеличить запланированную продолжительность вдвое, но все участники с этим согласились и даже обрадовались – во многом из-за оказанного и принятого гостеприимства. Доверяя друг другу, мы охотнее шли на контакт в более формальных и записанных разговорах; мы внимательнее слушали и не боялись вступить в спор; дух, охвативший нас, вряд ли проявился бы столь явно без сопутствующих социальных взаимодействий. Настоящее гостеприимство становится основой общения, которое действительно объединяет. Всем нужно есть, пить и общаться – впрочем, непринужденно и легко. Если мы сможем сделать это в духе доброй воли, дружбы и игры, может быть, у нас у всех получится рискнуть и приступить к более сложному делу.

Я видел и то, как сказывается отсутствие гостеприимства. Это особенно и опасно верно для нынешней ситуации в политических кругах Вашингтона, с которыми мне довелось соприкоснуться; то время ярко запечатлелось в моей памяти. По разным причинам избранные чиновники, служащие в столице, все реже там живут. Четверо из каждых десяти конгрессменов спят в своих кабинетах. Осознайте это. Шансы на дружеские отношения и на коллегиальность, необходимые для мирного и спокойного управления, при этом стремятся к нулю. Внедрение камер в главные государственные институты превратило места прежних дискуссий не в форумы для взаимопонимания и переговоров, а в публичные театры. Партийное руководство с обеих сторон препятствует сотрудничеству партий – ведь депутатов станет сложнее держать под контролем, если они будут общаться с врагом. Конгрессмены и сенаторы не появляются на совместных ужинах и коктейльных вечеринках; их дети не ходят вместе в школу и не играют друг с другом в бейсбол; они не взаимодействуют с одним и тем же местным сообществом как единое целое, и недоверие между партийными линиями просто не может утихнуть – оно способно только возрасти (особенно когда его подогревают те, кто решил избрать своим оружием страх, отчуждение, презрение и силу).

Несколько лет назад я устраивал ланч для молодых конгрессменов – демократов и республиканцев – в попытке успокоить растущую межпартийную враждебность. Перед его началом каждый участник (их было около двадцати) представлялся и примерно три минуты рассказывал о том, что подвигло его приехать в округ Колумбия. Это было интересное антропологическое предприятие. Меня, канадца, всегда впечатляли американская театральность и американский патриотизм, как неявные, так и откровенные. Этот обед стал увеселительной прогулкой по серии микрофильмов под общим названием «Мистер Смит едет в Вашингтон» – и было невозможно отличить трогательно патриотичных соотечественников одной партии от другой. Все говорили, что и они, и их семьи приняли решение служить своей стране в благодарность за все, что она им дала, и свидетельствовали о подлинной готовности к жертвам. Исключений не было. Все, кто присутствовал на том ланче, после таких взаимных откровений уходили с чувством, что теперь они находятся если не среди друзей (для этого нужно гораздо большее, чем одно позитивное социальное взаимодействие), то по крайней мере среди соотечественников-американцев, с которыми и правда можно поделиться многим или почти всем, что имеет значение. Если этого нет на уровне высшего порядка – высшего единства национальной идентичности – тогда, скорее всего, проявится лишь политическое различие, а осознание лишь его опасно близко к состоянию подлинной вражды. Поэтому отсутствие возможности для социального взаимодействия – отсутствие площадки для гостеприимства – может представлять угрозу даже для стабильности государства. Это серьезная проблема, и внимания, уделенного ей, совершенно недостаточно.

В любом случае именно из-за священной важности гостеприимства для жителей Ближнего Востока Лот совершает поступок, столь странный для наших современников, и предлагает своих дочерей толпе. Кстати, даже это указывает на связь между плодородным и бесплодным (или, что еще хуже, извращенным) гостеприимством. Однако жители Содома настолько преданы хаосу и разрушению, что отвергают даже это предложение, пытаются ворваться в дом, – и вот тогда они и узнают, с чем или с кем имеют дело. Ангелы, которым Лот невольно дал приют, оказываются совсем не беззащитными: «Тогда мужи те простерли руки свои и ввели Лота к себе в дом, и дверь [дома] заперли; а людей, бывших при входе в дом, поразили слепотою, от малого до большого, так что они измучились, искав входа» (Быт 19:10–11). Почему их поражает именно слепота? «Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят» (Мф 7:8). А что же с теми, кто предъявляет претензии вместо того, чтобы просить; требует вместо того, чтобы искать; и выбивает дверь вместо того, чтобы стучать? Они вскоре поймут, что неспособны найти верный путь и даже подавить свои самоубийственные ограниченные желания.

Что означает последняя фраза? Люди могут идти по широкому и извилистому пути – решив не вступать на тесный и узкий – лишь до тех пор, пока не столкнутся с препятствием, которое нельзя обойти, со смертельной ловушкой, с непобедимым драконом. Сокровенный моральный порядок существует, на что настойчиво указывает Библия, и его нарушение приведет к наказанию, независимо от того, как его стараются избежать или отложить, – и оно будет соразмерно величине греха. Этот суровый факт должен заставить каждого, кто решает соблазниться и отклониться от пути ради собственных сиюминутных желаний, серьезно задуматься. Можно ли избежать абсолютно всего? Никто в здравом уме не верит в это.

Попытки содомлян навредить гостям Лота указывают: деградация Содома так велика, что искупление невозможно, а разрушение неизбежно. Поэтому ангелы велят Лоту взять родных и бежать. Сыновья и зятья не внемлют его словам и позже погибают в огне, однако сам Лот достаточно мудр, чтобы прислушаться. Он бежит с женой и двумя дочерями, которых, как известно, призывают не медлить и не оглядываться назад. О чем здесь речь? Когда рушится тираническое государство, неизменно возникает ложная ностальгия по той «определенности», которую внушал прежний тоталитаризм. Например, даже сейчас значительная часть населения России по-прежнему благосклонно воспринимает Сталина. По данным опросов общественного мнения в «Исследовательском центре Пью», почти 60 % взрослых в России относятся к человеку, чья политика погубила десятки миллионов их соотечественников, лучше, чем к Михаилу Горбачеву, который возглавлял СССР в годы перехода от коммунистической катастрофы, прошедшей на удивление мирно. Особенно это касается людей преклонного возраста, которым было очень непросто адаптироваться к новой реальности, – хотя это не оправдание, если учесть, насколько всеохватным и беспредельным было варварство Сталина. То же справедливо и для Китая, где властвовал еще более порочный Мао Цзэдун. Коммунистическая партия Китая очень трепетно оберегает его образ и наследие, представляя этого ужасного убийцу как национального героя и архитектора вечно славной китайской революции.

Некое подобие зарождения этой пагубной, слепой, бесплодной ностальгии изображено в истории Моисея, начатой в книге Исход и продолженной в книге Левит и книге Чисел. Израильтянам, освобожденным от тирании Египта, поначалу трудно встать на ноги. Это отражено в их знаменитом и в остальном загадочном скитании по пустыне, причем проблемы во многом порождены их собственным раболепством – неблагодарным, обидчивым, притязающим на жертвенность. Почему израильтянам требуется три поколения, чтобы пересечь небольшую территорию, отделяющую их от обетованной земли? Потому что те, кто утратил верный ориентир и бродит без цели, могут странствовать целую вечность и вообще никуда не попасть. На пути к обетованной земле рабы, ушедшие из Египта, жалуются и брюзжат почти непрерывно, и в их словах постоянно звучит тоска по тому, как хорошо и даже удобно было подчиняться фараону и его надсмотрщикам, причем в извратившихся воспоминаниях этот комфорт очень преувеличен. Ложная ностальгия как способ уйти от реалий и ответственности настоящего – это вечный соблазн.

Карл Густав Юнг предупреждал, что это опасно для души, и в этой связи писал о «регрессивном восстановлении персоны». Это ложное восстановление – попытка человека, который обжегся на молоке и теперь дует на воду, проигнорировать болезненный опыт и вернуться к прежнему блаженному невежеству. Христос говорил о том, как страшна такая самоубийственная глупость, особенно среди тех, кто должен научиться на горьком опыте: «…а который не знал, и сделал достойное наказания, бит будет меньше» (Лк 12:48). Для сравнения: «Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много» (Лк 12:47). Этот фрагмент завершается страшным предупреждением: «Ибо от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут» (также Лк 12:48). Юнг подкрепляет свои рассуждения следующим примером:

Возьмем для примера дельца, который пошел на чрезмерный риск и в результате оказался банкротом. Если он не позволит себе пасть духом из-за случившейся с ним неприятности и, поборов страх и уныние, сохранит прежнюю смелость в делах, возможно добавив к ней немного полезной осторожности, то его «рана» заживет без каких-либо остаточных явлений. Но если он все же не выдерживает удара, отказывается от всякого дальнейшего риска и мучительно пытается поправить свою общественную репутацию в рамках гораздо более ограниченной личности, с умонастроением напуганного ребенка выполняя неквалифицированную работу на должности, которая значительно ниже его возможностей, то, говоря на профессиональном языке, он, вероятно, восстановил свою персону регрессивным путем… Возможно, прежде он хотел большего, чем мог совершить; теперь же он не отваживается даже на то, что ему вполне по силам.

Мораль истории? Не оглядывайтесь на то, что вы оставили позади, как только вы научились смотреть вперед, на лучшее. Не возвращайтесь на дорогу, по которой вы когда-то ходили, если узнали, что она ведет вниз. Не тоскуйте по тому, в чем теперь вы видите зло. Или же вам придется заплатить:

И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба,

и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и [все] произрастания земли.

Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом.

И встал Авраам рано утром [и пошел] на место, где стоял пред лицом Господа,

и посмотрел к Содому и Гоморре и на все пространство окрестности и увидел: вот, дым поднимается с земли, как дым из печи.

И было, когда Бог истреблял [все] города окрестности сей, вспомнил Бог об Аврааме и выслал Лота из среды истребления, когда ниспровергал города, в которых жил Лот.

Быт 19:24–29

В Израиле, в районе Мертвого моря, на горе Содом действительно есть столб ископаемой соли, ныне известный как «Жена Лота». Возможно, история возникла именно из смешения знания об этой географической особенности с творческим воображением, – однако это нисколько не меняет ее смысла.

Далее следуют две истории о сексуальных проступках. Сначала дочери Лота напоили отца и «спали» с ним – сперва одна, а на следующую ночь другая. В сочетании с описанием судьбы, постигшей жену Лота, эта история указывает: беззаконие Содома было настолько велико, что его последствия, несмотря на разрушение самого города, продолжают отзываться эхом даже в жене и детях гипотетически хорошего человека (хотя мы должны помнить, что Лот и прежде поддался соблазну «раскинуть шатры» [Быт 13:12] до Содома). По-видимому, людям очень трудно усвоить болезненный наглядный урок, даже когда они предприняли для этого конкретные шаги. Разве не заметно, что дочери Лота тоже оказывают ложное гостеприимство?

Это еще не вся история неизбывного греха и связанной с ним скверны. Авраам отправляется в Герар, где снова притворяется, что Сарра – его сестра, и ее снова забирает царь области по имени Авимелех. Повтор обмана указывает на некий регресс Авраама – и на саму модель поведения, характерную для него в начале приключений. Не потому ли он так поступал, что был близок ко злу Содома и Гоморры? Последовательность событий позволяет это предположить. И все же Бог противится похищению жены Авраама, является Авимелеху во сне и грозит ему ужасной карой. Осторожный царь, к счастью, не тронувший Сарру, заявляет о своей невиновности, упрекает Авраама, возвращает ему Сарру и щедро одаряет его скотом и слугами. Хорошие отношения между пророком, Богом и почти заблудшим земным правителем, о котором идет речь, восстанавливаются, как и плодовитость женщин в царстве Авимелеха, утраченная из-за похищения Сарры.

Здесь можно усмотреть по крайней мере два смысла. Во-первых, даже за новым Авраамом, по-видимому, все еще следуют призраки прежнего «я»; он поддается искушению совершать плохие поступки; он склонен лгать, когда ему угрожают, особенно через жену. У каждого мужчины есть свои типичные и особые слабости – и они часто оказываются изнанкой его сильных сторон. Мы увидим нечто очень похожее в образе Моисея, архетипического лидера (поскольку Аврам/Авраам – пример архетипической личности). Моисей постоянно искушается властью; это его настоящая ахиллесова пята, предупреждение всем потенциальным лидерам и причина окончательной неполноценности его миссии, которая подобна мессианской. Утрата плодовитости женщин в царстве Авимелеха и ее последующее восстановление – второй смысл – призвана указать на то, что пример, поданный главой общины, будет воспроизведен простыми людьми. Если царь станет распутником, то же самое произойдет и с остальными, и если ошибка будет вопиющей, воспроизводство прекратится, пока не восстановится порядок, который действительно будет отражать божественную волю.

Возможно, мы спросим: почему наказание угрожает даже Авимелеху, великому царю? Пусть он нарушил закон – но он ведь бесспорный правитель! И более того, он даже не знает ни о каком нарушении – как не знал о нем и египетский фараон, которому тоже грозила кара за такие попытки. Помните судьбу, постигшую Озу? Он умер, когда протянул руку с благими намерениями, чтобы поддержать Ковчег Завета. Здесь применяется тот же принцип. Некоторые законы настолько фундаментальны, что даже «сильные», нарушая их, очень рискуют, – особенно если вопрос касается сексуального поведения, учитывая, что на нем основаны наши глубочайшие мотивы и что его регулирование жизненно важно для целостности психики и общества. Нарушение верных правил физической близости, даже случайное или совершенное по незнанию, способно разрушить весь внутренний мир любого человека и все устои государства. Главные из этих правил, согласно библейской традиции – правила против блуда (внебрачный секс), прелюбодеяния, проституции, инцеста, скотоложества и интрасексуального соития. И нет никаких оснований предполагать, что эти предупреждения произвольны – и тем более думать, что они принимались исходя из тайных или явных пристрастий.

Нет отношений более деликатных, «взрывоопасных» и необходимых для поддержания и развития умения договариваться в разных поколениях, чем сексуальные. Само собой, секс должен регулироваться обычаями и соглашениями, чтобы каждый знал свою роль и ее причины. И каждый должен совершенно ясно и определенно понимать, как именно следует ограничивать сильнейшее желание сиюминутного удовлетворения – ради долгосрочного душевного здоровья и мирного, плодотворного, изобильного социального взаимодействия на уровне как пары, так и общества, а также для того, чтобы сам секс мог приносить радость и счастье, люди находили любовь и рожали детей, а общество было устойчивым и процветало.

Высшая жертва

Обещание Бога исполняется: Сарра чудесным образом зачинает. Авраам узнает, что новый сын, Исаак, станет отцом его нареченных потомков и что от сына Агари тоже произойдет великий народ. Однако по прошествии нескольких лет начинается самая печально известная история. Бог, некогда сообщивший Аврааму радостную весть, говорит ему нечто невообразимое: он должен взять своего позднего, долгожданного сына, утешение пожилой четы, – того самого сына, которого Бог послал им в награду за постоянную верность, – и принести Богу самую ужасную из всех возможных жертв: «И было, после сих происшествий Бог искушал Авраама и сказал ему: Авраам! Он сказал: вот я. Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе» (Быт 22:1–2).

Как может Бог, притязающий на то, чтобы обозначать высшее, – точнее, на то, чтобы быть превыше всего, – требовать такого явного нечестия? Именно потому, что Он превыше всего, и смысл этого совершенно ясен, как только мы правильно его поймем: все, независимо от ценности, должно стать жертвой Богу. Гораздо позже этот принцип повторяет и расширяет Христос: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником; и кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником» (Лк 14:26–27), и это: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф 19:29).

Знаменитая «Пьета» Микеланджело драматизирует эту идею в визуальной форме – ее вполне можно считать женским эквивалентом распятия. Творцу этого шедевра, высеченного из цельной мраморной глыбы и ныне занимающего почетное место в соборе Святого Петра в Риме, было всего двадцать три года. Мы видим, как Мария, вечная Мать Спасителя, в тихом смирении созерцает изломанное тело своего взрослого сына, снятое с креста. В чем послание этого незабвенного творения? Добрая мать приносит дитя в жертву, чтобы его сокрушил ужасный мир. Роль родителя, приносящего верную жертву – в том, чтобы побудить ребенка следовать своей судьбе, независимо от цены, а цена всегда – страдание и смерть, хотя это можно исправить, по крайней мере потенциально, превратив свою жизнь в приключение. Разве для матери не так же больно отдать ребенка миру, как принести саму себя в жертву судьбе и предназначению, – или, может быть, это еще больнее? Есть ли любовь сильнее той, которая готова принести ребенка в жертву поистине высшему? Конечно, так же все обстоит и для отца. И теперь, поставив вопрос и получив ответ, мы можем увидеть в истории Авраама и Исаака предзнаменование идеи смерти Сына Божьего. Мы все – сыновья и дочери Бога; по крайней мере, так утверждают истории, составляющие свод библейских книг. И если эти истории не о нас (а это серьезный вопрос как для атеистов, так и для верующих), тогда о ком они, или о чем? И разве может готовность пожертвовать даже самым дорогим ради того, что еще лучше, не стать антитезой ожесточающей и развращающей обиды, – если учесть, что нет и не может быть более радикального выражения благодарности?

Здесь уместен трюизм, приписываемый психоаналитику Мелани Кляйн: «Хорошая мать непременно терпит провал». Этот «провал» – полная противоположность отношения всепожирающей матери, чей извращенный «успех», сводящийся к тому, чтобы делать все для своего любимого ребенка, легко становится его смертельно опасным врагом. Хорошая мать готова доверить своего ребенка Богу, отчасти потому, что служение высшему для нее всегда должно быть на первом месте, – ведь низшее никогда не должно стоять на высшей ступени, – и отчасти потому, что именно в следовании за Богом (по определению) ее ребенок может найти искупление. Сам Бог делает то же самое со своим сыном: эта жертва воплощается как Страсти Христовы – жертва и преображение, которые кладут конец господству смерти, разрывают ад и примиряют грешное потомство Адама с их Небесным Отцом. Следует также помнить, что Авраам, пожертвовав сына Богу, получает его обратно. Что это значит? Лучший способ по-настоящему обрести и сохранить любимое дитя, давно обещанное Богом, – предложить его духу, зовущему к жизненным приключениям; это вечный совет мудрым; это Логос, который вечно парит над бесконечно глубокой бездной возможностей.

Призыв отказаться ради Бога даже от семьи следует в Евангелии и за другой историей со схожей моралью – притчей о богаче, имеющем все земные блага, но все еще чувствующем безответную тоску в душе: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф 19:29). Вопреки распространенному мнению, это не обличительная речь против богатства. Поэтому те, кто следует заповедям Авраама – начиная с Авеля – обычно благословлены материальным благополучием и изобилием, в соответствии с идеей о том, что подобающее жилище мужчины и женщины – это плодоносный сад. Именно любовь к деньгам, а не сами деньги, препятствует восхождению по лестнице Иакова: «Имейте нрав несребролюбивый, довольствуясь тем, что есть. Ибо Сам сказал: не оставлю тебя и не покину тебя» (Евр 13:5).

Деньги сами по себе – лишь символ обмена и обещания, а при честном использовании – позитивное благо. Возведение желания материального богатства в статус высшего блага (именно это делают израильтяне в истории Исхода, когда решают поклониться золотому тельцу) – это совсем другое дело. Интеллект на своем месте, секс – на своем, а богатство и материальное процветание – на своем. Однако при нарушении порядка – особенно при ошибочном вознесении на высший пьедестал – нечто, способное быть хорошим, может стать ужасным господином, и тогда его потенциал, который при соблюдении иерархии и именования мог бы пойти во благо, сохраняет всю свою силу, но обращается во зло.

Здесь звучит и главное обещание: конечная награда соразмерна жертве. Будь все иначе, никакая исключительная жертва не была бы целесообразной. Если бы каждое мучительное и устремленное к высшему приношение отвергалось – зачем тогда добросовестно трудиться, зачем стремиться вперед? Я своими глазами видел, как такая награда проявлялась в жизни многих, за кем мне посчастливилось наблюдать. Я видел и то, что происходило с людьми, которые говорили правду, рискуя своей репутацией и карьерой. Конечно же, за ними приходила толпа, и они платили именно ту нетривиальную краткосрочную цену, которой пытаются избежать те, кто хранит молчание или откровенно лжет. Однако люди, сохранившие веру в правду, неизменно добивались успеха – не сразу, и в этом-то и загвоздка, но в итоге. Иногда награда приходила от людей, впечатленных настоящей жертвой, принесенной на их глазах, и получавших стимул к действию. Иногда она была следствием глубинной душевной перестройки, сопровождавшей встречу с огненной бурей противоречий, источником которых стал отказ от безопасности во имя истины. Иногда было и то, и другое. Это сродни материальному изобилию, которым наслаждались Авраам и Сарра, и обновлению их идентичности, отраженному в обретении новых имен, – а также благотворной судьбе Иакова, ставшего Израилем. Нет в прямом смысле ничего более практичного, чем правильные жертвы, приносимые высшему, – и нет предела требованию жертвы. Поэтому в жертву отдается Исаак, а позже – Иисус из Назарета.

Это прагматичное утверждение можно считать простым вопросом приоритета: главное должно быть главным, несмотря ни на что. Во многом это связано с тем, что в жизни будут ситуации, часто очень трагичные и важные, когда материальное богатство бесполезно. В таких случаях лишь правильная ориентация на стремление вверх, ведущая прочь от отчаяния и горечи, может сыграть необходимую спасительную роль. Богатые разводятся очень часто (впрочем, как и бедные, поскольку в бедности еще сложнее поддерживать надлежащие супружеские отношения), да и от старения с болезнями богатство дает лишь ограниченную защиту. Кроме того, деньги могут напрямую способствовать греху. У меня было много клиентов, которые, получая ежемесячное пособие по безработице или инвалидности, попадали под влияние друзей, паразитов-бездельников, с радостью тратящих этот неожиданный доход, – и слишком часто после трехдневной попойки обнаруживали себя в канаве, где оказывались по воле тех же друзей.

Именно поэтому Христос так настойчиво повторяет: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут» (Мф 6:19–20). Земные сокровища ощутимо материальны – даже такие насущные вещи, как еда и вода. Но Христос противопоставляет небесный хлеб его неполноценному материальному эквиваленту и описывает модель приоритетов внимания и действия, представленную Им как источник вечной пищи: «Я хлеб живой, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира» (Ин 6:51).

Как лучше всего хранить ресурсы? Правильный ответ – «в неподдельной репутации», поскольку тогда все придут вам на помощь во время бурь, да и вы сами поможете себе. («Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» [Мф 6:20].) Это повторение второго обещания, которое дает Авраму дух приключений, когда формулируется первоначальный завет, связывающий их, – когда Аврам решает отказаться от жизни зависимого плаксивого труса и устремиться к высшему: «И благословлю тебя, и возвеличу имя твое» (Быт 12:2). Это небесное хранилище ценностей – нечто более абстрактное и неосязаемое, чем материальное богатство как таковое; нечто большее, чем следствие духовных стремлений более высокого порядка (хотя даже деньги, по сути, не что иное, как обозначение этой небесной реальности, поскольку их ценность – это просто, в конечном итоге, взаимное обещание). Если вы стремитесь относиться к ближнему своему, как к самому себе (Мф 22:29) или даже любить врагов своих (Мф 5:44), эта приверженность проявится в вашем внимании и в ваших действиях, и другие заметят это и ответят тем же. Конечно же, именно эту абстрактную, трансцендентную, «небесную» форму сокровища – нетленного золота, неподвластного порче – стремятся обрести великие пророки и все те, кто живет по самым высоким стандартам.

В истории Авраама и Исаака звучит парадоксальное обещание: если родители готовы принести своего ребенка в жертву Богу и проявляет эту готовность в каждом, даже мельчайшем, взгляде и действии, то ребенок не станет жертвой, и сами родители его тоже не уничтожат (хотя в противном случае могли бы поддаться этому искушению, если бы это каким-то патологическим образом повысило их моральный авторитет). Нередко родители калечат детей, желая показать всем свое мученичество и сострадательную добродетель: «Конечно, я проклят чудовищем, но посмотрите, как хорошо я справляюсь с этой ношей; посмотрите, сколько любви я все еще могу и хочу излить». Это ужасная цель лесной ведьмы, хозяйки пряничного домика – слишком хорошей, чтобы быть настоящей, и замышляющей пожрать Гензеля и Гретель, брошенных отцом. Откормить их и съесть – полный Эдипов кошмар во всей его ужасной реальности. Это катастрофа материнского инстинкта, который пошел вкривь и вкось; это ужас сострадания, неуместно поставленного на первое место; это абсолютное проявление горделивого греха Евы.

Вряд ли можно достаточно ярко драматизировать обе стороны этой истории: ужасно отдать в жертву Богу сына или дочь, но не сделать этого – поистине адское дело, это жертва самой темной бездне. Родитель, оберегающий своего ребенка от всего и любой ценой – и тем самым сохраняющий все более порочный и пагубный инфантилизм дольше положенного срока, – одновременно и часто намеренно ставит под угрозу душу ребенка, обрекая свое дитя на вечную неуверенность, тревогу и безнадежность, на горькую обиду, на ненависть к себе. Если вы, как отец или мать, готовы поступить иначе и доверить своего сына или дочь Богу – судьбе, одновременно истинной и жуткой, – то вам, возможно, повезет, и вы не будете соучастником смерти своих детей, телесной или духовной: «Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал: Авраам! Авраам! Он сказал: вот я. Ангел сказал: не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня» (Быт 22:11–12).

Дух, который есть Бог в истории Авраама, – это не только тихий и кроткий голос, зовущий к приключениям. Это дух единства, требующий от тех, кто встречает его с радостью, идти ва-банк, рисковать всем. Оптимальная адаптация требует не скрывать никакой свет под сосудом; не утаивать ничего внутри в бездействии; собрать для борьбы все потенциальные силы; направить все ресурсы на решение текущих проблем. Разве это удивительно, если учесть предельную серьезность и сложность жизни? Когда на кону сама жизнь, нужно отдать все. Какой камень может остаться неперевернутым, когда мы противостоим дракону хаоса, бремени смерти, вечной реальности зла? Поэтому по необходимости Бог – это Отец, который даже отдаст в жертву своего собственного сына тому, что истинно свято, на вечные времена. И, как ни парадоксально, именно через эту предельную жертву, стойко принятую самим Сыном, вечно совершаются спасение и искупление. Сына исправляет отец, который готов поступать правильно, несмотря ни на что, – даже ценой всего, что он любит. Сын исправляется (и исправляет всех остальных, во многом подавая им пример) своей готовностью подчиниться велению отца, который его любит – и который в силу этой любви готов столкнуться даже с тем, что уничтожит его и увлечет во ад. Итак, Бог действия и приключения – это, помимо прочего, тот, кто требует высшей жертвы, но, как это ни парадоксально, менее всего склонен требовать ее, если она действительно принесена.

Авраам и Сарра стары и богаты. Исаак – их единственный сын, обещанный Богом и родившийся очень поздно, после многих ошибок. Поэтому у них есть все основания любить столь долгожданного наследника бесплодно – и тем самым поглотить его. Они могли бы очень легко оправдать для себя необходимость чрезмерной «заботы» (на самом деле узко эгоистичного желания), которая сделала бы их привилегированного и счастливого сына поистине нарциссическим творением, духовным потомком Каина и Люцифера. Вместо этого Авраам и Сарра с прежней прямотой подчиняют меньшее тому, что превыше. Их жизнь полна и всеохватна, и это дарит им приключение, которое, возможно, оправдывает их страдания – и даже, может быть, искупает великий грех их бытия. Оба они доживают до глубокой старости:

Жизни Сарриной было сто двадцать семь лет: вот лета жизни Сарриной;

и умерла Сарра в Кириаф-Арбе, [который на долине,] что ныне Хеврон, в земле Ханаанской. И пришел Авраам рыдать по Сарре и оплакивать ее.

Быт 23:1–2

Дней жизни Авраамовой, которые он прожил, было сто семьдесят пять лет;

и скончался Авраам, и умер в старости доброй, престарелый и насыщенный [жизнью], и приложился к народу своему.

Быт 25:7–8

Оправдывала ли их жизнь ужасные ограничения смертного бытия? Таково обещание тем, кто остается верным единому животворящему духу, описанному в великом своде библейских драм. Их приключение – это не просто пребывание в Раю инфантильной пресыщенности. И это не бессмысленное повторение одного и того же проклятого труда. Напротив, это очень сложно устроенная обетованная земля – череда путешествий в места, которые становятся все лучше и лучше, и каждое странствие увлекает все сильнее, а все вместе они создают жизнь, полнота и совершенство которой отдаются эхом во многих поколениях и в далеком будущем. Так могли бы жить мы все – и так должны были бы жить мы все – если бы нам хватило смелости. И, возможно, только в таком приключении наша хрупкость и наша смертная ограниченность могли бы найти оправдание.

Моисей I: Бог как грозный дух свободы

Евреи как незваные пришельцы и рабы

Мы встречаем израильтян в книге Исход. Они в Египте, и они достигли процветания, поскольку Иосиф – сын Иакова и Рахили – спас всю страну от голода: «А сыны Израилевы расплодились и размножились, и возросли и усилились чрезвычайно, и наполнилась ими земля та» (Исх 1:7). Однако этой благожелательности больше нет: вместо благодарности за помощь и труд новый фараон – преемник самодержца, благосклонного к Иосифу, – видит в израильтянах угрозу: «Перехитрим же его, чтобы он не размножался; иначе, когда случится война, соединится и он с нашими неприятелями, и вооружится против нас, и выйдет из земли [нашей]» (Исх 1:10). Что мы можем отметить? Во-первых, древние евреи осмеливались добиваться успеха даже как чужаки в чужой стране; во-вторых, противники разжигают ненависть к ним как к потенциальной пятой колонне и оправдывают эту агрессию как упреждающую самозащиту.

Поистине, есть то, что не меняется никогда. Евреи были прообразом успешного меньшинства на протяжении тысячелетий. Почему? Есть мнение, что причиной тому стала культура, основанная на грамотности, обучении и амбициозном дисциплинированном стремлении, соединенная с истинным восхищением такими усилиями; другие полагают, что свою роль сыграло некое подобие полового и культурного отбора внутри группы по признаку высокого интеллекта. Такие идеи неизменно непопулярны. Есть ли альтернативное объяснение? Да – и это обвинение в том, что сравнительный успех обусловлен вероломством или заговором, приведшим к пристрастному фаворитизму и несправедливым манипуляциям. Такие обвинения извечны, о чем свидетельствует, в частности, начало книги Исход. Завистливые египтяне низводят прежних благодетелей – успешное меньшинство – и делают их рабами. Так снова проявляется дух Каина: «И потому Египтяне с жестокостью принуждали сынов Израилевых к работам и делали жизнь их горькою от тяжкой работы над глиною и кирпичами и от всякой работы полевой, от всякой работы, к которой принуждали их с жестокостью» (Исх 1:13–14). Простой гнет не может сломить их дух, и фараон велит еврейским повитухам убить всех мальчиков, которых им поручено принять при рождении.

Сходный мотив повторится гораздо позже, во времена Христа: «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался, и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов» (Мф 2:16). Ирод был предупрежден, что у иудеев родится царь и будет угрожать его правлению, и сделал так, чтобы предотвратить эту угрозу. Нечто аналогичное изображено в истории короля Артура. Его дядя, король Вортигерн – это злой брат его отца, они словно Каин и Авель. Вортигерн, как и Ирод, был предупрежден, что недавно родившийся ребенок однажды восстанет и свергнет его. Все эти истории основаны на распространенном тропе «едва родившийся герой уже в опасности».

Почему герою-искупителю грозит опасность, и почему тиран представлен как детоубийца? Не в последнюю очередь потому, что все люди, даже те, кто становится триумфатором во взрослом возрасте, сравнительно беспомощны в младенчестве и детстве, поскольку природа и общество, как и должно быть, оказывают на них свое разрушительное воздействие. В доиндустриальную эпоху умирал каждый четвертый младенец и каждый второй ребенок. Кроме того, прямое детоубийство было нередким в самых разных культурах, о чем красноречиво свидетельствуют и цифры. Антрополог Джозеф Бёрдселл подсчитал, что в доисторические времена такой конец ждал каждого шестого ребенка, но жертв могло быть и больше, и где-то убивали до половины родившихся детей. А насколько велик риск сейчас для тех, кто родился бы, если бы не аборт, так обманчиво разрекламированный, когда его впервые разрешили, как «безопасный, законный и редкий»? Это были – и есть – прямые угрозы. Более косвенно и, возможно, даже более всеохватно можно сказать: все путешествия начинаются с первых и часто робких шагов, и все великие люди начинают с малого. И кого еще мог бы убить тиран, как не героя-спасителя мира, чья сокровенная миссия, пусть и отчасти – ниспровергать одержимых властью? Все такие герои рождаются как божественное дитя.

Моисей появляется на свет у матери-еврейки, когда фараон угнетает израильтян. Она три месяца прячет его от властей, спасая от смерти, и только затем, не в силах продолжать обман, делает для него небольшую корзинку из тростника и пускает по реке (Исх 2:1–3). Это первый из многих эпизодов, связывающих будущего предводителя с водой как в ее живительных, так и в разрушительных проявлениях (в отличие от твердого и неподатливого камня, символизирующего Египет). Само имя Моисея означает его близость к воде, дающей жизнь (Исх 1:10). Как и сам Бог, будущий пророк является хозяином хаоса, возможности, tohu wa-bohu, изначальной воды, над которой Слово Божье парит в начале времен и всегда; воды, которая неизбежно находит свой путь, когда движется вниз по склону; воды, чье упорство может источить даже самый твердый камень. Этот мотив – «камень против воды» – распространяется и на более позднее пребывание в пустыне, где Моисей преображает даже скалы в живительные источники (Исх 17:6; Чис 20:7–12). Это символическая репрезентация того факта, что под властью, направляемой верным духом, даже пустыня может превратиться в цветущий сад.

Дочь фараона видит Моисея на воде, узнает в нем дитя, которому грозит опасность, и решает спасти его и воспитать как собственного сына (Исх 2:5–10). Она призывает кормилицу, чтобы та позаботилась о ребенке – и на сцене вновь появляется родная мать Моисея. Перед нами еще один мифологический троп: герой с двойным происхождением. У главного героя, бога или полубога, есть обычные, или земные родители; и другие – имеющие царскую, магическую или божественную природу. Например, Гарри Поттера воспитывают Дурсли, но его настоящие мать и отец – волшебники. У Супермена, героя комиксов DC, есть земные родители – чета Кентов, но родился он на другой планете (символически – «на небесах»). Спящая красавица Диснея выросла в лесу, вдали от своего королевства, как и молодой Артур, чье детство прошло среди простых людей под руководством Мерлина. Несчастные дети часто фантазируют о том, что они – сироты, брошенные отцом и матерью, которые когда-нибудь появятся и спасут их. Такие мотивы поразительно распространены в литературе.

Что они подразумевают? Что каждый человек – дитя Природы и Культуры, или Природы и Бога, даже в большей степени, чем дитя своих родителей; что каждый ребенок растет в отчуждении от своего законного королевства, ненадолго укрывшись среди тех, кому обыденная жизнь не позволяет осознать свою истинную судьбу или происхождение; что каждый ребенок подпадет под искушение скрыть свой свет под сосудом и утаить то лучшее, что в нем есть, – чтобы его не заметили тираны, в которых взыграет ревность; и что Единственный Истинный Король должен осознать свое трансцендентное происхождение и повзрослеть, чтобы занять надлежащее место и принять высшую ответственность и судьбу (как это делает, например, Симба в «Короле Льве»). Мотив двойного происхождения также драматизирует тот факт, что с достижением зрелости мы должны перестать возлагать ответственность за свою жизнь на родителей – и вместо этого возложить ее на более обширные силы природы и общества.

Благодаря такому пониманию легче снять с родителей бремя вины за несправедливую жизнь – насколько это возможно, учитывая справедливое распределение каузальной атрибуции. Иными словами, так и зависимость, и преданность переносятся с земного отца на небесного – и то же самое делается по отношению к матери и природе. В чем здесь выгода взросления? Как только человек становится ответственным перед Богом, он больше не чувствует себя обязанным трудиться под каблуком (в сущности, под грехами) отца или искать убежища под крылом матери. То же самое, конечно, верно и для женщин.

Уже в юности, увидев, как египтянин избивает раба-еврея (Исх 2:11–14), Моисей приходит в гнев, считая такой поступок неправедным, и убивает преступника. Решение встать на сторону угнетенных – проявление особого представления о лидерстве, весь смысл которого раскрыт лишь в Новом Завете: истинный повелитель служит милосердию и справедливости, поддерживает тех, кто находится в опасности, и отказывается от преимуществ, которые ему дают произвольная и незаслуженная власть и принадлежность к династии, особенно когда эта власть становится тиранической. Это подлинная трансформация понимания: гораздо проще предположить, что и положение, и могущество оправдывают наличие привилегий и наделяют истинным правом. Тем не менее совершение убийства одновременно предвещает и прямо указывает на фатальный недостаток Моисея: тенденцию применять силу, когда в этом нет необходимости, и делать это несколько импульсивно. Что это значит? Не менее того, что искушение властью – неизбежный спутник ответственности предводителя, даже у величайших. Это оказывается, в конечном счете, ахиллесовой пятой великого пророка (Чис 20:7–12). Узнав, что весть об убийстве разошлась, и опасаясь (справедливо) мести фараона, Моисей решает бежать из Египта (Исх 2:15). Он отправляется на чужбину, в Мадиамскую землю, и там отдыхает у колодца. Это еще один пример его отношений с водой – преображающей, обновляющей, наполняющей. К колодцу подходят дочери местного священника, Иофора, которым пастухи мешают набрать воды. Моисей прогоняет негодяев и набирает воду для девушек и их стада (Исх 2:16–17) – тем самым в миниатюре делая для них то, что он в конечном итоге сделает для всего своего народа. Это замечательное и тонкое предзнаменование. Дочери, вернувшись домой, рассказывают обо всем отцу, и тот призывает их найти Моисея и предложить ему место за семейным столом. Это гостеприимство по душе Моисею, который пока не может вернуться в Египет. Он женится на Сепфоре, одной из дочерей. Иофор позже сыграет ключевую роль в деле Моисея и проявит свою мудрую и заботливую природу. Как в Библии, так и в литературе в целом чужеземец может представлять мудрость, которая остается в мире, когда родная страна погружается в разврат.

Неопалимая купина: откровение бытия и становления

Тем временем фараон умирает. Евреи остаются в рабстве, страдают и взывают к Богу. Услышав их, Бог вспоминает завет, который Он заключил с Авраамом, Исааком и Иаковом, и отмечает, что израильтяне не утратили веру. Моисей по-прежнему в изгнании; можно считать, что бывший пророк доволен, по крайней мере на данный момент. Он вдали от Египта, тирании и рабства. Он выскользнул из ограничений своего прошлого, из сложности своего двойного происхождения, от юношеских злоключений. Он свободен от любой опасности преследования или мести, счастлив, любим, окружен людьми, которые восхищаются его мужеством и полны решимости разделить с ним жизнь. В двух словах, он утвердился как взрослый человек со всеми сопутствующими обязанностями и преимуществами. Более конкретно и показательно то, что Моисей стал пастухом, заботящимся о стадах Иофора. Библейский пастырь – это тип героя, о чем мы уже говорили в третьей главе: он должен противостоять трудностям; быть один на один со стадом; создать путь, ведущий вперед; держать волков и львов в страхе и, в более общем плане, заботиться о «меньших сих» (см.: Мф 25:31–46) – это характерная черта действительно законной власти. Моисей стал мужчиной, успешно преодолев переход от импульсивной юности к ответственному, хотя все еще обычному взрослому возрасту. Безусловно, это шаг вперед и настоящее достижение, но этого недостаточно.

Итак, настает день, когда Моисей, ведя овец через пустыню, приближается к «горе Божией, Хориву» (Исх 3:1). Гора Хорив – это и гора Синай, вечное местопребывание лестницы Иакова, место, где земля и небо стремятся друг к другу; место, где соприкасаются история и материальный мир; место значимого совпадения или синхронности, где события выстраиваются в схему, которая поддается интерпретации; место, где магическое, чудесное или трансцендентное раскрывается в неотвратимом, в полном согласии со словами Христа:

Проси́те, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам;

ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

Мф 7:7–8

И также в Откровении:

Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.

Откр 3:20

Связь между лестницей Иакова и горой Синай была явно выражена в некоторых средневековых мидрашах (традиционных еврейских комментариях к Торе) двумя способами: во-первых, концептуально, поскольку лестница, в сущности – это структура, соединяющая духовный мир, или небеса, с материальным миром, или землей (и в этом смысле она – эквивалент лианы или дерева, объединяющего два мира в шаманских представлениях, гораздо более древних, восходящих еще к неолиту); во-вторых, с точки зрения нумерологии, поскольку на иврите в словах «лестница» и «Синай» одинаковое число букв, и поэтому считалось, что они эквивалентны по смыслу.

Мы можем представить эту картину: одинокий Моисей видит нечто аномальное – и в нем пробуждаются любопытство и дух авантюризма. Нечто влечет его, пребывая на самом краю его внимания. Он решает сойти с проторенной дорожки и увидеть, что скрыто за пределами обыденности и предсказуемости – за гранью нормального благоденствия его уже устоявшейся жизни. О чем это говорит? Ни много ни мало о том, что Моисей (как и любой предводитель, поскольку Моисей – это архетип предводителя) – это тот, кто добровольно следует своему призванию. Призвание, возможно, лучше всего понимать как непосредственное и ощутимое проявление вечного завета между Богом и его народом. Почему мы говорим об этом именно так? Не в последнюю очередь потому, что так проявляется этот феномен (от греческого φαίνεσθαι: сиять). У всех есть проблемы – они одолевают нас, преследуют, донимают, призывают уделить им внимание. Неразрешимые тайны и непреодолимые препятствия постоянно возникают на нашем ландшафте. Почему одно волнует нас, а другое – нет? Может быть, потому, что нам просто необходимо решить некоторые проблемы – и неотвратимый инстинкт призывает нас либо делать это, либо мучиться ими без конца? Кто может сказать? Безусловно, столь же точным, экзистенциально или феноменологически, станет замечание, что наши проблемы выбирают нас, а мы выбираем их – и часто они в прямом смысле слова не позволяют нам остаться в одиночестве.

Моисей пас овец у Иофора, тестя своего, священника Мадиамского. Однажды провел он стадо далеко в пустыню и пришел к горе Божией, Хориву.

И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает.

Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает.

Господь увидел, что он идет смотреть, и воззвал к нему Бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я, [Господи]!

Исх 3:1–4

Ветвящаяся форма куста или дерева – привычный символ жизни (отсюда ее самый известный вариант – дерево жизни). Огонь, в свою очередь (поскольку куст горит) – это проявление трансформации, а также нечто нуминозное; нечто, влекущее своим вечным танцем на грани предсказуемости; нечто, завладевающее произвольным и непроизвольным вниманием и зовущее к взаимодействию; нечто, сделавшее людей повелителями огня, а не жертвами его власти. Поэтому неопалимая купина – это амальгама трех вещей: бытия, особенно животворящего; становления, связанного с преображением; и феномена, игнорировать который очень трудно и рискованно. Все живое горит. Это метаболизм. Поэтому неопалимая купина – это одухотворенная жизнь, заключившая в себе дух бытия и становления; это стабильность и преображение в подлинную окончательную форму, свойственную всему живому; это дух, скрытый или частично проявленный почти при каждой встрече с тем, что вызывает наш интерес и влечет нас вперед. Неопалимая купина – это то же самое, что и живой посох Моисея, который по первому зову превращается в змею возможностей и хаоса (Исх 4:2–4 и 7:10–12), и посох Аарона, расцветающий в должный час (Чис 17:8).

Моисей сходит с проторенного пути и приближается к новой цели. Он уходит от предсказуемости – от забот текущего дня – в область возможности или потенциала, и сокровенные уровни реальности начинают проявляться перед ним. Так всегда, в большей или меньшей степени, происходит с теми, кто искренне внимает тому, что их манит. Это обретение сознания как такового. Так ученый, преданный делу, неодолимо очарован областью знания, множеством феноменов, влекущих его к себе, – и часто с ранних лет. Он исследует, он преследует, он ведет беседы, он читает книгу за книгой. Интерес обычно приводит к выбору специализации, поскольку увлеченный исследователь уходит в науку. Докторская степень, знак мастера и в то же время знак новатора в определенной сфере – это общепринятый маркер успешного исследования и начало стремления к узкой, но сокровенной цели, свойственного жизни упорного искателя.

Моя докторская диссертация и связанные с ней статьи были посвящены проблеме мужского алкоголизма – и, более конкретно, реакции на острую и опьяняющую дозу алкоголя. Если еще точнее, то моя исследовательская группа изучала влияние такой дозы на эмоциональную реакцию, как негативную, так и позитивную, как базовую (повышение спокойного настроения), так и спровоцированную (снижение тревожности при столкновении с незначительной угрозой). Исследование было целенаправленным и сосредоточенным на очень узкой проблеме. Группа, с которой я был связан (во главе с моим научным руководителем, доктором Робертом Пилем), изучала мужчин только в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет, выпивающих в компании, – нам не подходили ни трезвенники, ни закоренелые алкоголики. Их матери не должны были злоупотреблять алкоголем (у таких матерей часто рождаются дети с фетальным алкогольным синдромом, как в легкой, так и в тяжелой форме, и это усложняет причинно-следственный анализ механизмов семейной передачи). У мужчин в роду также должны были присутствовать биологические отцы, дедушки и по крайней мере еще один алкоголик первой степени родства по отцовской линии. Помните старую шутку? Область знаний специалиста становится все меньше и меньше, пока он не начинает знать все ни о чем. В такой критике есть доля циничной правды, но если фокус внимания сужается в искреннем стремлении к истине, то обратное более верно.

Вскоре я понял, что мои знания стали намного шире, поскольку я более точно и конкретно обозначил проблему, – так связаны цель, внимание и мудрость. Чтобы проникнуть в суть такого явления, как алкоголизм, мне пришлось изучить гораздо более общую склонность к наркомании и к формированию зависимости – и, кроме того, ознакомиться со сферой эмоций и мотивации, включая их нейробиологические основы, поскольку именно на системы, связанные с ними, влияют наркотики. В конце концов я начал анализировать механизмы самого восприятия, и по мере того, как я приближался к цели моего исследования, спрашивая себя: «Как реагирует на алкоголь человек, чьи предки по отцовской линии страдали от тяжелого алкоголизма, и что именно в его реакциях может отличаться от нормы и мотивировать развитие расстройства?» – мои знания ширились, пока то, на что я обращал внимание в мельчайших подробностях, не начинало восприниматься в связи со всеми остальными явлениями известного мне мира.

Если оставить в стороне конкретные знания, обретенные в поисках, – то что я узнал о том, как происходит само обучение? Я понял, что для тех, кому интересны «узкие» проблемы, границы неизвестного сперва определятся четко, и исследователи будут постигать тайну в обозначенных пределах, однако вскоре проявится наличие более широких ассоциативных сетей и причинно-следственных связей – неизбежной части рассматриваемого явления. Ничто не существует в изоляции. Любой феномен, изучаемый достаточно подробно, в конечном итоге говорит обо всем. Именно это понимает Моисей при встрече с неопалимой купиной: он со всем должным смирением внимает открывшейся тайне. Любопытно, что он снимает обувь. И сказал Бог: «Не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исх 3:5). Почему искатель подходит к святой земле и встает на нее – и более того, босиком? Во-первых, смысл в том, что он приближается к сути вещей и начинает постигать их основу, он уходит в глубины (или воспаряет в вышину); а во-вторых – он совершает это в готовности к смене цели и преображению идентичности.

Обувь означает класс, род занятий, цель, роль и судьбу – таковы, например, хрустальные туфельки Золушки, или рубиновые туфельки Дороти в «Волшебнике страны Оз», или «семимильные сапоги» из европейских народных сказок, которые позволяют владельцу одним шагом преодолевать большие расстояния. Снять обувь – значит отказаться от нынешней роли, соприкоснуться с основой бытия и подготовиться к следующему шагу, а устремление к этому – знак преображения в соответствии с призванием. Последовательная трансформация, сопутствующая такому призванию, – это приключение, в которое превращается жизнь. Именно это произошло с Аврамом, Сарой и Иаковом. Кроме того, призвание – это приглашение к лидерству, поскольку преображенный искатель обретает харизму: к его действиям проявят интерес, его слова услышат. Моисей серьезно, даже благоговейно относится к мерцающему блеску, привлекшему его внимание, и это позволяет ему соприкоснуться с глубочайшими проявлениями духа, от действий которого зависит сам мир.

Дух Божий взывает к Моисею из глубин. Что означают эти «глубины»? Существование сокровенной иерархии смыслов. Некоторые вещи значат больше, чем другие. Они важнее. Мы чувствуем это в беседе, в отношениях, в литературе. Наша связь с кем-то может быть поверхностной или глубокой, а наши разговоры – тривиальными или памятными и душевными, и последнее указывает, что с собеседником у нас сокровенные отношения. Отражение этого мы видим в таком явлении, как литературная глубина. Некоторые истории (романы, фильмы, биографические отчеты) легки и тривиальны – это простое развлечение, которое не требует усилий, удовлетворяет сиюминутный интерес и быстро забывается. Некоторые произведения, напротив, поражают до глубины души и меняют своих читателей или зрителей навсегда, иногда совершая «революцию». В презумпции веры существует иерархия зависимости. Мы говорили об этом, исследуя историю о Вавилонской башне. Некоторые идеи поверхностны. Их можно перемещать, смещать или даже игнорировать – это не повлечет почти никаких последствий. Другие (часто «принимаемые как данность») очень глубоки, и поэтому именно от них зависит обоснованность многих других идей.

Можно ли увидеть глубину на прозаическом примере? Представим супругов, спорящих о том, кто моет посуду и накрывает на стол на званом ужине в субботу. Можно предположить, что такие переговоры относительно тривиальны. Почему? Потому что от их результата мало что зависит и потому что разница в исходе (независимо от того, берет на себя ту или иную задачу муж или жена), скорее всего, не окажет большого влияния на брак ни сейчас, ни в дальнейшем. А что, если муж или жена решит уединиться с кем-то из гостей для дикого и внезапного секса – или захочет зайти еще дальше и начнет продолжительную связь с чередой таких встреч? Когда такая тайна станет явной, она, что почти безусловно, потрясет отношения до основания; поставит под сомнение весь смысл прошлого («С кем я в браке?»), разрушит настоящее («Что здесь творится?!») и превратит будущее в угрожающий хаос («Что, черт возьми, нам делать друг с другом теперь?»).

Нерушимость брачного контракта, призванного успокаивать тревогу и внушать надежду, обычно не ставится под сомнение в мимолетном конфликте, связанном с распределением домашних дел. Однако верность партнера – это аксиома уровня «очевидных истин»: брак и все его следствия определены на основе абсолютных соглашений, и отсутствие внебрачной сексуальной и эмоциональной вовлеченности почти неизбежно становится одним из них. На самом деле во многих отношениях это центральная, или главная черта постоянного интимного союза, составляющая брак как таковой, – или, по крайней мере, одна из немногих таких черт. Это базовая ценность, от которой зависят все другие ценности, характеризующие брак. Нет верности – рушится все. Именно это определяет глубину в психологическом и практическом смысле: чем глубже идея, тем больше других идей зависят от нее. Иными словами, чем глубже аксиома, которая лежит в основе договора или понимания, тем больше она формирует воспоминаний о прошлом, осознания в настоящем и планов на будущее. Таким образом, чем глубже элемент контракта, тем сильнее становится тревога и тем страшнее крушение надежд, когда происходит предательство. Это возвращение энтропии, о которой говорят психофизиологи, – или новое появление великого дракона, олицетворяющего хаос в мифологической вселенной.

Поэтому мы приближаемся к священной земле, когда нисходим в глубины (или поднимаемся ввысь) к тому, что зовет нас. Священное – это то, что поражает нас, когда мы сталкиваемся с ним: его постижение рождает благоговейный трепет; оно просвещает, отсекает, сжигает, преображает. Трансформирующая сила глубин идентична Логосу, который парит над бездной, отделяет пшеницу от плевел и овец от козлов и обращается во все стороны, словно страж Эдема. Моисею заповедано испытывать все большее смирение по мере того, как он приближается к истине и готовится соприкоснуться с основой бытия и становления – и он подчиняется. Святость места, к которому он стремится, возрастает наравне с глубиной – по определению. И наконец в его истории – в этой ее части – совершается кульминация. Он находит тот же единый дух, прежде взывавший к его праотцам: «И сказал [ему]: Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова. Моисей закрыл лице свое, потому что боялся воззреть на Бога» (Исх 3:6). Непрестанное смирение в погоне за глубиной – еще одна характерная черта истинного исследователя и искателя приключений. Готовность отказаться от всех претензий на знание и моральную мудрость ради истины – необходимое условие для дальнейшего просвещения. В отвлеченном смысле это эквивалентно снятию обуви – принятию преображения идентичности. Моисей принес в жертву свое прежнее «я» на алтаре обновления. Само божественное говорит с ним из пепла. Это возродившийся феникс, чьи слезы излечивают от парализующего взгляда василиска.

Именно те, кто честно внимает зову и все глубже постигает то, что открывается их взору, доходят до сути вещей. Именно такие люди становятся настоящими предводителями – теми, к кому добровольно обратятся другие, особенно во времена кризиса. Так происходит, поскольку они, стремясь к истине, открыли тайну, которую необходимо познать, – но другие еще не сделали этого или отказались это сделать. Именно умение назвать превратности настоящего своими именами и наметить дорогу в будущее, способную увлечь других, составляет суть подлинного лидерства – а не поддельного, основанного на принуждении и страхе. В словах тех, кто смотрит в глубину, слышится странный авторитет, которым обладают эти люди. Эту способность очень часто приписывают самому Христу – скажем, в евангельском фрагменте, завершающем Нагорную проповедь: «И когда Иисус окончил слова сии, народ дивился учению Его, ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф 7:28–29). И в другом месте: «И приходят в Капернаум; и вскоре в субботу вошел Он в синагогу и учил. И дивились Его учению, ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники» (Мк 1:21–22). Иисус обладает авторитетом того, кто совершил дело и действительно знает. Его уверенность непоколебима, ему не нужна никакая вычурность, – и все благодаря тому, насколько глубоко он проник в тайну и насколько полно преобразились его идеи и характер: «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф 5:37). Именно поэтому судьба Моисея – будущего вождя – становится все более неумолимо очевидной, поскольку его встреча с неопалимой купиной продолжается:

И сказал Господь [Моисею]: Я увидел страдание народа Моего в Египте и услышал вопль его от приставников его; Я знаю скорби его

и иду избавить его от руки Египтян и вывести его из земли сей [и ввести его] в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед, в землю Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, [Гергесеев,] Евеев и Иевусеев.

И вот, уже вопль сынов Израилевых дошел до Меня, и Я вижу угнетение, каким угнетают их Египтяне.

Итак пойди: Я пошлю тебя к фараону [царю Египетскому]; и выведи из Египта народ Мой, сынов Израилевых.

Исх 3:7–10

Вождь всегда смело противостоит тирану, неодолимо увлекает своей речью и ведет порабощенных через пустыню неизвестности к обетованной земле. Моисей, истинно смиренный, не верит, что он для этого подходит. Часто к «власти» стремятся те, кто совершенно к ней непригоден, и их мотивы редко выходят за пределы самовозвеличивания и служения своему ограниченному «я». Все обстоит иначе, когда люди сами просят кого-то стать их вождем, чувствуя, что это будет им во благо; и все совершенно иначе, когда преображение, сопровождающее намеренный поиск, создает характер настолько мощный, что он предопределяет судьбу вождя. Что же касается недостатков в способностях и характере, свойственных даже тем, кто избран глашатаем божественных истин, то Бог не принимает их как оправдание бездействия. Какой отсюда вывод? Какими бы талантами мы ни обладали, мы должны использовать их и делать все возможное, несмотря на все свои недостатки. Поэтому Бог велит Моисею заявить о своем наследии, провозгласить родство с Авраамом, Исааком и Иаковом и занять свое место в ряду великих пророков.

Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий [Иегова] послал меня к вам.

И сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова послал меня к вам. Вот имя Мое на веки, и памятование о Мне из рода в род.

Пойди, собери старейшин [сынов] Израилевых и скажи им: Господь, Бог отцов ваших, явился мне, Бог Авраама, [Бог] Исаака и [Бог] Иакова, и сказал: Я посетил вас и увидел, что делается с вами в Египте.

Исх 3:14–16

Настоящий вождь должен объединиться с главными духами прошлого и воплотить в себе – в своих делах и речи – принципы, вдохновлявшие тех, кто творил мир в начале, будь то Бог или человек. В противном случае он становится глупой марионеткой своих желаний и пороков – или рабом беспечных прихотей, как стал им Аарон, брат Моисея (Исх 32:1–35). Связь с прошлым – это мотив «спасения отца из чрева чудовища». Мы видим его и в «Пиноккио», где кукла освобождает доброго Джеппетто из брюха кита – из глубин, и в «Короле Льве» – правда, в последнем случае перед нами метафорический образ правильной вершины, а не основы: Симба видит отца на небе, ставшего единым целым с солнцем. Затем воскресший Муфаса рассказывает сыну о нем самом и о его судьбе: молодой лев должен отказаться от рабского подчинения своим мимолетным юношеским капризам, принять ответственность и выйти на бой с узурпатором – тираном Шрамом, злобным братом короля. Это видение и голос приходят к нему, когда он оказывается на дне самой глубокой пропасти в своем изначальном путешествии, – том, которое начал и направил шаман Рафики, ударивший Симбу по голове животворящим жезлом власти, чтобы привлечь его внимание.

Именно так Симба со временем становится воплощением отцовского духа – источника всех благих качеств любого из отцов. В отличие от Шрама, он решает не звать к себе дух горькой убийственной обиды и не вступать в сговор с Каином. Он поступает иначе: открывается для пребывания Святого Духа, отпускает прошлое, ставит цель, упорядочивает жизнь и добровольно идет в землю тирана на последний бой. Именно это и происходит с Моисеем – или именно это он добровольно к себе приглашает – во время необычной встречи с неопалимой купиной. Такие истории указывают и настоятельно повторяют, что истинный вождь – это не революционер. Он восстанавливает подлинный завет или договор, всегда направлявший человечество. Его дух сонастроен с тем, что всегда было великим. Он обновляет, а не разрушает и не перестраивает радикально и высокомерно; он может определить и сохранить то, что действительно питает, и предложить это народу. Его можно принять за революционера лишь тогда, когда общество, против которого он выступает, забыло так много и так развратилось, что добро в нем проявляется как шокирующее откровение.

Именно так приходит истинный вождь. Он говорит с вечным голосом Великого Отца и подает хлеб и воду, утоляющие всякий голод и всякую жажду. Он ведет свой народ от тирании и рабства – пусть и через пустыню – к обетованной земле. Такая тирания и рабство существуют на каждом уровне психологической и социальной иерархии: мы тираним себя и трусливо прислуживаем собственным желаниям; мы пресмыкаемся перед женами, мужьями, детьми, братьями, сестрами и друзьями или ведем себя с ними как деспоты. Мы создаем предприятия ради эксплуатации рабов-наймитов; мы стремимся в политику, чтобы получить желанную власть и ублажить свою корысть. Истинный вождь – и, если взглянуть в корень, характер истинного вождя – всегда и везде противостоит тирану и рабу, а также духу, который вдохновляет обоих. Такой уход от соблазнов власти и подчинения – это вечное путешествие в землю обетованную: «И сказал: Я выведу вас от угнетения Египетского в землю Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, [Гергесеев,] Евеев и Иевусеев, в землю, где течет молоко и мед» (Исх 3:17).

Бог, обращаясь к Моисею, определяет себя как принцип бытия и становления. Смысл еврейской фразы, приведенной здесь, трактуется по-разному, отчасти из-за неопределенности времен, однако все ее потенциально обоснованные толкования призваны яснее обозначить облик героя – Того, кто говорит: «Я тот, кто я есть», «Я стану тем, кем я выберу стать», «Я Тот, кто существует», «Я есмь Сущий», «Я стану тем, кем пожелаю», «Я создаю то, что я создаю» или «Я буду тем, кем я буду». Перевод не способен передать даже все смыслы еврейского

er: чаще всего слово переводят как «кто», но его значение зависит от контекста и может быть прочитано как тот; который и где. Все эти вариации, возможно, верно было бы понимать как многомерную характеристику конечной реальности. Она не может быть просто бытием, поскольку то, что существует, постоянно меняется и преображается. Она не может быть и случайным становлением, поскольку будущее в достаточной степени ограничено прошлым, отчего в нем неизбежно – и слава Богу! – царит определенная предсказуемость (проявленная в одних феноменах сильнее, чем в других).

Возможно, Бог представляет себя как дух, скрытый за бытием и становлением; как дух божественного творчества; как предельное основание реальности; как нечто, скрытое за простой видимостью (будь то прошлое, настоящее или будущее); как нечто, неизменное во времени. Вместе с этим описанием, или, лучше сказать, откровением приходит настойчивая мысль: тех, кто не поклонится этому высшему принципу, ждут страдания или истребление (или еще более страшная участь), независимо от их земного статуса, и что правильно устроенным государством называется то, в котором царит благоговение перед наивысшей реальностью. Фома Аквинский, в соответствии с этой формулировкой, представлял вселенную в виде каменных ступеней, ведущих от низшего к высшему – отзвуки лестницы Иакова – а на вершине находился Бог, создатель этих ступеней. Материя проявляется в форме; жизнь – то есть человеческий опыт – в воспроизведенной возможности осуществления. Бог, по определению (данному им самим в книге Исход) – это основополагающий союз материи и жизни. Бог, чистая реальность, Actus Purus, – это модель действия, непременно отражаемая в любом акте (и делающая его таковым); это совершенство, благодаря которому становятся возможными все его отражения (и не в последнюю очередь все прекрасные вещи); это бытие и становление, присущие всему, что существует и возникает.

Возможно, уместно провести аналогию с музыкой, где все произведения объединяет общий принцип или дух. Он присутствует в каждом из них, и о его проявлении мы узнаем, когда то или иное произведение исполняется с определенной предсказуемостью и постоянством, а также с элементом неожиданности. Таким образом, каждая композиция – это проявление баланса между бытием, или порядком, и становлением, или хаосом, и в то же время – это проявление более глубокого принципа, который вечно позволяет этим двум царствам вступать в игру. Кроме того, каждое музыкальное произведение воплощает один элемент вселенной потенциальных музыкальных форм – или, вернее сказать, придает ему облик. Эта вселенная – некая «небесная» или имплицитная реальность; реальность вероятных форм, в которой отражается весь спектр вариаций, определяющих музыку. Подобным образом и космос разворачивается в соответствии с набором правил, которые и становятся отражением Абсолютного Принципа, если они в конечном счете непротиворечивы, а также взаимно соотносятся друг с другом и поддерживают друг друга. Интуитивное понимание этой идеи заставляет ученых постоянно стремиться к созданию великой единой теории, свободной от внутренних противоречий. Такая цель, в широком смысле, определяет и культурные начинания: «объединение» – необходимое условие для любой социальной организации на каком угодно уровне, будь то семья, сообщество, город, государство. Это во многом подобно влечению к патологической идеологии интеграции (в худшем случае), метанарративу или все более обоснованному и плодотворному объединяющему монотеизму.

Может ли мир быть другим? Может ли реальность представлять собой множественность – и не раствориться при этом в невозможном непримиримом хаосе? Как проложить путь вперед, когда распадаются сами основы? Более того, возникает еще один вопрос, настолько же важный: может ли адаптация к реальности требовать чего-либо иного, кроме глубочайшей сонастройки с ее сокровенным объединяющим принципом – или даже его воплощения? Если в основу положено то, что вечно, неизменно и, следовательно – по определению – наиболее надежно, тогда никакое явление, претерпевающее изменения в зависимости от времени или места, не может по праву считаться самым реальным. В трудные времена необходимо возвращаться к основе. Конечно, сложно понять, что остается неизменным в бесконечных жизненных метаморфозах, но очевидно, что определенное постоянство центра позволяет как поддерживать направление (на пути к нему), так и сдерживать тревогу, возникающую из-за непредвиденных перемен. Мы хотим постоянства в самом главном от наших жен или мужей, детей, друзей – и от самого мира; без него мы утрачиваем любой ориентир. Именно поэтому в первом из трех ответов, данных Богом Моисею, звучит намек на несравненность («Мне нет равных») и завет («Я буду с тобой»).

Возвращение в царство тирана

Бог предупреждает Моисея, что фараон не согласится просто так отпустить евреев на свободу, а удвоит усилия, как истинный тиран, – но даже факт его неизбежной непримиримости увеличит награду за прохождение испытаний. Перед нами не просто намек на то, что открытое сопротивление противостоящей силе может переломить ход событий. Можно даже подумать, что упрямство фараона лишь дает Моисею еще большую выгоду и при этом сам фараон – если учесть все обстоятельства – ничего не обретает, как и его народ.

И дам народу сему милость в глазах Египтян; и когда пойдете, то пойдете не с пустыми руками:

каждая женщина выпросит у соседки своей и у живущей в доме ее вещей серебряных и вещей золотых, и одежд, и вы нарядите ими и сыновей ваших и дочерей ваших, и оберете Египтян.

Исх 3:21–22

И вновь древнейшая идея: герой вечно ищет сокровища, а их сторожит ужасный дракон. Иногда клад находится на виду, а дракон таится во мраке. Должно быть, верно и обратное: если есть дракон, то есть и сокровище, и его можно обрести, если внимательно искать и верить, что поиск не напрасен. Полезно напоминать себе об этом в трудные времена.

В тексте, описывающем разграбление египтян, высказана сходная мысль: когда общество становится тираническим и обращается ко злу, все его истинные сокровища достанутся тем, кто откажется быть рабами. Таким образом, когда тираническое государство отворачивается от высшей и правильной цели, его жители больше не могут отличить правду от лжи, справедливость от предательства, красоту от мерзости или ценное от совершенно бесполезного. В государстве, всецело преданном лжи, тем, кто сохранил веру, само собой, остается опираться лишь на истинное и благое. Великая ценность, созданная этими добродетелями, может принадлежать тем, кто желает двигаться вперед и быть свободным, – в том смысле, что истинную свободу непременно нужно осмыслить. Это не гедонистическая анархия, которой движет инфантилизм, а упорядоченная свобода взрослых людей, приносящих верные жертвы; это прославление Бога или поклонение Ему в пустыне, которое Моисей предлагает пленным евреям как альтернативу тирании Египта и рабству как таковому.

Бог предупреждает своего будущего пророка, что фараон окажется «крепким орешком», учитывая его высокомерие и власть. Поэтому он дарует Моисею способность творить магию – в частности, с помощью посоха или жезла, при помощи которых его слуга до сих пор пас свои стада. Он велит Моисею бросить верный жезл на землю: «…жезл превратился в змея, и Моисей побежал от него. И сказал Господь Моисею: простри руку твою и возьми его за хвост. Он простер руку свою, и взял его [за хвост]; и он стал жезлом в руке его» (Исх 4:3–4). Так Моисей становится властителем порядка, символом чего становится его пастуший посох, на который можно опереться и который призван направить должное поведение (например, когда с его помощью возвращают в стадо заблудшую овечку). Кроме того, жезл Моисея оказывается посредником преображения и обновления. Пророк может взять цельную опору – нечто, подходящее для наказа и поддержки, – и сделать ее хаотичной, неуловимой, скрытой, опасной, текучей, способной к преображению. Это делает его повелителем активных сил, которыми наделены змей/древо, по аналогии с неопалимой купиной (преображению посреди живого порядка) и с сущностью деревьев, произрастающих посреди вечного сада. Показательно, что Бог велит Моисею начать процесс преображения самым опасным способом, требующим наивысшей веры: ему приказано схватить змея не за голову, что, видимо, безопасно (если вообще есть безопасный способ схватить потенциально ядовитую змею), а за хвост. Во всей книге Исход мы слышим настойчивую мысль: искупление обретают лишь те, кто открыто противостоит угрозе – всегда и добровольно.

Посох или жезл Моисея – это продолжение очень древней и основополагающей идеи космического центра. Вот, например, что говорит Мирча Элиаде о важности такого столпа для племени австралийских аборигенов:

По традициям ахилпов, одного из племен, населявших пустыню Арунта, божественное существо Нумбакула «космизировало» в мифические времена их будущую территорию, создало их Предка и основало их общественные институты. Из ствола эвкалипта Нумбакула вырубил священный столб (каува-аува) и, прикрепив его основание к земле кровью, вскарабкался на него и исчез в Небе. Этот столб представляет собой некую Космическую Ось, так как именно вокруг него начинается обживание территории, которая преобразуется в Мир. Отсюда и важная ритуальная роль священного столба: в странствиях ахилпы таскали его с собой, выбирая направление пути по наклону столба. Это позволяло им беспрерывно перемещаться, оставаясь при этом в «их Мире», и в то же время давало возможность общаться с Небом, где исчез Нумбакула. Если же столб сломается – это настоящая катастрофа, что-то вроде конца света, возврат к Хаосу. Спенсер и Гиллен свидетельствовали, что, согласно мифу, если ломался священный столб, все племя охватывала тоска, его члены скитались еще некоторое время, а затем садились на землю и умирали.

Этот посох, или столп, определяющий положение центра, – еще одна репрезентация лестницы Иакова или священной горы, объединяющей небо и землю. Это дерево, на которое взбирались древние шаманы, пытаясь в своих ритуалах обрести мудрость богов. Это космическая ось, устремленная вверх, к Полярной звезде, вокруг которой вращается видимый космос и которая служила ориентиром с незапамятных времен. Это бобовый стебель из сказки о Джеке – столп, достигающий земли великана, где хранится величайшее сокровище. Это идеал, вокруг которого выстроено восприятие всех явлений; от него зависит даже существование периферии, защищенной им, пусть и незримо, от всепоглощающего хаоса. Это сердце города, вершина зиккурата или пирамиды, купол собора, шпиль церкви. Это древний дух, усмиряющий современные порывы к консенсусу, которые слишком быстро могут переходить в безумство. Его важность нельзя переоценить – это традиционный показатель и образец космического порядка.

Кельтские и германские народы вплоть до их крещения сохраняли культ таких священных столбов… Тот же космогонический образ мы находим и у римлян, в Древней Индии: скамбха – Космический столб, а также у жителей Канарских островов и в еще более отдаленных культурах у таких племен, как квакиутль (Британская Колумбия) и нада с острова Флорес (Индонезия).

Квакиутль полагают, что медный столб пронизывает три космических уровня (Преисподнюю, Землю и Небо). Там, где он вонзается в Небо, находятся Врата в Высший Мир. Видимое начертание этого Космического столба в небе – Млечный Путь. И это деяние богов по созданию Вселенной повторяется и имитируется человеком в соответствии с его масштабом. Axis Mundi, которую мы видим в Небе в форме Млечного Пути, представляется в культовой постройке в виде Священного столба. Это столб из кедра длиной 10–12 метров, большая часть которого выходит за крышу культовой постройки. Он играет важнейшую роль в церемониях. Ведь именно он придает всей постройке космическую структуру. В ритуальных песнях постройка называется «наш Мир», а находящиеся в ней кандидаты для посвящения в совершеннолетие провозглашают: «Я нахожусь в Средоточии Мира… я нахожусь рядом с Опорой Мира» и т. п. Такое же отождествление Священного столба с Космической Опорой и культовой постройки с Вселенной мы находим у нада с острова Флорес. Жертвенный столб здесь называют «Небесным столпом», и предполагается, что он поддерживает Небо.

В соответствии с этим постановлением слова и искусной игры Бог наделяет Моисея способностью совершать другие чудеса: «Еще сказал ему Господь: положи руку твою к себе в пазуху. И он положил руку свою к себе в пазуху, вынул ее [из пазухи своей], и вот, рука его побелела от проказы, как снег. [Еще] сказал [ему Господь]: положи опять руку твою к себе в пазуху. И он положил руку свою к себе в пазуху; и вынул ее из пазухи своей, и вот, она опять стала такою же, как тело его» (Исх 4:6–7). Моисей овладевает даром играть на тонкой грани, отделяющей болезнь от здоровья, – такова символика жезла/змеи. Скажем, посох Асклепия – если вспомнить Древнюю Грецию – это почти универсальный медицинский символ. Гален, один из величайших врачей Древнего мира, указывал на его связь с жезлом/змеей Моисея:

Змея помещена на посох, поскольку существо это отличается долговечностью и здоровьем, а также говорят, что оно обладает силой возвращать себе молодость, сбрасывая кожу. Посох символизирует помощь, которую Асклепий оказывает больным, а змея – силу исцеления, которой он обладает…

Образ посоха, обвитого змеей, восходит ко временам, когда Моисей поместил на шест в пустыне медного змея, и евреи, смотря на него, исцелялись от укусов змей, посланных Богом им в наказание.

К мотиву змеи/посоха мы вернемся чуть позже. Пока достаточно сказать, что Моисею дарована еще одна способность обращать воду в кровь, суть жизни: «…если же не поверят и двум сим знамениям и не послушают голоса твоего, то возьми воды из реки и вылей на сушу; и вода, взятая из реки, сделается кровью на суше» (Исх 4:9). Это третье чудо устанавливает закономерность: одно – случайность, два – повод задуматься, а три – уже риторически убедительны и запоминаются, возможно, потому, что выводят наблюдателя из сферы игнорируемой случайности. Итак, Моисей получил убедительное доказательство магии, которой мог бы владеть, если бы выбрал путь вождя. Тем не менее, несмотря на глубины, которые он познал, и на овладение волшебными силами, им по-прежнему владеют неуверенность и сомнения. Однако это должно вызвать сочувствие – а не осуждение, способное перейти в резкую критику в воображении проницательного и внимательного читателя. Мы все хотели бы думать, что, испытав ряд чудес – одно, два, три – мы немедленно стали бы решительными, бескомпромиссными и преданными последователями Бога и устремились бы к высшему. Однако наша вера не настолько сильна – мы столь же упрямы и жестокосердны, как фараон; столь же склонны к тирании в любой сфере, где властвуем, какой бы незначительной и мелкой она ни была. Если во всех наших порочных стремлениях нам не удалось поймать в ловушку других невинных, мы можем по крайней мере тиранить наши мелкие субъективные «я», отвергая неудобную информацию, насколько бы необходимой она ни была для сохранения здравомыслия окружающих и для защиты наших столь же уязвимых будущих «я». Поэтому нам, по всей видимости, легко посочувствовать охваченному сомнениями Моисею.

Будущий пророк тревожится при мысли о том, что ни египтяне, ни евреи ему просто не поверят, – не говоря уже о том, чтобы его речи преобразили социум. Он выражает свои сомнения, смиренно (или, возможно, в страхе) оговаривая себя самого: «И сказал Моисей Господу: о, Господи! человек я не речистый, и таков был и вчера и третьего дня, и когда Ты начал говорить с рабом Твоим: я тяжело говорю и косноязычен» (Исх 4:10). Неудивительно, что человеку без талантов ритора трудно представить себя в роли вождя. Как руководить людьми, если вы даже не можете общаться? Однако можно было бы возразить (как Бог почти сразу и делает), что избранный пророк переоценивает необходимость бойкой речи и недооценивает влияние божественной истины, насколько бы невнятно та ни была произнесена, – а кроме того, не будем забывать, что нет никаких веских оправданий для того, чтобы не идти вперед, когда нас призывают, независимо от наших личных недостатков или ошибок. Поэтому Бог упрекает Моисея за недостаток веры – или поощряет его, в зависимости от точки зрения: «Господь сказал [Моисею]: кто дал уста человеку? кто делает немым, или глухим, или зрячим, или слепым? не Я ли Господь [Бог]? итак пойди, и Я буду при устах твоих и научу тебя, что тебе говорить» (Исх 4:11–12). Что значит говорить словами Бога? Разве мы не встречали немногословных людей, чьи слова столь серьезны, глубоки и искренни, что все, кто их слышит, слушают и размышляют?

Божественное открывает Моисею еще одну истину: никто еще не делал того, что предстоит сделать названному вождю израильтян, – не предпринимал великого жизненного приключения, – в одиночку. Пусть он и избран Богом как предводитель, многое нужно сделать и остальным – так было с Лотом, Сарой и другими союзниками и соплеменниками Аврама. Поэтому Бог велит Моисею объединиться со своим братом Аароном, прекрасным оратором:

разве нет у тебя Аарона брата, Левитянина? Я знаю, что он может говорить [вместо тебя], и вот, он выйдет навстречу тебе, и, увидев тебя, возрадуется в сердце своем;

ты будешь ему говорить и влагать слова [Мои] в уста его, а Я буду при устах твоих и при устах его и буду учить вас, что вам делать;

и будет говорить он вместо тебя к народу; итак он будет твоими устами, а ты будешь ему вместо Бога.

Исх 4:14–16

Став политическим орудием Моисея и его миссии, Аарон – как и его брат, теснее связанный с божественным, – занимает свое место, и во всей полноте оно не уступает в важности тому, какое отведено для самого пророка. Мир, видимо, устроен так, что каждый его участник может и должен играть главную роль. Так, все потенциальные спасители (включая истинных) должны понимать, что у другого человека есть свой крест, который нужно нести, и свой мир, который нужно искупить. Мы обязаны делать все возможное, вопреки всему, со всеми дарованными нам талантами, несмотря на множество наших недостатков, реальных или мнимых. Кроме того, мы должны объединиться с надежными людьми, способными восполнить нашу нехватку, и принять на себя бремя ответственности в согласии со всеми другими, устремленными к высшему.

Итак, на пути к обетованной земле каждому найдется дело: великое приключение одного человека не мешает столь же великому потенциальному приключению остальных, а его поступки, достойные подражания, лишь увеличивают возможности других. Мир, в котором мы живем, – это не просто игра с нулевой суммой. Tohu wa-bohu – окружающий хаос, из которого вечно возникает порядок, достаточно обширен, чтобы было чем заняться, и места хватит всем. «В доме Отца Моего обителей много», – говорит Христос ученикам (Ин 14:2), с убийственной точностью указывая на неисчерпаемое качество правильно установленного небесного порядка. Итак, повторим: Бог велит Моисею облечься властью, заявить о происхождении от Авраама, Исаака и Иакова и стать частью сонма великих пророков:

Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий [Иегова] послал меня к вам.

И сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова послал меня к вам. Вот имя Мое на веки, и памятование о Мне из рода в род.

Пойди, собери старейшин [сынов] Израилевых и скажи им: Господь, Бог отцов ваших, явился мне, Бог Авраама, [Бог] Исаака и [Бог] Иакова, и сказал: Я посетил вас и увидел, что делается с вами в Египте.

Исх 3:14–16

Аарон, разделяющий бремя Моисея – это наше первое указание на принцип субсидиарности, или делегирования инициативы низшим подразделениям исполнительной власти. Благодаря ему ответственность распределяется сверху вниз на каждом уровне социальной иерархии – это супружеская пара, семья, город, государство и нация. И это единственная жизнеспособная альтернатива застенкам тирании или багровому хаосу и пустыне. Лишь это может заменить царя, которого постоянно требовал безответственный народ Израиля (1 Цар 1:8), не понимая, что царь – это самая страшная угроза для зрелости и цельности их общества и душ.

Снова в стране двойных ставок

Теперь, когда все становится ясно, Моисей соглашается вернуться в землю фараона с верными помощниками (волшебный жезл и Аарон). Бог говорит, что будет нелегко: «И сказал Господь Моисею: когда пойдешь и возвратишься в Египет, смотри, все чудеса, которые Я поручил тебе, сделай пред лицем фараона, а Я ожесточу сердце его, и он не отпустит народа» (Исх 4:21). Далее, сопротивление властителя будет суровым: «И скажи фараону: так говорит Господь [Бог Еврейский]: Израиль есть сын Мой, первенец Мой; Я говорю тебе: отпусти сына Моего, чтобы он совершил Мне служение; а если не отпустишь его, то вот, Я убью сына твоего, первенца твоего» (Исх 4:23). Конечно, парадоксально, что именно Бог, повелевающий Моисею выступить против фараона, освободить народ из рабства и повести его к свободе, одновременно ожесточает сердце тирана. Авторы не стали уклоняться от сложных противопоставлений, свойственных жизни: за всем стоит всемогущий Бог монотеистов. То, что люди не всегда могут понять эту вездесущность, учитывая их ограниченный кругозор, не устраняет необходимости приписывать Богу всю власть, и в том числе ту, которая на первый взгляд противоречит нашим текущим представлениям о Его характере.

Сердце тирана ожесточается, когда ему бросают вызов. Скорее всего, это часть сокровенной природы бытия (и, следовательно, это в конечном счете можно приписать Богу), учитывая высокую вероятность этого события и его неизменность с течением времени. Почему это так? Вопрос важен; но не менее важно само признание факта (даже способное стать предтечей ответа). Можно задуматься, поэтически или метафорически: требует ли вечная справедливость наказания, соответствующего преступлению? Если так, то закоренелые преступники (заслужившие более суровое обвинение) также в силу упрямства ведут себя неправильно, когда им бросают вызов, или даже усугубляют это упрямство, столкнувшись с вызовом, вместо того чтобы признать ошибку и измениться. Разве упорный отказ в ответ на наказание – это не суть тирании? Именно поэтому тиран удваивает ставки; вот почему он символически связан с царством камня – а спаситель, который искупает и преображает, ассоциируется, напротив, с живой водой. К слову, здесь уместен фрагмент из «Дао дэ цзин»:

Нет ничего податливее воды,

Но когда она действует на твердое и сильное,

Ее мягкость и текучесть не сравнятся ни с чем.

Слабый может одолеть сильного,

И гибкое одолевает твердое.

Тот, кто берет на себя унижение народа,

достоин властвовать;

и тот достоин быть правителем,

кто берет на себя бедствия страны.

После встречи с неопалимой купиной – получив свои откровения – Моисей с благословения Иофора уходит в Египет с женой и сыновьями. Все они вместе с Аароном возвращаются в царство фараона, где брат Моисея рассказывает евреям обо всем, что произошло. Сила его слов, сопутствующие знамения, совершенные Моисеем, и желание угнетенных израильтян спастись, лежащее в основе всего, убеждают людей, что пришло время для их свободы. Моисей встречается с фараоном и впервые произносит знаменитую реплику: «Отпусти народ Мой» (Исх 5:1). Но это не все. Окончание фразы не только столь же важно – от него зависит сам смысл первой части. Вот что говорит пророк: «Так говорит Господь Бог Израилев: отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне праздник в пустыне» (Исх 5:1). Во-первых, это не просьба Моисея, которую можно легко проигнорировать (учитывая, что она исходит от одного сравнительно бессильного человека) – это требование самого источника бытия и становления. Во-вторых, те, кто борется с Богом – по крайней мере они – в глубине души желают свободы и прекращения тирании. И в-третьих (и это легче всего упустить из виду), такая свобода даруется даже не в силу ее добродетельности, а для того, чтобы освобожденные люди могли «совершить праздник» Богу «в пустыне».

Альтернативные версии звучат так: «Отпусти народ Мой, чтобы он мог устроить праздник в Мою честь в пустыне» (New Living Translation); «Отпусти народ Мой, чтобы он мог устроить торжество в Мою честь в пустыне» (New American Standard Bible); «Отпусти народ Мой в пустыню, чтобы он мог почтить Меня празднеством» (Contemporary English Version); «Отпусти народ Мой, чтобы он мог устроить пир Мне в пустыне» (Douay-Rheims Bible); «Отпусти народ Мой, чтобы он мог совершить паломничество для Меня в пустыне» (International Standard Version). Стоит обратить внимание на сходства и различия в толкованиях, чтобы прояснить историю, а она такова: Бог устами Моисея призывает фараона освободить израильтян, а израильтян – заявить о праве и ответственности за свою свободу, однако не для того, чтобы они могли обрести ее в каком-то абсолютном смысле, а для того, чтобы они могли уйти от тирании в пустыню и устроить там праздничное паломничество, посвященное Ему.

Это свобода, вписанная в рамки наивысшего возможного блага, – непрерывного паломничества к наивысшей вершине. Это торжественное прославление жертвы, истины, приключения, мудрой осторожности, мужества: всех добродетелей, которые уже считались характерными для самого Бога и требовались от его истинных последователей. Заповедь повторяется в тексте не менее семи раз: видимо, повтор призван гарантировать, что суть не будет упущена (Исх 5:1; 7:16; 8:1; 8:20; 9:1; 9:13; 10:3). Это ничем не отличается от жертвы Авраама, принесенной высшему на пути приключений, – или жертвы, которая требуется от Иакова, ставшего Израилем, когда он поднимается по лестнице к божественному. В самом широком смысле – это взросление, которое превращает всех тех, кто в противном случае остался бы Питером Пэном или стал бы еще хуже, в истинных людей Божьих.

Всегда соблазнительно предположить, что за падением произвольной тирании тут же установится рай неограниченной свободы. И очень удобно закрыть глаза на требование Бога: пребывание в свободе должно быть прославлением того, что по праву возведено на вершину. Но тем не менее это повеление звучит – и Моисей, снова и снова встречаясь со все более несговорчивым царем Египта, повторяет его еще не раз, во избежание недопониманий. Громкий призыв Моисея к свободе – вечному удалению от тирании и рабства – это не призыв к анархии или гедонизму, а приглашение к добровольному дисциплинированному стремлению вверх. Именно ему вторили авторы Декларации независимости США, настаивая на том, что суверенные личности, составляющие свободное государство, имеют право достигать счастья. Для зрелых и организованных людей это не призыв ублажать себя, послав к черту и будущее, и все остальное. Именно желание достичь высшей гармонии наравне с другими в настоящем и будущем – вот чем вдохновлено правильное торжество в том месте, которое в противном случае было бы пустошью. То, что Моисей так вдохновенно повторяет эти слова, указывает на сложность урока и на глубину инфантильного желания получить ложную свободу, при которой нет никаких сдерживающих препятствий, или устроить анархию, цель которой состоит в немедленном удовлетворении столь же сиюминутных желаний.

Призыв к народу Израиля проявить зрелость в подобающем торжестве – это еще один ранний намек на идею субсидиарности, которая допускает упорядоченную свободу, при которой личность и общество организованы в гармоничной иерархии (где все на своих местах и выстроены ранги). Это, во-первых, иерархия ответственности, причем принятой добровольно, а во-вторых, структура с объединяющей вершиной, без которой нет гармонии. Эта вершина, по определению – дух Божий. Само имя Яхве происходит от описания принципа бытия, hayah; в его основе – та же амбивалентность или всеохватность, что и описание, которое возникает из среды неопалимой купины: я есть то, что я есть, или я буду тем, чем я буду. Субсидиарность работает, когда каждый человек, супружеская пара, семья, местное сообщество, государство и нация несут обязанности – или переживают приключение, исполненное смысла, – в соответствии с их положением.

Если эта ответственность правильно распределена и если люди принимают ее на самом деле и по собственной воле, то они освобождаются от оков своих рабских привычек и сохраняют за собой власть и свободу выбора, которые в противном случае присвоит себе тиран. Тем, кто способен к самоуправлению, не нужен царь. Можно сказать иначе: всю ответственность, от которой отрекутся люди, возьмут на себя одержимые властью, – и используют ее против рабов, готовых отвергнуть свое призвание и совесть. Можно также сказать о предельном и невыразимом, неразрывно связанным с божественной вершиной: так же, как облачный и огненный столпы – ориентиры странствующих израильтян – идут перед станом, когда избранный народ движется вперед, так вершина, к которой движутся те, кто стремится к Богу, отдаляется по мере приближения к ней. В частности, это означает, что благость Божья неисчерпаема и что новые перспективы обещаний и совершенства по-прежнему манят, даже когда приближается обетованная земля, – даже после того, как она будет сотворена в мире, по крайней мере, насколько это возможно.

Фараон отвергает мольбу Моисея. Он не верит в Господа; он видит, что его подданные зависят от труда евреев; и в довершение всего (просто потому, что обладает властью) он налагает на израильтян еще более непосильное бремя:

И в тот же день фараон дал повеление приставникам над народом и надзирателям, говоря:

не давайте впредь народу соломы для делания кирпича, как вчера и третьего дня, пусть они сами ходят и собирают себе солому,

а кирпичей наложите на них то же урочное число, какое они делали вчера и третьего дня, и не убавляйте; они праздны, потому и кричат: пойдем, принесем жертву Богу нашему;

дать им больше работы, чтоб они работали и не занимались пустыми речами.

Исх 5:6–9

Этот ответ становится для Моисея жестоким ударом. Он с недоумением взывает к Богу – как же так вышло, что его призыв к свободе, продиктованный свыше, лишь утяжелил бремя его собратьев-израильтян? Это намек на цену правды. Люди лгут, чтобы не терять комфорта, каким бы ложным он ни был, или чтобы гарантированно получить что-то незаслуженное, – и провозглашение истины часто ухудшает положение, пусть и временно, поскольку осознается то неправильное, что прежде ускользало от внимания, и поскольку определенные силы, психологические или социальные, отказываются сдвинуться с места, наказывают посланника и удваивают ставки. Бог успокаивает своего пророка, говоря ему, что все будет еще лучше из-за сопротивления фараона, и поручает ему объединить народ в родовые группы – предварительное условие их новой организации как свободного государства.

Если бы этичные поступки и честная речь всегда приносили немедленную пользу, никто бы не поддавался искушению лгать или уклоняться от ответственности. Люди сходят с праведного пути именно потому, что это часто сулит моментальную выгоду. Впрочем, это не означает, что счастье будет долгим. И более того, если что-то сработало однажды или для кого-то одного (в масштабе настоящего), это не означает, что повторение этого тоже приведет к хорошим последствиям или принесет пользу обществу. Фактически, именно принесение в жертву того, что лучше в долгом плане и для мира в обществе, ради сиюминутной выгоды отдельного человека (и, как правило, ради его прихоти) – вот главный мотив обмана и отказа от ответственности, и в этом сама суть инфантильности. С этой патологической детскостью резко контрастирует зрелая жертва – плодотворная работа для достижения наивысшей мыслимой цели. Отказ от немедленного удовлетворения желаний (предложение настоящего грядущему, ограниченного «я» – будущему «я» и индивида – сообществу) – это жертва, от которой зависят стабильный менталитет и государство. Альтернатива – упрямая приверженность пагубному высшему принципу (например – желание фараона утвердить свой абсолютный суверенитет, отражающее гордое стремление любого индивида доказать всем и каждому, что его личность властвует безраздельно) – неизбежно вызовет каскад ужасных последствий.

Фараон хочет идти своим путем. Он возносит свой узкий личный интерес на вершину. Он начинает поклоняться не только себе, но своему самому незрелому и импульсивному «я» – это склонность, при наличии которой слишком легко требовать того же от остальных. Именно этот танец извечно движет гедонистом и тираном. Гедонист жаждет лишь одного – утолить свое желание, а для этого ему нужна власть, поскольку никто другой, даже отдаленно вменяемый, не захочет быть низведенным до статуса «утолителя желаний». Причины этого танца еще глубже. Душа или общество, покорные своевольным страстям, становятся необузданными и отрекаются от ответственности за будущее «я», за других и за само будущее. Вакханалию либо подавит и сдержит внешняя сила – либо настанет потоп. Любая реальность, ориентированная на ограниченную и мимолетную прихоть правителя или граждан, стоит на шатких опорах и не может выжить, не говоря уже о процветании. Почему мир должен изворачиваться, пытаясь без промедления исполнить желание эгоиста? А что насчет требований других одушевленных существ? Что станет с будущим, принесенным в жертву сиюминутной блажи? Даже суверен должен смириться перед высшим принципом, или духом, который будет первым раз и навсегда. Подлинная сила проистекает из высшего источника бытия и становления, и горе любому земному владыке, который отказывается признать этот главный факт, – а именно это и совершает фараон еще десять ужасных раз.

Представ перед правителем Египта вторично, Моисей бросает жезл своей власти на землю, и тот снова превращается в змею. Маги Египта делают то же самое (вернее, создают имитации, а еще точнее – пародии), но змей Моисея пожирает их меньших змей, в знак того, что принцип бытия и становления, от имени которого говорит пророк, – это истинный высший принцип и даже олицетворение верховной власти. Мошенники, психопаты и нарциссы могут подражать авторитету Бога – в сущности, как узурпаторы. Но в конечном счете это не что иное, как спектакль в придворном театре, нарциссическая попытка обрести незаслуженную славу, пустая бессмысленная показуха. Победа жезла Моисея – часть процесса, в котором проявляется подлинный источник плодотворной гармонии, которая должна быть основой государства. Бог – это то, перед чем должны преклониться даже маги самого великолепного двора – и сам командующий этих магов. По определению.

Дело не в том, что евреи, подобно фанатикам, с пеной у рта кричат, что Бог, которому они поклоняются, должен быть Единым Истинным Богом. Дело в том, что истинные последователи Яхве – те, кто борется с Богом – всегда стремятся верно понять суть высшего и объединяющего принципа, а затем жить в соответствии с этим откровением. Это не требование властолюбцев, призывающих к тому, что править должны приверженцы определенной идеологии или что определенный принцип необходимо возвести в абсолют, – напротив, это подчинение божественному порядку, сопровождаемое готовностью принести настоящие, затратные, мучительные жертвы, извечно свидетельствующие об истинной вере. Израильтяне добровольно покоряются этому порядку; отказываются присвоить плод с дерева познания добра и зла и отвергают мысль о преклонении перед люциферианской надменностью и соблазном захватить власть. Законные последователи Бога Авраама не создают своих ценностей, и Ницше ошибался, утверждая, что мы должны это делать после гипотетической кончины божественного. Совсем наоборот. Они стремятся обнаружить имплицитный моральный порядок – в частности, обозначенный их традицией, – а затем сонастроиться с этим порядком. Этот долг и приглашение – их подчинение Богу, освобождающее их от тирании и рабства даже их собственных эгоистичных желаний.

Фараон продолжает противиться Моисею и самому Богу, говорящему через пророка. Поэтому воды Египта превращаются в кровь, – такая власть дана предводителю израильтян (это первая из казней, подробно описанных в Исх 7–12). Эта участь постигает великий Нил, главную или даже священную реку Египта; его преображение или загрязнение – это удар в самое основание египетской культуры. Это также намек на худшее, что должно произойти: трудно увидеть в реках крови что-то помимо страшного предупреждения. Это событие – предзнаменование иного кровавого потопа, полного уничтожения, которое произойдет позже в Красном море. Вторая казнь – нашествие лягушек. Лягушка – пограничный житель, обитающий на краю глубин. Символически лягушка – психопомп: посредник между божественным, скрытым в глубинах, и верхним, или воздушным миром. В сказке братьев Гримм «Король-лягушонок» именно зеленая амфибия достает золотой мячик (солнце; образ совершенства; то, что правит сознанием; герой, убивающий дракона ночи), когда принцесса нечаянно роняет его в глубину. Это указание на отчуждение королевны от источника, который дает жизнь и возвращает юность. Именно лягушка, посредник между мирами, спасает и восстанавливает божественный порядок. Нашествие лягушек – это знак того, что Бог, ужасный и вечный судья, готов проявиться, и горе тем, кто далеко отклонился от прямого и узкого пути!

Следующие казни – это вши и песьи мухи. Это неизбежное подчинение тиранов паразитам; неизменно предсказуемая подверженность тех, кто мыслит себя высшими, к вторжению низших из низших. Когда люди настойчиво пытаются установить неправильный порядок – и когда никто больше не ценит истинных заслуг – небо становится как железо (Лев 26:19), и мир выворачивается наизнанку. Узурпаторы всегда нападают на подлинный талант, всегда критикуют, всегда сомневаются в его достижениях – заслуженных по праву – и неизменно уверяют в том, что поступают так во имя «угнетенных», хотя на самом деле облик блюстителя морали лишь призван скрыть их притязания на статус и на привилегии, которых они недостойны. Тиран все время лжет, пытаясь обесценить все, что по праву должно считаться первым, – и он не может иначе, поскольку тогда он рискует утратить власть. Из-за его упрямой лжи и люди, и все государство теряют способность судить и различать – и в конце концов плодотворное и благое начинают называть обманом и ростовщичеством; успех уравнивают с воровством; и ничто не мешает психопатам кричать об угнетении со стороны достойных и выдвигать свои хищнические и паразитические претензии. Деспоты служат только себе и преследуют лишь свои цели – но и сами становятся уязвимыми для паразитов. Нескончаемое нашествие приводит к тому, что неправедными автократами все сильнее овладевает паранойя, – и это правильно. Почему? Потому что те, кто готов вступать в конфликт в таком «перевернутом мире», размножаются, подобно паразитам, пока ничто не сможет их сдержать, и их неистовое безумие уничтожает любое приличие, любую истину.

Бедствия становятся все страшнее, однако фараон упрямо не желает меняться. Эта косность характерна для тоталитаризма, где царит уверенность, что все нужное уже известно. Ею грешат убежденные идеологи, самодовольно превращающие учения, созданные людьми, в непогрешимые догмы (Мф 15:8–9; Мк 7:6–9). Тиран противится исправлению ровно настолько, насколько велика его надменность, – поэтому люди или общества, ближе всех подошедшие к погибели, должны претерпеть самые страшные мучения, прежде чем откажутся от ложных кумиров, отрекутся от гордыни и преклонят колени, признав неодолимые препятствия, которые возводит перед ними сама реальность.

Затем исчезает скот. Отчасти это намек на разрушение не только настоящего, но и будущего, поскольку животные – при правильном обращении – способны питать нас сколь угодно долго. После гибели скота приходит болезнь – эпидемия нарывов. Она мучительна, отвратительна, постыдна; в ней воплощена самая жестокая месть, возможная в природе и социуме. Истощив свои силы, маги фараона вдруг понимают, что больше не могут повторить действия Моисея. В этот момент магия ложного государства перестает действовать, и фундамент идет трещинами, а кроме того, совершается переход: язвы – символы краха земной или материальной сферы – сменяются восстанием небес (пепел и пыль, заполнив воздух, вызывают на коже нарывы; затем, в раскатах грома и сверкании молний, обрушивается огненный град; затем является хищная крылатая саранча, пожрав всю зелень; а после воцаряется тьма, означающая исчезновение самого солнца, истинного небесного царя).

Первой протестует земля, затем небеса – и везде наступает власть хаоса. Фараон поневоле поддается: «Фараон призвал Моисея [и Аарона] и сказал: пойдите, совершите служение Господу [Богу вашему], пусть только останется мелкий и крупный скот ваш, а дети ваши пусть идут с вами» (Исх 10:24). Моисей, уже достаточно раздраженный, в нетерпении отказывается и говорит, что даже скот должен участвовать в божественной жертве в пустыне. Божественная благодать распространяется даже на зверей полевых – здесь видно указание на верное возделывание и хранение райского сада и на выстраивание правильной иерархии в естественном порядке. Фараон отклоняет требование и грозит предать Моисея смерти, если тот когда-либо снова посмеет показаться при дворе.

Осталась последняя и самая страшная казнь. Бог велит Моисею попросить у египтян их сокровища, а затем говорит, что предаст смерти всех первенцев земли Египетской – не милуя ни скота, ни дом фараона. Измученные египтяне только счастливы исполнить первую просьбу. Кроме того, Бог повелевает евреям нанести на дверные проемы, перекладины и косяки своих домов кровь ягненка, чтобы ангел смерти прошел мимо и оставил детей, живущих там, нетронутыми. Бог одновременно сообщает Моисею, что месяц, в который принесена пасхальная жертва, следует считать первым месяцем года. Как это понимать? Есть необходимая и тесная связь между окончанием одного события, времени или эпохи и началом чего-то другого – в данном случае исхода порабощенных израильтян к их окончательной свободе. Именно поэтому израильтяне жарят и съедают жертвенного ягненка (вместе с горькими травами), одетые в поход. Они едят пресный хлеб, потому что нет времени, чтобы взошло тесто. Они препоясаны, обуты, с посохами в руках – они очень спешат. С рассветом всегда приходит время действовать. Они готовятся ответить на призыв – гораздо позже это требование отразится в предупреждении Христа о том, что он придет, как вор ночью:

Итак, бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет.

Но это вы знаете, что, если бы ведал хозяин дома, в какую стражу придет вор, то бодрствовал бы и не дал бы подкопать дома своего.

Потому и вы будьте готовы, ибо в который час не думаете, приидет Сын Человеческий.

Мф 24:42–44

Когда призывает совесть – пора идти, и все остальное не имеет значения. Мудрые живут так, что всегда к этому готовы (Мф 25:1–13).

Настоящее уже истреблено девятью предыдущими казнями. Смерть первенцев для египтян – это уничтожение будущего или, по крайней мере, лучшего будущего. Настоящий тиран не уйдет, не погубив все, что есть, и все, что еще будет. Оберегающая жертва, действие которой длится вечно – кровь агнца – это готовность отдать все во имя победы над деспотом. Именно ее отвергают те, кто притязает на власть, – и тем самым они совершают ошибку. Здоровые отношения – такие, на которых, скажем, строится прочный брак, – это следствие множества малых жертв, которые приносят супруги, отказавшись от своих ограниченных прихотей и желаний ради высшего и более всеохватного блага пары и семьи. Каждая малая жертва поддерживает отношения, проникнутые честным общением, важным для обоих. Такое общение неизменно требует по крайней мере «малой смерти» прежнего обязательства или убеждения, каким бы невинным (или виновным) оно ни было. Честное общение всегда начинается со смирения («Мне есть чему поучиться»), желания стремиться к высшей цели («Я сердцем и душой предан этому браку») и, что самое важное, готовности от чего-то отказаться («Я готов пожертвовать всем, что может помешать развитию отношений»).

Вот вечные вопросы, встающие перед парой, желающей, чтобы их союз был постоянен: что бы вы предпочли – установить плодотворный и щедрый мир или доказать свою правоту? Иными словами, отказались бы вы от радостей победы, чтобы освободить жену или мужа от бремени поражения? Это особенно важный вопрос, достойный внимания, ведь в браке, вероятно, возникнет много споров. Если вы всегда побеждаете, что тогда остается человеку, с которым вы делите домашний очаг? Что лично вы готовы предложить для укрепления брака или семьи? За этим может таиться другой вопрос: может ли улучшиться ваше положение, учитывая все обстоятельства, даже по сравнению с тем благом, которого вы желаете сейчас, – или с тем, что вы цените? Тот же принцип мудрых и зрелых переговоров применим к семье и социуму: непрестанное принесение «малых жертв» дает возможности и предотвращает катастрофу. Тиран, напротив, стоит на своем, хотя может всеми силами доказывать обратное. Он или она никогда не решает проблемы, пока они еще невелики. Это избегание – упрямый отказ – ведет к тому, что змеи неизбежно тянутся друг к другу, таятся и тоже растут. Когда их оказывается много, и когда они становятся большими, они сливаются – и дракон хаоса появляется снова, готовый и желающий поглотить все. Это в прямом смысле древнейшая из историй.

Смерти первенца достаточно, чтобы убедить даже фараона в его бессилии перед Богом. Египтяне отдают евреям все драгоценности, золото, серебро и одежду и отправляют их «паковать вещи». Те, кто хранит правильную веру, в конечном итоге получат все, даже то, что пытались отобрать тираны. Евреи уходят из Египта, разделившись на колена, и Моисей обещает народу обетованную землю, где текут молоко и мед. Полезно увидеть в этом символ лучшего будущего: каждый человек и каждая группа думают, как улучшить свою жизнь, и это их мотивирует. Мы всегда совершаем путешествие из места, еще недостаточно хорошего, туда, где нам будет лучше. В этом суть странствий и сама основа положительных эмоций. Конечно, движущей силой может быть и стремление убежать от ужаса – однако все равно нас вечно влечет, или, вернее сказать, охватывает энтузиазм (слово это восходит к греческому entheos – «божественно вдохновленный, одержимый богом»). Истинен только тот вождь, который предлагает цель столь заманчивую, что люди добровольно отправляются в путь, вдохновленные Богом, – провидческим откровением возможностей и обещаний.

Неизбежное междуцарствие хаоса и направляющий дух

Почему после тирании – пустыня, а не обетованная земля? В нарративе книги Исход отражен архетипический способ, преображающий наши рамки восприятия, внимания и действия. Во-первых, есть неполноценное состояние (тирания); затем хаос, проявленный при ее разрушении; и, наконец, цель пребывания – желаемое будущее. От крушения тирании до прибытия в землю обетованную мы неизбежно пересекаем пустыню. Представьте, что вы (или ваша семья, или ваш социум) жили бесплодными и устаревшими предрассудками – и становились все менее значимыми, продолжая вписываться, вопреки неудобствам, в это прокрустово ложе. Люди всегда поступают именно так – а потом гибнут от предсказуемости, уныния и скуки. Представьте, что вы решили покончить с этим и отказаться от того, во что вы верили, – пусть даже поневоле, как фараон сокрушенного царства. Это не значит, что исчезли все проблемы, которых вы избегали, отказываясь противостоять им и меняться. Совсем наоборот: они умножатся и усилятся, в соответствии с неотвратимым железным законом энтропии.

Поэтому на смену тирании приходит хаос, – отсутствие направления и неопределенность; это и есть пустыня, царство тревоги и отчаяния. Великий вождь, настоящий провидец, может вдохновить, указать возможность и привнести в путешествие надежду. Без этого есть только смятение и раздор. Под пятой тирана – даже если мы сами тираним себя – есть направление и порядок, какими бы ложными и патологическими они ни были, и стоит им исчезнуть, как нас влекут сразу все направления (или ни одно), а это слишком много. В отсутствие цели и структуры нас охватывает страх, поскольку это невыносимо, и мы впадаем в уныние – ведь теперь ничто не манит, нам нечего достигать и нет никакого плодотворного движения. По сути, подобное состояние ничем не лучше тирании – это просто ее партнер по танцу, о чем мы уже говорили. Таков хаос – одинаково ужасная противоположность тирании. Если вы тиранили себя, отбирали у себя все силы и наконец решили перестать, ваша жизнь вряд ли станет лучше в мгновение ока. Все может стать хуже, пусть и не навсегда. Привычки, сделавшие вас рабом, еще не изменились, и последствия такого отказа от ответственности, скорее всего, сохранятся. Кроме того, у вас не будет направления, а это парализует и убивает надежду. Почему люди так упрямо отказываются меняться даже при наличии неопровержимых доказательств, – даже когда они страдают и испытывают боль? Потому что за периодом подчинения тирану неизбежно следует пребывание в пустыне. Потому что нечто жизненно важное – ложный кумир, патологическая любовь – должно стать жертвой; нужно заплатить, прежде чем можно будет достичь истинной свободы. Что говорит себе тот, кто делает двойную ставку на свое несчастье? «Лучше тиран, чем пустыня».

Евреи набираются веры и мужества, чтобы отправиться в бесплодную пустошь. Но привычки зависимых людей по-прежнему с ними – и народ, предоставленный сам себе, не знает, что делать дальше. Почему? Власть тирана не проявляется в одном страшном ударе. Потенциальный авторитаризм подкрадывается постепенно, сокращая отставание, – и так же постепенно, в бессовестном молчании, отступают потенциальные рабы, сознательно закрывая глаза на собственную трусость; отказываясь от ответственности, которая, если бы ее приняли верно, облагородила бы их, не позволив им добровольно стать безгласными вьючными животными. Именно так диснеевский Пиноккио, согласившись с ложным диагнозом жертвы-невротика, поддается уговорам преступников на Острове удовольствий и вскоре низводится до статуса кричащего осла, – в процессе подготовки к каторжному труду в соляных шахтах тиранов. Если такое отступление и отказ от ответственности длятся на протяжении поколений, это непременно оставит свой след, и обычаи свободных исчезают, сменившись путями рабов.

Моисей обещает соотечественникам – потенциальным гражданам – обетованную землю. В «земном» смысле пункт назначения совершенно ясен. Евреи собираются занять землю Ханаанскую, расположенную совсем недалеко. Однако она очень далека в духовном плане. Во-первых, нет ничего райского даже в самой зеленой и плодородной земле, если ее населяют капризные эгоисты, не имеющие никакой цели. Беспечные и среди изобилия могут умереть от голода. Во-вторых, рабы могут блуждать целую вечность и никуда не прийти. Любое их странствие, даже если идти совсем недалеко, может стать бесконечным. Поэтому евреям и требуются три поколения на краткий – в абсолютном выражении – переход.

Что должно направлять тех, кто заблудился после несчастья? Бог представляется израильтянам как некий верный ориентир, ведущий тех, кто брошен на произвол на самом краю пустыни; тех, кто застыл на границе порядка, закосневшего в тирании, и хаоса пустоши; тех, кто пойман в ловушку между смертоносными армиями тоталитарного государства и убийственной неизвестностью Красного моря. Как божественное дает о себе знать в таких обстоятельствах? Как столп света во мраке ночи и столп тьмы (облака) при свете дня. Здесь перед нами – отражение вечного взаимодействия противоположностей, созидающего мир в книге Бытия; извечный, повсеместный способ репрезентации с аналогом. Это и есть божественное, которое, в частности, представляет собой взаимосвязь призвания и совести, – танец, в котором участвует то, что манит нас и ведет вперед в кромешном мраке, и то, что предупреждает нас об опасности и тьме, грозящих даже тогда, когда мы находимся в свете и на прямом и узком пути. Это направляющая роль самой эмоции, руководящей нами, когда мы торим путь в будущее; это приглашение, само по себе благотворное (надежда, страстное желание, волнение, любопытство, энтузиазм); и это осмотрительность – отрицательный аналог этого приглашения и его независимая противоположность (ужас, горе и боль). Заблудшие, утратившие Бога – ориентир – забыли об одном: нужно смотреть на то, что вечно манит вперед и мудро предостерегает. Это фундаментальный, даже инстинктивный способ представить исток смысла всей нашей жизни. Этот взгляд прекрасно воспроизвели даосы, ведущие борьбу с теми же экстенсиональными проблемами, – и это поразительно, поскольку описательная модель идентична, хотя и проявлена независимо. В этом по крайней мере усматривается глубокий и показательный случай параллельной эволюции, как естественной, так и культурной.

Дух реальности для даосов – вечное взаимодействие хаоса и порядка, противостоящих друг другу и глубоко укорененных друг в друге, и речь не о редукционистской реальности материального мира. Космос представляется даосам в образе двух змей, кусающих друг друга за хвост. Черная змея символизирует хаос, тьму, путаницу, возможность и ночь; белая – порядок, свет, ясность, действительность, день. Однако в голове каждой змеи запечатлена ее противоположность: у белой змеи – черный глаз, у черной – белый. Это извечное взаимопроникновение света и тьмы – и, более тонко, возникновение света даже во тьме, а тьмы – в свете; это репрезентация возникновения реального и значимого из сферы потенциала, или вероятности, в творческом союзе с принципом, процессом или духом, который борется с tohu wa-bohu и устанавливает благой порядок. Именно в этом взаимодействии Бог является израильтянам в самый темный час, когда они больше всего нуждаются в божественном. Без определенной концептуальной утонченности нам не понять и не представить эту динамику – и это неудивительно, учитывая, что такова репрезентация самой реальности. Порядок лучше всего понимать не только как нечто установленное (как посох Моисея), но и как порождающий и упорядочивающий принцип. Хаос, в свою очередь (змея в посохе), тоже должен рассматриваться двойственно: как потенциал или сама вероятность, а также как дух, который бросает вызов, питает, обновляет – или узурпирует.

Что еще можно понять о вечной игре инь и ян? Что почва может уйти из-под ног в любое время; что полезный и устойчивый порядок может внезапно, случайно – или вследствие умышленной слепоты – смениться хаосом и катастрофой. Конечно, в бытии есть произвольность и случайность, проистекающие из самого наличия потенциала и обилия возможностей, но роль сознательного выбора в возникновении хаоса никогда не следует недооценивать или преуменьшать. Такой крах часто прямо или косвенно вызван «грехами людей», о чем мы уже говорили, – будь то гордая самонадеянность Адама и Евы; неспособность принести правильную жертву, падение и уход в обиду и злобу, характерные для Каина и его потомков; неверность Хама или ложные триумфы и цели инженеров Вавилона. Однако есть и светлая сторона: это именно тот случай, когда новый порядок может реализоваться даже в полной неразберихе и неопределенности, восстановив все прежнее и добавив нечто новое. Такова природа прогресса, рожденного взаимодействием инь и ян, – непрерывного восхождения по спирали, обвившей ствол дерева жизни, вверх по лестнице Иакова, к небесным вершинам, извечно уходящим вдаль.

Это вечная динамика порядка и хаоса, создающая мир. Это взаимосвязь того, что вы поняли, с тем, чего вы еще не понимаете и, возможно, не поймете никогда. Это непостижимое единение освоенной вами земли – и terra incognita, которую вам еще предстоит исследовать; или того, что вы уже сумели осмыслить, с тем, что пока остается за пределами понимания. Более того, все известные вам земли и все усвоенные вами знания растворяются в неизвестности, когда рушится все вокруг. Это даосский и в то же время библейский мир, и это точная репрезентация реальности, сформировавшей нашу способность адаптироваться, – даже если рассматривать ее в чисто биологическом и эволюционном смысле. Сам факт того, что именно так устроена реальность, отражается, в частности, на неврологическом уровне, – и это указание столь же глубоко, как и любая из ее истин. Если уделить этому немного внимания, мы убедимся в обоснованности тех символических репрезентаций, о которых ведем разговор, предоставив им физический аналог или фундамент (так сказать, по контрасту с их нисхождением с небес).

Вопреки распространенному мнению, сфера ответственности левого полушария мозга не ограничивается «лингвистическим» аспектом, а правого – «невербальным». Оба полушария работают, соответственно, с известным и неизвестным (и с лингвистическим/нелингвистическим разделением труда как подклассом этого более фундаментального различия). Даже с извращенной материалистической точки зрения (настолько, насколько это отражено в последствиях естественного отбора) здесь ясно виден намек на то, что само мироздание, равно как и сама метафора – это, в сущности, нечто неведомое и инородное, «танцующее» с известным и знакомым. Под этим, в свою очередь, скрыто нечто еще более фундаментальное: смысл – это не просто эпифеномен, не преходящая и изменчивая субъективная аппликация, наложенная поверх бессмысленного материального субстрата, а проявление того, что наиболее реально, инстинктивно и актуально (в той мере, в какой реальное и актуальное отражено в устройстве высших областей нашей нервной системы). Сама наша физиология содержит в себе имплицитный и сокровенный образ мира и наших душ. Мы – настоящие микрокосмы, отражающие не только глубочайший порядок вещей, но и порядок самого их духа.

Именно об этом говорил атеист и эволюционный биолог Ричард Докинз, прямо заявив, что «живой организм – это не только модель мира, в котором он обитает»:

Однако изначально я говорил не о том, что мозг животного содержит имитационную модель его мира… а о том, что животное является моделью своего мира. В чем смысл этих слов? Скажем, их можно понять так: хороший зоолог, которому позволили во всех подробностях изучить тело животного и препарировать его, сможет реконструировать почти всю среду его обитания. Если точнее, он будет воссоздавать миры, в которых жили предки животного. Безусловно, в основе этого утверждения лежит предположение Дарвина о том, что тела животных во многом формируются естественным отбором.

Зоология будущего… усовершенствует методы объединения источников информации и анализа их взаимодействия, что приведет к умозаключениям огромной важности. Компьютер, вместивший все, что известно о теле необычного животного, построит модель его мира, способную соперничать с любой моделью погоды Земли. Мне кажется, это равносильно утверждению, что животное – любое животное – является моделью своего собственного мира или мира своих предков.

Если все это правда, то как можно говорить, что непреодолимый инстинкт, направляющий наше развитие, – интуитивное понимание осмысленной структуры и осмысленного продвижения, – не является подлинным отражением структуры бытия и становления? Разве можно умалять его, лишая его права считаться образом Бога в мужчине и женщине? В мире экзистенциального восприятия – в мире самого опыта (а возможна ли, в принципе, более фундаментальная реальность?) – смысл всегда предшествует материи. И воспринимаемый мир именно таков, несмотря на все протесты эмпириков об обратном. Фактов неимоверно много, их изобилие хаотично, их полнота непостижима, а сознание придает ценность этому хаосу, подчиняет его, расставляет все по своим местам и навсегда устанавливает благой порядок.

В соответствии с таким осмыслением Докинз отмечает: «Мы могли бы сказать, что нервная система использует краткие, экономичные слова для частых, ожидаемых сообщений, и длинные, не столь экономичные для редких и неожиданных». Эта эффективность – важнейшая часть процесса упорядочивания, часть способа, посредством которого наша языковая способность устанавливает базовые традиции и предпосылки своих моделей репрезентации. Со временем то, что проявляется как очевидное, кодируется все глубже, все рациональнее, все неизменнее. Это и есть тот самый столп традиции – посох, который оживает, когда его вонзают в землю; посох, вокруг которого вечно обвивается змея, меняющая свои обличья. То же самое, по-видимому, относится и к генетическому коду, который может мутировать случайным образом, но сохраняет главное, несмотря на эту случайность; восстанавливает критически важные участки со стопроцентной точностью, если их повредил процесс, вызвавший мутацию; и в то же время позволяет проводить необходимые эксперименты на периферии. Важность этого относительно недавнего открытия вряд ли можно переоценить, поскольку оно меняет сам наш подход к пониманию жизни, путей ее развития, возможностей сохранения того, что играет ключевую роль, и вариаций, которые допускают жизненно важные изменения; об этом мы еще поговорим.

Сверх того, Докинз – в том же духе – указывает, что мы можем моделировать будущее, абстрагируясь от прошлых закономерностей, и что для этого мы создаем воображаемые истории. Таким образом, структура реальности, по мнению эволюционного биолога и атеиста, отражается в фантазии и представлена в форме нарратива. Почему бы не применить эти слова к тем самым историям, на которых основана вся западная цивилизация? Еще из того же источника: «Естественный отбор встроил в нас способность моделировать мир таким, какой он есть, поскольку это было необходимо для восприятия мира». Его заключительные замечания?

И как только естественный отбор создал мозг, способный моделировать небольшие отклонения от реальности в воображаемом будущем, сама собой расцвела очередная новая способность. Так совершился еще один шаг к бурной фантазии, раскрывшей себя в снах и в искусстве, побег от обыденной реальности, не имеющий явных ограничений.

Возможно, это не побег, доктор Докинз, поскольку мы изображаем и описываем именно саму адаптацию. Не лучше ли назвать это странствием – таким, какое совершает Авраам, внимающий зову приключений, или Иаков, идущий по лестнице на небеса, или Моисей, который смотрит в сокровенные глубины реальности? Нет, это не побег, если речь не идет об инфантильности или патологии. Это сила воображения – обращение к драме; абстрагирование в трансцендентных реальностях «вымысла» – благодаря которой симуляция заменяет все, с чем не справилось бы простое «прямое восприятие», невозможное в любом случае. Что реальнее – умозрительные построения или данные, на основе которых они созданы? Что же вы скажете о математике, сэр, о вечном мире платоновских форм, или о жизненно важном, необходимом, незаменимом факте функционального идеала – необходимой предпосылке для любого восприятия «эмпирических данных, полученных через органы чувств»?

Если следовать этой логике дальше, тогда тот факт, что психологическая и глубинная физиологическая структура человека – это структура личности (по сути, иерархия приоритетов внимания и действия, каждый из которых носит определенный характер), дает нам основания предположить, что «среда», к которой эта личность адаптирована – а точнее, та среда, «моделью» которой она выступает, – в некотором смысле тоже является личностью. Можно возразить и сказать, что в чисто материальном мире это не может быть правдой, даже если это верно для совокупного социального мира, к которому непременно приспосабливается каждый человек и в соответствии с которым он «моделируется» (это было бы адаптацией к обществу, как к человеку, с которым требуется установить отношения). Истинность этого означала бы, что дух Библии и, если брать шире, мифологического мира есть «не что иное, как» отражение сферы взаимодействия людей в прошлом и настоящем. Однако если учесть, что и сама социальная сфера представляет собой адаптацию к материальному миру, лежащему в ее основе, и в силу этого выступает его моделью, это не такое уж большое упрощение – и оно точно не решает более глубокую проблему.

Почему мы предполагаем, что дух, дающий начало бытию и становлению – это нечто мертвое, бессознательное, бессмысленное и лишенное идентичности, когда адаптация к этой реальности потребовала сознания, телеологии, цели и личности? Неужели просто случай или даже произвольные требования человеческого общества организовали мир так, что одни моральные стремления способствуют жизни личности и общества, а другие – нет? Разве это не отражает сокровенную реальность? Если концепция Бога как Личности, так сказать, проверена временем – прагматичным способом – почему не счесть эту модель наиболее точной? Не будем забывать о том, что Бог Библии, о чем постоянно говорится в тексте и традиции, невыразим и, в конечном счете, непостижим – Он даже вне природы; вне времени и пространства (Исх 3:14; Иов 38–41; Ис 55:8–9). Вот почему даже величайший из пророков, сам Моисей, видит Бога лишь сзади, когда слава Господня проходит мимо него (Исх 33:17–23). Эта фундаментальная тайна божественного не устраняет возможности словесного описания целиком и полностью, поскольку в противном случае ни сама адаптация, ни ее понимание были бы невозможны. Напротив, похоже, что истина сродни или даже идентична иудеохристианской аксиоме и полученному на ее основе научному выводу, которые гласят, что космический порядок характеризуется его Логосом – его постижимостью – и что человеческий разум и душа могут и должны исследовать этот сокровенный порядок, постигать его и объединяться с ним.

Верно и то, что с будущим можно договариваться (при помощи жертв) и что верные приношения (как правило, в них мы жертвуем узкими интересами ради широких, а настоящим – во имя будущего) могут обеспечить изобилие, безопасность и появление новых возможностей в дальнейшем. Реальность лучше всего осмыслить как то, в отношении с чем существуют люди – как нечто родственное или подобное личности. В Библии мы названы «образами» Бога. Это намек или указание на то, что Бог превыше человеческой личности, но мы подобны Ему в достаточной мере, чтобы идея, согласно которой мы отражаем божественную природу, имела под собой основание. Отсюда и «личность» Бога.

Опять же, факт такой репрезентации – или такого осмысления – можно причислить к попыткам охарактеризовать метадух самого человечества (нам необходимо репрезентировать как экзистенциальное требование вести переговоры честно и плодотворно, так и последствия их успеха или провала). Повторим: такая атрибуция не решает проблему. Можно сказать, что само человечество, о котором идет речь, возникло из праха мира. Поэтому разумно предположить, что в имплицитной структуре и организации этого праха была модель, нашедшая свое отражение в социальном мире. Как можно настаивать на том, что реальность, в некотором предельном смысле, мертва и слепа, когда ее населяют живые и обладающие зрением организмы? Может быть, мы поступаем так не из-за ограничений, налагаемых веществом на природу бытия, – а потому, что окончательная природа вещества нам неизвестна? Речь не о понимании того, из чего сделан материальный мир, – в некоем «научном» и простом редукционистском смысле. Прах, из которого возникаем мы все, невообразим в главном аспекте. Тайны квантового мира убедили нас в этом: то, что находится в основе вещей, кажется не менее непостижимым, чем любой дух, гипотетический или иной, который мог бы характеризовать мироздание. И, может быть, наш упрощенный материализм представляет собой отражение чего-то еще более плохого, чем невежество, а мы твердим о мертвенности и бессмысленности мироздания просто для того, чтобы оправдать свое нежелание принять бремя возможностей и обязательств, которых потребовало бы истинное понимание нашего места в мире, действительно исполненном смысла. Возможно, не религия – опиум для народа. Возможно, именно рационалистический материалистический атеизм – это вуаль, призванная скрыть нашу безответственность.

Но что же происходит в нашей истории? Израильтяне уходят, забрав сокровища развратных и беспечных египтян. Их ждет новое приключение, переход по лезвию бритвы: тирания жестокосердного фараона позади, но впереди – блуждание в пустыне, пусть и во имя высшей цели. Они рискнули и отправились в обетованную землю под непосредственным началом Моисея (и в более широком смысле – под руководством Бога) – со всем своим имуществом, скотом и невредимыми семьями, хотя изначально фараон запрещал именно этот исход. Возможно, им кажется, что худшее позади. Но с реальностью вчерашнего дня и привычками трудно бороться, как прекрасно заметил американский романист Уильям Фолкнер: «Прошлое не бывает мертво. Оно даже не прошлое». Отчаявшийся царь Египта, униженный чередой поражений, разгневанный потерей закабаленных рабов и убитый горем из-за смерти сына, клянется преследовать «сынов Израилевых» (Исх 14:8) и собирает всю мощь своей армии – «всех коней с колесницами фараона». Весть об этом доносится до израильтян, и они, поддавшись страху, начинают сомневаться в верности выбранного пути:

Фараон приблизился, и сыны Израилевы оглянулись, и вот, Египтяне идут за ними: и весьма устрашились и возопили сыны Израилевы к Господу,

и сказали Моисею: разве нет гробов в Египте, что ты привел нас умирать в пустыне? что́ это ты сделал с нами, выведя нас из Египта?

Не это ли самое говорили мы тебе в Египте, сказав: оставь нас, пусть мы работаем Египтянам? Ибо лучше быть нам в рабстве у Египтян, нежели умереть в пустыне.

Исх 14:10–12

Моисей укоряет своих боязливых последователей, призывая их верить в дух, который вывел их из рук угнетателей. Столп света и тьмы, ведущий избранный народ, меняет положение, преграждая путь приближающимся египтянам. Именно в этот момент власть Моисея над водой становится еще больше:

И сказал Господь Моисею: простри руку твою на море, и да обратятся воды на Египтян, на колесницы их и на всадников их.

И простер Моисей руку свою на море, и к утру вода возвратилась в свое место; а Египтяне бежали навстречу [воде]. Так потопил Господь Египтян среди моря.

И вода возвратилась и покрыла колесницы и всадников всего войска фараонова, вошедших за ними в море; не осталось ни одного из них.

А сыны Израилевы прошли по суше среди моря: воды [были] им стеною по правую и [стеною] по левую сторону.

Исх 14:26–29

Израильтяне – между молотом и наковальней. Красное море, распростертое перед ними и, в равной степени, перед египтянами – это вечный поток крови, паники и сумасшествий, порожденный худшей из тираний. Однако пути назад нет: армии египетского государства выстроились так, что отступление невозможно. Можно лишь найти путь сквозь кровь, неизвестность и возможности – через багровый хаос, ужасную, смертоносную переходную форму между камнем и пустыней. Моисей – это тот, кто совершает один шаг за другим и находит твердую почву; его, как и всех израильтян в это время, ведет тот самый инстинкт, на который полагаемся мы все, столкнувшись с неведомым. Мы все пытаемся найти свой путь, когда приходится покидать привычную и безопасную зону комфорта, – какой бы ложной и тиранической она ни была.

В мире мы воспринимаем не бесконечное множество мертвых и бессмысленных материальных объектов, а путь, ведущий вперед. Высший дух устраняет преграды с пути, если цель истинна, поскольку именно ею определяются как восприятие, так и модели внимания и действия. Дух, к которому мы искреннее всего взываем, неизбежно явится и поведет нас за собой. Это верно как в строгом смысле, так и метафизически. Само восприятие мотивировано. Истинный вождь призывает вечный дух бытия и становления, чтобы указать конечную цель, и тогда показывается путь, по которому можно пройти через воды, которые в ином случае погубили бы нас. Твердая почва, словно по волшебству, появляется под нашими ногами, когда мы смело и с чистой совестью идем вперед – устремив взор в небо, – к обещанной и надлежащей цели. Те же, кем овладел иной дух, подбивающий их плести интриги и строить козни, будут потоплены и истреблены.

В дальнейшем Моисей снова демонстрирует власть над стихией хаоса (как и способность управлять тиранией). Израильтяне останавливаются у колодца в Мерре после трех дней без воды, но вода в нем оказывается горькой. Бог показывает пророку дерево, которое тот бросает в воду, удаляя горечь. Что это значит? Что помощь, предлагаемая богоданным вождем, – это вода, которая вечно сладка. В Евангелии от Иоанна тоже есть история о том, как Христос встретил у колодца самарянку (иными словами, чужеземку). Он просит у нее воды, и она изумляется. «Иисус сказал ей в ответ: если бы ты знала дар Божий и Кто говорит тебе: дай Мне пить, то ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую» (Ин 4:10). Аналогично, но подробнее, об этом говорится в Откровении, где возвещается о новом небе и новой земле (то есть о воссоздании космического порядка):

И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны.

И сказал мне: совершилось! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой.

Откр 21:5–6

Вода, которая есть у тех, кто соблюдает веления Бога Авраама и Исаака, – это вода, вечно даруемая тем, кто «жаждет правды» (Мф 5:6), и насыщающая их. Тот, кто добровольно приносит жертву, которая становится самым прочным основанием социума – стабильности в настоящем и обещания будущего, – это неисчерпаемый источник воды, проистекающей даже в пустыне. Это метавода, отражение этического процесса или способа бытия, благодаря которому питающая влага все время вырывается из жесткой вещественной матрицы. Испить воды – хорошо, но лучше вырыть колодец; еще лучше – знать, как плодотворно и щедро сотрудничать и конкурировать; а еще лучше – стремиться к высшему и говорить правду, не в последнюю очередь потому, что для успешного планирования требуется конкретный и определенный результат, а не возвышенная вера в то, что любовь и искренность ведут к лучшему, независимо от очевидных последствий.

Проходит два с половиной месяца странствий, и евреи, снова утратив веру, начинают роптать, язвить и возмущаться:

И возроптало все общество сынов Израилевых на Моисея и Аарона в пустыне,

и сказали им сыны Израилевы: о, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта! ибо вывели вы нас в эту пустыню, чтобы всё собрание это уморить голодом.

Исх 16:2–3

Печально, но они привыкли быть рабами. Отказ от ответственности – часть добровольного рабства, предвестие господства тирании. Так отрекаются от обязанности отражать образ Божий, противостоять хаосу и патологическому порядку, от приключения, от смысла, способного поддержать, когда приходит кризис. Если мы не способны взять свой крест, мы жертвуем связью с истинно высшим, и поэтому становимся слабыми перед лицом жизненных бед.

Бог говорит Моисею, что даст манну с неба и мясо с земли. Итак, у израильтян есть и духовная (хлеб свыше), и материальная пища (перепела, которые собираются вокруг лагеря вечером). Эти образы указывают на то, что пропитание в пустыне зависит и от смысла (его небесной модели), и от самой материи (изобилия земли в самом прямом смысле). Евреям заповедано собирать пищи не больше, чем на день, и полностью доверять Богу, пока они идут по пустыне. Это предтеча или вариация более поздней евангельской заповеди: «Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы» (Мф 6:34). В то же время Бог велит им сделать сосуд и поместить в него часть манны, чтобы сохранить ее для последующих поколений – в память и назидание (см.: Исх 16:32). Это поэтическое указание на то, что социум, ради себя самого, должен помнить о «духовной пище», питавшей его; собирать ее, беречь и передавать; помещать ее в сокровищницу, чтобы все знали и никогда не забывали о ней, – так что сама традиция становится хранилищем вечно питающей ценности, сошедшей с небес.

Именно в этот момент мы узнаем, что израильтянам суждено скитаться сорок лет – три поколения – питаясь манной и перепелами, прежде чем они войдут в землю обетованную (Исх 16:35). Неужели нужно так много времени, чтобы избавиться от привычек рабов? Да, вполне возможно, что для столь полного преображения потребуется много поколений. Здесь перед нами встает еще одна загадка. Сама земля – Ханаан – населена, и возникает вопрос: предложил бы справедливый и милосердный Бог уже занятую землю новому народу? Ответ, возможно, таков: те, кто выстроит иерархию истинно божественного порядка – и в собственной душе, и как социум, – неизбежно одержат победу над теми, кто этого не сделает. Не будем забывать, что хананеи – потомки Каина, обиженный народ, ожесточенные идолопоклонники, сладострастники, помешанные на власти. Переход Ханаана в руки тех, кто действительно борется с Богом, – это неизбежный и обещанный триумф тех, кто выбирает авантюрный путь и приносит надлежащие жертвы, на которых основаны истинная зрелость, ориентация на будущее и плодотворное социальное существование.

Когда у израильтян заканчивается вода, они опять оглядываются назад – можно сказать, в сторону Содома, – тоскуют по прелестям египетской тирании и добавляют к этому лицемерию очередную литанию жалоб. Бог велит Моисею ударить посохом по горе Хорив, пророк исполняет повеление, и из камня течет вода. Это повторный вызов, и в нескольких аспектах: прежде Моисей одолел «окаменелое» царство Египта своим преображающим посохом – деревом жизни и змеем. Теперь, в пустыне, он делает то же самое в других условиях, призывая то, что дает жизнь, из бесплодных и безжизненных элементов. Этот нарратив поддерживает его идентичность и статус повелителя вечной воды. Хорив, как мы уже говорили – это Синай, святая гора, соединяющая землю с небом; ось, вокруг которой вращаются все идеи и весь мир; столп традиции, которая закрепляет и устанавливает; центр всего порядка, который хорош или хорош весьма. Там, где небеса нисходят к земле, чтобы соприкоснуться с ней, всегда пробивается родник, утоляющий всякую жажду. Именно это происходит, когда слышен зов, когда реализуется новое откровение и когда происходит нечто действительно важное. Если говорить в материальном смысле, то все это – проявление инстинкта, призывающего нас преображаться и развиваться таким образом, который представляет собой подлинное и спасительное приключение жизни.

Вскоре израильтяне сталкиваются с серьезной угрозой. На них нападает кочующее племя амаликитян. Моисей восходит на близлежащий холм и возносит вверх волшебный жезл своей божественной власти – это волшебная палочка Гэндальфа и Дамблдора, пастуший посох Давида, световой меч Оби-Вана Кеноби, копье Одина, бьющее без промаха; знамя, способное сплотить войска; ветвь, делающая горькую воду сладкой; само дерево жизни. Пока пророк держит посох высоко, израильтяне побеждают. Это – отражение необходимости центра, подобного объединяющему и мотивирующему знамени, особенно для тех, кто находится в кризисе. Это платоновский идеал, придающий всему необходимую и небесную форму даже посреди багрового хаоса. Когда же уставший Моисей поневоле опускает свой посох, мародерствующие амаликитяне набирают силу.

К счастью, пророк послушал Бога и объединился с сильными и надежными соотечественниками. Когда силы покидают Моисея и он не может держать руки и волшебную палочку воздетыми вверх, то политик Аарон, его брат и помощник, и новый союзник Ор помогают ему и дальше поддерживать вдохновенную веру. Ор выступает как символ обывателя – добропорядочного гражданина, несущего совершенно обычную, но абсолютно необходимую ответственность, с чем потрясающе справляются подавляющее большинство людей, хорошо выполняющих свою работу, несмотря на все жизненные трудности. (Внук Ора, Веселеил – продолжатель достойного рода – позже удостаивается славы и похвал за мастерство и божественное вдохновение при строительстве Скинии [Исх 31:1–5, Исх 35:30–35]). Мотив помощи вождю в очередной раз указывает на принцип субсидиарности: даже самый талантливый предводитель не может в одиночку сохранять традицию и обычай, которые оберегают и направляют. Однако у троих уже хватает сил, чтобы держать развевающееся знамя от восхода до заката, и израильтяне побеждают.

Субсидиарное государство – альтернатива тирании и рабству

Вскоре после битвы с амаликитянами в истории вновь появляется Иофор, тесть Моисея (Исх 18). После их счастливого воссоединения Иофор замечает, сколь многого сумели достичь бывшие рабы египтян под началом его зятя. Затем они объединяются в поклонении – это преображение для Иофора, мадиамского священника. Возникает впечатление, что мысль обо всех чудесных переменах, произошедших в судьбе Моисея и его народа, объединяет цель Иофора с целью семьи, позвавшей его под свой кров, и с целью народа, чьим гостем он стал. Затем Иофор видит Моисея в недавно обретенной роли судьи израильтян. Последние выбрали его судьей сами – в принципе, из-за его пророческих способностей. Народ Моисея остается разобщенной, эгоцентричной, неверующей и раздробленной массой, неспособной и, что еще важнее, не желающей самостоятельно решать свои споры, – иными словами, они не хотят брать на себя ответственность за самоуправление. В своей инфантильности они отрекаются от обязанности глубоко вникать в структуру морали и упускают возможность узнать, как правильно себя вести.

В споре двоих каждый может воспользоваться случаем, чтобы угадать, какой будущий вариант – какой баланс между справедливостью и милосердием – может быть расценен обеими сторонами как удовлетворительное решение. Спор возникает, когда смысловые структуры, используемые одним для ориентирования и движения вперед, вступают в противоречие с требованиями смысловых структур другого, что ведет к столкновению двух ценностных иерархий. В полемике могут родиться новый принцип или новая ценность, которые носят более глубокий, объединяющий характер, но только если конфликт решается открыто и затем справедливо оценивается. Жизнь в согласии с этим объединяющим принципом – это принесение ограниченного эгоизма в жертву, благодаря чему способен возникнуть социум, и это труд, который совмещает настоящее с будущим, когда он выполняется оптимально.

Справедливость судебного решения, принятого по итогам конфликта, можно определить его приемлемостью для вовлеченных сторон. Конфликт утихнет, если решение будет считаться справедливым – более предпочтительным в сравнении со сложностями и затруднениями, вызванными рассматриваемой проблемой, – и тогда будут восстановлены мир и возможность сотрудничества. Плохое решение, в том числе навязанное силой или указом, просто гарантирует, что конфликт будет продолжаться, даже (и часто) в другом обличье. Истинный судья должен глубоко постичь природу морали, которая приносит его народу мир, гармонию и изобилие. Израильтяне уполномочивают Моисея решать их проблемы, и это бремя для него непосильно: возложенная ответственность просто слишком велика. Иофор наблюдает за этим со стороны, как доброжелательный чужеземец, и возражает:

На другой день сел Моисей судить народ, и стоял народ пред Моисеем с утра до вечера.

И видел [Иофор,] тесть Моисеев, всё, что он делает с народом, и сказал: что это такое делаешь ты с народом? для чего ты сидишь один, а весь народ стоит пред тобою с утра до вечера?

И сказал Моисей тестю своему: народ приходит ко мне просить суда у Бога;

когда случается у них какое дело, они приходят ко мне, и я сужу между тем и другим и объявляю [им] уставы Божии и законы Его.

Но тесть Моисеев сказал ему: не хорошо это ты делаешь:

ты измучишь и себя и народ сей, который с тобою, ибо слишком тяжело для тебя это дело: ты один не можешь исправлять его;

итак послушай слов моих; я дам тебе совет, и будет Бог с тобою: будь ты для народа посредником пред Богом и представляй Богу дела [его].

Исх 18:13–19

Здесь скрыты три опасности, реализованные на разных уровнях психологической и социальной иерархии. Первая, с которой израильтяне сталкиваются как в культурном, так и в личном плане, – это решение отказаться от ответственности за приведение в порядок своих дел. В надежде сбросить это гипотетическое бремя (на самом деле – возможность) они лишь обрекают себя на презренную и пагубную зависимость и отказываются от выгод истинной зрелости. Они легко и просто отрекаются от собственной судьбы, передавая ее в волю «высших чинов», и остаются незрелыми, инфантильными, эгоистичными, обидчивыми, глумливыми, бестолковыми, потерянными и разобщенными. Вторая опасность – это восстановление тирании. От возвышения пророка до статуса судьи всего один шаг до его коронации как царя – замены фараона – и риска вернуться ко всем тем опасностям, от которых израильтяне так недавно спаслись.

Царь может слишком легко стать абсолютным монархом, а абсолютный монарх – главой вырождающейся династической автократии. Именно так безответственный и рабский народ рождает властолюбивых тиранов. Третья опасность грозит душе самого Моисея: это искушение эгоизмом и гордыней. Возвысившись над соотечественниками из-за их нежелания брать на себя ответственность, Моисей с легкостью мог пасть жертвой высокомерия и поддаться соблазну властвовать при помощи насилия. На самом деле это – его величайшее искушение, драматизируемое снова и снова. Моисей-вождь склонен применять силу сверх меры, даже когда хватило бы просто призыва и убеждения. Это происходит, когда он убивает египтянина, избивающего раба-еврея (Исх 2:11–12); когда он допускает смерть трех тысяч после поклонения евреев золотому тельцу (Исх 32:27–28); и после восстания Корея, когда земля разверзается и поглощает узурпаторов (Чис 16). Эта склонность настолько выражена, что становится очевидной даже тогда, когда Бог хочет совершенно иного, как у вод Меривы (см.: Чис 20:1–13), где Моисей пользуется властью, чтобы заставить скалы извергнуть воду, хотя он призван сделать это лишь силой слова.

Итак, приглашение стать судьей израильтян таит для Моисея риск разрастания эго или ограниченного «я» – угрозу цельности его души, из-за которой он может счесть полномочия, делегированные ему как пророку Божьему, своим собственным достижением или талантом. Это ужасный путь религиозных лицемеров, тех, кто произносит имя Бога напрасно (Исх 20:7) и кто молится, чтобы показаться перед людьми (Мф 6:5–6), желая предстать в их глазах в выгодном свете; это способ бытия фарисеев, которые гораздо позже сговариваются убить самого Христа. Нет никаких сомнений, что мысль о возвышении Моисея до тирана была бы соблазнительной для капризной и безответственной черни, которую пророк пытается вести в обетованную землю. В конце концов, израильтяне все время тоскуют по старым добрым временам, когда фараон пас их жезлом железным, и сетуют на то, что их свобода ужасна (Исх 16:2–3; Чис 11:4–6). Они бы сделали Моисея деспотом в мгновение ока, если бы это облегчило бремя их независимой судьбы. Кроме того, мало кто способен отказаться от добровольно предлагаемых оваций: «Кто я такой, чтобы возражать, когда все кричат, что сделают меня спасителем?» – даже когда это предложение делается в качестве взятки теми, кто желает отвергнуть собственный личный суверенитет и свою ответственность.

Иофор однозначно возражает – и дух его ответа эхом звучит на протяжении столетий. Он советует Моисею делегировать ответственность и научить народ тому, как самим решать проблемы, улаживать споры и управлять своими делами:

итак послушай слов моих; я дам тебе совет, и будет Бог с тобою: будь ты для народа посредником пред Богом и представляй Богу дела [его];

научай их уставам [Божиим] и законам [Его], указывай им путь [Его], по которому они должны идти, и дела, которые они должны делать.

Исх 18:19–20

С точки зрения психологии это полезный совет для самих израильтян, а кроме того, он облегчает бремя Моисея и ослабляет соблазнительное влечение власти. Иофор призывает зятя наставить евреев на истинный путь, чтобы они могли принять свою судьбу и стать ее творцами. Его слова весьма практичны, и их можно реализовать без промедления:

…ты же усмотри [себе] из всего народа людей способных, боящихся Бога, людей правдивых, ненавидящих корысть, и поставь [их] над ним тысяченачальниками, стоначальниками, пятидесятиначальниками и десятиначальниками [и письмоводителями];

пусть они судят народ во всякое время и о всяком важном деле доносят тебе, а все малые дела судят сами: и будет тебе легче, и они понесут с тобою бремя;

если ты сделаешь это, и Бог повелит тебе, то ты можешь устоять, и весь народ сей будет отходить в свое место с миром.

Исх 18:21–23

Идея необходимой иерархии порядка и ответственности легла в основу самых высокофункциональных общественных институтов современности. Например, на Западе есть вспомогательная структура судебной юстиции, в которой низшие суды выносят решения по вопросам, имеющим местное и частное значение, а высшие готовы рассмотреть более фундаментальные споры – или такие, когда истцы, жертвы или преступники считают решение низшей инстанции недостаточно справедливым. Действия Моисея представляют собой прообраз таких соглашений.

И послушал Моисей слов тестя своего и сделал все, что он говорил [ему];

и выбрал Моисей из всего Израиля способных людей и поставил их начальниками народа, тысяченачальниками, стоначальниками, пятидесятиначальниками и десятиначальниками [и письмоводителями],

и судили они народ во всякое время; о [всех] делах важных доносили Моисею, а все малые дела судили сами.

Исх 18:24–26

Исполнив свое дело, Иофор возвращается домой: «И отпустил Моисей тестя своего, и он пошел в землю свою» (Исх 18:27).

Трудно переоценить важность двух этих малых нарративов. Первый сосредоточен на вопросах, связанных с психологией, и основан на двух предположениях, согласно которым народ, способный к самоуправлению, должен быть достаточно образован, чтобы с этим справиться, и что обязанность справедливого и полновластного вождя – обеспечить такое образование. Второй – социальный, и он описывает построение иерархии распределенной ответственности. Эта новая организация – вечная альтернатива как анархической пустоши, населенной рабами, так и гнетущей тирании, где правят произвол, прихоть, принуждение и страх. Подлинно ответственный народ не нуждается в автократе – и не потерпит его. Он сумеет управлять собой и тем самым защитит себя от рабства, отчаяния и безнадежного нигилизма, неизбежных в хаосе пустыни. Граждане, обладающие знаниями и способные за себя отвечать, избавляются от рабских привычек, перенимают мышление взрослых, берут из прошлого лучшее, строя будущее, и сами творят свою судьбу.

Парадоксальная правда и в том, что именно добровольное принятие ответственности за самоуправление придает жизни смысл, который сохраняет надежду и сдерживает отчаяние даже во времена бедствий, когда даже до простого счастья очень далеко. Согласие взять свой крест становится преображающим приключением Авраама (а также Иакова, самих израильтян и тех, кто в конечном итоге пошел за Христом). В этом нет ничего «морально относительного»: принятие ответственности за себя и управление социумом идентично взрослому возрасту и даже нейрофизиологической интеграции или зрелости, которая на высшем уровне включает в себя индивидуальность, – дальновидную, жертвенную, независимую, гостеприимную, склонную к плодотворному труду, щедрую и способную влиться в коллектив.

Нововведения, предложенные Иофором и осуществленные Моисеем, взаимно усиливают друг друга и выступают альтернативой тирании и рабству. Образованные и ответственные люди становятся гораздо более способными судьями, а установление судебной иерархии позволяет тем, кто к этому готов, учиться еще серьезнее и брать на себя больше ответственности по мере постепенного восхождения к вершине, на которой стоит Моисей; и еще выше, к самому Богу. В основе этой иерархии лежат не сила и власть, а компетентность и таланты. Решение о том, кто обладает такой компетентностью, выносится теми, кто равен по статусу будущим судьям – именно они выбирают из низших рангов тех, кого следует возвысить. Кроме того, решение также принимают те, кто будет получать выгоду от принятых судебных вердиктов. Постановления компетентной инстанции будут приниматься добровольно – даже с радостью – теми, кого они непосредственно затрагивают, и люди, в свою очередь, не столько подчинятся тем, кто вынес вердикт, сколько будут активно трудиться, выражая свою поддержку и проявляя почтение. Именно эта инстанция делает тиранию ненужной; а во времена культурной неопределенности – «смерти Бога» – именно определяющие характеристики и принципы этой инстанции становятся жертвой глумливой и злобной критики со стороны тех, кто с радостью стал бы тираном, если бы представилась такая возможность. Именно эта инстанция устраняет рабство, поскольку требует развития отношений и традиций самоуправления на каждом уровне неизбежной социальной иерархии.

Принцип субсидиарности, подробно изложенный в этой истории, – иными словами, принцип децентрализованной и распределенной иерархической ответственности, способной выступить в качестве альтернативы патологическому порядку тирании или хаосу пустыни, – гласит, что как можно больше свободы и ответственности должно быть передано сверху вниз по цепи инстанций, так, чтобы высшие не ожидали и не забирали слишком много, а низшие не отказывались от ответственности, создающей поддерживающий смысл и жертвенную зрелость. Принятие решений и даже осуществление руководства на высших уровнях должно иметь место лишь тогда, когда отдельные личности и более локальные группы, в которые они входят (пары, семьи, предприятия, города и даже более локализованные состояния) не в силах сделать это в более локальной, особой среде, где можно получить более точные сведения. Когда люди искренне прислушиваются к совести и формулируют свои цели, они сводят воедино то, что в противном случае могло бы оказаться раздробленной и разрозненной интрапсихической множественностью, – и тем самым открываются для новой информации и могут получить откровение, способное стать их движущим мотивом. Более того, так они окончательно решают вопрос приоритетов и определяют, что прославлять, чему поклоняться и от чего они готовы отказаться ради своей цели. Именно благодаря этой решимости мы обретаем желаемую эмоциональную стабильность (свободу от боли, вины, горя и беспокойства), а в дальнейшем, наравне с ней – способность к быстрому восстановлению.

По-настоящему мотивированные люди, которым предоставлена возможность творить свою судьбу, – и еще лучше, если их к этому поощряют, – могут затем вести честные переговоры со всеми, с кем их сводит жизнь (с супругами, детьми, деловыми партнерами и соседями), и договариваться все эффективнее, на все более высоких уровнях, создавая плодотворное, щедрое, безопасное и осмысленное общество. Те, кто принял ответственность за собственную жизнь, способны заключать искренние соглашения, объединяющие их в стремлении к мечте. Благодаря этому их действия взаимно предсказуемы и понятны, а их отношения, определенные общими интересами, целесообразны и благотворны. Люди, разделившие мечту и нашедшие в себе смелость приступить к ее воплощению, могут мирно сотрудничать и конкурировать в зоне ближайшего развития, границы которой определит сама мечта, – и это может взаимно обогатить их благодаря добровольному разделению труда (которое лучше осмыслить как обмен специализированными навыками) и, в равной степени, добровольной торговле. В таком случае тем, кто играет на высших, более абстрактных уровнях управления, почти не приходится вступать в игру: судьи вряд ли нужны там, где ни у кого нет причин обманывать.

Именно поэтому сторонники принципа субсидиарности в политике настаивают на том, чтобы правительства воздерживались от узурпации психологических или социальных функций, которые могли бы взять на себя сами люди, супружеские пары, семьи, предприятия или другие местные учреждения. Есть и другая причина: чем дальше проблема от тех, кто ее решает, тем выше риск, что сведения, необходимые для эффективных действий, дойдут до адресата в искаженном виде. Сообщения из первых рук более надежны, чем из вторых, а из вторых – более надежны, чем из третьих. По мере распространения информации все выше по иерархической лестнице количество «шумов» в сигнале почти неизбежно возрастает, а с верхних уровней становится все сложнее воздействовать на нижние или оказать им должное внимание. Руководители современных корпораций – «вавилонских столпов» – теряют из виду то, что знают о клиентах инженеры, создающие продукт, продавцы и маркетологи. Если промежуточных уровней коммуникации слишком много и каждый из них вносит собственную предвзятость в процесс передачи сведений, то голова может полностью утратить связь с тем, что на самом деле делают руки и ноги. Это одна из основных проблем гигантизма. Поэтому власть (нет – полномочия) следует делегировать тем, кто занимает в сложной игре самое низкое положение, и желательно тем, кто ближе всего к месту действия.

Парадоксально, но именно подобное распределение ответственности и ее передача на нижние уровни позволяет делать свою работу тем, кто действительно способен создавать образы и представления, объединяющие большой социум, и разрабатывать долгосрочные стратегии. Если руководители предприятия возлагают необходимую и сложную ответственность на служащих, они, в свою очередь, могут свободно творить на высочайших уровнях абстракции и развития, которыми управляют лично. При правильном подходе – в духе игры – эта сделка выгодна всем. О субсидиарности с акцентом на политическом аспекте (с опорой на все, что имплицитно предполагается или драматически изображено в нарративе книги Исход) рассуждал еще католический теолог Фома Аквинский, настоятельно повторявший, что надлежащая функция любой высшей власти – помогать низшей, а не заменять ее.

Идея субсидиарности стала доктриной в католической социальной мысли благодаря трудам Вильгельма Эммануэля фон Кеттелера, епископа Майнца, во второй половине XIX века. В том же столетии ей уделяли внимание и другие католические мыслители, например Луиджи Тапарелли, который и ввел термин «субсидиарность». Католическая церковь официально приняла принцип субсидиарности при папе Льве XIII в энциклике Rerum Novarum (1891), а развитие он получил в энциклике папы Пия XI Quadragesimo Anno («В сороковой год»), где был выражен так: «В высшей степени неправильно отнимать у людей то, чего они могут добиться благодаря своей предприимчивости и своему трудолюбию, и отдавать это обществу, и точно так же несправедливо поручать большему и высшему объединению то, на что способны меньшие и подчиненные организации, – и в то же время это тяжкое злодеяние и нарушение правильного порядка». Принцип субсидиарности – один из трех краеугольных камней католического социального учения, в соответствии с акцентом на человеческом достоинстве и солидарности.

Позже более светские мыслители, уделявшие внимание только политике, – к таким, например, принадлежал немецкий экономист Вильгельм Рёпке, – утверждали, что тот же принцип может и должен использоваться для концептуализации и формирования правительственных и экономических структур. Идею субсидиарности активно отстаивал австрийско-британский экономист Фридрих Хайек. Основатели американского государства также считали, что власть принадлежит прежде всего индивиду, затем семье, городу, округу, штату, а потом – и только потом – федеральному правительству. Это отражено в Десятой поправке к американскому Биллю о правах, в которой прямо говорится: «Полномочия, которые Конституция прямо не относит к ведению Соединенных Штатов, сохраняются за штатами и гражданами». Идея субсидиарной ответственности и организации была внесена и в учредительные договоры Европейского союза, хотя скептики, наверное, скажут, что склонность к централизации в нем теперь настолько сильна, что этот принцип уже не в чести и нарушается гораздо чаще. Такие представления по-прежнему мощно влияют на политических мыслителей, прежде всего на приверженцев консервативных взглядов.

Устроив свое общество по принципу субсидиарности, израильтяне отправляются к подножию горы Синай, где земля вечно устремляется к небу, а небесный мир соприкасается с материей. Бог велит Моисею передать сынам Израилевым такие слова:

…вы видели, что Я сделал Египтянам, и как Я носил вас [как бы] на орлиных крыльях, и принес вас к Себе;

итак, если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете Моим уделом из всех народов, ибо Моя вся земля,

а вы будете у Меня царством священников и народом святым; вот слова, которые ты скажешь сынам Израилевым.

Исх 19:4–6

Итак, евреи следуют за достойным вождем. Они проявили правильную веру в высшие принципы и выстроили систему иерархических отношений, в основу которой положена ответственность. Теперь они готовы к чему-то более глубокому – к откровению об эксплицитных принципах, на которых воздвигнут порядок, способный поддерживать себя. Уместно, что это откровение получает именно Моисей. Он был верен пути, указанному неопалимой купиной; он исполнял веления духа, который противился тирании и придавал силы в бесплодной пустыне; он долго думал о природе справедливости и ее связи с милосердием, – и тем самым великий Божий пророк готовил себя к обретению знаний о самом Законе.

Десять заповедей как откровение традиции

Евреи готовятся к явлению божественного на самых вершинах святой горы, и Бог – через Моисея – велит им освятиться и вымыть свои одежды:

И вывел Моисей народ из стана в сретение Богу, и стали у подошвы горы.

Гора же Синай вся дымилась оттого, что Господь сошел на нее в огне; и восходил от нее дым, как дым из печи, и вся гора сильно колебалась;

и звук трубный становился сильнее и сильнее. Моисей говорил, и Бог отвечал ему голосом.

И сошел Господь на гору Синай, на вершину горы, и призвал Господь Моисея на вершину горы, и взошел Моисей.

И сказал Господь Моисею: сойди и подтверди народу, чтобы он не порывался к Господу видеть Его, и чтобы не пали многие из него.

Исх 19:17–21

Почему встреча с Богом, пережитая во всей полноте, может стать роковой? Если обратиться к языку Библии, это можно понять на примере херувимов и пламенного меча, который обращается «во все стороны» (Быт 3:24) – стражей, отсекающих и сжигающих все, что неприемлемо в Царстве Небесном. Несовершенному нет места на высших уровнях прямого и узкого пути. Грешным и своенравным людям очень трудно принять эту истину. Если несчастные создания, желающие приблизиться к высшему, творили неправду и тем самым воплощали в себе многое из того, что плохо и неверно, от них, возможно, не останется почти ничего, когда меч свершит свое дело. Соразмерна ли ярость адских огней той отдаленности, которую грешники добровольно установили между собой и Богом? Становятся ли страшные стремительные удары божественного меча погибельным пламенем для тех, кто обрек себя на внешнюю тьму и скрежет зубов? Видимо, о чем-то подобном писали и Данте, и Мильтон, у которых мы во многом заимствовали современное представление об аде, – месте, о котором почти не упоминается в Библии.

Как можно понимать этот ущерб, наносимый соприкосновением с тем, что исправляет, – в материальном плане, психологически и биологически? Мы уже установили, что сокровенное – то, от чего многое зависит, – не отличается от священного практически ничем, а может быть, эти понятия совершенно равнозначны. Во многом это вопрос простого определения: есть категория, применимая к самым фундаментальным предпосылкам во всей их иерархии, и именно она расставляет приоритеты нашего внимания и выстраивает порядок наших действий. Есть соразмерно сильные эмоции, связанные со сдвигами и переменами в этих глубинах, – от невыносимого веселья до дикого ужаса. Так или иначе, есть вещи совершенно нам безразличные, в то время как другие поражают нас до глубины души. И если чему-то удалось достать до самого сердца – если перед нами возникло нечто очень важное, нечто фундаментальное, – неизвестно, сможем ли мы справиться с крахом. Самые серьезные формы стресса могут повлечь постоянный психофизиологический ущерб и даже привести к смерти. В краткосрочной перспективе стрессовая реакция, вызванная воздействием того, что является аномальным, исправляющим, неожиданным и нежелательным, благотворна: она готовит нас к мобилизации ресурсов на случай чрезвычайной ситуации. Однако хроническая активация систем, связанных со стрессовыми реакциями, – их постоянная работа в среднесрочной и долгосрочной перспективе, – влечет за собой множество пагубных эффектов, проистекающих из явления, со временем ставшего известным как «аллостатическая нагрузка»:

Первичные гормональные медиаторы реакции на стресс, глюкокортикоиды и катехоламины, оказывают как защитное, так и разрушающее воздействие на организм. В краткосрочной перспективе они необходимы для адаптации, поддержания гомеостаза и выживания (аллостаза). Однако если их воздействие продолжается на протяжении более длительных периодов, тогда затраты, требуемые для него (аллостатическая нагрузка), способны ускорить течение заболеваний. Главную роль в представлениях об аллостазе и аллостатической нагрузке играет мозг – как интерпретатор проблем, возникающих в окружающей среде; как система, в которой возникают ответные реакции на эти проблемы; и как сама их цель. При наличии тревожных расстройств, депрессивных заболеваний, враждебных и агрессивных состояний, злоупотреблении психоактивными веществами и посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР) аллостатическая нагрузка выражается в форме химического дисбаланса, а также нарушений суточного ритма и, в некоторых случаях, атрофии мозговых структур. Кроме того, все больше доказательств указывают на то, что депрессивное заболевание и враждебность связаны с сердечно-сосудистыми заболеваниями (ССЗ) и другими системными расстройствами.

Если разрушение аксиом, «главных опор», настолько велико, что приводит к жестоким страданиям – скажем, при ПТСР, – то после этого в мозге наблюдаются рост миндалевидного тела, отвечающего за формирование негативных эмоций. Кроме того, в этом случае сокращается гиппокамп, призванный сдерживать такие эмоции, помещая в знакомый и ясный контекст те события, смысл которых в ином случае остается непостижимым. Резкие глубинные сдвиги ведут и к другим изменениям. Например, из-за них таламус – ключевая структура для интенсивности сознания – становится все более чувствительным к сенсорным стимулам, и эта трансформация усиливает общую тревогу, связанную практически с каждым переживанием. Обжегшись на молоке, дуют на воду – и это особенно верно, если рана была глубока. В принципе, такой ущерб можно исправить при помощи лечения, особенно если на него дается добровольное согласие, а иногда выздоровление даже происходит само собой. Гиппокамп, к примеру, способен восстановиться и снова играть свою сдерживающую роль. Когда впечатления можно упорядочить и предсказать, поскольку мы соглашаемся испытать то или иное чувство по доброй воле, – и по крайней мере при наличии должных талантов или навыков, позволяющих воспринять и осмыслить его как нечто знакомое, безвредное или даже благое, – необходимость в тревоге отпадает, и ее можно предотвратить.

Обряды очищения и освящения, которые совершают израильтяне, – это практики самозащиты от слишком интенсивной встречи с божественным. В стремлении «отфильтровать» свой мир мы, реализуя свою способность, совершаем поступки и возводим структуры для интерпретации. Эту идею можно расширить, охватив само знание: репрезентации, которые мы совершенствуем, повторно сталкиваясь с тем или иным явлением, вписывают его в определенный контекст, в ходе чего значимость этого явления совершенно утрачивается. Если же она остается, то сужается до частностей функции, специфичной для навыка, развитого нами в ходе предыдущего взаимодействия с феноменом, овладения им или, раз об этом зашла речь, его ритуализации. При этом память подавляет интенсивность чудесного. О том же говорил и Юнг, указывая, что организованная религия предоставляет защиту от религиозного опыта и что этому оберегающему процессу, стратегии или традиции могут сопутствовать пагубные, неплодотворные ограничения:

То, что у нас принято называть «религией», в такой степени является подделкой, что я часто спрашиваю самого себя: не выполняет ли такого рода «религия» (я предпочитаю называть ее вероучением) важную функцию в человеческом обществе? Несомненная цель замещения – поставить на место непосредственного опыта некий набор пригодных символов, подкрепленных твердыней догмата и ритуала. Католическая церковь поддерживает их всем своим непререкаемым авторитетом, протестантская церковь (если этот термин еще применим) настаивает на вере и евангельском благовестии. Пока эти два принципа работают, люди надежно закрыты от непосредственного религиозного опыта. Даже если нечто подобное с ними и случится, они могут обратиться к церкви, где им объяснят – пришел ли этот опыт от Бога или от дьявола, принять его или отвергнуть.

Именно поэтому мы понимаем вечную неопалимую купину лишь обобщенно – и истощаем ее смысл, который в ином случае мог бы стать поразительным и непреходящим:

Но дерево одно среди долин,

Но возле ног моих цветок один

Мне с грустью прежний задают вопрос:

Где тот нездешний сон?

Куда сокрылся он?

Какой отсюда вихрь его унес?

Кто может сказать, выдержат ли наши смертные тела, соприкоснувшись с Абсолютом? Уверенности нет – и ущерб от такой встречи вполне может зависеть от того, сколько мы успели набрать духовного «сухостоя». Очистительное пламя Божьего меча легко обратится в ад для тех, кто склонен к накоплению греха по своей сути.

На горном пике – на верхней ступени иерархии, на вершине системы ценностей, – Моисей получает эксплицитное откровение правил, направляющих социум, от самого Бога. С психологической точки зрения он испытывает глубинное, даже революционное прозрение, которое можно рассматривать как моментальный перевод одной формы знания в другую. Представьте волчью стаю или группу шимпанзе. Их постоянные взаимодействия, обусловленные конкурентной борьбой и стремлением сотрудничать, в конечном итоге укладываются в предсказуемую – даже стабильную на протяжении многих поколений – модель. Она представляет собой иерархическую структуру рассматриваемого общества – такого, где каждая особь обладает относительно постоянным статусом, на основе которого производится сравнение с другими особями и противопоставление им. В стае или группе каждый «знает» свой статус. Создается впечатление, как будто небольшое общество организовано в соответствии с набором социальных правил, – но это не так, потому что «правила» можно установить, а взаимодействие членов группы выстроено в соответствии с характерной иерархической моделью, которая и делает отношения устойчивыми.

Теперь предположим, что члены стаи или группы не только учатся управлять своим вниманием и действиями в соответствии с этой моделью, но и учатся репрезентировать ее в образе – воображать модель традиции и заведенного порядка. Это развитие способности переводить исключительно процедурное знание – воплощенное умение – в изобразительную абстракцию; в некое подобие сказочной грезы, которую можно увидеть, даже если нет актеров, способных ее разыграть, и с которой можно производить манипуляции и даже эксперименты, развив соответствующий талант. Теперь мир можно менять в воображении без прямых практических последствий. Это огромный шаг вперед в эволюции способности к отвлеченному мышлению; ее важнейший преображающий этап. С установлением образа действия – или, в более широком смысле, образа модели действия, – существа, установившие способность к коммуникации и постижению мира на семантическом или лингвистическом уровне, обретают еще одну возможность: совершить последующий перевод образа в слово. Именно так можно создать драматичное изображение обычаев, начавших управлять взаимодействием в обществе, а затем, на этой основе, эксплицитно репрезентировать их в языке. Так появляется закон, одновременно отраженный в основополагающей мечте или образе и в поведенческих практиках, составляющих групповую традицию, ожидание, норму, идеал и табу. Этот перевод формы – эта вспышка интуиции – поражает Моисея, словно божественное откровение. Так и должно быть. Эксплицитное понимание структуры психологической интеграции и социального единства – это настоящий переворот, это веха в развитии высшей, сознательной культуры, и это ее качественная метаморфоза – нечто на уровне фундаментальной биологической мутации.

Кодирование поведенческих моделей в образе придает ему глубину, которой наделена сама такая модель, возникшая, в свою очередь, в ходе взаимодействий, итераций и, в конечном счете, эволюции. Поведенческая модель запечатлевается и распределяется среди многих – она не постигается эксплицитно, и не свойственна тому или иному человеку как таковая. Она создана из взаимодействий всех людей, когда-либо живших и ныне живущих, установивших в группе «традиции» (по большей части – иерархическую структуру интеракций). Нюансы этой структуры явно сложнее, и отдельно взятый представитель группы не сможет даже воспроизвести их, не говоря уже о том, чтобы полностью их понять. Это означает, что модель взаимодействий, описывающая группу, содержит больше информации, чем осознает любой из людей, составляющих эту группу, независимо от того, насколько хорошо они сумели приспособиться к этой модели или создать ее образную или лингвистическую «карту». Этот резерв имплицитных сведений становится сокровищницей, в которой, делая возможным получение дальнейших откровений, «заключены» поведение и фантазия. Но как именно? Модель поведения группы рождается средой, даже если эту среду создала сама группа, как указывалось ранее. Поскольку сложность этой модели со всеми ее нюансами остается за гранью понимания любого представителя группы, то сложность социума просто непостижима, так что мы все можем считать себя антропологами даже в собственном племени. Структуры и процессы воображения, изображающие эту модель в драме и грезах, повторно репрезентируют эти сведения, однако делают это более полно, чем любое эксплицитное семантическое кодирование. Все, что со временем записывается в виде слов, сперва рождается в грезах и хранится в них, словно в ларце. Кроме того, они становятся посредником между их эксплицитным выражением и самим поведением, которое охватывает как модель внимания, так и модель действия. Вот почему сон может сообщить сновидцу то, чего сам сновидец еще не знает. В грезах зашифрована глубина культуры, и способ шифрования выходит за рамки простой констатации фактов.

Вот почему Шекспир и Достоевский могли видеть дальше, чем гениальный Ницше, если обратиться к конкретным примерам из параллельных вселенных, сотворенных писателями и философами. Именно поэтому мир великих литераторов неисчерпаем и непогрешим, и с ними не могут сравниться даже самые прославленные мастера из иных сфер, имеющих более вербальный и эксплицитный характер. По той же причине литературная критика, а также ее близнец, анализ сновидений, не только возможны и необходимы, но и имеют решающее значение. Так философия непременно становится частью нарратива, а он – встраивается в ритуальную и культурную традицию. Так правила, ставшие эксплицитными, сохраняют связь со своей основой – воображением, практиками и даже средой (или мирозданием) людей, уже передавших друг другу весть о принятых нормах, управляющих их личной и коллективной жизнью. Неудивительно, что творцы великой книги Исход репрезентировали это как встречу с Богом на горе Синай.

Сама гора устроена так, что Бог находится на ее вершине; Моисей, пророк Божий, чуть ниже; под ним – священники («священники же, приближающиеся к Господу [Богу], должны освятить себя, чтобы не поразил их Господь» [Исх 19:22]), а у подножия – простые люди. Это очередная репрезентация лестницы Иакова, а также аналог субсидиарной структуры:

Весь народ видел громы и пламя, и звук трубный, и гору дымящуюся; и увидев то, [весь] народ отступил и стал вдали.

И сказали Моисею: говори ты с нами, и мы будем слушать, но чтобы не говорил с нами Бог, дабы нам не умереть.

И сказал Моисей народу: не бойтесь; Бог [к вам] пришел, чтобы испытать вас и чтобы страх Его был пред лицем вашим, дабы вы не грешили.

И стоял [весь] народ вдали, а Моисей вступил во мрак, где Бог.

Исх 20:18–21

О чем призваны сказать дым и огонь? О том, что эксплицитное осознание божественного порядка, правящего людьми – пусть даже поверхностное – это великое дело. В конце концов, это не что иное, как начало закона. Разве не должно нечто столь революционное – столь эпохальное – обозначаться драматическим предзнаменованием?

Нюансы правил гораздо сложнее и глубже, чем может показаться при беглом знакомстве с самими Десятью заповедями. В определенной степени они существуют как «очевидные» аксиомы, которые становятся фундаментом – основой правомерности – все более дифференцированных моральных утверждений, причем знакомый большинству Декалог составляет ядро. В этом чувстве очевидности отражена согласованность заповедей с давней поведенческой практикой и культурными обычаями, а также со структурами воображения, которые во вторую очередь репрезентируют и заключают их в себе. Именно факт такой согласованности опровергает любое утверждение о моральной эквивалентности или релятивизме: существует очень немного сложных, устойчивых, плодотворных, щедрых и добровольных социальных игр; есть четкая модель их представления в вымышленных драмах; и есть однозначно опознаваемый и стабильный набор правил или принципов, выводимых из этой базовой схемы и представления. Десять заповедей отражают модели внимания и действия, на которых основаны многие другие модели, – или, иными словами, многие другие правила. Именно из-за этого они сокровенны или фундаментальны – по определению.

Согласно более позднему откровению, под ними, еще глубже, скрыта Великая заповедь, состоящая из двух элементов – отдельных, но единых по сути: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим» (Мф 22:37) и «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф 22:39). Почему они едины? Потому что нет никакой разницы (и на этом, опять же, настаивает монотеизм) между духом Божьим и духом, который призывает каждого из нас относиться ко всем в нашем социуме, как если бы они были продолжением нашего высшего «я». Великая заповедь – это метаправило, в котором выражен основополагающий принцип, или высочайшее стремление десяти отдельных эксплицитных правил.

Великая заповедь также характеризует природу духа и взаимоотношений, порождающих эти правила или возникающих в результате преданного следования им. Христос завершает объединение неожиданными и замечательными словами: «На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мф 22:40). Что все это значит? Устремите свой взор к наивысшей возможной цели; поймите, что забота о своем «я», по крайней мере в его сложнейшем осмыслении, ничем не отличается от заботы о других (не в последнюю очередь из-за неизбежных взаимных последствий повторяющихся социальных интеракций); осознайте, что нет никакой разницы между этой заботой и верой в Духа Божьего или даже его запечатлением или воплощением. Это фундаментальное единство рождает два элемента Великой заповеди; а из них возникает Декалог – свод дифференцированных правил, эксплицитная семантическая репрезентация традиционных культурных практик, играющих стабилизирующую, регулирующую и поддерживающую роль.

Благодаря этой иерархической структуре второстепенные законы, как правило, более специфичны для определенной культуры, а глубокие принципы носят универсальный характер, поэтому в некоторых моральных вопросах допускается определенный релятивизм (есть очень специфичные правила, ставшие отражением причуд конкретного времени и места), но другие абсолютны (и настолько фундаментальны, что без них люди не смогут сыграть ни в одну игру). Это можно увидеть в отношениях между каноническими Десятью заповедями и многими более ситуативными правилами, созданными на их основе.

I. Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим (Исх 20:3).

II. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли (Исх 20:4).

III. Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно (Исх 20:7).

IV. Помни день субботний, чтобы святить его (Исх 20:8).

V. Почитай отца твоего и мать твою, [чтобы тебе было хорошо и] чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе (Исх 20:12).

VI. Не убивай (Исх 20:13).

VII. Не прелюбодействуй (Исх 20:14).

VIII. Не кради (Исх 20:15).

IX. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего (Исх 20:16).

X. Не желай до́ма ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, [ни поля его,] ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, [ни всякого скота его,] ничего, что у ближнего твоего (Исх 20:17).

Сравните их с правилами, перечисленными ниже – и в основном связанными с распределением собственности, с элементами социальной ответственности и с частностями отправления правосудия, смягченного милосердием (Исход 21–23):

Если кто раскроет яму, или если выкопает яму и не покроет ее, и упадет в нее вол или осел, то хозяин ямы должен заплатить, отдать серебро хозяину их, а труп будет его.

Исх 21:33–34

Если появится огонь и охватит терн и выжжет копны, или жатву, или поле, то должен заплатить, кто произвел сей пожар.

Исх 22:6

Пришельца не притесняй и не угнетай его, ибо вы сами были пришельцами в земле Египетской.

Исх 22:21

Ни вдовы, ни сироты не притесняйте.

Исх 22:22

Если возьмешь в залог одежду ближнего твоего, до захождения солнца возврати ее.

Исх 22:26

Не следуй за большинством на зло, и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды.

Исх 23:2

И бедному не потворствуй в тяжбе его.

Исх 23:3

Точное размещение каждого правила в иерархии желательной практики – предмет постоянных споров. Они – неотъемлемая часть теологических, нарративных и философских инициатив человечества, которым нет конца; они – часть строительства вечной пирамиды, вознесшейся к небесам, и ее закалки под давлением; они – часть процесса наречения имен и подчинения мира, непрестанной миссии Адама, возложенной на него Богом. Наличие этих колебаний, о которых можно дискутировать на совершенно законных основаниях, не означает отсутствия центра и совершенно не позволяет утверждать, что все находится на периферии и одинаково подвластно нигилизму, гедонизму или анархии.

Золотое правило – «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними» (Лк 6:31) – это вариант второй части Великой заповеди, более четко обозначенной в Евангелии от Матфея: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Мф 7:12). Это правило – пример явного утверждения развитой непрямой взаимности: «Я помогаю тебе, а кто-то другой помогает мне». Та же самая модель была создана или наблюдалась теоретиками игр, формально конструирующими итеративные взаимодействия, и они сделали такой обобщающий вывод:

Во-первых, в долгосрочном процессе построения межличностных сетей индивиды склонны выбирать кооперативные стратегии. Во-вторых, более прочное доверие между индивидами приводит к большей сплоченности в рамках стратегий сотрудничества. Наконец, для поддержания межличностных сетей при выбранной стратегии предательства необходимо постоянно добавлять в сеть новые узлы.

В последней фразе ясно говорится о том, что требуется предателям (психопатам; хищным паразитам) для успешного продолжения их невзаимной или узко эгоистичной стратегии: непрерывный поток жертв, наивных и невежественных из-за своей умышленной слепоты или чего-либо иного. Кстати, так ведет себя Каин в своем необходимом, неизбежном и бессознательном скитании. Почему? Потому что все, кто зависит от модели второсортной жертвы – отвергнутые, озлобленные, жаждущие отомстить, – вынуждены перебираться с места на место в поиске новых жертв. Те, кого они предают однажды, дважды или даже трижды, помнят об этом и отказываются становиться пешками, простаками, лакеями или принимать еще более плохую и гадкую роль. Межкультурная распространенность концепции или принципа морального поведения, аналогичного Золотому правилу, отмечена многими авторами и играет роль своеобразного центра для последователей и создателей многих мировых религий. Это не только божественное предписание, но и в равной степени – эволюционная адаптация.

Бог вновь обещает израильтянам окончательную победу, если они последуют Его повелениям:

…служите Господу, Богу вашему, и Он благословит хлеб твой [и вино твое] и воду твою; и отвращу от вас болезни.

Не будет преждевременно рождающих и бесплодных в земле твоей; число дней твоих сделаю полным.

Ужас Мой пошлю пред тобою, и в смущение приведу всякий народ, к которому ты придешь, и буду обращать к тебе тыл всех врагов твоих;

пошлю пред тобою шершней, и они погонят от лица твоего [Аморреев,] Евеев, [Иевусеев,] Хананеев и Хеттеев.

Исх 23:25–28

Те, кто последует за ангелом Господним, одержат окончательную победу. В Ветхом Завете, как и в Новом, постоянно говорится о торжестве тех, кто примкнет к имплицитному моральному порядку.

Моисей общается с Богом на вершине горы Синай в течение сорока дней и ночей, что выглядит «пред глазами сынов Израилевых, как огонь поядающий» (Исх 24:17), и получает каменные скрижали с Десятью заповедями. Начертание на камне (как и в случае с надгробием) символизирует постоянство, память, почтение и внимание – поскольку для резьбы по камню требуются время и усердие. После этого пророку даются подробные указания по строительству Ковчега Завета, предназначенного для хранения скрижалей, а также передвижной скинии, или церкви, окружающей Ковчег. Отныне Моисею дан закон и средства его передачи во времени: церковь или храм, которые за последующие тысячелетия заняли центральное или главное положение во все более постоянных поселениях, возникавших повсюду. Закон устанавливается в эксплицитной форме заповедей и сопутствующих правил, а в центр социума помещается невыразимо божественное – это место принесения должной жертвы, устремленной к высшему, и вечного напоминания о ней как о непременной основе психологической устойчивости и социального бытия.

Итак, Бог оказывается в центре социума вместе с установленными Им главными правилами. Его окружают последовательные завесы скинии (еще один признак иерархии и субсидиарности), а вокруг них, в свою очередь, строится общество. Модель устанавливается не только для всего социального устройства, но и для объединенного менталитета, и для восприятия и осмысления – даже в их индивидуальных проявлениях или частностях. Все, что постижимо сознанием – это божественная или небесная идея, окруженная периферией, для которой свойственны возрастание отдаленности от центра и многочисленность. Это так же верно для «объектов» нашего восприятия, как и для наших представлений об этих объектах. Социум, в котором находится идеал, должен предложить нечто ценное (золото, серебро, медь, окрашенные ткани и кожи, масло и ладан, драгоценные камни), чтобы это святилище стало возможным. Так приносятся жертвы, позволяющие существовать плодотворному социальному миру, – те самые, о которых мы говорили выше.

Очевидно, что каждый должен от чего-то отказаться, чтобы можно было получить выгоды от общества. Альтернативный мир, где «все против всех» – это не рай анархического гедонизма, вымышленный хананеями, насельниками Содома и Гоморры и поклонниками золотого тельца, а мир бесконечной войны и лишений. Принесение жертвы ради установления места, воплотившего в себе божественную красоту, – это и основание, и явное освящение практики покровительства искусствам как проявлению главного объединяющего духа в воображении и в игре. Красота и сокровенная история – это пути к божественному, альтернативные и сопутствующие формы поклонения, насколько бы имплицитным оно ни оказалось.

Покрышку Ковчега – седалище милосердия – считали местом или символом искупления; местом примирения между разбитым, испуганным, отчаявшимся грешником и Богом – и в соответствии с этой главной ролью ее делали из чистого золота, благороднейшего из металлов, не желающего даже в качестве эмпирической судьбы «беспорядочно спариваться» с другими металлами и способного сохранять свою чистоту вечно. По обе стороны от этого престола находились херувимы, напоминающие об ангелах, охранителях райских врат. Здесь видно сочетание идеи искупления и жесточайшего различения и суда – возможно, перед нами отражение другой идеи, о сборе пшеницы и сжигании соломы? (Мф 3:12). Является ли покаяние в грехах эквивалентом избавления от «мертвечины» и отсечению того, что неприемлемо на небесах? Достигается ли это принесением предельной жертвы, наивысшей из постижимых?

Седалище милосердия находилось в самом сердце скинии, Святая Святых. Туда дозволялось входить только один раз в год, в День Искупления, и только первосвященнику. В этот день он окроплял престол кровью жертвенного агнца. Это добровольный торжественный отказ от всего низшего ради того, что выше и, в конечном счете, наивысшего – и это искупление, сотворение единого из многих, поскольку все объединено под наивысшим соразмерно степени жертвы. Это нечто внешнее, совершенное и невинное; жертва имущества или другого предмета, наделенного подлинной ценностью. Однако этого недостаточно, как недостаточно и экстернализации зла: хищники действительно существуют – это в прямом смысле слова змеи и хищные звери. Говоря метафорическим языком, змеи есть и в сердцах ваших врагов, и они могут быть еще опаснее. Такое понимание и такая репрезентация – первый этап в преображении идеи хищного зла в нечто более глубокое, сокровенное, психологическое. Но это недостаточная абстракция. Слишком часто зло таится в сердцах даже родственников и друзей. Предательство – обычное дело. Чем ближе отношения, в которых оно проявляется, тем больнее удар. Но самая страшная змея – та, что обитает внутри: самое тяжелое предательство – это когда мы предаем себя сами.

Та же неумолимая логика, рассматриваемая с точки зрения психологии, применима и к добру: трудно богатому войти в Царство Небесное (Мф 19:23–26), потому что он может выбрать удобное, близкое, статусное, а не то, что устанавливает баланс или создает гармонию между настоящим и будущим, человеком и обществом. Поэтому мы все и вечно испытываем соблазн приносить жертвы совершенно противоположного характера и выворачивать правильный миропорядок наизнанку. Мы делаем это, когда ставим превыше нашего истинного блага – с учетом всех обстоятельств – удовлетворение сиюминутных потребностей и влечений или желание обманным путем избежать последствий ошибки; когда отдаем приоритет самым ограниченным желаниям и избеганию ответственности – и забываем о более всеохватном благе общества, которое поддерживает нас и всех остальных.

Мы всегда прославляем что-то, подражаем чему-то и даже поклоняемся чему-то, независимо от того, в какую сторону мы оборачиваемся и что в конечном счете заставляет нас действовать – пагубный эгоизм или плодотворная взаимная щедрость. Мы возносим то или иное на высший пьедестал, и это всегда необходимо – иначе нам не выделить ресурсы внимания и не двинуться вперед. Заниматься чем-то одним или делать что-то одно – значит жертвовать всем остальным, что можно было бы заметить или сделать вместо этого. Расстановка приоритетов – это жертва, а верная жертва – это искупление, которое, по определению, ничем не отличается от приверженности всего низшего тому, что выше. Это вечная альтернатива люциферианской Вавилонской башне – это лиана, соединяющая землю и небо; это лестница Иакова, гора Синай и субсидиарная пирамида.

Необходимость жертвы – причем кровавой жертвы – должна быть действительно очевидна. Связь между отказом от чего-то ценного в попытке установить завет с другом, соседом и будущим «я» идентична честному, плодотворному, щедрому – и искупительному – труду. Если продолжить в том же духе, то жертвы, приносимые в жизни, ничем не отличаются от ее поддержания и продолжения. Это верно сразу на всех уровнях впечатлений и опыта. Социум должен пожертвовать желанием неограниченной выгоды и учесть текущие ограничения естественной среды – иначе его ждет трагедия общин и крах отношений («ресурсов»), которые в противном случае могли бы остаться устойчивыми. Отдельный представитель социума – индивид – должен принести в жертву свое влечение к исполнению мимолетных желаний ради продвижения и поддержания своего будущего «я» – иерархического сообщества брака, семьи, сообщества и окружающей среды. Гармония, которая воцаряется в случае, когда такая жертва максимальна, и построение субсидиарной структуры верности, прав и ответственности не отличаются ничем: один народ под Богом.

Моисей II: гедонизм и соблазн инфантилизма

Материализм и оргиастическое празднество

Пока Моисей общается с Богом на вершине горы – испытывая страх, но в то же время познавая истину, – и устанавливает эксплицитные правила и ритуалы, по которым должны жить израильтяне, сами они с ужасающей откровенностью обращаются к поклонению ложным кумирам (Исх 32:1–6). Моисей, по-видимому, немного задерживается, и его рабский и капризный народ в нетерпении требует от Аарона сделать им золотого тельца, для чего они приносят в жертву все золотые серьги, которые носят израильтянки. Это еще один пример жертвы, на которой основана община; однако на этот раз она приносится богам сиюминутных желаний и ограниченного «я». Это не свобода; израильтяне откатились назад – к язычеству, пронизанному инстинктивной жаждой обладания:

Он взял их из рук их, и сделал из них литого тельца, и обделал его резцом. И сказали они: вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской!

Увидев сие, Аарон поставил пред ним жертвенник, и провозгласил Аарон, говоря: завтра праздник Господу.

На другой день они встали рано и принесли всесожжения и привели жертвы мирные: и сел народ есть и пить, а после встал играть.

Исх 32:4–6

Где же здесь материализм? Телец – это сокровищница пастуха; золотой телец – это переходная стадия между обладанием чем-то конкретным, пригодным в пищу или способным со временем производить ее – и деньгами, совершенно абстрактным мерилом ценностей или их хранилищем. Поклониться золотому тельцу – значит поддаться почти что сребролюбию, греху, который намного позже будет признан корнем всех зол (1 Тим 6:10). Возведение материалистических интересов в ранг кумира почти не отличается от импульсивной и убийственной одержимости своими прихотями.

Аарон, политический лидер, поддается искушению и уступает необдуманным требованиям народа, как только голос Самого Бога (в лице Моисея) замолкает. Тем не менее Бог извещает отсутствующего пророка обо всем (Исх 32:7) и дает ему понять: Он настолько недоволен этим предательством, что думает уничтожить израильтян. Бог предлагает Моисею стать единственным прародителем будущего богоизбранного народа, как стали ими Ной или Авраам, однако тот отвергает предложение, предпочитая вместо этого наставить брата на путь истинный и упрекнуть свой народ. Разгневанный пророк поспешно возвращается в лагерь, разбивает только что полученные скрижали о землю, сжигает золотого тельца, измельчает остатки в прах, бросает его в воду – обратно в хаос, из которого он возник, – и требует, чтобы дети Израиля выпили эту смесь из праха и воды; проглотили и переварили то, что они сделали (Исх 32:19–22).

Готовность Аарона-политика пойти на поводу у злых влечений народа сделала израильтян слабыми, уязвимыми и даже презренными в глазах врагов: «Моисей увидел, что это народ необузданный, ибо Аарон допустил его до необузданности, к посрамлению пред врагами его» (Исх 32:25). Описывая разрастание популизма, губительного, точно разъедающая язва, нарратив указывает на фундаментальную проблему истины или даже общественного договора, возникших из простого единодушия – и не согласованных с внутренне структурированной всеобъемлющей реальностью или априорным космическим порядком. Столп традиции, укорененный в земле; ось, вокруг которой вращается весь мир; нерушимый центр, который должен был оставаться неприкосновенным, – все это вырвано с корнем и заменено инфантильным адом гедонистической анархии:

Все шире – круг за кругом – ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Все рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья;

Кровавый ширится прилив и топит

Стыдливости священные обряды;

У добрых сила правоты иссякла,

А злые будто бы остервенились.

Без указаний Моисея и объединяющего столпа животворящей традиции израильтяне решают прославить то – и поклониться тому – что почти сразу же делает их безответственными и слабыми и выставляет на посмешище для потенциально смертоносных врагов. Явный признак гедонистического ликования – непочтительного, пьяного веселья – виден и в поклонении израильтян золотому тельцу: «Но [Моисей] сказал: это не крик побеждающих и не вопль поражаемых; я слышу голос поющих» (Исх 32:18). В иных переводах смысл фрагмента передается так:

И сказал Моисей: «Это не голос вступающих в битву и не голос кричащих о поражении: я слышу голос предавшихся возлияниям» (Brenton Septuagint Translation)

Но Моисей ответил: «Кричат они, похоже, не о том, что выиграли или проиграли битву. Скорее, дикой оргии подобны эти звуки!» (Contemporary English Version)

Моисей ответил: «Это не крик победителей и не плач проигравших. Я слышу шум гульбы» (God’s Word Translation)

Но он сказал: «Не победителей я слышу и не побежденных, а тех, кто любит шумные пиры» (New Revised Standard Version)

Этот внезапный упадок израильтян представлен как опасность для их выживания. В политике, оторванной от традиций, не только начинают господствовать беспечные прихоти – но прихоти худших из меньшинства. Это явный знак: когда умолкает голос, зовущий к высшему, – к цели, которой сложно достичь, – поднимают крик самые инфантильные и неуправляемые, требуя власти. А можно ли предположить иной исход? Регресс легче и вероятнее прогресса, и идти к энтропии легче, чем от нее – даже если последнее определяет саму жизнь.

Моисей призывает тех, кто остался верен Богу, присоединиться к нему у лагерных ворот (Исх 32:26). Левиты собираются под началом своего вождя и Финееса, сына Аарона, а затем решают убить около трех тысяч неверных израильтян (Исх 32:28). Какова была их доля от общей численности населения, неясно. Когда Иофор советует Моисею разделить народ согласно иерархии ответственности, они распределяются по группам из десяти, пятидесяти, ста и тысячи человек, так что их вполне достаточно, чтобы сформировать множество групп из тысяч. В двенадцатой главе говорится о шестисот тысячах человек (Исх 12:37) – и, возможно, евреев примерно два миллиона; о том же, по сути, говорит книга Чисел (Чис 1:46; Чис 11:21). Некоторые считают, что это существенное завышение, предлагая вместо этого цифру, близкую к тридцати тысячам. Однако даже если принять последнюю оценку, то три тысячи убитых – это все равно малая доля.

В дальнейшем еще сильнее подчеркивается то, что политическую сферу, утратившую свое единство с профетической сферой и областью традиций, – либо свое правильное место в иерархии этих сфер, – может быстро развратить меньшинство, упорно жаждущее ублажения своей корысти. Перед нами разворачивается очень суровый и жестокий финал этой части путешествия. Он указывает на две вещи: во-первых, на риск скатывания заблудшего народа в коллективную инфантильность и превращение израильтян в толпу эгоцентричных гедонистов; и во-вторых – это не менее опасно – на то, что в этой толпе пробуждается тиранический дух, проявленный здесь в форме расправы, устроенной Моисеем, чей главный грех – склонность использовать принуждение и силу (одним словом, власть), когда хватило бы приглашения за стол переговоров. Эти тенденции неразделимы. Те, кто отказывается от всякой ответственности и зрелости в погоне за утолением сиюминутных плотских страстей, не могут принести жертву, необходимую для гарантии будущего выживания или мирной общественной жизни, – и все их отношения немыслимы без присутствия железной руки. Как в свете этого понять, что делать, когда грозят кризис и вырождение? Подчеркивает ли текст опасность идиотской толерантности (указывая на то, что израильтяне подчинены горсткой преступников) и репрессивного режима – в форме обращения к смертоносному насилию, более свойственного традиционным государствам? Вспомним Откровение Иоанна Богослова, где говорится об архетипическом конце времен, когда багряный зверь убивает мать всех блудниц, служительницу наслаждений. Это видение того, как люди и общества могут встретить свой ужасный конец.

После очищения Моисей снова просит о заблудшем народе Израиля: он не хочет принимать участия в определении будущего, если они не будут прощены. Бог угрожает полностью поглотить их (Исх 32:10), однако после ходатайства Моисея (Исх 32:35) наказание становится другим – несколько неопределенным, но меньшим (поскольку слово «поражен» можно прочесть в двух смыслах – «нанес удар» или «поразил болезнью»). Сразу же после этого Бог повторяет желание временно вселить израильтян в обетованную землю, но уже не руководит ими напрямую, посылая вместо Себя гораздо меньшую форму ангела:

И сказал Господь Моисею: пойди, иди отсюда ты и народ, который ты вывел из земли Египетской, в землю, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: потомству твоему дам ее;

и пошлю пред тобою Ангела [Моего], и прогоню Хананеев, Аморреев, Хеттеев, Ферезеев, [Гергесеев,] Евеев и Иевусеев,

[и введет он вас] в землю, где течет молоко и мед; ибо Сам не пойду среди вас, чтобы не погубить Мне вас на пути, потому что вы народ жестоковыйный.

Исх 33:1–3

О чем говорит это отступление от Бога, пусть и неполное? О том, что люди, которые вероломно отворачиваются от того, что должно быть на самом высоком месте, рискуют навсегда утратить связь с совестью и призванием, которые в противном случае направляли бы их как в сложные, так и в хорошие времена. Это чувство отражено и в книге пророка Иеремии: «Выслушай это, народ глупый и неразумный, у которого есть глаза, а не видит, у которого есть уши, а не слышит» (Иер 5:21); и в книге пророка Исаии: «Ты видел многое, но не замечал; уши были открыты, но не слышал» (Ис 42:20); и подчеркивается в Евангелии от Матфея: «И сбывается над ними пророчество Исаии, которое говорит: слухом услышите – и не уразумеете; и глазами смотреть будете – и не увидите» (Мф 13:14). Наши усилия делают нас теми, кто мы есть. Наше восприятие формируется нашими намерениями и целями, которые, войдя в привычку, могут скрыть от сознания все, что не имеет отношения к господствующему духу. Когда совершается грех, добро уходит, а на глаза ниспадает пелена. На личном уровне это – отчуждение от совести и отвержение призвания; на коллективном – сама Смерть Бога. Если грех достаточно велик, то само божественное исчезает в неизвестности и хаосе. И способно ли раскаяние вызвать хотя бы тень того, что могло бы возникнуть, если бы человек не согрешил?

Отчаянное восстановление завета

Несчастные израильтяне, придя в ужас от такого исхода, в плаче снимают украшения. Моисей ставит временную скинию за пределами лагеря, чтобы все, кто желает поклоняться истинному Богу, могли делать это там. Священный центр отныне маргинализирован – перед нами повторное представление идеи о замене Бога меньшим ангелом. Израильтянам действительно повезло, что божественное не скрылось полностью, – как, например, прежде в Содоме и Гоморре. Пророк использует возможность поговорить напрямую с Богом (скрытым в облачном столпе) – и снова вступает в борьбу с божественным, – в то время как его народ остается в безопасности возле шатров. Моисей сомневается в своем праве на предводительство в предстоящем путешествии, не в последнюю очередь потому, что Бог – хотя бы отчасти – пригрозил лишить его своей благосклонности.

Поэтому Моисей молит Бога все объяснить, наставить его на путь и укрепить его веру в то, что народ Израиля по-прежнему избран: «Ибо по чему узнать, что я и народ Твой обрели благоволение в очах Твоих? не по тому ли, когда Ты пойдешь с нами? тогда я и народ Твой будем славнее всякого народа на земле» (Исх 33:16). Есть и альтернативные переводы, например: «…тогда я и народ Твой будем отделены от всех народов на земле» (Библия короля Якова), или: «…тогда я и народ Твой будем отличаться от всех [других] народов на земле» (Amplified Bible). Когда Бог отдаляется от людей, только пророки, оставшиеся на периферии, все еще могут видеть и слышать истину. Это именно те голоса «вопиющего в пустыне», которые, подобно евангельскому Иоанну Крестителю, призывают: «…покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!» и «…приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему» (Мф 3:2–3).

Бог соглашается явить Себя Моисею. Это одновременно и награда для верного слуги, и указание на то, что Моисей остался близок к Богу, несмотря на маргинализацию. Итак, по крайней мере один израильтянин все еще пребывает в достаточном и прямом общении с божественным, – и возможно, этого хватит, как покажет нам Илия, рядом с которым Моисею еще предстоит появиться. Бог скрывает своего преданного слугу в скальной расщелине и проходит мимо, заслоняя от Моисея свое лицо, но позволив ему видеть свою спину (Исх 33:12–23). Моисей видит, где был Бог – последствия Его присутствия – и этого более чем достаточно для укрепления веры. В «Комментарии с кафедры» об этом эпизоде сказано так: «В многочисленных и выразительных антропоморфизмах фрагмента, несомненно, следует усмотреть попытку приблизить описание происходившего к человеческим представлениям. Лишь когда Божественное Присутствие миновало, Моисею было позволено выглянуть и увидеть столько Божественной славы, сколько он сможет вынести».

Даже сам Моисей, несмотря на его моральный статус и отношения с Богом, не в силах пережить полное соприкосновение с божественным. Однако и частичного проблеска хватает, чтобы воссоединить его с сокровенным, успокоить сомнения и возродить надежду. Такие представления о Боге высмеивают любые фиктивные попытки свести божественность, характеризуемую в библейском повествовании, к чему-то окончательно понятному, не говоря уже о материальном («Реален ли Бог?») или просто личностном, как это можно было бы выразить в часто высмеиваемом – но более сложном, чем кажется на первый взгляд, – метафорическом образе «старика на небе». Почему он более сложен? Потому что во всем бытии, насколько можно судить, нет ничего сложнее человеческой психики, и потому что человек – это микрокосм или модель космического порядка. Поэтому в плане метафор или характеристик слова «небесный отец» лучше многих. Впрочем, в древних источниках, рассматриваемых нами, нет абсолютно никаких указаний на то, что такое представление следует считать хоть в чем-то полным или окончательным. И снова процитируем Ричарда Докинза:

Заполняет ли религия «очень нужный пробел»? Часто говорят об имеющейся в сознании нише «под Бога»: якобы у людей существует психологическая потребность в Боге – воображаемом товарище, отце, старшем брате, исповеднике, задушевном друге, которую необходимо удовлетворить вне зависимости от того, существует ли бог на самом деле. Но что, если бог попросту занимает место, которое лучше было бы заполнить чем-то другим? Наукой, например? Искусством? Человеческой дружбой? Гуманизмом? Любовью к этой жизни в реальном мире, а не ожиданием другой, за могильной чертой? Любовью к природе – тем, что великий энтомолог Э. О. Уилсон назвал биофилией?

Какой наивный оптимизм – перед лицом вечной склонности к поклонению золотому тельцу! А может, нам поклоняться власти, чтобы заполнить нишу «под Бога»? Верить сладким сказкам коммунизма – этой грандиозной иллюзии? Оголтело прославлять расовую идентичность, как национал-социалисты? Пасть духом, поддаться пороку и внимать льстивым речам нигилизма? Или окунуться в сладострастную негу – и даже откровенно предаться самодовольному садизму, как маркиз де Сад, доппельгангер Великой Французской революции и Просвещения? Все то же эхо Мишеля Фуко!

А как насчет кровожадной жестокости Родиона Раскольникова – обоснованной столь продуманно, столь старательно, столь подробно? Что сказать о бредовости колдовских религий «нового века»? Разве это не проявления беспочвенного рационализма? Логика в них есть, только несовершенны главные аксиомы – словно у параноика, у которого разумно все, за исключением восприятия. Вот камень преткновения для рационалиста: что поставить в основу всего, или к какой вершине устремиться? А что касается «биофилии»… не будем забывать, что любовь к планете слишком часто означает ненависть к ее обитателям. Ваалу, богу природы, приносили в жертву детей (Иер 19:5) – и если вы полагаете, что мы, жители современного мира, на это не способны, подумайте еще раз: насколько велика та степень, в которой отвержение детей и нелюбовь к ним, пронизавшие нашу культуру, неизбежно проистекают из возведения ужасной богини Геи на высочайший пьедестал? Конечно, играет свою роль и безответственный, эгоистичный и неизлечимо наивный поиск удовольствий – «сексуальная революция», влекущая к погибели тех, кто мог бы, проявив старание, повзрослеть и стать заботливым отцом или матерью. Только слепец не увидит, как поразительно бесчеловечны «хвалы», столь бездумно расточаемые доктором Докинзом в адрес поклонников природы. На планете слишком много людей! Звучал ли когда-либо лозунг более убийственный, еще сильнее призывающий к геноциду? Кому в таком случае уйти? Бедным, размножившимся столь беспечно? Их нежеланным детям? Особенно жителям развивающихся стран – ни в коем случае не имеющим права на ископаемое топливо, выведшее людей на Западе из нищеты?

Бог велит Моисею вырубить две новые каменные скрижали и снова высечь на них законы. Эти артефакты представляются не столь значительными, поскольку первоначальные скрижали и письмена «были дело Божие» (Исх 32:16). Завет, возникший после того, как израильтяне оказались неверны, а Моисей разрушил первые скрижали, кажется худшим вариантом – очередное указание на то, что отношения избранного народа с божественным постоянно ухудшаются, как предполагает известный библейский толкователь: «Свершившийся грех всегда ведет к утрате, даже когда он прощен». Моисей снова послушно восходит на Синай за божественным словом, держа в руках чистые скрижали. Перед нами вновь предстает приключение, подобное странствиям Авраама, только на этот раз – в микрокосме; мы становимся свидетелями очередного восхождения по лестнице Иакова.

Пока пророк в пути, Бог вновь напоминает ему о цене беззакония, описывая себя как «сохраняющий [правду и являющий] милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвертого рода» (Исх 34:7). Никакое искажение, внесенное в структуру реальности из-за неправильных ориентиров, не исчезает само по себе. Ошибку должен исправить или сам грешник, или те, кто придет вслед за ним. Это страшная истина. Но вряд ли может быть иначе, если у людей есть нечто важное и если реальность, в которой мы живем, действительно реальна. Вот почему намного позже Христос произнесет свои ужасные слова: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все» (Мф 5:17–18). «Йота» – это транслитерация мельчайшей буквы еврейского алфавита (йод), а под «чертой» имеется в виду самый маленький отличительный знак в еврейском письме. Иными словами, Иисус указал, что ни одна мельчайшая деталь закона Моисеева не останется неосуществленной. Ничто, сделанное во зло, не пропадает само. Вот почему грехи людей извечно порождают месть матери всех драконов – это урок, столь ярко преподанный в «Энума Элиш» и столь мучительно усвоенный жителями Месопотамии. Нам – или нашим детям – придется заплатить за каждый грех.

Встреча с Богом так поразила Моисея, что лицо его при нисхождении к народу было исполнено отраженной славы, и взгляд его был так пронзителен, что вынести его не мог никто. Ему пришлось прикрыться покрывалом, чтобы ослабить страх людей, увидевших священное. Это отражение двух фактов: во-первых, того, что пророк, оставшийся верным Богу, поистине близок к божественному; во-вторых, того, что израильтяне, погрязшие в грехе, находятся в совершенно ином состоянии. Чем больше отдаленность от Бога или от его пророка, тем страшнее и невыносимее созерцание божественного лика. Чистый не должен бояться совершенного; но нечистый, встретившись с идеалом, неизбежно осознает, что он нечист. Если эта нечистота вызвана умышленной слепотой – постоянным отказом от искупления и исправления, даже вопреки совести, снова и снова указывающей на их необходимость, – разве возможно, чтобы негодный человек (или негодные люди) мог выдержать прямой суд самого Идеала? Нечто подобное подразумевается в других библейских книгах – например в истории о Преображении Господнем, когда рядом с Христом чудесным образом появляются Моисей и Илия (Мф 17:1–9), а также в видениях Иезекииля (Иез 1) и в откровении Иоанна Богослова:

Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и обратившись, увидел семь золотых светильников

и, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому, облеченного в подир и по персям опоясанного золотым поясом:

глава Его и волосы белы, как белая во́лна, как снег; и очи Его, как пламень огненный;

и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи, и голос Его, как шум вод многих.

Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его, как солнце, сияющее в силе своей.

И когда я увидел Его, то пал к ногам Его, как мертвый. И Он положил на меня десницу Свою и сказал мне: не бойся; Я есмь Первый и Последний,

и живый; и был мертв, и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти.

Откр 1:12–18

Из этого фрагмента можно извлечь двойной смысл. Во-первых, любой идеал неизбежно становится судьей; во-вторых, любое отклонение от идеала делает неотвратимый суд еще более суровым. В этом суть казней египетских, вызванных Моисеем от имени и по воле Бога. Чем сильнее мы упорствуем во грехе, тем сложнее его искупить. В некотором смысле это напоминает и о том, что испытал Моисей, когда встретил Бога, представшего перед ним в облике неопалимой купины, и когда оказался под защитой божественной десницы, укрывшись в расселине; и кроме того, здесь можно усмотреть и образ жуткого меча, призванного очищать и сжигать, – меча, о котором говорят книга Бытия (Быт 3:23–24) и книга пророка Исаии: «Ибо упился меч Мой на небесах: вот, для суда нисходит он на Едом и на народ, преданный Мною заклятию» (Ис 34:5). Почему сияет лицо Моисея, исполненного божественной славы? Потому что Бог, чем бы Он ни был, настолько велик, что даже от тех, кто стал лишь отражением Его величия, исходит устрашающий, невыносимый свет; смертельно опасный для тех, кто погряз во грехе, и повергающий их в ужас.

Далее звучит призыв хранить день субботний – и изготовить скинию. К чести израильтян, они берутся за дело с энтузиазмом, возможно, по крайней мере временно усвоив свой урок. Они так вдохновенно приносят дары для возведения святилища, что их приходится сдерживать. Их жертва приносит свои плоды: по завершении работ (Исх 36–40) «покрыло облако скинию собрания, и слава Господня наполнила скинию» (Исх 40:34). Теперь, как и прежде, днем скинию осеняет облако, а ночью в ней горит огонь – и если облако спокойно, израильтяне остаются в лагере, а когда оно поднимается, выходят в путь и идут вслед за ним. Кажется, этот договор лучше, чем замена Бога простым ангелом во исполнение угрозы. Похоже, заступничество Моисея, заключение второго завета и готовность израильтян приносить жертвы ради скинии убедили Бога вновь руководить ими напрямую.

Так заканчивается книга Исход и делается решающий шаг к подобию оседлой цивилизации. Скиния израильтян – предшественница синагоги, собора и церкви. Она становится центром города; местом, где вся община приносит жертвы; именно здесь могут совершиться исповедь, покаяние и искупление, благодаря которым душа, утратившая верные цели, обретает опору, перенастраивается и вновь устремляется к высшему, что позволяет человеку гармонично встроиться в общественную иерархию, а настоящему – войти в согласие с будущим. Величественное здание, которому отводится главная роль, и все его более поздние варианты – это отражения святой горы, Синая или Хорива; это архитектурные репрезентации преобразующего или животворящего жезла Моисея; это центр платоновского идеала, вокруг которого в силу необходимости выстраиваются все воспринимаемые формы. Это алтарь, на котором должно строиться общество, поскольку человек всегда приносит жертву или отказывается от чего-то, чтобы занять свое место в социальном мире. Это может произойти само собой, когда мы с радостью откликаемся на божественный зов – или же с помощью пинков и окриков, когда мы никак не желаем проститься с инфантильностью, игнорируем совесть и отвергаем призыв к приключениям и истине.

Странствия израильтян продолжаются в Левите, Числах и Второзаконии. В первой из этих книг даны указания о правильном использовании скинии и подробно описаны дальнейшие эксплицитные правила, которые отделяют чистое и достойное от нечистого и запретного и устанавливают Кодекс святости (Лев 17–26). В двадцать шестой главе Бог напоминает избранному народу о двух путях, которые вечно лежат перед ними. Первый – это следствие возведения того, что по-настоящему свято, на высший пьедестал:

Если вы будете поступать по уставам Моим и заповеди Мои будете хранить и исполнять их,

то Я дам вам дожди в свое время, и земля даст произрастения свои, и дерева полевые дадут плод свой;

и молотьба хлеба будет достигать у вас собирания винограда, собирание винограда будет достигать посева, и будете есть хлеб свой досыта, и будете жить на земле [вашей] безопасно;

пошлю мир на землю [вашу], ляжете, и никто вас не обеспокоит, сгоню лютых зверей с земли [вашей], и меч не пройдет по земле вашей;

и будете прогонять врагов ваших, и падут они пред вами от меча;

пятеро из вас прогонят сто, и сто из вас прогонят тьму, и падут враги ваши пред вами от меча;

призрю на вас [и благословлю вас], и плодородными сделаю вас, и размножу вас, и буду тверд в завете Моем с вами.

Лев 23:3–9

Табу и нечистота – это то, что запрещено совестью, это скверна, угрожающая гармоничной целостности личности и социума. В разных обществах есть определенные вариации запретов, в соответствии с тем, какие эксперименты дозволены на периферии. Например, если взглянуть на современный мир, то веганы, вегетарианцы, мясоеды и «всеядные» расходятся во взглядах на правильное потребление пищи – исходя из этики и соображений здоровья. Однако все они едины во мнении, что в этих вопросах есть четко ограниченная область приемлемого поведения и что существует некая разделительная линия между приемлемым и запретным. Именно от того, примет ли такие строгие требования все общество, во многом зависит его стабильность.

Таким образом, в любом социуме всегда есть нечто священное и всегда есть свои табу, поскольку согласие о том, что можно и чего нельзя делать – это сама суть коллективного бытия. Именно так проявляется разделение между хаосом и порядком, без которого немыслимо живое творение. То, насколько охотно люди соблюдают эти несколько произвольные заповеди или традиции (вариация принесения в жертву простого личного интереса) – это, в частности, важный показатель их способности сдерживать тягу к удовольствиям, принимать во внимание других, играть по правилам, а также совместно – и добровольно – прилагать все усилия для решения сложных проблем. Принятие таких «произвольных» ограничений – это свидетельство взаимной готовности всех вовлеченных стремиться к одной и той же объединяющей цели и платить цену, которая требуется от каждого человека и от всего общества. Соблюдение всех тонкостей табу – это как минимум сигнал о том, что человек соглашается принести жертву, неизбежную основу социума, и, следовательно, о том, кому можно и кому нельзя доверять.

Обещание Бога даровать потомкам Моисея победу – это напоминание о предложении, которое получил Авраам, ощутив в глубине души зов к приключениям. Это очередное указание на связь божественного пути и глубочайших инстинктов человечества. Даже самые ярые атеисты из числа эволюционных биологов признают мотивирующую силу репродуктивного импульса, в каких бы формах он ни проявился – в такой узкой и ограниченной, как сексуальное влечение, или в такой широкой и свободной, как склонность создавать пары, выстраивать долгие отношения и становиться отцами и матерями. Однако то, что Бог предлагает Аврааму и Моисею, гораздо шире, важнее и серьезнее. Это заверение в том, что стремление к высшему, взросление и преображение, непременно связанные с принесением жертв – это способ бытия, способный стать самой надежной гарантией долгосрочного успеха в продолжении рода. Это гармоничная интеграция инстинктов выживания и воспроизводства, без которых немыслима цель жизни даже по Дарвину.

Бог говорит и о последствиях, которые ждут тех, кто примет Его предложение, – или, иначе говоря, тех, кто прислушается к Его зову. Он же дает и предупреждение, осмыслить которое невероятно важно, – оно максимально обращено к нашей совести, и оно говорит нам, каким страшным адом обернется как умышленное, так и невольное отклонение от пути:

Если же не послушаете Меня и не будете исполнять всех заповедей сих,

и если презрите Мои постановления, и если душа ваша возгнушается Моими законами, так что вы не будете исполнять всех заповедей Моих, нарушив завет Мой, —

то и Я поступлю с вами так: пошлю на вас ужас, чахлость и горячку, от которых истомятся глаза и измучится душа, и будете сеять семена ваши напрасно, и враги ваши съедят их.

Лев 26:14–16

И это еще не все. Бог сулит господство врагов и диких зверей, нескончаемый голод (даже среди изобилия), неурожаи и падеж скота, гибель детей, разрушение домов и святилищ, вечное рассеяние и еще более ужасные беды:

Оставшимся из вас пошлю в сердца робость в земле врагов их, и шум колеблющегося листа погонит их, и побегут, как от меча, и падут, когда никто не преследует,

и споткнутся друг на друга, как от меча, между тем как никто не преследует, и не будет у вас силы противостоять врагам вашим.

Лев 26:36–37

Возможно, здесь вновь прозвучит вечный вопрос скептика-атеиста: как можно верить в такого Бога – яростного, жестокого, гневного ревнителя? Действительно, эти фрагменты показывают, что выбор, имеющий отношение к божественному, очень суров – однако при этом он жутко реалистичен. Если не подражать высшему и не поклоняться ему, то либо начнется борьба за господство, погибельная для всего, и воцарится хаос, либо в статус Бога будет возведено нечто неподобающее. В любом случае ад разверзнется непременно. Любой, кто хотя бы немного знаком с литературой, повествующей об ужасах XX столетия, и понимает, насколько катастрофическую цену заплатили те, кто покорился тираниям фашизма и коммунизма (или даже нигилизма, способного стать их заманчивой безнадежной альтернативой), прекрасно знает, что наказания, предсказанные в конце двадцать шестой главы книги Левит, не столь жестоки, как могли бы оказаться. Совесть, в божественном смысле, – это именно то, что хранит нас от власти ада.

Как можно счесть это страшное предостережение чем-то иным? И если оно отражает реальность, в которой грехи гордыни, обиды, мятежа, узурпации и обмана влекут столь суровые последствия, то почему предупреждение о них должно считаться жестоким и беспощадным? Для тех, кому грозит участь хуже, чем смерть, таким, напротив, оказалось бы отсутствие строгой руки. Если не возводить барьеров – никогда не говорить «нет» – то ничьи чувства не будут задеты, но вскоре везде воцарятся импульсивная анархия и безумная битва за власть, они разрушат все, и вся боль, упущенная из-за отсутствия необходимой дисциплины, вернется многократно и с удвоенной силой. Такова судьба тех страдальцев, которых захлестнут воды потопа, накрывшего землю во времена Ноя; тех, на кого обрушатся огненные и серные ливни, погубившие Содом и Гоморру; тех, в чьей жизни будет царить абсолютный погибельный хаос Красного моря. Нет ничего сострадательного в бездействии, приводящем к такой катастрофе. Это всего лишь отречение от самой главной патриархальной ответственности.

С вырождением подлинного общественного порядка – и с исчезновением веры в Бога, в которой в самом истинном смысле этого слова находит свое выражение преданность жертвенной возвышенной цели, – неизбежно начинается «пляска смерти», в которой участвуют раб и тиран. Вслед за отказом от субсидиарной ответственности внимание направляется на мимолетные наслаждения – и порядок, основанный на плодотворном сотрудничестве, конкуренции и ориентированности на будущее, заменяется железной рукой самодержца и ограничениями, основанными на принуждении и насилии. Абсолютный правитель – сам фараон – возносится на вершину, где неизбежно соблазняется властью (точно соразмерно тому, насколько отошел от верного пути его заблудший народ). Анархистов, жаждущих наслаждений, должен смирить ужасный отец. Рабам в оковах тирании неведомы ни братство, ни сотрудничество, ни игровое соревнование, ни любовь. Плодотворной щедрости больше нет – ее заменяет ревнивое оберегание и накопление все более скудных ресурсов. Это состояние, подобное аду. Даже если оно не продлится вечно, чувство будет именно таким – и, возможно, живые, зажатые в тисках безнадежности, начнут завидовать мертвым. Это мрак, где прошлое – бездна страданий, настоящее – бесконечная пустошь, а будущее беспросветно и мертво; в нем каждый шаг совершается поневоле и все дороги одинаково бессмысленны. Выхолощенные рабы, склонившие головы перед деспотом, способны породить лишь безграничную убогость, злобу и садизм.

Для примера вспомним, как японцы, вторгшись в 1937 году в китайский Нанкин, устроили там зверства и массовые казни и за шесть недель погубили более трехсот тысяч мирных жителей:

Японцы не только потрошили, обезглавливали и расчленяли жертв, но и применяли более мучительные пытки. По всему городу они прибивали пленных гвоздями к доскам, переезжали их танками, распинали их на деревьях и электрических столбах, вырезали из них длинные полосы плоти, отрабатывали на них навыки штыкового боя. Сообщали, что по меньшей мере сотне мужчин выкололи глаза и отрубили носы и уши; потом их сожгли. Другую группу из двухсот китайских солдат и гражданских раздели догола, привязали к колоннам и дверям школы – и наносили им сотни ударов особыми иглами, «чжуйцзы», вонзая их по всему телу, в рот, в горло, в глаза…

С двух девочек солдаты сорвали одежду и по очереди насиловали их: шестнадцатилетнюю – двое или трое, четырнадцатилетнюю – трое. Закончив со старшей, они не просто ее зарезали, но и вогнали ей в вагину бамбуковую трость. Вторую закололи штыком; она «избегла страшной участи, постигшей ее сестру и мать», – позже напишет об этом один иностранец. Закололи и еще одну девочку, восьми лет, когда она вместе с четырехлетней сестрой пряталась на кровати, под грудой одеял. Младшая выжила, но чуть не задохнулась, и до конца своих дней страдала от поражения мозга.

У каждого, кто выбирает путь вперед, на одном плече сидит дьявол, а на другом – ангел; так, по крайней мере, гласит троп, призванный создать комический эффект. Но сама эта идея – репрезентация сокровенной реальности – далека от детской забавы. Дорога в ад начинается с одного шага, затем следует еще один, затем еще, и каждый шаг, уводящий вниз, слишком легко рационализировать и даже восхвалить как нравственный. Однако скорость движения и уклон все время возрастают, и спуск может длиться ужасно долго. Поэтому ад, если говорить архетипически – это бездна. Бог проявляет милосердие, когда недвусмысленно предупреждает израильтян не отклоняться, и в Его «жестокости» гораздо лучше видеть неизбежное следствие добровольного греха. Это отношение диаметрально противоположно бесконечно пагубной позиции обиженной жертвы, в которую ставит себя Каин.

В книге Чисел подробно описаны трудные странствия израильтян, получивших на горе Синай закон и возобновивших завет, пусть и «неполноценный». Они призваны овладеть обетованной землей. Население и все, что связано с государством, подсчитано (отсюда и название книги); моменты, связанные с географией и иерархией, изложены понятно и связно. Этот текст легко счесть маловажным, если упустить из виду сюжет и образы, уделив внимание лишь формальностям. Однако в нем – ни много ни мало – установлена статистика, от которой зависит современное государство, учтены сложные социальные группы и технические вопросы, а также проанализирована структура общества как такового.

Все это – важные шаги в процессе возникновения высокоорганизованной крупномасштабной цивилизации, в которой можно применить процесс числовой абстракции и расчета к проблеме организации и понимания деталей общественной жизни. Тем самым закладывается даже основа для эмпирического подхода, особенно в социальных науках, и укореняется глубокое представление о том, что подсчет, а также формальная количественная категоризация и разделение необходимы и полезны в попытках постичь мир и справиться с практическими проблемами, поставленными им перед нами. Таким образом, в книге Чисел продолжается путь, на котором разрозненная группа освобожденных рабов превращается в структурированный и функционирующий социум, – и этому прогрессу, одновременно возвышая его, способствуют числовые абстракции и возникший благодаря им общественный порядок.

Кроме того, в книге Чисел тонко изображено разделение труда – жизненно важное условие для обеспечения изобильного общества. Например, потомки разных колен назначаются для воинской службы (Чис 1:20–42); левитам, избавленным от этой обязанности, поручается забота о скинии (Чис 1:47) – и все это описано очень подробно, причем в таком духе выдержана вся книга. Различным родам левитов даются конкретные роли и обязанности. Скажем, сынам Гирсоновым «в скинии собрания поручается скиния и покров ее, и завеса входа скинии собрания, и завесы двора и завеса входа двора, который вокруг скинии и жертвенника, и веревки ее, со всеми их принадлежностями» (Чис 3:25–26), а «хранению сынов Мерари поручаются брусья скинии и шесты ее, и столбы ее, и подножия ее и все вещи ее, со всем устройством их, и столбы двора со всех сторон и подножия их и колья их и веревки их» (Чис 3:36–37). Каждому человеку, семейству и племени отводится должное подчиненное место во всеохватной организации зарождающегося государства (Чис 2:34). Это пристальное внимание к административным деталям – необходимая предпосылка для организации субсидиарной ответственности в рамках все более обширного и производительного организованного сообщества, в котором все связаны узами взаимного сотрудничества. Именно так Царство Божие, к которому стремились израильтяне, нисходит на землю.

Это устроение позволяет продолжить путь, однако неверующие снова начинают «сетовать на тяготы свои» (Чис 11:1; Berean Study Bible). Это в очередной раз указывает, что избранный народ привык считать себя жертвой – по примеру Каина. По мнению евреев, их угнетают все – Бог, Моисей, природа, соплеменники и даже их собственная склонность к регрессу. Вряд ли можно преувеличить опасность подобного восприятия. Стремление провозглашать себя жертвой ярко выражено у худших из людей, – у тех самых макиавеллистов, манипуляторов, нарциссов, психопатов, паразитов и садистов, чью природу сейчас пытаются познать исследователи самых глубинных и самых разрушительных психопатологий. Для тех, кто определил себя как проклятых и несправедливо оказавшихся в определенных условиях, прекращают существовать любые запреты – и это истинный мотив для притязаний на статус угнетенных. По мере вырождения израильтяне сплетничают, ропщут и злословят; их речи подобны речам врага рода человеческого – скрыты, секретны, трусливы; позже их хорошо опишет царь-пастух Давид: «Ибо нет в устах их истины: сердце их – пагуба, гортань их – открытый гроб, языком своим льстят» (Пс 5:10). «Они злое мыслят в сердце» (Пс 139:3); «изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их» (Пс 139:4). Они ставят ловушки и «раскинули сеть по дороге» (Пс 139:6). Это стратегия тех, кто извращает Логос: слова служат им не для общения, а для того, чтобы ниспровергать и разрушать:

…изострили язык свой, как меч; напрягли лук свой – язвительное слово,

чтобы втайне стрелять в непорочного; они внезапно стреляют в него и не боятся.

Они утвердились в злом намерении, совещались скрыть сеть, говорили: кто их увидит?

Изыскивают неправду, делают расследование за расследованием даже до внутренней жизни человека и до глубины сердца.

Пс 63:4–7

Начав жаловать на судьбу, израильтяне предстают перед нами как неверующие трусы. Все их мысли – в прошлом, а сами они увиливают, лгут, негодуют и лицемерно тоскуют по Египту и «старым добрым временам». Вместо того чтобы смиренно просить откровения, критически мыслить, исследовать, разбираться в сути проблем и вести переговоры, они подтачивают основы власти, прибегают к уловкам, сеют инакомыслие, замышляют месть, хитрят, чтобы незаслуженно прослыть добродетельными, отказывают в общении, избегают, доносят, отвергают, высмеивают – а затем становятся еще хуже: «Пришельцы между ними стали обнаруживать прихоти; а с ними и сыны Израилевы сидели и плакали и говорили: кто накормит нас мясом?» (Чис 11:4). В ином переводе вместо «стали обнаруживать прихоти» сказано: «возжелали сверх меры прихотей» (Brenton Septuagint Translation). Что это значит? Что израильтяне, сумев обрести относительную стабильность, спокойствие и мир, чрезмерно и неразумно потакают своим желаниям вместо благодарности за то, что было им дано и что они сделали.

Едва ли можно сказать, что избранный народ в это время испытывает лишения: евреи в изобилии получают манну; диаспора активна и плодотворна. Но они, позабыв о признательности, лелеют обиду, тоскуя по дням, когда в Египте (по крайней мере – в их памяти) было бесконечное обилие рыбы, огурцов, дынь, лука-порея, репчатого лука и чеснока, и отвергают совершенную небесную пищу, завещанную им: «…а ныне душа наша изнывает; ничего нет, только манна в глазах наших» (Чис 11:6). Они так громко ропщут, что Моисей снова упрекает Бога, решившего назначить его вождем израильтян: «Разве я носил во чреве весь народ сей, и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка, в землю, которую Ты с клятвою обещал отцам его?» (Чис 11:12). Постоянные крики и причитания причиняют предводителю такую боль, что он желает смерти: «Когда Ты так поступаешь со мною, то лучше умертви меня, если я нашел милость пред очами Твоими, чтобы мне не видеть бедствия моего» (Чис 11:15).

Бог облегчает бремя Моисея – снова по принципу субсидиарности – распределяя часть ответственности и полномочий между группой из семидесяти старейшин, и повелевает своему пророку во всеуслышание предупредить: «Народу же скажи: очиститесь к завтрашнему дню, и будете есть мясо; так как вы плакали вслух Господа и говорили: кто накормит нас мясом? хорошо нам было в Египте, – то и даст вам Господь мясо, и будете есть [мясо]» (Чис 11:18). Бог говорит, по сути: «Как постелешь, так и выспишься».

не один день будете есть, не два дня, не пять дней, не десять дней и не двадцать дней,

но целый месяц [будете есть], пока не пойдет оно из ноздрей ваших и не сделается для вас отвратительным, за то, что вы презрели Господа, Который среди вас, и плакали пред Ним, говоря: для чего было нам выходить из Египта?

Чис 11:19–20

Разгневанный Бог посылает израильтянам огромные стаи перепелов, пока груда птиц в метр высотой не оказывается во всех направлениях на день пути, а затем евреев, готовых приступить к утолению своих презренных инстинктов, поражает чума. Умершие и похороненные там – «народ прихотливый» (Чис 11:34). Это страшное предостережение против неблагодарности, а точнее, против бесплодной провокации импульсивного сладострастия, зовущего лишь удовлетворять сиюминутные капризы.

Когда израильтяне приближаются к Ханаану – земле обетованной – Бог велит Моисею послать лазутчика из каждого колена, чтобы «высмотреть землю» (Чис 13:17). Если говорить о географии, то евреи сейчас на пороге своей желанной цели, к которой так долго и так ревностно стремились. Однако в метафизическом смысле их привели сюда постоянное принесение жертв, дисциплина и послушание, вера, мужество и готовность пребывать в истине (несмотря на частые ошибки, моральные падения и отклонения от верного пути). Что становится несомненным условием изобильной жизни? Не пассивное получение чего-либо от прошлого, от природы или даже от самого Бога – за исключением завета. Напротив – это делают нравственные ориентиры, которые указывают путь, уводят от тирании и ведут через пустыню, и возвышенная цель, благодаря которой каждый отдельный человек становится цельной личностью, а все вместе объединяются в единый коллектив. Так на фундаменте взаимной жертвы, устанавливающей взаимное доверие, создается плодотворная иерархия. В библейском нарративе нет никакой разницы между нравственным поведением и успехом, если учесть все обстоятельства и проследить развитие событий на протяжении самого долгого периода из всех, какие можно представить.

Как понимать этот успех, или даже успех как таковой, в самом сокровенном экзистенциальном смысле? Как осмыслить и оценить этот успех, основанный на установлении зрелой морали, при условии того, что даже счастливейшей жизни по-прежнему сопутствуют страдания? Как примириться со страхом и болью; с жуткой реальностью нашего «усеченного» существования; с нашей собственной смертной природой? В иудеохристианской вере (как и в других) есть странная и загадочная аксиома: «возмездие за грех – смерть» (Рим 6:23). Намек на это слышен еще в первых главах книги Бытия (3:1–7; 3:14–19), подробно повествующей о падении возгордившихся мужчины и женщины из Рая в смертность, а прямо об этом говорится в Послании к Римлянам: «Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили» (Рим 5:12). Эта идея – сложнейшая проблема для верующих, и она с легкостью может стать предметом насмешек, ведь умирают все живые существа, в том числе и животные, как будто бы «безгрешные». Все живое умирает, и человек в этом смысле – такое же живое существо. Конфликт, вызванный пониманием этой истины – этой реальности – только усилился, когда существование человека начали рассматривать в свете эволюционных биологических процессов и ограничений, характерных для любого другого живого существа. То, что смерть – это неотъемлемая часть мироустройства, а не следствие моральной ошибки, насколько бы непомерной та ни была, кажется совершенно неоспоримым.

Впрочем, возможно, все не так однозначно. Что такое смерть? Биологически запрограммированная неизбежность? Часть естественного порядка вещей? Следствие результата множественных кумулятивных сбоев системы – накопления повреждений на молекулярном и клеточном уровне, окончательного отказа органов и неспособности организма к самовосстановлению? Смерть бывает очень разной, и определять ее однобоко ни в коем случае нельзя. Столь же очевидно, что к одним людям смерть приходит рано, а к другим поздно, и что по глупости можно распроститься с жизнью довольно скоро, а мудрые и разумные решения позволяют не только продлить ее, но и сделать здоровой, плодотворной, желанной. Со дней промышленной революции мы радикально увеличили среднюю продолжительность жизни – не в последнюю очередь потому, что резко снизили детскую смертность. За это принято благодарить технологический прогресс, совершенно не принимая во внимание улучшение нравов, сделавшее его возможным. Мы не смогли бы совершить технологических чудес, не познав прежде суть истинного смирения и подлинного исследовательского духа – именно это позволило нам делать научные открытия, без которых технология немыслима. А чтобы их обрести, мы полагались на веру: во-первых, в то, что мир постижим; во-вторых, в то, что люди, наделенные смелостью и свободой воли, смогут направить способность к его постижению на получение реальных и несомненных преимуществ; и, в-третьих, в то, что свободный и щедрый обмен плодами такого постижения окажется устойчивым и взаимным.

И точно так же никакого накопления богатств, благодаря которому все, в конечном итоге, стали относительно богатыми, не произошло бы без радикального – и в каком-то плане чудесного – повсеместного принятия и даже одобрения неравенства в распределении ресурсов и таланта. Именно это стало предпосылкой для первоначального создания богатства и его последующего распространения. Это было знаком доверия – уверенности в том, что обладающие благами получают выгоду не от злоупотребления другими, а благодаря своему производительному труду. Кроме того, это свидетельствовало о восхищении, а не о зависти и негодовании – и, как правило, означало, что те, кто стремился к успеху и достигал его, действовали добросовестно. Возможно, так воспринимает мир в первую очередь американский гражданин, хотя подобное отношение, в большей или меньшей степени, можно увидеть в экономически успешных странах. Итак, наша совместная частичная победа над смертью в основном представляет собой следствие устойчивого и успешного морального стремления – побочный итог технологических чудес, ставших возможными благодаря такой переориентации (или верной ориентации).

Это наводит на мысль: если бы мы стремились как можно лучше постигать мир и обмениваться знаниями; если бы сумели полагаться друг на друга и сотрудничать без сомнений, без ненужных препятствий или камней преткновения – каких проблем мы не смогли бы разрешить? Остается только спросить: в какой степени смертные страдания и даже сама смерть вызваны неумолимым воздействием энтропии и хаоса, характерных для экзистенциальной ситуации человека как материального организма – и в какой степени они связаны с моральными дефектами, которые вносят в наши совместные начинания дисбаланс и искажения, а также умаляют нас, принижают и обесценивают, в то время как без них мы были бы намного лучше? И пусть даже ничто из этого не отменяет факта смерти и не вносит в нее коренных изменений, однако разве абсолютная приверженность возвышенной цели, которую представляет собой приключение, не освобождает нас от жала мучительных ограничений и смертности – о чем мы уже говорили? Это тоже форма триумфа над смертью и адом. Все это означает, что мы способны преодолеть ужасы жизни, и никто, в конечном счете, не в силах положить предел нашим возможностям. В практическом плане мы в силах ограничить страдания, физическое вырождение и даже саму смерть и продлить плодотворную жизнь; в психологическом – мы можем поддержать свой дух даже среди худших мыслимых лишений, осмыслив свою жизнь как стремление к подлинному приключению и приняв за нее всю ответственность.

Поэтому обетованную землю следует представлять не как место, куда можно добраться в географическом плане (хотя, помимо прочего, это так), а как обитель, созданную постоянными моральными усилиями, личными и совместными. После того как израильтяне организовались психологически – оставив в прошлом, хотя бы отчасти, нежелание нести ответ за свои действия, а также свои капризные пререкания, неверие и ложную ностальгию по тирании, – и устроили свое общество по принципу субсидиарности, они подошли к самой границе этой земли, сумев различить ее на горизонте, и отправляют разведчиков, чтобы подробно ее осмотреть: «Пошли от себя людей, чтобы они высмотрели землю Ханаанскую, которую Я даю сынам Израилевым; по одному человеку от колена отцов их пошлите, главных из них» (Чис 13:1). Истинные предводители – это провидцы. На новой территории они непременно будут землемерами: такова роль пророка, нравственно чистого и способного ясно видеть правильный путь. Вернувшись, разведчики говорят, что земля обильна, но есть много сложных проблем, с которыми еще предстоит иметь дело (разбираться придется и с тем, что в новой земле есть обитатели).

И высмотрев землю, возвратились они через сорок дней.

И пошли и пришли к Моисею и Аарону и ко всему обществу сынов Израилевых в пустыню Фаран, в Кадес, и принесли им и всему обществу ответ, и показали им плоды земли;

и рассказывали ему и говорили: мы ходили в землю, в которую ты посылал нас; в ней подлинно течет молоко и мед, и вот плоды ее;

но народ, живущий на земле той, силен, и города укрепленные, весьма большие.

Чис 13:25–28

На пути в будущее нам противятся бесконечные духи. Слишком часто это – потомки Каина: предположения и привычки, связанные с нашим «я» и с другими людьми и делающие наше будущее не чем иным, как повторением грехов и ошибок прошлого. Это те обитатели, которых нужно победить. Все, что оказывается неплодотворным или недостаточно устремленным вверх, необходимо очистить или преобразить – только тогда сбудется обещание. Это отделение пшеницы от плевел, это стремительный удар сжигающего меча, это суть вечной битвы зла и добра или даже столкновение блага с еще большим благом. Идти в лучшее будущее сложно. Во многих потенциальных обетованных землях уже обитают хананеи, которым не удалось справиться с миссией – это часть задачи и в то же время свидетельство ее сложности. Именно поэтому большинство разведчиков при мысли о проблемах проявляют себя как неверующие пессимисты:

Но Халев успокаивал народ пред Моисеем, говоря: пойдем и завладеем ею, потому что мы можем одолеть ее.

А те, которые ходили с ним, говорили: не можем мы идти против народа сего, ибо он сильнее нас.

И распускали худую молву о земле, которую они осматривали, между сынами Израилевыми, говоря: земля, которую проходили мы для осмотра, есть земля, поедающая живущих на ней, и весь народ, который видели мы среди ее, люди великорослые;

там видели мы и исполинов, сынов Енаковых, от исполинского рода; и мы были в глазах наших пред ними, как саранча, такими же были мы и в глазах их.

Чис 13:30–33

Это предостережение лучше всего воспринимать как провал предводителей, а не как искреннюю оценку невзгод и испытаний, по-прежнему выпадающих на долю израильтян. Богоизбранному народу постоянно предписывалось верить в победу подлинной морали и проявлять эту веру. Бог ясно дал понять, что его народ восторжествует вопреки всему, если будет придерживаться истинного завета. Тем не менее робкие предводители преувеличивают грядущую опасность, ложно и манипулятивно изображая своих противников как гигантов и противопоставляя их своим сравнительно насекомоподобным «я». Вряд ли так ведут себя люди, способные шагнуть вперед или побудить к этому других. Так поступают те, кто отказался от ответственности и бремени подлинного поиска пути (и от сопутствующего искупительного смысла). Их слова вселяют ужас и подрывают дух, вместо того чтобы укреплять и обновлять. Трудно не заподозрить в этом тайные причины. Людей можно запугать и подчинить силой, что делает их рабами и позволяет появиться будущим тиранам, – разведчикам, пророчащим беду.

Какой урок мог бы преподать нам этот текст сейчас, когда и наше сознание, и эфир заполнены тревогой за будущее – предвестницей несчастий, пророчащей опасность новых деспотий? На планете слишком много людей! Апокалипсис близок! Возможно, нам следует остерегаться безверия тех, кто постоянно кричит, что небо рухнет, пока мы добросовестно пытаемся идти вперед. Конечно, мы рискуем показаться банальными, однако снова повторим, что вечный узурпатор сеет сомнения и ужас в попытках подорвать силу духа, соблазнить и получить власть. Зачем разлагать людей морально? Потому что сомнения в будущем порождают страх и убивают надежду. Зачем нужны соблазны, которые столь хорошо сочетаются с подрывом духа? Не в последнюю очередь потому, что ужас и его последующая тревога и безнадежность одновременно призывают отказаться от ответственности и вернуться к инфантильным сиюминутным удовольствиям. Вопрос «в чем смысл?» логически предшествует определенному эгоистичному выводу: «Все безнадежно, и жить стоит так, как будто завтрашний день никогда не придет». Это оттенки безбожного и оргиастического поклонения золотому тельцу. В обществе, добровольно построенном на принципе субсидиарности, этот соблазн рабского гедонизма всегда проявляется как знак вырождения в авторитарную полярность раба и тирана.

Деморализующие слухи расходятся как лесной пожар. Народ вновь плачет, сетует, ропщет «на Моисея и Аарона» (Чис 14:1). Люди скорбят даже о том, что они все еще живы, и сокрушенно стенают, говоря, что зашли так далеко, лишь чтобы столкнуться с поражением: «…о, если бы мы умерли в земле Египетской, или умерли бы в пустыне сей! и для чего Господь ведет нас в землю сию, чтобы мы пали от меча? жены наши и дети наши достанутся в добычу врагам; не лучше ли нам возвратиться в Египет?» (Чис 14:2–3). Халев и еще несколько человек пытаются вдохновить их, но паника, охватившая израильтян, столь сильна, что они восстают против верных и искренних оптимистов – отрицающих близкий апокалипсис – и побивают их камнями. Когда люди попадают во власть лжи, порождающей ужас, те, кто говорит правду, зовущую к радости, становятся настоящими врагами. В таком состоянии сама надежда становится преступлением. Оно почти неотличимо от ада.

К этому моменту уже неудивительно, что все это не нравится Богу. Он говорит Моисею, что с Него хватит, что Он устал являть свою искупительную силу и что теперь, во исполнение былой угрозы, Он лишит израильтян наследия, поразит их болезнями и начнет все заново с Моисеем, – как прежде с Ноем. Многострадальный пророк вступает в переговоры, умоляя Бога простить грешных последователей и остаться подателем благ, несмотря на их неверие, – ведь иначе пострадает Его слава (Чис 14:15), поскольку Бог, как известно, согласился навеки отказаться от таких крайних мер (например – когда явил на небе радугу [Быт 9:8–17]). Бог снисходит до милосердия и доброты – но не отказывается от мести. Всем тем, кто решил отвернуться, поджать хвост и сбежать, вход в обетованную землю закрыт – приглашены лишь те, кто сохранил веру вопреки всем сомнениям, столь щедро посеянным интриганами и трусами:

И сказал Господь [Моисею]: прощаю по слову твоему;

но жив Я, [и всегда живет имя Мое,] и славы Господней полна вся земля:

все, которые видели славу Мою и знамения Мои, сделанные Мною в Египте и в пустыне, и искушали Меня уже десять раз, и не слушали гласа Моего,

не увидят земли, которую Я с клятвою обещал отцам их; [только детям их, которые здесь со Мною, которые не знают, что добро, что зло, всем малолетним, ничего не смыслящим, им дам землю, а] все, раздражавшие Меня, не увидят ее;

но раба Моего, Халева, за то, что в нем был иной дух, и он совершенно повиновался Мне, введу в землю, в которую он ходил, и семя его наследует ее.

Чис 14:20–24

Более того, всех разведчиков грядущего, проявивших свое неверие, поражает чума (Чис 14:36–37), и в живых остаются только Халев и Иисус Навин, которые сохраняли оптимизм, пока исследовали землю и сообщали обо всем, что удалось узнать.

Это еще один пример действия Логоса; отделения пшеницы от плевел; стремительных ударов ужасного пламенного меча. Гипотетические великаны Ханаана равнозначны чудовищному херувиму, владеющему таким клинком. Факт присутствия этих грозных врагов, даже воображаемых, призван ради того, чтобы отличить овец от козлов. Таким образом, препятствия и враги на пути – терния и волчцы падшего мира (Быт 3:18) – отделяют достойное от недостойного. Лишь поистине верные и мужественные войдут в обетованную землю, о чем мы уже упоминали. Разве иначе эта земля могла бы остаться совершенной? «В пустыне сей падут тела ваши, и все вы исчисленные, сколько вас числом, от двадцати лет и выше, которые роптали на Меня, не войдете в землю, на которой Я, подъемля руку Мою, клялся поселить вас, кроме Халева, сына Иефонниина, и Иисуса, сына Навина» (Чис 14:29–30). Вырождение до состояния трупа начинается с неверных предводителей и распространителей слухов, подрывающих силу духа: «…сии, распустившие худую молву о земле, умерли, быв поражены пред Господом» (Чис 14:37). Именно безнадежность и ужас могли стать этой поражающей язвой.

После этого запрета на движение вперед и умерщвления израильтяне терпят ужасное военное поражение от тех самых амаликитян, которых они считали гигантами. Моисей прямо говорит о том, что евреи не в состоянии сражаться: «…ибо Амаликитяне и Хананеи там пред вами, и вы падете от меча, потому что вы отступили от Господа, и не будет с вами Господа» (Чис 14:43). Настаивать на том, что идти в будущее невозможно – и что обетованная земля непригодна для проживания и отравлена, несмотря на все моральные усилия; подрывать силу духа, распространяя такие пагубные представления; наказывать тех, кто осмеливается сказать что-либо вдохновенное, оптимистичное, требующее мужества и принятия ответственности, – все это неприемлемо для духа великих историй Ветхого Завета. За такое предательство Бог карает жестоко, но реалистично: люди, утратившие веру, не могут достичь конечной цели. До моровой язвы, преграждения пути и поражения в битве верными остались лишь четверо из всего множества Израиля: Моисей, Аарон, Халев и Иисус Навин. Именно на них возгорелась ярость толпы (тени Содома – перед самой его гибелью от десницы Божьей [Быт 19]). Это вечная истина: тех, кто проявляет истинную веру в присутствии трусливых и насмешливых фаталистов, не просто проигнорируют, а будут преследовать за безрассудную смелость. Отчасти именно по такой модели действуют потомки Каина, разрушая идеал. Но это не оправдывает неспособности встать и войти в число достойных, когда приходит время.

Вслед за массовым отвержением завета и после того, как Бог вершит свою кару, а Моисей успешно заступается за народ, законы снова подвергаются пересмотру, особенно те, которые касаются жертвоприношения и соблюдения субботы (Чис 15). Это не единственная мера, направленная на то, чтобы совладать с жалким недовольством и ропотом израильтян. Бог в то же время передает на первый взгляд незначительное указание: «И сказал Господь Моисею, говоря: объяви сынам Израилевым и скажи им, чтоб они делали себе кисти на краях одежд своих в роды их, и в кисти, которые на краях, вставляли нити из голубой шерсти» (Чис 15:37–38). Как и многие правила в библейском повествовании, которые сперва кажутся произвольными, Божий порядок следует более широкой модели предписания – которая, в свою очередь, отражает нечто, сокрытое в глубине самой реальности, по крайней мере настолько, насколько эта реальность воспринята или пережита. Эта заповедь, связанная с одеждой – дальнейшее провозглашение активных и стабилизирующих отношений, в которых по необходимости должны находиться центр, или идеал, и все, что относится к сфере маргинального, или к полю экспериментов. Эта же модель – наличие центра и периферии, признанных и четко обозначенных, – очевидна в заповедях о владении землей и сборе урожая:

Когда будете жать жатву на земле вашей, не дожинай до края поля твоего, и оставшегося от жатвы твоей не подбирай,

и виноградника твоего не обирай дочиста, и попа́давших ягод в винограднике не подбирай; оставь это бедному и пришельцу. Я Господь, Бог ваш.

Лев 19:9–10

Закон, непосредственно предшествующий этому, касается природы надлежащего жертвоприношения; следующий запрещает воровство, мошенничество и обман. Тем самым предполагается, что позволение сделать бахрому на краях одежд сродни правильно принесенной жертве и в духе своем противоположно воровству. Если вы чем-то обладаете, тогда вам, по всей видимости, необходимо (чтобы успокоить совесть; утихомирить потенциальный гнев общества; повысить производительность) проявлять щедрость по отношению к периферии – иными словами, не требовать слишком многого и не скупиться там, где границы неясны, а также, возможно, снисходительнее относиться к тому, что еще не стало частью общественного порядка и не может с легкостью процветать. При наличии этого великодушия маргиналы могут существовать без излишних страданий – и, возможно, они не станут неплодотворно негодовать, выступая против того, что неизбежно и даже иногда в силу необходимости находится в центре. Это означает, что успеха можно достичь и без того, чтобы его приравнивали (справедливо или ложно) к воровству; и что человек может подняться наверх и получить за это признание – и при этом не прослыть эксплуататором или тем, кто воспользовался плодами чужого труда. Это оберегает людей, стремящихся к своей цели, и не дает обществу скатиться в патологические отношения «жертва-угнетатель», архетипически представленные в рассказе о Каине и Авеле. Наконец, разумная и щедрая помощь может способствовать продвижению маргиналов вверх, к центру – и это дает возможность обратить во благо общества еще больше знаний и навыков, свойственных каждой личности, а также позволяет социуму обрести устойчивость и расшириться.

Необходимость баланса между идеалом и периферией показана и в книге Руфь, названной по имени ее главной героини. Сама Руфь – моавитянка, а значит, чужеземка. Она выходит замуж за израильтянина по имени Махлон, однако и ее муж, и его брат умирают, оставляя Руфь одинокой вдовой. Ноеминь, ее свекровь, предлагает Руфи вернуться к своему народу и начать жизнь заново, но та заявляет о своей преданности и готовности служить – и вместе с Ноеминью живет в нищете в Вифлееме: «Но Руфь сказала: не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою» (Руфь 1:16–17). Она собирает колосья на полях Вооза, зажиточного землевладельца, и тот, впечатленный ее преданностью и добротой, берет ее в жены. У пары рождается сын Овид – будущий дед царя Давида. Именно так Руфь, возведенная от периферии в центр или даже в статус идеала, начинает играть решающую роль в развивающейся судьбе израильтян.

У периферии, как и у центра, есть своя ценность. Без центра ничто не удержится, однако лишь периферия дает возможность для экспериментов. Без нее нет места для проявления новых идей, способных в какой-то момент оказаться главными или решающими для поддержания центра. Баланс между стабильностью, или идеалом – врытым в землю столпом, создающим обитаемую землю и даже само представление о ней, – и экспериментом, или вариацией, допускающей исследование и необходимые перемены, очевиден даже на самых сокровенных и фундаментальных уровнях биологического существования, о чем мы уже говорили прежде. Слова о том, что мутация случайна, а вариация, от которой зависит адаптивное преображение (конечно, в тандеме с отбором, как естественным, так и половым), вызвана именно ей, кажутся на первый взгляд банальными – однако это верно далеко не всегда.

Дело в том, что процесс мутации действительно случаен, по крайней мере в некоторых аспектах, – например, он зависит от абсолютно непредсказуемого воздействия космических лучей на ДНК. Однако ДНК очень хорошо восстанавливается. Это оказывается особенно важным, когда гены, которым наносится преображающий ущерб, имеют решающее значение для создания форм и функций, повреждение которых может поставить под угрозу выживание или репродуктивную пригодность. В таких случаях восстановление проходит с почти идеальной точностью. Что же касается вариаций, то они допускаются на периферии в отношении функций, важность которых не столь велика. Таким образом, даже в царстве молекул, от которых зависит сама жизнь, есть оберегаемый центр с допустимыми экспериментами на периферии. Это революционное открытие, меняющее наши представления о гипотетически случайной природе эволюции. Если при всех трансформациях, связанных с мутациями, центр остается неизменным, тогда продвижение вперед вряд ли является случайным – даже на уровне самой мутации. Это особенно верно, если учесть, что сам по себе отбор далеко не случаен (особенно когда речь идет о крайне избирательном половом отборе, допускающем дискриминационное влияние сознательного выбора на эволюционный прогресс).

Именно в динамических отношениях между центром и периферией всегда устанавливается истинная стабильность – метастабильность, способная адаптироваться к изменениям с наименьшими возможными нарушениями. Ее гарантией становится уважение к преображающему Логосу (творческая мысль, свобода слова, исследование и игра) и его кристаллизация в стабилизирующую отеческую традицию (подобие закона и пророков). То, что израильтянам предписано смотреть на внешнюю границу, чтобы помнить Бога, может показаться парадоксальным:

и будут они в кистях у вас для того, чтобы вы, смотря на них, вспоминали все заповеди Господни, и исполняли их, и не ходили вслед сердца вашего и очей ваших, которые влекут вас к блудодейству,

чтобы вы помнили и исполняли все заповеди Мои и были святы пред Богом вашим.

Я Господь, Бог ваш, Который вывел вас из земли Египетской, чтоб быть вашим Богом: Я Господь, Бог ваш.

Чис 15:39–41

Разве мы преувеличим, если скажем, что в самом размышлении о периферии вспоминается мудрость центра? Своим клиентам, несчастным в браке и склонным к аморальному поведению – скажем, к любовным романам, которые они вполне могли уже начать, – я всегда советовал очень хорошо подумать. Что вы делаете, нарушая брачные обеты? Отдаете любовнице внимание, по праву принадлежащее жене, не требуя от нее разделить с вами жизненные обязанности, – и, возможно, не желая разделять их с ней? Вы правда видите в этом лишь выгоду – и никаких затрат? А жуткие разговоры, полные слез и истерик, которые непременно будут? Вы просто сбрасываете их со счетов? Как же предательство, влияние на ваших детей, неизбежные судебные тяжбы и издержки? И почему вам кажется, что новая любовь волшебным образом проигнорирует все ваши недостатки, подорвавшие ваш брак? Другими словами, отказываетесь ли вы смотреть на периферию, забыв тем самым о жизненно важной роли центра?

Разве не может оказаться так, что именно пристальный взгляд на периферию и понимание ее истинной природы (в том числе и ее действительно привлекательных сторон, возможностей и неизбежных опасностей) позволит нам наиболее глубоко осмыслить, прояснить и запомнить самое важное? Дурак, в каком-то смысле, призван напомнить нам о мудреце; трагический персонаж – сделать акцент на комедии победителя; злодей – еще ярче высветить роль героя. Периферия, находясь на своем месте, свидетельствует о необходимости и ценности центра. Однако если она пытается захватить центр силой, то становится посредником хаоса, который прежде всего рушит именно ее, поскольку она хрупка и нестабильна. У чудовищ и неудачников есть свое место – но это не центр, и если они там окажутся, даже по просьбе, то для них это намного опаснее, чем для тех, кто занимает гипотетически оспариваемые, но в основе своей более стабильные места идеала или традиции.

Вскоре Моисей сталкивается с очередным вызовом (Чис 16). На этот раз восстание принимает форму эгалитарного популизма. Его возглавляет левитский священник Корей: «И собрались против Моисея и Аарона и сказали им: полно вам; все общество, все святы, и среди их Господь! почему же вы ставите себя выше народа Господня?» (Чис 16:3). Это возражение повторяется позже, когда Моисей упрекает Корея, указывая на то, что сам Бог установил дифференцированную ответственность среди вождей:

неужели мало вам того, что Бог Израилев отделил вас от общества Израильского и приблизил вас к Себе, чтобы вы исполняли службы при скинии Господней и стояли пред обществом [Господним], служа для них?

Он приблизил тебя и с тобою всех братьев твоих, сынов Левия, и вы домогаетесь еще и священства.

Итак ты и все твое общество собрались против Господа. Что Аарон, что вы ропщете на него?

Чис 16:9–11

Эти события имеют совершенно четкий смысл – во всей полноте раскрыть то, как именно происходит движение от периферии к центру. Революционный порыв Корея – это попытка маргиналов незаконно захватить власть. Бунтари во всеуслышание кричат, что устроение их нынешнего общества – это лишь итог происков коварных интриганов, желающих утолить свою волю к власти, а весь труд Моисея и Аарона – неприкрытый эгоизм. Кроме того, в тексте, раскрывшемся перед нами, мы видим вариант нарратива «жертвы и угнетателя» или переосмысление истории братьев-антагонистов, в котором жалобщики громко кричат об угнетении, оправдывая свое желание стать узурпаторами.

Моисей искренне желает примириться – но его не хотят даже слушать. Мятежники тотчас отвергают любые его старания. Почему? Им не нужен мир. Они хотят перевернуть порядок, который, по их мнению, зиждется только на силе, и занять все позиции, способные дать им гипотетическое господство. Революционерами редко владеют иные мотивы – сколь бы страстно они ни уверяли в ином.

Но они сказали: не пойдем!

разве мало того, что ты вывел нас из земли, в которой течет молоко и мед, чтобы погубить нас в пустыне? и ты еще хочешь властвовать над нами!

привел ли ты нас в землю, где течет молоко и мед, и дал ли нам во владение поля и виноградники? глаза людей сих ты хочешь ослепить? не пойдем!

Чис 16:12–14

Враги Моисея заявляют о своем моральном превосходстве. По их словам, они стремятся свергнуть власть во имя всего народа, ради угнетенных, преследуемых, обманутых – и такое обоснование представляется им достойным. Моисею предстоит выстоять под градом обвинений, на первый взгляд потенциально обоснованных. Действительно, если задуматься: на чем основана его уверенность (и убежденность тех, кого он ведет) в том, что его нахождение на месте предводителя – не итог возвеличивания, нарциссизма, желания власти, привилегий (он – сын фараона) и порочности? Во многом на том, что его совесть чиста. Попытки манипулировать им ни к чему не приводят: «Моисей весьма огорчился и сказал Господу: не обращай взора Твоего на приношение их; я не взял ни у одного из них осла и не сделал зла ни одному из них» (Чис 16:15).

Истинный вождь, воплощающий дух Бога, закон и традицию и при этом наделенный даром пророчества, может оставаться оптимистом даже перед лицом хулы, вражды и порицаний, – именно потому, что сохранил верность и смиренно готов получить откровение. Хорошему человеку нечего скрывать. Он уже пожертвовал своими узкими личными интересами и жаждой наслаждений ради трансцендентного блага. Он следовал призванию и велениям совести, и он может себе доверять – так можно довериться тому, кто остается честным и стойким в любой ситуации, при любом искушении. Именно поэтому – а вовсе не потому, что он якобы слеп к своей вине или греху – он неуязвим для обвинений в неправомерных действиях. Как подлинный приверженец жертвенного поведения и преображающего развития, он постоянно внимателен к собственным недостаткам. Это означает, что человек, который, подобно Ною, «мудр в роде своем» и «ходит пред Богом» (Быт 6:9), может стоять обнаженным перед толпой, решившей читать ему морали, и без стыда смотреть на нее свысока. Именно эта способность к бессознательному – и, следовательно, не затронутому чувством стыда – вниманию, речи и поведению придает ему, как предводителю, доверие и харизму.

Моисей и его соратники отделяются от Корея и остальных мятежников – и со скорбью готовятся к тому, что теперь считают неизбежным. Ужасные последствия вероломного восстания Корея немедленно дают о себе знать:

Лишь только он сказал слова сии, расселась земля под ними;

и разверзла земля уста свои, и поглотила их и домы их, и всех людей Кореевых и все имущество;

и сошли они со всем, что принадлежало им, живые в преисподнюю, и покрыла их земля, и погибли они из среды общества.

Чис 16:31–33

Когда периферийное явление претендует на главную роль, то, как правило, гибнет не центр – напротив, умирают именно неправедные узурпаторы. Вот почему так непростительна чрезмерная и в большинстве случаев ложная жалость к обитателям внешней тьмы (как вы помните, это вечный грех Евы). Последствия этого неразборчивого и «милосердного» суда в первую очередь уничтожат именно тех, над кем он вершится. Гиперопека, призывающая малыша навеки остаться ребенком, не погубит весь мир (хотя может грозить спасителю мира, сокрытому в облике святого младенца). Кроме того, мир не будет перестраиваться, чтобы исполнить прихоти ребенка, не умеющего себя вести, – тем более когда тот повзрослеет. Избалованное и перехваленное дитя находится в страшной опасности. Цельность, зрелость психики, возможность настоящего приключения и надежда на развитие – вот что рискует утратить ребенок, которому грозит всепожирающая мать.

В истории о неудавшейся революции Корея и истреблении восставших есть еще кое-что: указание на то, что ложный эгалитаризм не должен разрушить общество, устроенное по принципу субсидиарной ответственности – так, как установил Бог через Моисея. Моисей и Аарон – и, в меньшей степени, предводители колен Израильских и простые люди – действительно приложили немало усилий и обрели власть и способности, необходимые для поддержания порядка и указания пути вперед. Они сохранили завет с высшим и продолжили стремиться вверх, прочь от тирании и рабства, к обетованной земле – вопреки всем испытаниям пустыни. Узурпаторы не в силах по мановению волшебной палочки отменить эту структуру, громогласно крича о праведной революции во имя негодующей толпы маргиналов, которыми так легко манипулировать.

Это всегда остается неизменным.

Даже после кары, постигшей мятежников, и даже несмотря на то, что все, кто безрассудно утратил веру и поднял ропот, уже были поражены моровой язвой и обречены на смерть, а также потерпели военное поражение, израильтяне во всеуслышание выражают свое недовольство Богом, Моисеем и Аароном. Странствие евреев, снова несчастных, продолжается в пустыне Син (еще одна пустыня после приступа неверия и мятежа), где у них заканчивается вода, и их сетования становятся еще громче. Однако их вожди, пророк и политик, заступаются за отчаявшийся народ перед Богом. Божественный голос, в свою очередь, совершенно ясно поручает Моисею в присутствии народа обратиться к камням пустыни – сказать им слово – и извлечь из них живительную воду. Моисей и Аарон уходят и, исполняя повеление, собирают израильтян «к скале» (Чис 20:10).

Однако великий Моисей, столь долго следовавший за Богом, не прислушивается к этим словам – и дважды со всей силы бьет по скале посохом. Это проявление насилия и принуждения (совершенно ненужное) чрезвычайно не нравится Богу – настолько, что наказание, провозглашенное Им, легко счесть непостижимо суровым. Бог отказывает своему непослушному пророку в праве войти в обетованную землю, несмотря на десятилетия, которые он провел, служа народу и божественному: «И сказал Господь Моисею и Аарону: за то, что вы не поверили Мне, чтоб явить святость Мою пред очами сынов Израилевых, не введете вы народа сего в землю, которую Я даю ему» (Чис 20:12). Вход запрещен и Аарону – возможно, потому, что он тоже слышал изначальные указания Бога, обращенные к Моисею, и ничего не предпринял, чтобы увериться в их должном исполнении. Терзала ли его совесть, когда он узнал о намерениях Моисея, – если он о них, конечно, знал? Или он, как истинный политик, считал, что небольшая демонстрация силы как раз смогла бы удержать в узде беспокойный народ?

Посох Моисея – это жезл традиции и порядка. При неверном использовании легко превратить его в дубину насилия. Крепкой палкой можно указать на заманчивую цель – или избить невольного путника, подчинив его: все зависит от цели, воли и искушения того, кто ею владеет. Моисей слишком сильно размахивает посохом и «бьет кнутом», даже когда нужен пряник – когда этого требует сам Бог. Он делает это дважды, и нет никаких сомнений в его намерениях. Кроме того, Моисей и Аарон отказываются с должным смирением вознести славу Богу, а вместо этого открыто говорят, что именно они совершают искупительный акт. Моисей спрашивает: «Послушайте, непокорные, разве нам из этой скалы извести для вас воду?» (Чис 20:10). Оба очень опытны, а до цели подать рукой. Именно в такие моменты искушение стать высокомерным, возможно, становится сильнее всего – и вполне может иметь самые пагубные и унизительные последствия. В решающий миг, когда наивысший успех почти достигнут и когда ему предоставляется подлинная возможность стать новым человеком в новом мире, таким, каким он призван быть всегда, – Моисей, как и его брат, поддается духу гордого узурпатора, в люциферианской манере присвоив себе право устанавливать моральный порядок. Великий предводитель слишком много о себе возомнил – и Аарон шагает с ним в ногу. Это психологическая и социальная катастрофа, если учесть, насколько высоки ставки, о которых сейчас идет речь.

Можно было бы все еще возразить – разве Моисей и его брат не заслужили права быть прощенными за кратковременное отступление от веры и разума, если хоть кто-либо за всю историю был этого достоин? Очевидно, нет – по крайней мере, по мнению того, что вечно остается истинным и суверенным. Разве так неразумно предполагать, что привилегии вождя должны сопровождаться требованием предельной осторожности в нравственном поведении, особенно если проблемы так серьезны, что требуют божественного заступничества? Разве это неправильно, особенно когда цель в том, чтобы избежать установления новой тирании и создать вечную обетованную землю? Эта высочайшая нравственная инициатива столь же требовательна и к поведению. Моисей явно должен был пожертвовать своим желанием обладать силой, преодолеть искушение и сделать следующий шаг в своем личном преображении и как вождь народа. Однако он этого не сделал, поэтому не может развиваться, – и, фигурально выражаясь, становится жертвой карающего меча. Кажется, что непокорность во всем, что связано с самой водой жизни, в сочетании с беспечным и надменным применением силы и страха – это объединенный грех, наличия которого хватит, чтобы лишить даже предводителей, которые в остальном были лучшими из людей, права воодушевить свой народ на завершающий рейд в восстановленный Эдемский сад или Небесное Царство. Наказание для Аарона, политического крыла – окончательная преграда на пути вперед. Он лишается одеяний властителя – своей идентичности как земного вождя – и умирает:

И сказал Господь Моисею и Аарону на горе Ор, у пределов земли Едомской, говоря:

пусть приложится Аарон к народу своему; ибо он не войдет в землю, которую Я даю сынам Израилевым, за то, что вы непокорны были повелению Моему у вод Меривы;

и возьми Аарона [брата твоего] и Елеазара, сына его, и возведи их на гору Ор [пред всем обществом];

и сними с Аарона одежды его, и облеки в них Елеазара, сына его, и пусть Аарон отойдет и умрет там.

И сделал Моисей так, как повелел Господь. Пошли они на гору Ор в глазах всего общества,

и снял Моисей с Аарона одежды его, и облек в них Елеазара, сына его; и умер там Аарон на вершине горы. А Моисей и Елеазар сошли с горы.

И увидело все общество, что Аарон умер, и оплакивал Аарона весь дом Израилев тридцать дней.

Чис 20:23–29

Да, это поучительная история: если даже такие люди, как Моисей и Аарон, недостойны совершить последний шаг, кто тогда может спастись?

Кроме Моисея и Аарона, веру сохраняют только Иисус Навин и Халев. Их не страшит ни опасность Ханаана, реальная или мнимая, ни рассказы трусливых разведчиков, посланных в землю обетованную (Чис 13–14). Имя Иисуса Навина очень тесно связано с самим Спасителем христиан. В обоих случаях перед нами варианты имени «Иешуа», «спасение»; более пространный, Иегошуа, означает «Яхве спасает». Именно Иисус Навин принимает бразды правления от Моисея, направляя израильтян на последнем этапе их пути. Христиане традиционно понимают эту историю на более высоком уровне абстракции. Они предполагают, что само искупление зависит от того, что воплощает, олицетворяет или репрезентирует Христос, – и что поданный им духовный пример, достойный подражания, заменяет собой даже предводительство Моисея (предвосхищение этого – и необходимость подобного исхода – видны в том, как завершается странствие израильтян). Аарон, как и сказал Бог, умирает за пределами земли, данной «сынам Израилевым» (Чис 20:24). Политика, развращенная гордыней и властью, никогда и никого не приведет в рай, – несмотря на все ее триумфы и руководящие указания.

Книга Чисел продолжается: израильтяне снова проявляют неверие, распространяют сплетни и устраивают безответственный бунт. Если коснуться глубинных смыслов, то все эти события предстанут перед нами почти как сверхъестественное предзнаменование истории Христа. Невозможно вообразить, как создавались уровни согласованности и «перекрестных ссылок», характерные для последней. В свете этого откровения ее смысл становится совершенно очевидным – но до этого момента остается поразительно неуловимым, имплицитным и сложным. Как это возможно, особенно если учесть, что от начала действия до развязки прошли тысячелетия? Какой гениальный сказитель мог бы совершить подобный подвиг?

Со светской точки зрения достижение такого совершенства в описании характеров и столь глубокой репрезентации – о которых мы вскоре поговорим – можно достоверно объяснить лишь задействованием некоего эквивалента коллективного бессознательного всего человечества, как говорили об этом Карл Густав Юнг и мыслители его школы. Это расширенная версия воображения народа: во-первых – разгадывание сущностной природы адаптации путем проб и ошибок; затем – представление результатов этого мучительного процесса в абстрактном повествовании; наконец – соединение и редактирование этого нарратива на протяжении столетий, устранение внутренних противоречий и создание наиболее убедительной метаистории, какую только можно себе представить. По-видимому, этот процесс практически неотделим от божественного откровения, и все его объяснения кажутся одинаково неправдоподобными и маловероятными. И в том, и в другом лучше всего видеть варианты одного и того же процесса: если мы говорим о бессознательном, то подразумеваем, что он идет снизу вверх; если о божественном откровении – то сверху вниз. В любом случае чудо остается.

После всего, что случилось в пустыне Син, израильтяне продолжают путь, который, должно быть, представляется им бесконечным. «От горы Ор отправились они путем Чермного моря, чтобы миновать землю Едома. И стал малодушествовать народ на пути» (Чис 21:4). Евреи, раздражительные и сварливые – в очередной раз – сетуют на судьбу, уготовившую им столько лишений, и недовольны небесным пропитанием: «И говорил народ против Бога и против Моисея: зачем вывели вы нас из Египта, чтоб умереть [нам] в пустыне, ибо здесь нет ни хлеба, ни воды, и душе нашей опротивела эта негодная пища» (Чис 21:5). Разочарование израильтян вполне понятно: десятилетиями они скитались, ведомые лишь верой и надеждой, а это, безусловно, самое воздушное из блюд. И все же Богу неугодно то, что Его люди видят себя оскорбленными жертвами, однако на этот раз Он иначе наказывает их за непостоянство: «И послал Господь на народ ядовитых змеев, которые жалили народ, и умерло множество народа из [сынов] Израилевых» (Чис 21:6).

Это кажется произволом деспота – как и кара, назначенная Моисею и Аарону (не говоря уже о непрестанном наказании неверных израильтян, а также их врагов). Бедные израильтяне явно думают, и не без оснований: «Тирания и рабство, десятилетия скитаний, пустыня и хаос – это уже слишком. А теперь нас еще и жалят ядовитые змеи, потому что пустыня – по всей видимости – оказалась недостаточно тяжела». Им легко посочувствовать, и, возможно, не без оснований: переход из тирании в бесконечную пустошь – не повод для смеха. В ядовитых змеях можно усмотреть перебор. Есть ли другая интерпретация, более благоприятная для Бога? Конечно, и эта истина вновь окажется невыносимой: в аду нет столь глубокой ямы, чтобы под ней не могла открыться еще более страшная бездна, вызванная вероломным предательством, трусливым поступком или бездействием.

Это верно как для человека, так и для общества: пропасть поистине бездонна. Если вас постигнет несчастье – неважно, справедливое или несправедливое – и вы сохраните веру, то у вас, по крайней мере, будет утешение в виде вашего мужества и веры. Если вы потеряете надежду и встанете на путь, указанный духом обиды, высокомерия и обмана, то ад, который вы уже перенесли, – каким бы плохим он ни был, – будет ничтожен по сравнению с адом, который вы породите. Так даже посреди самых иссушенных, обширных и суровых пустынь рождаются огненные и ядовитые змеи. Это не наказание, а неизбежность: нет такой ужасной ситуации, которую какой-нибудь глупый сукин сын – кто угодно, даже вы или я – не мог бы сделать еще хуже.

Пострадав от укусов, достаточно сильных, чтобы одуматься или, по крайней мере, пожелать исчезновения змей, израильтяне раскаиваются и просят Моисея: «Согрешили мы, что говорили против Господа и против тебя; помолись Господу, чтоб Он удалил от нас змеев. И помолился Моисей [Господу] о народе» (Чис 21:7). Завершиться это могло одним из двух предсказуемых и простых вариантов. Бог мог отказаться и поразить своенравных мятежников – или проявить толику милосердия и избавиться от змей, которых, в конце концов, и сотворил. Но этого не происходит. Вместо этого Бог велит Моисею: «Сделай себе [медного] змея и выставь его на знамя» (Чис 21:8). Мы уже много раз говорили о взаимодействии знамени (жезла, посоха) и змеи в различных формах – это змей на дереве познания добра и зла (Быт 3); это посох Моисея, который превращается в змею, способную поглотить все другие жезлы и всех прочих змей. Эта огненно-медная рептилия – сам хаос, само неведомое во всех его хищных проявлениях, сочетающее в себе, подобно дракону, черты кошки, змеи, птицы и огня (древних врагов человека и других приматов) и в полной мере являющее свою способность сбрасывать кожу и возрождаться.

Возможно, можно представить, что Рай – это место, где все змеи побеждены и где всегда надежно и безопасно. Но как насчет вызова? Или приключения? Или обещания чего-то нового? Возможно, лучше научиться справляться со змеями, чем избавить от них мир. Как относятся к своим детям те, кто их по-настоящему любит? Оберегают их от всех опасностей – или поощряют становиться соперниками драконов и даже драконоубийцами? Когда мы одобряем стремление прилежного ребенка к взрослению и опыту, а не к продолжению инфантильной зависимости, мы выбираем именно последний путь.

Конечно же, этот поиск репрезентирован в истории, которая вполне может оказаться самой фундаментальной из всех, какие созданы человечеством, – истории о битве с драконом. Впервые подробно описанная в месопотамском эпосе «Энума элиш», битва с бессмертным змеем постоянно повторяется в литературе, как древней, так и современной. Ее основная гипотеза – передаваемая ею мораль – заключается в том, что добровольное столкновение с самым отвратительным и страшным дарует богатства, которым никогда не будет конца (золото, накопленное драконом, а также благодарные девы, освобожденные из драконьего логова, жаждущие любви и до глубины души впечатленные своим спасителем). Именно для того, чтобы указать и поощрить этот смелый отклик, Бог не изгоняет змей, а решает укрепить самих израильтян, как хороший отец. После того как медный змей занимает должное место на жезле или посохе традиции, Бог призывает свой своенравный народ добровольно и с верой взглянуть на образ, совместивший порядок и хаос: «И сказал Господь Моисею: сделай себе [медного] змея и выставь его на знамя, и [если ужалит змей какого-либо человека], ужаленный, взглянув на него, останется жив. И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив» (Чис 21:8–9).

Когда даже невротики, привыкшие к зависимости и избеганию, применяют компенсирующую стратегию и осознают свое постепенное приближение к успеху, они яснее постигают явление или ситуацию и все лучше их узнают, благодаря чему обновляют и расширяют представление о себе и начинают считать себя не бессильными, а способными на то или иное дело. Понимание этого общего вывода меняет их поведение – причем в отношении не только конкретного стимула, но и всего класса стимулов, которых они боятся. Меняется сам их характер, и это сродни обучению. Преображающий опыт даже в мельчайших проявлениях всегда происходит на грани, при столкновении с неизвестным, в зоне ближайшего развития – в сфере сокровенного смысла, который служит опорой и движущей силой и существует на линии, разделяющей инь и ян.

Добровольное приближение к опасности и ее исследование, оказывая трансформирующее влияние, делают робких и боязливых по крайней мере частичным воплощением убийц дракона. Если учесть глубины человеческой натуры, то реагировать так гораздо благотворнее и уместнее, чем стыдливо отсиживаться в погребе, свернувшись калачиком, пока крылатый змей сеет разруху и сжигает все вокруг. Можно предложить и другой вариант осмысления: те, кто решает предпринять активные шаги, стремятся освободиться из чрева чудовища, поглотившего их, когда они бежали и пытались найти укрытие. Если же взять еще один вариант нарратива, то они превращаются в тех, кто действительно противостоит тирании и спасается от рабства. Израильтяне смотрят на змея, чтобы вернуть себе веру, обрести смелость, преодолеть свой страх и быть готовыми идти дальше в пустыню, кишащую змеями, поскольку теперь они считают, что могут спокойно смотреть на любой яд, на все, что заставляет оцепенеть, – и способны одержать победу. Так, ободренные Богом (как ни парадоксально, именно от Него исходят и змеи, и смелость, которая лишает их яда), боязливые рабы движутся к вершине, навстречу своей судьбе.

Где же в высшей степени проявлен мотив соприкосновения со змеем, повешенным на древе, и принятия его воздействия? И где так ясно проявляется абсолютная гениальность невыразимого автора текста? Тысячелетия спустя, в Евангелии от Иоанна, обращая внимание именно на эту подробность, которая на самом деле оказывается чем-то гораздо более значительным, Иисус проводит странное сравнение между собой и этим медным змеем: «И как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин 3:14–15). Как нам понять это невероятно странное и неожиданное сравнение? Как мог благосклонный Спаситель находиться в родстве с самым страшным и ядовитым из змей? Вот первый из концептуальных инструментов, необходимых для разрешения этой загадки: мы находим его в историях о чудесном пропитании и изведении воды, ставших дарами Бога для израильтян, и о насыщении множества народа хлебом и рыбой, которое позже совершает Иисус, – речь идет о метапище, как мы уже говорили. Перед нами не конкретные воплощения пищи и воды как таковых, а символы небесного этоса, указывающие на дух психологической целостности и на совместную цель общества, благодаря которым возникает изобильная жизнь в обетованной земле. Христос также представляет себя – если точнее, то свой зримо явленный пример – как метазмея; как сумму, или сущность, или дух всех ужасов нашей жизни, на которые мы должны смотреть по доброй воле и даже принимать их с благодарностью и радостью. Только так мы сможем в полной мере совершить окончательное жертвоприношение, наиболее угодное Богу.

Дух божественного призвания и совести, стремясь искупить заблудших овец Израиля, настаивает на том, чтобы они встретились со своими страхами и добровольно столкнулись со змеей, порожденной их неверием и трусостью. Являются ли такие змеи, сколь угодно ядовитые, совокупностью или сущностью всего реального и возможного зла? Ни в коей мере. Змей в Эдемском саду – всего лишь представитель Люцифера, а ужас, вызванный пустынными рептилиями – всего лишь проявление смертоносного ужаса. Какой из всех трагических и злонамеренных исходов окажется наихудшим? Самая злая и несправедливая судьба, какую только можно себе представить, постигшая того, кто наименее ее заслуживал. Именно по этой причине Страсти Христовы представляют собой окончательную искупительную катастрофу, абсолютный ужас, скрытый за всеми непосредственными ужасами; образец противостояния смертности и злу как таковым. Именно крест, как союз Левиафана и Бегемота – хаоса и патологического порядка, – это окончательный, предельный, высший дракон; и именно его Логос преодолел еще в начале времен и продолжает побеждать всегда и везде.

Опасность начинается с рождения Христа; Ему, и без того скромному и незаметному, угрожают власти, принуждающие подданных к повиновению (Мф 2:1; Лк 2:1–7), а затем убивающие еврейских младенцев (Мф 2:16). Иисус противостоит самому сатане и его искушениям в пустыне (Мф 4:1–11; Мк 1:12–13; Лк 4:1–13) и отвергнут своей общиной в Назарете (Мф 13:53–58; Мк 6:1–6; Лк 4:16–30). Он отдан на милость лицемеров от религии, науки и юриспруденции – фарисеев, книжников и законников (Мф 21–23; Мк 12; Лк 20). Его предает Иуда, ближайший соотечественник (Мф 26:14–16; Мк 14:10–11; Лк 22:3–6), от Него отрекается Петр – камень, на котором Он основал Свою церковь (Мф 26:69–75; Мк 14:66–72; Лк 22:54–62; Ин 18:15–27). Он добровольно принимает этот ужас – но этого недостаточно, как бы тяжело ни было идти. Ему предстоят несправедливый суд и распятие, выставление напоказ перед мстительной толпой, бичевание и приговор иноземного тирана (причем все знают, что он совершенно невиновен); вместо известного преступника Его отдают на пытки и смерть – причем на самую позорную и мучительную. Он еще молод, Он никогда не был женат, и все это происходит на глазах любящей матери, страдания которой Ему приходится наблюдать (Мф 26:57–27:66; Мк 14:53–15:47; Лк 22:54–23:56; Ин 18:12–19:42). И в довершение всего Он призван разорвать сам ад – а значит, спуститься в самое сердце зловещей тьмы.

Это экзистенциальная катастрофа, с которой мы все – подобно израильтянам, отравленным в пустыне, – пытались добровольно бороться на протяжении двух тысяч лет господства христианства на Западе. Нет худшей и лучшей судьбы, чем судьба Христа. Мы решили поместить распятие, ужасный символ этого, в самый центр наших соборов и церквей – в то место, где вечно приносится Святая Жертва, объединяющая душу и общество. Эти же скинии устроены в центре наших городов, и крест служит посохом традиции и преображения, призванным обозначить идеал и установить психологический и социальный порядок, который хорош, и хорош весьма. Так мы дублируем искупительный ритуал, который Бог предложил несчастным израильтянам, – ритуал, основанный на соприкосновении и добровольном принятии, – и возвышаем Сына Человеческого, чтобы не погибнуть от отчаяния, неся бремя нашей жизни. Кто мог вообразить подобную симфонию идеи и словесного образа? И как могла эта модель идентичности, оставаясь имплицитной на протяжении всех столетий, отделяющих нас от древних евреев, странствующих в пустыне, сохранить свою главную роль до наших дней? Тем, кто совершил этот подвиг образной репрезентации и создания характеров, по праву принадлежит почетное место, подобающее трансцендентному и невыразимому.

Приключения израильтян, еще более суровые, продолжаются после их крещения змеем и Богом. Они постоянно вступают в сражения, описанные в последней трети книги Чисел. Двадцать первая глава повествует о поражениях, которые терпят от евреев некоторые ханаанские племена. Однако мы узнаем, что в земле обетованной обитает широко расселившийся народ, родственный амореям, моавитянам и мадианитянам. Все эти племена тоже уступают вторгшимся израильтянам в битве (наравне с амаликитянами и подданными Сигона и Ога, характер отношений и родственной связи которых с хананеями остаются неизвестными). Многочисленные военные триумфы укрепляют израильтян в вере в то, что они могут добиться окончательной победы над всеми, кто встанет у них на пути, и занять обетованную землю. Их уверенность возрастает после столкновения с Валаком, царем Моава – и эти же события подрывают дух их врагов. Валак спрашивает, может ли месопотамский пророк Валаам проклясть наступающих израильтян. Кажется совершенно ясным, что Валаам, если исходить из нравственной репутации, – истинный человек Божий, и именно по этой причине его призывает царь. Как и следовало ожидать, пророк предупреждает, что скажет правду независимо от того, сколько ему заплатят или кто будет платить за его услуги, однако соглашается отправиться в путешествие с князьями Моава, чтобы оценить ситуацию. Царь принимает его предложение.

По дороге Валааму является ангел, разрешая ему продолжить путь – и снова напоминая, что он должен произносить только слово Божье, хотя и служит царю. Четыре раза пророк наблюдает за израильтянами. Четыре раза он благословляет их вместо того, чтобы проклясть, указывая при этом на благосклонность, которую они обрели у Бога, и отмечает их многочисленность, отсутствие у них беззакония и разврата (Чис 23:21), обилие их шатров (Чис 24:5) и их будущую победу:

говорит слышащий слова Божии, имеющий ведение от Всевышнего, который видит видения Всемогущего, падает, но открыты очи его.

Вижу Его, но ныне еще нет; зрю Его, но не близко. Восходит звезда от Иакова и восстает жезл от Израиля, и разит князей Моава и сокрушает всех сынов Сифовых.

Едом будет под владением, Сеир будет под владением врагов своих, а Израиль явит силу свою.

Происшедший от Иакова овладеет и погубит оставшееся от города.

Чис 24:16–19

Даже несмотря на попытки Валака соблазнить его ценными дарами, Валаам благословляет израильтян. Впрочем, они по-прежнему сбиваются с пути, останавливаясь в Ситтиме, – части царства Валака, – чтобы «блудодействовать с дочерями Моава» (Чис 25:1), которые искушают их поклоняться Ваалу. Эта неверность, как и следовало ожидать, вызывает недовольство Бога – и евреев вновь поражает моровая язва, еще одно наказание, назначенное божественными силами, которым так небрежно воспротивился избранный народ.

В двадцать шестой главе мы становимся свидетелями второй переписи (первая приведена в начале книги). Здесь шире рассмотрены и социология, и технический потенциал государства, а кроме того, здесь подробно рассказывается о разделении труда и социальной организации израильтян – описана их сегрегация, специализация и разделение на рабов, земледельцев и пастухов, солдат, торговцев, ремесленников, музыкантов, судей и священников, составляющих государство. Это определение и тщательное рассмотрение – часть развивающегося самосознания; начало формальной типологии и анализа личности и общества; как указывалось ранее, это первые ростки формально аналитического способа наблюдения, описания, мышления и записи, принимаемые в современном мире как должное. Кроме того, все это часть непрерывного развития субсидиарного устройства нового народа, и в том числе – его способности репрезентировать и контролировать самого себя.

В двадцать седьмой главе Бог в последний раз вознаграждает Моисея за верное служение, хотя тому и не позволено войти в землю обетованную. Похоже, что дар был дан в ответ на прямую просьбу Моисея, которую мы еще увидим во Второзаконии: «Дай мне перейти и увидеть ту добрую землю, которая за Иорданом, и ту прекрасную гору и Ливан» (Втор 3:25). Бог велит пророку подняться на гору Аварим – последнюю из вершин, на которые Моисей восходит в своей легендарной жизни, – чтобы посмотреть «на землю [Ханаанскую], которую Я даю сынам Израилевым» (Чис 27:12). Радостный миг слегка омрачен, поскольку Бог одновременно извещает своего пророка о его неминуемой кончине. Можно ли представить, что Моисей доволен всем, что сделал? Он уничтожил тирана; показал своему народу, что значит свобода и ответственность; вел израильтян через пустыню; наказывал их, защищал, заступался за них, когда они поддавались искушению; он помог им создать действительно функциональное и победоносное государство. Может быть, перед нами пример той самой возможности, о которой мы упоминали, сказав, что жизнь, прожитая во всей полноте, оправдывает себя, – пусть даже она может быть полна трагедий и ошибок и заканчивается неизбежной смертью?

После того как Бог показывает ему обетованную землю, Моисей назначает верного и мужественного Иисуса Навина своим преемником – перед священником Елеазаром и всем собранием (Чис 27). Именно так великий пророк обеспечивает успешную передачу власти, после чего, как и должно быть, рассматриваются частности закона (Чис 28–30). Так устанавливается преемственность традиции и договора, призванных определять срок пребывания нового правителя у власти, – как было и при Моисее. Сразу же начинается ужасная война с мадианитянами, столь беспощадная, что ее трудно оправдать (Чис 30). Израильтяне возвращаются с добычей, в том числе захватив многих мадианитянок, – и пророк полыхает на них гневом: «И сказал им Моисей: [для чего] вы оставили в живых всех женщин? вот они, по совету Валаамову, были для сынов Израилевых поводом к отступлению от Господа в угождение Фегору, за что и поражение было в обществе Господнем» (Чис 31:15–16). Он призывает евреев предать мечу всех пленниц, кроме девственниц, и делает то же со всеми мадианитянскими мальчиками. Именно такое разделение, вслед за умерщвлением трех тысяч мятежников, гибелью Корея в разверзшейся земле и приходом моровой язвы, поразившей тех, кто вступал в общение с блудницами Моава, вводит в ступор современного читателя, убежденного в своей относительной нравственной добродетели. Является ли это насилие не чем иным, как явным указанием на мстительность и ревность архаичного Бога, возникшего в воображении суеверного народа? Доктор Ричард Докинз без колебаний уверяет именно в этом:

Ветхозаветный бог является, возможно, самым неприятным персонажем всей художественной литературы: гордящийся своей ревностью ревнивец; мелочный, несправедливый, злопамятный деспот; мстительный, кровожадный убийца-шовинист; нетерпимый к гомосексуалистам, женоненавистник, расист, убийца детей, народов, братьев, жестокий мегаломан, садомазохист, капризный, злобный обидчик.

Эволюционный биолог явно сознательно трактует этот фрагмент неверно – по крайней мере если взглянуть на благожелательные и точные современные толкования (не говоря уже обо всей истории иудейской и христианской апологетики). Однако нравственные проблемы, которые ставит перед нами текст, по-видимому, остаются в любом случае.

Достаточно ли будет сказать, что угроза от вхождения в народ многих чужестранок – способных, в чем мы уже убедились, соблазнять израильтян, обольщать их и обращать в свою веру, – была слишком велика и что Моисей ясно это видел? Можно ли утверждать, что такая же потенциальная опасность исходила от мадианитянских мальчиков? Стали бы эти пленники будущей «пятой колонной», разрушителями опор? Неясно, при каких условиях мы можем справедливо применять наши гипотетически более высокие моральные стандарты к нашим предкам, проводившим свои дни в трудах и лишениях, среди опасностей, почти (и к счастью) невообразимых для нас. Нам очень легко считать себя лучше них, проклинать их за порочные наклонности и предполагать, что мы бы на их месте повели себя лучше. Однако есть и другой легкий путь: отвергнуть все рациональные объяснения действий, подобных тем, что предприняли евреи в войне против мадианитян, и допустить, что описанные события не следует воспринимать буквально. Поступив так – и отбросив критическое мышление – мы сможем настаивать на том, что ими двигала просто слепая, оправдывающая саму себя «вера» в необходимость соблюдения слова Божьего, насколько бы жестокими и несправедливыми ни казались заповеди, и что именно так они обходным путем решали вечную проблему различения духов, чтобы определить, – в присутствии многих ложных пророков и пророчеств, – от Бога ли они (1 Ин 4:1). Но мы пытаемся извлечь из этих древних историй универсальную нить морального золота, а значит, мы должны вкушать не только сладость Библии, но и ее горечь.

При каких условиях убийство оправдано, необходимо или даже обязательно с точки зрения морали? Как быть с тем фактом, что война и все жестокости, которые неминуемо ее сопровождают – это универсальная черта нашей прошлой и настоящей борьбы и нашего развития? Как нам считать себя морально ответственными людьми, достойными восхищения – изначально хорошими – с учетом нашей всеобщей склонности к межплеменному конфликту и мощных мотивов, которые влекут нас взяться за меч, когда наши границы, наши аксиомы – наши семьи, наши племена – находятся под угрозой или когда нас, по крайней мере, в этом настойчиво убеждают? Почти каждый понимает, принимает и защищает право на самооборону, а также аналогичное и расширенное право и обязанность заступаться за родных и близких. В каком случае обязательства перед местным, семейным, племенным заменяют обязательства перед чужаком – врагом или бывшим врагом, будь то человек или народ? Не умерщвление, а именно предумышленное убийство, совершенное со злым умыслом, запрещено шестой заповедью, и именно оно с незапамятных времен считалось отличным от войны. Такие вопросы – одни из самых сложных, с которыми мы сталкиваемся в борьбе с божественным.

Классические оправдания умерщвления мадианитян предстают в двух традиционных формах. Первая гласит, что такие действия были типичны для эпохи, когда побежденных врагов вырезали под корень, чтобы уберечься от влияния, которое они могли бы оказывать в ином случае. В основе подобных деяний (а также их понимания или рационального обоснования) лежит допущение, согласно которому присутствие иностранцев и их идей представляется опасным для целостности менталитета и государства. Почему? Потому что конфликт фундаментальных аксиом завоевателей и жителей завоеванных земель – это и есть война богов, способная подорвать устои любой страны и разрушить ее до основания. Именно поэтому чужеродные идеи кажутся нам патогенами, которые могут вторгаться, распространяться и убивать, – возможно, такое восприятие даже «вшито» на биологической основе. Например, в местах, где господствует стойкий консерватизм, наблюдается повышенное присутствие трансмиссивных болезней – этот факт свидетельствует о том, что наша психика, в сущности, рассматривает незнакомую идею как нечто, идентичное хищнику или паразиту. Второе оправдание более тонко: мадианитяне рассматриваются как союзники моавитян, призывавших израильтян «блудодействовать с дочерями Моава» (Чис 25:1) и «к жертвам богов своих», в том числе и Ваала, – причем израильтяне поддались искушению в обоих случаях (Чис 25:2) Что их ждало? «И воспламенился гнев Господень на Израиля» (Чис 25:3).

У нас есть причины испытывать тревогу при соприкосновении с чужеродным, и они настолько глубоки, что мы биологически адаптировались к их присутствию. Однако столь же верно и то, что нечто чужое и новое – например доброжелательный чужеземец, о котором мы уже говорили – может оказаться спасительным и благодатным как в практическом, так и в метафизическом плане. Немаловажно, что Иофор, любимый тесть Моисея, спасший его от превращения в тирана, а израильтян – от возвращения в рабство, тоже происходил из племени мадианитян, представленного в книге Чисел как смертельная угроза. Это еще один случай парадоксальной конечной реальности сокровища, которое сторожит дракон. Так что же делать с фактом, который мы замалчиваем так часто – с тем, что в присутствии внешних угроз, реальных или мнимых, в нас пробуждаются неодолимое желание хаоса, стремление броситься в бой, самодовольство, убийственная жажда крови и что в такие мгновения мы исступленно демонизируем любого, кто осмелится призывать к миру?

Как отделить право на самооборону в его прямом и более широком смысле от каинова желания найти себе желанную мишень – и выплеснуть на ней все сдерживаемое разочарование от жизни, всю обиду, всю горечь, всю нашу надменность и жестокую мстительность? Как осмыслить и искупить зверства и территориальные экспансии, без которых непредставимо историческое наследие почти любого народа? Как примириться с тем, что и мы, и наши предки вели войны, которые изуродовали наш бедный мир и сделали его таким, каким мы его видим? Как искупить привилегию, дарованную нам, пусть и отчасти, пролитой кровью как виновных, так и невинных? Как нам правильно, по отдельности и сообща, приносить жертвы за грехи тех, кто жил до нас, – за грехи, которые, скорее всего, совершатся снова, со страшной внезапностью, как только сложатся условия? Именно в попытке найти ответ на такие вопросы и скрыта суть ужасной необходимости нашей борьбы с Богом.

Впрочем, о древнем Боге иудеохристианской традиции, описанном в Торе, можно говорить не только с осуждением, свойственным современности, – есть и иной взгляд. Реальность, описываемая им, сурова и проста, хотя несомненно горька и из-за этого, наверное, еще более правдоподобна. Представьте, что есть миллион ложных и окольных дорог, ведущих в провалу, а таких, которые позволяют эффективно и в едином порыве идти вперед, к плодотворному изобилию, очень мало – может быть, даже одна. А теперь подумайте, что наказанием (или даже «естественными последствиями») за такое отклонение могут быть катастрофические страдания и массовая гибель. Если говорить прагматично, без оглядки на теологию, то почему запечатление этой жестокой истины в описании Бога следует толковать как проявление злой воли? Путь, выбранный национал-социалистами, советской властью и маоистами, мягко говоря, серьезно отклонялся от предписаний иудеохристианской традиции. Судьба, постигшая народы, разделившие эти культуры, была настолько ужасна, что ее можно сравнить с местью разгневанного ветхозаветного Бога. Игры, в которые нельзя играть, сначала вырождаются в хаос, а затем в ад – вот к чему ведет нарушение самих основ морального порядка, в соответствии с которым устроен космос.

Неужели так удивительно и так морально неприемлемо то, что неизбежные последствия событий – исходы, составляющие часть причинно-следственной модели, которая, особенно с научной точки зрения, вернее всего описывает мир, – можно осмыслить и изобразить как «ревность» Бога? А кроме того – или если взглянуть иначе – можно ли усмотреть в этом репрезентацию Его настойчивого уверения в том, что ничему и никому, кроме Него, нельзя присваивать наивысший статус? Если все непременно и неминуемо рушится в бездну при нарушении определенных ограничений, разве в заблаговременном указании на это стоит видеть злой умысел, а не акт милосердия? И разве может быть по-другому в мире, где есть свободная воля, подлинная реальность и истинный смысл человеческих действий, не поддающийся упрощению? Если нам нужно сделать нечто важное, и если мы свободны сами решать, приступим ли мы к этому делу или нет, и если этот выбор определяет то, как будет меняться реальность и проявится ли в ней порядок, хороший или даже хороший весьма, то наша ошибка приведет к последствиям настолько же ужасным, насколько хороши они будут в том случае, если мы изберем верное служение.

Моисей принимает ужасное решение: он запрещает вводить пленных мадианитян в израильское общество, сочтя, что риск не оправдан. Их предают мечу, и израильтяне продолжают свой долгий, трудный и важный путь. Ошибка ли это, и если да, то чья? Самих странников, их врагов-мадианитян, греха или самого Бога? Этого мы не в силах понять по сей день. Может быть, дилеммы «угроза или возможность» либо «защита или угнетение» можно было бы решить, поставив возвышенную цель и сделав устремление к ней неуклонным. Нам всегда придется судить о том, кем считать чужеземца: желанным и необходимым избавителем – или окончательным врагом, и в поисках ответа лучше всего обратиться к мудрости. Вечная надежда религиозного борца заключается в том, что те, кто заключит завет с высшим и божественным, со временем обретут мудрость – и, опять же, смогут лучше всех отделять пшеницу от плевел и овец от козлов. Видимо, лучшее, на что мы можем рассчитывать, когда приходится определять, что уместно в наших отношениях с чем-то чуждым, – это то, что мы развили в себе проницательность и рассудительность тех, кто ходит с Богом, и, как следствие, примем правильное решение в должный час.

На этом, по сути, и заканчивается книга Чисел. Второзаконие начинается с пересказа истории, свидетелями которой мы уже стали в двух предыдущих библейских книгах. Моисей, уставший от раздоров, перед концом пути произносит перед народом пространную речь, подводя итоги своей эпохи и учения (Втор 1–30), и в завершение говорит о том, что дни его сочтены: «Теперь мне сто двадцать лет, я не могу уже выходить и входить, и Господь сказал мне: “Ты не перейдешь Иордан сей”» (Втор 31:2). Он говорит израильтянам, что они продолжат свой путь в обществе Бога под началом нового предводителя: «Господь Бог твой Сам пойдет пред тобою; Он истребит народы сии от лица твоего, и ты овладеешь ими; Иисус пойдет пред тобою, как говорил Господь» (Втор 31:3). Моисей призывает их хранить веру, несмотря на смену предводителя: «Будьте тверды и мужественны, не бойтесь, [не ужасайтесь] и не страшитесь их, ибо Господь Бог твой Сам пойдет с тобою [и] не отступит от тебя и не оставит тебя» (Втор 31:6). Затем он прямо обращается к преемнику, передает ему бразды правления и произносит напутствие: «И призвал Моисей Иисуса и пред очами всех Израильтян сказал ему: будь тверд и мужествен, ибо ты войдешь с народом сим в землю, которую Господь клялся отцам его дать ему, и ты разделишь ее на уделы ему; Господь Сам пойдет пред тобою, Сам будет с тобою, не отступит от тебя и не оставит тебя, не бойся и не ужасайся» (Втор 31:7–8). Это еще один знак того, насколько превосходным вождем был престарелый пророк: он всеми силами стремится к тому, чтобы человек, которому предстоит занять его место, был достоин, готов и благословлен предшественником.

Бог говорит Моисею, что израильтяне снова потеряют веру в грядущее, нарушат божественный завет, и их страдания будут ужасны. Он велит пророку написать песню, которую будут петь в будущем, чтобы напомнить избранному народу, который слишком часто сбивался с пути, об их вере и вечном существовании обетованной земли: «И когда постигнут их многие бедствия и скорби, тогда песнь сия будет против них свидетельством, ибо она не выйдет [из уст их и] из уст потомства их. Я знаю мысли их, которые они имеют ныне, прежде нежели Я ввел их в [добрую] землю, о которой Я клялся [отцам их]. И написал Моисей песнь сию в тот день и научил ей сынов Израилевых» (Втор 31:21–22). В этой песне мы слышим последние слова Моисея, обращенные к народу, вождем которого он был так долго. Она начинается с таких памятных строк:

Внимай, небо, я буду говорить; и слушай, земля, слова уст моих.

Польется как дождь учение мое, как роса речь моя, как мелкий дождь на зелень, как ливень на траву.

Имя Господа прославляю; воздайте славу Богу нашему.

Он твердыня; совершенны дела Его, и все пути Его праведны; Бог верен, и нет неправды [в Нем]; Он праведен и истинен;

но они развратились пред Ним, они не дети Его по своим порокам, род строптивый и развращенный.

Сие ли воздаете вы Господу, народ глупый и несмысленный? не Он ли Отец твой, Который усвоил тебя, создал тебя и устроил тебя?

Вспомни дни древние, помысли о летах прежних родов; спроси отца твоего, и он возвестит тебе, старцев твоих, и они скажут тебе.

Втор 32:1–7

С этими словами величайший из ветхозаветных пророков еще раз смотрит на землю, обещанную его народу, с равнин Моавитских, и уходит на встречу с Создателем.

И взошел Моисей с равнин Моавитских на гору Нево, на вершину Фасги, что против Иерихона, и показал ему Господь всю землю Галаад до самого Дана,

и всю [землю] Неффалимову, и [всю] землю Ефремову и Манассиину, и всю землю Иудину, даже до самого западного моря,

и полуденную страну и равнину долины Иерихона, город Пальм, до Сигора.

И сказал ему Господь: вот земля, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: «семени твоему дам ее»; Я дал тебе увидеть ее глазами твоими, но в нее ты не войдешь.

И умер там Моисей, раб Господень, в земле Моавитской, по слову Господню;

и погребен на долине в земле Моавитской против Беф-Фегора, и никто не знает места погребения его даже до сего дня.

Моисею было сто двадцать лет, когда он умер; но зрение его не притупилось, и крепость в нем не истощилась.

И оплакивали Моисея сыны Израилевы на равнинах Моавитских [у Иордана близ Иерихона] тридцать дней. И прошли дни плача и сетования о Моисее.

И Иисус, сын Навин, исполнился духа премудрости, потому что Моисей возложил на него руки свои, и повиновались ему сыны Израилевы и делали так, как повелел Господь Моисею.

И не было более у Израиля пророка такого, как Моисей, которого Господь знал лицем к лицу,

по всем знамениям и чудесам, которые послал его Господь сделать в земле Египетской над фараоном и над всеми рабами его и над всею землею его,

и по руке сильной и по великим чудесам, которые Моисей совершил пред глазами всего Израиля.

Втор 34:1–12

Иона и вечная бездна

Изначально мы не знаем об Ионе совершенно ничего, и можно подумать, что в нем нет никаких примечательных черт – иными словами, он так же обычен и никому не известен, как и любой другой человек, пока не настает момент, когда он слышит голос Бога: «И было слово Господне к Ионе, сыну Амафиину: встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до Меня» (Иона 1:1–2). Почему именно Иона? Этот вопрос повторяет каждый, кто в силу обстоятельств должен взять на себя особую обязанность или принять редкое экзистенциальное бремя: «Почему я, Боже? Чем я заслужил такую судьбу?» Но судьба взывает к каждому из нас, не в последнюю очередь в облике того, что вызывает наш интерес или производит на нас глубочайшее впечатление, даже когда сами мы хотим иного.

Почему Ниневия? Этот вопрос не менее сложен. Видимо, Ионе был знаком этот город – зачем иначе Богу направлять на него внимание своего потенциального слуги? В Ниневии обитали заклятые враги Израиля, и вряд ли Иона был к ней благосклонен. Израильское царство завоевывали новоассирийские монархи Тиглатпаласар III и Салманасар V, а позже – Саргон II и его сын Синаххериб, или, как он назван в Библии, Сеннахирим. Те же ассирийцы принудительно переселяли евреев (пострадавшие стали известны как Десять потерянных колен) (см. 4 Цар 17:3–6). Ниневия была столицей Ассирийской империи. Итак, история, свидетелями которой мы готовится стать, совершенно ясно показывает, что пророк с великой радостью наблюдал бы за тем, как народ Ниневии отправляется в ад и гибнет в той могиле, какую ассирийцы вырыли своими же руками. Таким образом, Бог не только призвал Иону вступить в противоборство с целым городом, к тому же выродившимся и ужасно непокорным. Он потребовал, чтобы пророк обратился с проповедью к заклятым врагам его собственного народа и гипотетически спас их от уничтожения, которого, по мнению Ионы, они вполне и справедливо заслуживали.

Тот же тихий, кроткий голос, который говорил с Илией, зовет Иону отправиться в одиночку в ненавистную чужеземную столицу, чтобы столкнуться с десятками тысяч ее жителей, у которых нет никаких причин питать к нему какое-либо чувство, кроме вражды. В двух словах, божественное заставляет его идти на огромный риск, чтобы спасти тех, кого он ненавидит, от наказания Бога, в которого верит Иона, – от наказания, которое, как полагает он сам, должно постичь их как можно скорее, и со всей яростью, на которую способен Бог. Стоит ли удивляться, что Иона, услышав просьбу Бога, которую полагает неразумной, поступает, как поступил бы на его месте любой здравомыслящий человек, и устремляется в совершенно ином направлении? «И встал Иона, чтобы бежать в Фарсис от лица Господня, и пришел в Иоппию, и нашел корабль, отправлявшийся в Фарсис, отдал плату за провоз и вошел в него, чтобы плыть с ними в Фарсис от лица Господа» (Иона 1:3). В то время от Ниневии в прямом смысле слова было невозможно уехать еще дальше.

Дилемма Ионы напоминает ту, с которой столкнулся, проходя свое последнее испытание, великий человек из совершенно другой культуры – греческий философ Сократ. Он усердно наставлял жителей родных Афин, учил их думать. (Был ли он первым в мире профессиональным мыслителем? Была ли его способность проявлением внутреннего голоса?) В Афинах было много влиятельных людей, недовольных его занятием или его плодами. Его обвиняли и в непризнании богов, которых чтили афиняне, и в развращении городской молодежи – преступлениях, караемых смертью. В конце концов враги вызвали Сократа на публичный суд – хотя, стоит отдать им должное, предупредили о своих планах. Разумный человек расценил бы это как ясное послание: убирайся отсюда, тебе здесь не рады. Популярный философ явно раздражал сильных мира сего. Они не хотели убивать его на улице или в постели, – при наличии иных возможностей, – но были вполне готовы известить мудреца о том, что его не ждет ничего хорошего, если он не исчезнет. Сократ долго размышляет о своем положении, прислушиваясь к даймону – внутреннему голосу. Он делал так с самого детства, о чем свидетельствовал сам, и даймон уводил его от зла к великой добродетели, о которой рассказывал философ и которую он воплощал всей своей жизнью. И под угрозой суда – насколько бы ужасным это ни казалось – даймон советует Сократу не бежать, а остаться и вступить в бой или при необходимости принять горькое лекарство. Философ сообщает о решении друзьям и почитателям. Их это, как и можно было ожидать, не особенно радует.

Эти события описаны в «Критоне» Платона – в беседе Сократа с героем, по имени которого назван диалог. Критон, давний друг философа, предлагает ему тайно бежать из тюрьмы в безопасное место – и это, судя по всему, лучший выход как для Сократа, так и для его сыновей и друзей, которым в ином случае могло бы показаться, что они ничем ему не помогли; более того, такой исход представляется справедливым, и эти же друзья уже приняли меры, чтобы великий учитель не остался без средств к существованию. Сократ рушит их планы и отвергает мольбы, указывая, что гражданин обязан хранить верность законам государства, насколько бы несправедливым ни было их применение в том или ином случае, – так ему говорит внутренний голос. Он остается в Афинах, приходит на суд, устроенный врагами, и клеймит их позором с трибуны. Из рассказов о гипотетическом преследовании становится понятным, почему философ был непопулярен среди элит. Он меняет весь ход суда, во всеуслышание обличая всех, кто пришел увидеть, как он встретит свой конец. В отличие от Ионы, Сократ преданно следовал велениям совести и говорил врагам то, что был призван сказать. С тех пор его помнили, по крайней мере отчасти, из-за этой смелости, внушающей благоговейный трепет, – отваги, выражение которой стоило ему жизни. Разумно ли так поступать? Направил бы добрый Бог своих последователей на такой путь?

В начале истории очень легко ощутить сочувствие к Ионе, не желающему делать выбор, подобный тому, какой совершает Сократ. Неудивительно, что он не хочет следовать даже божественному побуждению, – ведь это просто невозможно. Как нам понять этот на первый взгляд невежественный приказ, особенно если учесть, что он исходит от всеведущего, всемогущего и вездесущего Бога? В чем смысл проблемы Ионы? Возможно, вот в чем: насколько бы заурядными мы все себя не считали, все мы сталкиваемся с трудностями – и слышим призыв исполнить свой долг, что кажется нам невыносимым бременем. Мысль о том, что требования Бога, предъявляемые к нам, временами звучат нелепо, представляется экзистенциально обоснованной (даже в ее секуляризованном виде, осмысленном как фраза «иногда жизнь слишком тяжела»). Во-вторых, возможно, каждый – по крайней мере на уровне, соответствующем его развитию, – понимает, что правильно, а что неправильно, и знает, когда его долг – исправить положение и поставить себя под удар (не в последнюю очередь потому, что ухудшение ситуации таит еще более страшную угрозу, а также из-за обязательств перед будущим и другими). Впрочем, в краткосрочной перспективе это «исправление» – противостояние кризису – может оказаться опасным и непростым в практическом и психологическом отношении, а потенциальный оратор рискует стать жертвой грубой толпы.

Существует некое подобие вечного соревнования по уклонению от ответственности, насколько бы необходимой та ни была – ведь можно позволить кому-то другому быть жертвенным голосом, вопиющим в пустыне; скрыть то, чего не хочется видеть, в тумане; притвориться, что неправильное не имеет значения; находить рациональные отговорки и увиливать; заявлять о добродетельности ложного сострадания; закрывать глаза на возрастание разврата; прятаться от реальности и судьбы (тем самым скрываясь и от приключения). Отчасти именно поэтому так привлекательна ложь, которая иногда может выражаться в молчании, а не в прямой манипуляции или обмане. В краткосрочном плане молчание перед лицом опасности выгодно, поскольку позволяет обезопасить и защитить себя. Но есть загвоздка: многое из того, что хорошо работает «здесь и сейчас» и удовлетворяет узко эгоистичные желания, ставит под угрозу будущее и сообщество. Возможно, голос совести – это часть всевидящего духа, способного одновременно находить оптимальный курс в прошлом, настоящем и будущем и объединять отдельного человека с группой. По крайней мере, так утверждают текст и традиция: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель» (Откр 1:8).

Бог совершенно ясно говорит Ионе, что народ Ниневии отклонился от правильного пути – и что прямым последствием этого станет божественный апокалипсис. Пророк прекрасно знает, что это действительно так, знает, что это стало его личной проблемой, и знает, что ему предначертана именно эта судьба: сказать то, что он должен сказать – и пусть неудачник плачет! Но он отвергает призыв – как мог бы поступить разумный, но недостаточно богобоязненный человек. И к чему приводит отказ от такой ответственности? Дуют ветры, и вздымаются волны, и вечный корабль души и самого государства оказывается под угрозой:

Но Господь воздвиг на море крепкий ветер, и сделалась на море великая буря, и корабль готов был разбиться.

И устрашились корабельщики, и взывали каждый к своему богу, и стали бросать в море кладь с корабля, чтобы облегчить его от нее; Иона же спустился во внутренность корабля, лег и крепко заснул.

И пришел к нему начальник корабля и сказал ему: что ты спишь? встань, воззови к Богу твоему; может быть, Бог вспомнит о нас и мы не погибнем.

Иона 1:4–6

Сон, в котором пребывает Иона во время кризиса, вновь репрезентирует тему его бегства – за исключением того, что на этот раз он уходит от реалий и требований момента в бессознательное состояние (так некогда поступил и Каин, изгнанный в землю Нод после убийства Авеля; и именно это сделали Петр и остальные ученики гораздо позже [Мф 26:36–46], когда Христос попросил их бодрствовать с Ним во время Его страданий в Гефсимании). Неудивительно, что капитан корабля недоволен, как и Иисус в саду: разве человек, сознающий свой долг, будет спать в минуту катастрофы? Наша совесть – или наше высшее «я», если выразиться с психологической точки зрения и в манере, приемлемой для светского общества, – часто призывает нас говорить или действовать, даже когда малодушный трус, скрывшийся в нас, предпочел бы молчать; жизнь часто заставляет нас оставаться бдительными именно тогда, когда мы отчаянно жаждем уйти в блаженство небытия, временного или постоянного.

Буря, опасность, бессознательное состояние – всему этому можно найти параллели в других эпизодах из жизни Христа, но непосредственный исход в последнем случае оказывается совершенно иным:

И когда вошел Он в лодку, за Ним последовали ученики Его.

И вот, сделалось великое волнение на море, так что лодка покрывалась волнами; а Он спал.

Тогда ученики Его, подойдя к Нему, разбудили Его и сказали: Господи! спаси нас, погибаем.

И говорит им: что вы так боязливы, маловерные? Потом, встав, запретил ветрам и морю, и сделалась великая тишина.

Люди же, удивляясь, говорили: кто это, что и ветры и море повинуются Ему?

Мф 8:23–27

Вместо того чтобы быть брошенным в море из-за поднявшегося шторма (и, если взглянуть еще глубже – из-за отвержения слова Божьего), человек, который есть само Слово, не нуждается в том, чтобы его против воли кидали в пучину. Он провозглашает Свое Слово любви и истины, соединенных воедино, и воды, грозящие (вечному) кораблю, успокаиваются.

Моряки, перевозящие Иону, интуитивно догадываются, что взяли на борт человека, который не в ладах с божественным. Они бросают жребии – в сущности, лишь для того, чтобы проверить свое предположение, с расчетом, что те укажут, кто неугоден должному порядку бытия. Неудача постигает Иону – впрочем, по заслугам. «И сказали друг другу: пойдем, бросим жребии, чтобы узнать, за кого постигает нас эта беда. И бросили жребии, и пал жребий на Иону» (Иона 1:7). Плененный беглец еще и ухудшает свое положение, хотя, казалось бы, это просто невозможно – он говорит, насколько велик почитаемый им Бог, и описывает Его в самых возвышенных выражениях, как изначального создателя самого космоса. Это повергает и без того напуганных моряков в совершенный ужас, не в последнюю очередь потому, что Иона еще прежде поведал им о своем споре с Богом. Его что-то гнетет – возможно, совесть – и он обличает сам себя. Так корабельщики узнают, что он бежал, нарушив высочайший приказ, – по-видимому, из-за сомнений в достоверности источника и из-за нежелания брать на себя риск:

Тогда сказали ему: скажи нам, за кого постигла нас эта беда? какое твое занятие, и откуда идешь ты? где твоя страна, и из какого ты народа?

И он сказал им: я Еврей, чту Господа Бога небес, сотворившего море и сушу.

И устрашились люди страхом великим и сказали ему: для чего ты это сделал? Ибо узнали эти люди, что он бежит от лица Господня, как он сам объявил им.

Иона 1:8–10

Однако отдадим Ионе должное: оказавшись в страшном положении, он решает сказать правду и предлагает себя в жертву, чтобы спасти корабль и моряков.

И сказали ему: что сделать нам с тобою, чтобы море утихло для нас? Ибо море не переставало волноваться.

Тогда он сказал им: возьмите меня и бросьте меня в море, и море утихнет для вас, ибо я знаю, что ради меня постигла вас эта великая буря.

Но эти люди начали усиленно грести, чтобы пристать к земле, но не могли, потому что море все продолжало бушевать против них.

Иона 1:11–13

В минуту кризиса он честен и готов пожертвовать собой – и мы видим: пусть даже временами им (что понятно) овладевает трусость – он, в сущности, хороший человек. Может быть, это и есть главная причина, по которой именно на него снизошел голос совести.

Доплыть до безопасного берега корабельщикам не удается, и они, неохотно уступив, решают пойти на необходимую жертву: «Тогда воззвали они к Господу и сказали: молим Тебя, Господи, да не погибнем за душу человека сего, и да не вменишь нам кровь невинную; ибо Ты, Господи, соделал, что угодно Тебе! И взяли Иону и бросили его в море. И утихло море от ярости своей» (Иона 1:14–15). Шторм прекращается, их корабль спасен, и они, уверившись, что Бог властвует на всем, обещают почитать Его вечно. «И устрашились люди Господа великим страхом, и принесли Господу жертву, и дали обеты» (Иона 1:16). Разве угроза, нависшая над кораблем, не означает, что отказ людей внимать божественному зову опасен для самого государства? Разве она не призвана показать, что люди сами должны остерегаться желания сбежать и скрыться, а общество должно предупреждать их о страшных последствиях такого желания, – как и о том, что господство греха, вызванное таким отказом, станет настолько полным и ужасным, что даже тем, кто изначально не желал различать, судить и отвергать, неизбежно придется делать это, поскольку весь их мир начнет скрежетать и сотрясаться? Есть ли иной вариант? Возможно ли добиться торжества здравомыслия, сохранить стабильность и продолжить адаптацию, если граждане, составляющие государство, отрекутся от своей ответственности, о которой прекрасно знают в глубине души? Если откажутся во всеуслышание говорить о том, что им известно, не испытывая ни малейшего сомнения? Если будут держать язык за зубами, когда необходимо сказать что-то жизненно важное?

Какой моральный урок мы можем уже сейчас увидеть в истории Ионы? Правда, которую вы говорите взбешенной городской толпе, опасна – но еще страшнее Бог, который велит вам говорить, когда вам есть что сказать. Молчите, когда вас призывают свидетельствовать – и вы дорого за это заплатите! Поднимется шторм, и волны будут вздыматься все выше, пока не начнут грозить самому ковчегу, который оберегает вас от хаоса, а затем соотечественники, придя в отчаяние, бросят вас на милость самых темных и глубоких вод, и вы поплывете – или погибнете. И это еще не все: когда вы окажетесь в волнах, из бездны поднимется ужасное чудовище и утащит вас на дно мира. Неслучайно три дня, которые Иона проводит во чреве китовом, символически параллельны аду, который разрывает Сам Христос после своего распятия. Вырождение, разрушение и смерть будут грозить тому, кто отвергнет божественный призыв возвысить свой голос, но за такой угрозой последует судьба настолько ужасная, что даже смерть будет казаться самой желанной альтернативой. Утопление, как бы плохо это ни было – это одно; ад – совсем другое. И что это значит для нас?

Тот, чью жизнь действительно можно было назвать жизнью, а не жалким существованием, в большинстве случаев прекрасно понимает, что есть вещи намного хуже, чем простое прекращение бытия. Подчинение властям в Освенциме было хуже смерти. Жизнь «стукача» в ГУЛАГе была хуже смерти. Быть посредником, одержимым уничтожением невинных – это хуже смерти. Ад намного хуже смерти, и те, кто настаивает на том, что ада не существует, плохо учили историю и совершенно лишены просвещенного воображения. Дух, который творит ад – это дух самой злобы; это горькое сочетание зависти, злобы, высокомерия, обмана, презрения и обиды; это бесконечное стремление люциферианского интеллекта захватить то место, которое по праву принадлежит высшему. Гораздо легче «верить» в реальность этого духа, чем исповедовать верность Богу, которая требует мужества, несмотря на страдания; смирения, несмотря на гордость; благодарности вместо обиды; дисциплины вместо инфантильного нарциссизма, помноженного в своей патологии на слепой и ограниченный эгоистичный гедонизм; и, конечно же, самопожертвования – необходимого, скажем, от истинных последователей Христа.

Почему ужасная правда, которую призван сказать Иона, опасна для него? Во-первых, опасность временна – но это искупает его и всех остальных в «полноте времени» (Гал 4:4). Почему мы должны отвергать мысль о том, что самые сокровенные инстинкты, направляющие нас, действуют в наших же интересах – с учетом всего – и что их действие охватывает максимально долгий период и максимально широкий социум, даже если за это придется заплатить – принести жертву – в настоящем? Во-вторых, очевидно, что столкновение с последствиями неверной – греховной – «нацеленности» очень опасно, если принять как данность то, что избегание (бездействие) и прямой обман (проступок), изначально ставшие причиной несчастья, совершались не без причин, пусть даже незначительных и невеликих. Если здание не поддерживается в должном состоянии, то объем работы, необходимой для его возвращения в правильный вид, не просто увеличивается – он умножается, поскольку одна дрянь тянет за собой не только другую, но и огромное множество других:

И пришли на другой берег моря, в страну Гадаринскую.

И когда вышел Он из лодки, тотчас встретил Его вышедший из гробов человек, одержимый нечистым духом,

он имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями,

потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его;

всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни;

увидев же Иисуса издалека, прибежал и поклонился Ему,

и, вскричав громким голосом, сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? заклинаю Тебя Богом, не мучь меня!

Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека.

И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много.

Мк 5:1–9

Это означает, что Иона и все те, кто призван говорить власти правду в глаза, – выразим это фразой, которую современные фарисеи запрещают даже произносить под страхом смерти, – неизбежно должны будут столкнуться со всеми опасностями, накопленными из-за греха. Конечно, это опасно и неотвратимо. Повторю: именно от незначительных опасностей, проявившихся изначально, пытались бежать все грешники, сделавшие эту опасность столь огромной. За это они заплатили возможностью принять участие в великом и истинно романтическом приключении их несчастной жизни, но – почему? Знакомый дьявол лучше неведомого Бога?

Сама сущность злобы заключена, во-первых, в каждом из мельчайших действий или мгновений бездействия, из совокупности которых сотворился ад; во-вторых, в самом существовании этого ада; и в-третьих – в форме трусливого, обидчивого, надменного духа, который стоял за каждым греховным поступком или неспособностью к действию, – и, учитывая те ужасы, которые творились в истории человечества и которые мы навязали себе сами, «верить» во все это гораздо легче, чем в Бога. Те, кто настоятельно твердит, что ада не существует, либо намеренно слепы – либо это баловни судьбы, которым повезло достаточно долго быть вдали от этого страшного царства и не учить его ужасные уроки. Однако через тьму мы выходим на свет, и это истина, которая открывается Ионе. Только спустившись в ад, – в тот самый ад, в котором пребывают жители Ниневии и который составляет сущность духа, приведшего их туда, – он по-настоящему сталкивается с реальностью Бога. Что это значит? Что суровая реальность зла – это самое убедительное доказательство существования Бога? Как это возможно?

Если зло действительно существует, и если реальность этой истины становится очевидной, как только мы встретимся со злом и увидим его в истинном свете, то противоположность зла настолько же реальна – даже в «простой» форме противоположного направления; даже в невыразимой форме альтернативы сошествию в ад. Если есть путь в бездну – мы можем идти в другую сторону. Почему мы должны предполагать, что есть некая разница между максимальным отдалением от Сатаны и восхождением по лестнице Иакова? Или мы готовы признать, что реален лишь ад – в облике надзирателя в Освенциме или ГУЛАГе, ликующего от своей власти; в облике настоящего дьявола, который с радостью вонзает свои вилы в других, пусть даже при этом сам неизбежно подчиняется еще большим вилам еще больших дьяволов? Только ад и идиотский нейтралитет, земля, где нет ни добра, ни зла, одинаково проклятая земля вечно выжидающих молчальников, – вот конечный пункт назначения тех, кто прячет голову в песок, слыша в пустыне льстивые сатанинские речи.

От таких предположений нас предостерегает не кто иной, как сам Христос, приходящий в ужасном облике судьи в конце времен: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр 3:15–16). Можно вспомнить и слова Льва Толстого о том, что бесконечная высь небес, раскинувшихся над нами, так же неизмерима, как глубина вечно зияющей бездны под нами. Разве неправда, что реальность Бога и необходимость строжайшего послушания открываются нам, ожесточившим свои сердца, не в манящем зове и даже не в голосе совести, – а в самые страшные моменты нашей жизни, которые становятся такими из-за последствий наших попыток убежать и спрятаться, как сделал это Иона?

Во всепоглощающем монстре разлада скрыто нечто большее, чем просто зверь и подземный мир: нечто личное и социальное, в дополнение к природе или адской бездне. Это большее – часть странного сопоставления образа и идеи, столь характерного для призрачной, неуловимой мысли, запечатленной в истории, от которой оставлена лишь суть. Ужасный Левиафан глубин – это пасть Аида, но в то же время это нечто живое и чрезвычайно ценное. Существо такого размера – по сути, полезный товар. Именно поэтому люди охотятся на китов на протяжении тысяч лет. На пике своего развития в середине XIX века китобойная промышленность была пятым по величине коммерческим предприятием в США и внесла значительный вклад в зарождающуюся промышленную революцию, которая опиралась на топливо, кости, мясо и кератиновые продукты, добытые из великих обитателей глубин. Факт этой ценности туши – часть комплекса смыслов, окружающих идею кита. Скотоводы измеряют богатство размером своих стад и отар – весом тел животных, о которых они заботятся и за счет которых живут, – и ни у кого нет тела больше, чем у гигантского кита. Таким образом, кит – это, помимо прочего, ценнейший кладезь и один из самых ярких символов сокровищницы.

Поэтому, как ни удивительно (по крайней мере на первый взгляд), существует эквивалентность между гигантскими тушами китов и традициями и институтами, завещанными нам предками. Это сходство подчеркнуто даже в таких речевых оборотах, как «корпус права» и «корпус знаний». Это также сокровищницы – места, где сберегается накопленная стоимость. Большие тела, о которых идет речь, будь то живые организмы или инстанции, похожи и в том, что их сохраненная стоимость – это результат действия сил, непосредственно неподвластных тем, кто живет в настоящем. Если речь об инстанциях (подумайте о «социальном капитале»), то эти силы представляют собой совместную плодотворную деятельность людей, которые оставили после себя больше, чем потребили, чтобы их дети – и дети других – могли получить выгоду. Если же мы говорим о живом мире (подумайте о «природных ресурсах»), то дары нам приносит природа, а не культура; причем природа всегда скрывается за культурным и социальным и может по праву считаться более отдаленным источником даже тех явлений, которые мы относим к экономической и общественной сфере. Независимо от источника, достигается одна и та же конечная точка: что-то остается для использования, сохранения и обогащения – или просто забирается. Мудрые общества, состоящие из благодарных и просвещенных людей, осознают, что им дано, признательны за это и пытаются заблаговременно отплатить за услугу.

Туша размером с кита – это и правда ярчайшее прямое воплощение и репрезентация накопленной ценности. В своей самой фундаментальной форме это хранилище пищи и энергии. Человек, которому повезло спрятать кита у себя на складе, если только он сможет его сохранить, максимально защищен от любого голода, кроме разве что самого страшного из постижимых. А что, если кит был просто выброшен на берег, – иными словами, оказался там по воле судьбы, без каких-либо усилий со стороны тех, кто теперь может извлечь выгоду, даже не устремившись к ее получению и даже не осознав, какое чудесное множество непостижимых сил должно было сочетаться, чтобы такое существо могло возникнуть и чтобы появилась возможность воспользоваться его дарами? Именно об этой возможности – или, по сути, конечной реальности – сам Бог пытается сказать Иову, когда судьба, мрачная и гнетущая, искушает последнего усомниться в правильности космического порядка:

Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?

вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?

будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?

станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих?

будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?

можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою?

Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь.

Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?

Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; кто же может устоять перед Моим лицем?

Иов 40:20–41:2

Неразумные общества (вспомним Ниневию) принимают свои традиции и накопленные ресурсы как должное. Они живут, ничего не осознавая, за счет прошлых богатств. В своем самоубийственном нарциссизме они потребляют больше, чем зарабатывают, и даже безответственно уничтожают тот самый дух, действие которого и позволило этому богатству возникнуть. Мы можем считать все блага, предлагаемые нам прошлым и природой, нашим правом, даже заслуженным, и, как следствие, вести себя слишком легкомысленно и небрежно, презирая наше право первородства и его источник – привилегию. Именно об этом говорит «Энума элиш», космогонический миф Вавилонии, в котором беспечные обитатели изначального мира убивают своего отца, Апсу, и пытаются жить на его мертвом теле или внутри него. Та же идея, в каком-то плане, отражена в диснеевском «Пиноккио», когда Джеппетто, великодушный отец главного героя, марионетки, оказывается во чреве кита, и авторы сценария не дают никаких реальных объяснений того, как он попал в беду, – за исключением намека на то, что отчаявшийся патриарх готов искать повсюду своего пропавшего сына. Потеря сына плотником-отцом по смыслу эквивалентна потере Ионой своего живого голоса, поскольку сын, по традиции – это активное проявление отца, его глаза или голос, дух того, что в противном случае могло бы оказаться пустым или мертвым преданием. Эта потеря и последующее горе отца – это репрезентация тоски Бога по истинному завету или отношениям с человеком. Разве мы на самом деле не сотворцы этого царства – и, возможно, самих небес? Сами мы явно можем сотворить ад, это несомненно. Но что бы мы могли сделать, если бы вместо этого ориентировались на самую высокую вершину из всех, какие можем вообразить?

Разве бессознательное (добровольное) пребывание во чреве кита не означает, что те, кому дарованы незаслуженные блага культуры и природы, могут вследствие этой незаслуженной щедрости вести слепое и глупое существование, обдирая плоть с предоставленных им тел, даже когда живут под защитой их обильных границ – так сказать, в их чревах? Разве это нельзя назвать глубоким невежеством, неблагодарностью, высокомерием, незрелостью и умышленной слепотой? Разве это не отцовский шатер, в котором Авраам, зависимый и инфантильный, пребывал на протяжении стольких десятилетий, прежде чем отправиться в свое настоящее приключение? Разве это не означает, что в развитых обществах и даже успешных микросоциумах (корпорациях и других субкультурах) постепенное приобретение богатства может повлечь крах ценностей – настоящую смерть Бога – из-за наплевательского отношения, которое возникает благодаря такому богатству, пусть и не навсегда?

Означает ли все это, в свою очередь, что трупы китов как в естественном мире, так и в сфере социальных институтов неизбежно оказываются пищей преднамеренно слепых, больных, ничего не сознающих, неизлечимо неблагодарных, всепожирающих падальщиков, которые ничего не производят, но могут и будут обдирать все до костей – и в возрастающем отчаянии даже сожгут все, что останется, оставив лишь пепел? Правда ли, если сказать немного иначе, что хранение богатства, репрезентированного гигантской китовой тушей, искушает нас незаслуженно присвоить привилегии – причем совершенно бессознательно – и ведет к размножению мародеров, которые из-за собственного нарциссизма и психопатии стремятся только к тому, чтобы лишать эту тушу ее сохраненной стоимости? Моральная опасность богатства и привилегий кроется в том, что они становятся искушением для инфантильных нарциссов и гедонистов. В силу этого жесткие ограничения, вызванные естественной необходимостью, можно счесть регулятивными и благотворными, какими бы ужасными и даже потенциально смертельными они ни были. У богатых – и хуже того, у их детей – есть все потребное, за исключением лишений. Одному Богу ведомо, чем обернется эта угроза на экзистенциальном и социальном фронте.

Здесь скрыт и более глубокий смысл: когда мудрость прошлого забыта или предана (это эквивалентно смерти Бога), утраченная ценность, никем не осознаваемая, таится в остатках былых институтов и традиций. Это возврат того, что было явным – или, по крайней мере, более явным, – в прежнее сокровенное состояние. Это трансформация, удачно представленная в нарративе как спуск отца в чрево кита. Это отражается и на герое, что мы видим в истории о Пиноккио. Совесть вполне способна воззвать к потерянному, да что там – к блудному сыну и побудить его отправиться за пропавшим отцом в бездну, в чрево самого ужасного обитателя глубин, чтобы найти и спасти дух патриарха, ставший неявным или неосознанным. Это аналог мучений Христа в аду:

Каждому же из нас дана благодать по мере дара Христова.

Посему и сказано: восшед на высоту, пленил плен и дал дары человекам.

А «восшел» что́ означает, как не то, что Он и нисходил прежде в преисподние места земли?

Нисшедший, Он же есть и восшедший превыше всех небес, дабы наполнить все.

Еф 4:7–10

Это, по традиции, спасение Адама и Евы из бездны, а также вариант изначального и основополагающего мотива дракона и сокровища. Кстати, вспомним, что Монстро из «Пиноккио» в прямом смысле превращается в огнедышащего дракона, когда проявляется в своем самом опасном облике. Это нелегко для обитателя водных глубин – но имеет смысл для зрителя. Не значит ли это, что умирающий Бог по необходимости погребен, символически выражаясь, в трупе кита? Не означает ли это, что герой-искатель рискует попасть в ловушку, пока не оживит отца, тем самым освободив и Бога, и человека? Так ведется поиск того, что отчаянно нужно найти в самых опасных и маловероятных местах. In sterquiliniis invenitur, как говорили древние алхимики: найдено будет в грязи.

«И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи» (Иона 2:1). На подробности такого рода ссылаются рационалисты и редукционисты, пытаясь показать, что в библейских рассказах отсутствует достоверность. Хотя, в принципе, достаточно большой кит вполне способен проглотить взрослого человека, в китах (в отличие от Монстро) негде разместиться даже временно, не говоря уже о трехдневном периоде. Более того, идея, в соответствии с которой человека, вступившего в ссору с Богом, можно определить, бросая жребий, свидетельствует о суеверном мышлении, которое мы, современные люди, к счастью, переросли (или так мы надменно думаем во времена «новой эры»). Не правда ли, глупо верить в такие вещи, когда рациональность и наука предлагают нам альтернативу – ясность и объективную истину? Так предполагают, по крайней мере неявно, Маркс, Фрейд и Дарвин – и именно в этом намеренно уверяет нас Докинз. Говорят, что всю устаревшую библиотеку стоит или вынести на свалку, или перевести в область сказок для детей, наивных взрослых и студентов, изучающих анахроничную мифологию (лучше всего тех, у кого много свободного времени) и заменить. Но чем ее заменять? Настойчивым утверждением о том, что всем правит секс (Фрейд, Дарвин, Докинз; гораздо хуже, маркиз де Сад) или жажда власти (Ницше, Фуко)? Ужасным, всепоглощающим нигилизмом, который Ницше, несмотря на все его недостатки, так точно предсказал? Идиотской инфантильностью, которую растит всепожирающая мать, развившая у ребенка Эдипов комплекс? Льстивым шепотом гедонистов, поклонников сладострастия, возведенного в ранг первоосновы и наивысшей вершины теми, кто путает с продолжением рода мимолетные, хотя и очень ценные наслаждения постели и будуара?

Существование тропов, таких как всепоглощающий кит из истории Ионы – это реальная проблема для ученых, слишком глупых и самодовольных, чтобы знать что-либо о литературе, и в равной степени для верующих, настаивающих на наивном буквализме. Впрочем, она не беспокоит никого из тех, кто серьезно исследует смыслы нарратива, – не в последнюю очередь потому, что люди, делающие такие заявления, обычно не понимают, что они имеют в виду, когда используют такой термин, как «буквальный». Они имеют в виду «истинный» и отождествляют эти слова, но это лишь знак глубочайшей философской наивности. История Ионы – это предупреждение: возьмите свой проклятый крест и несите его, или столкнитесь с последствиями. И что еще хуже креста? Ад! Ад для вас, для тех, кого вы любите, и для всех остальных – и он разверзнется по вашей вине, ибо вы молчали, когда вам было что сказать; и сбегали и прятались, решая ничего не видеть и не слышать, когда в вас звучал голос Бога – неотвратимый зов совести. И на ваших же плечах будет ад, сотворенный людьми. Когда вы должны говорить правду ради возможности создать, сохранить или восстановить благой порядок и отвергаете зов, вы зовете к себе самого дьявола. Это так. Поверьте, это так. Научились ли мы чему-то из великих моральных катастроф XX века? Нет, мы не научились ничему.

И черт возьми, остерегитесь, если вам вдруг придет мысль, что в ситуации, с которой столкнулся Иона, вы бы вели себя по-другому. Иона – обычный человек, даже лучше большинства. В конце концов, когда дошло до драки, этот нерешительный пророк по крайней мере проявил порядочность, признал свою ошибку и спас своих попутчиков. Почему вы уверены, что поступили бы так же? Почему вы уверены, что молчание, которое вы почти неизбежно храните прямо сейчас, – умалчивая о том, что имеет величайшую ценность для вас самих, – не обрекает вас и тех, кого вы любите, на абсолютную погибель? Задумайтесь: как именно утверждают себя тоталитарные государства? Их создает не покорность блистательных «свободных» единолично властвующему тирану – а преданность каждой проклятой души господству лжи! А утаивание правды, которую нужно огласить во всеуслышание – это самая тонкая и, возможно, даже самая непростительная ложь. Как мы узнали от Солженицына, в тирании все постоянно лгут абсолютно обо всем – и себе, и всем, кого они якобы любят. «Мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что платят». Кто мог придумать эту шутку, и кто мог повторять ее всю жизнь? Arbeit macht frei. Взаимное гарантированное уничтожение. Это мог бы сказать сам сатана – злой клоун, правитель горькой пародии на творение Бога, которая неизбежно возникает, когда осмотрительные прикусывают язык – или полностью отдают его Великому Обманщику.

Мало кто, когда доходит до дела, не прячет голову в песок. Вы реализовали весь свой потенциал? Или спрятали свечу под сосудом и отказались светить миру? (Мф 14–15). Разве мир, отвергнутый вами, не стал из-за этого заметно меньше? Насколько большой стала в нем брешь из-за вашей неспособности раскрыть в себе лучшее? Насколько правильно будет назвать эту брешь – эту рану, даже зияющую рану (поскольку именно так она переживается вами и теми, кто вас окружает, даже если этот опыт остался неосознанным) – порталом в ад? Человек, готовый говорить по совести – ветхозаветный пророк – это исключение, а не норма. Он готов сказать «будь что будет» и «да будет страшная воля Божья»; он знает, что, какой бы ужасной ни была эта воля (и это смертельно серьезное предостережение), альтернатива может быть – и уже была – почти невообразимо хуже; он произносит немного слов, но они могли бы спасти даже Содом и Гоморру (Быт 18–19).

Что вы знаете об истинной сути вещей, полагая, что ваш прогноз достовернее, чем последствия правды? Почему вы так убеждены, что ваше желание, воля и прихоть должны превосходить то, что проявляется с неодолимой силой, когда звучат слова истины? Если скрыть свой свет от себя и от ближних; если отвергнуть зов судьбы, каким бы незначительным он ни казался на первый взгляд; если притвориться, что вы не настолько добры (или не настолько злы), чем вы есть – вы погубите и себя, и свою душу. Как одержали верх нацисты? Из-за молчания «добрых людей». На чем держалась советская власть в течение семи десятилетий? На молчании «добрых людей». Как удалось жестоким монстрам маоистского Китая убить десятки миллионов – и ликовать от безнаказанности? Из-за молчания «добрых людей». А на вид – невинные тихони, и мухи не обидят!

Не обращайте внимания на совесть – и вам грозит ад. Да, это правда.

Вспомним слова: «Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас». Разве не так Бог уравновешивает космос в моральном плане? Сказано также: «И от всякого, кому дано много, много и потребуется» (Лк 12:48). В начале этого отрывка из Евангелия от Луки звучит и страшное предупреждение: «…а который не знал, и сделал достойное наказания, бит будет меньше». Речь об ударах плетью – чаще всего плетью судьбы. Это означает: если вы ошиблись, но действительно не знали, как лучше поступить, то наказание будет сравнительно легким. Именно так провидение Божие защищает невинных – даже наивных. Но такая милость не уготована тем, кто знает, как лучше поступить, и грешит либо действием, либо бездействием. Если вы ошибетесь, несмотря на то, что знаете истину, то будете наказаны не только последствиями ошибки, но и за гораздо большее преступление: за предательство себя – и, что еще хуже, за предательство вечной направляющей истины. И как вам тогда найти свое «я», если вы добровольно отворачиваетесь от него – и теряете себя?

Ввергнутый в ад, Иона раскаивается, снова поднимая взгляд выше горизонта, вверх, к звездам, к вершине лестницы Иакова, собирая веру в самой бездне. Вера – это мужество быть, а не отсутствовать, несмотря на катастрофу существования. Вера – это отважное решение сохранять стойкость и устремленность к добру даже посреди ада – «однако я опять увижу святый храм Твой»:

И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита

и сказал: к Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня; из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой.

Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною.

И я сказал: отринут я от очей Твоих, однако я опять увижу святый храм Твой.

Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя.

До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня; но Ты, Господи Боже мой, изведешь душу мою из ада.

Когда изнемогла во мне душа моя, я вспомнил о Господе, и молитва моя дошла до Тебя, до храма святаго Твоего.

Чтущие суетных и ложных богов оставили Милосердаго своего.

Ион 2:1–8

Поистине, «чтущие суетных и ложных богов оставили Милосердаго своего». Как мог кит проглотить Иону? Только ли окончательно наивные верят в подобное? Возможно, поскольку «вера» может быть детской верой в подлинное, а не метафорическое существование Санта-Клауса, – но и в этом случае желание ее поддерживать понятно и даже достойно восхищения, поскольку это часть искренней попытки поддержать основополагающее или вдохновенное убеждение, свойственное самой иудеохристианской цивилизации.

Более того, те, кто осмеливается предположить, что их позиция «просвещенного сомнения» – это правильный и превосходный ответ на фантастические сказки, наделенные глубочайшим смыслом, проявляют столь же глубокую наивность, которая в сочетании с моральным превосходством и поклонением интеллекту, свободному от всех ограничений, становится горделивой и извращенной. В ней сплетено неумение понимать литературу и интеллектуальное высокомерие – и вокруг такой наивности вполне могут собраться все силы бездны! Пусть поймут это те, кто имеет глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать! (Мф 11:15). Ложные мудрецы путают свою неспособность и нежелание отделить зерна от плевел в древних историях с подлинным, даже научным, просвещением. Они додумались до водородных бомб, но в плане морали так и остались карликами! Кит всегда и неизбежно смыкает свои челюсти над Ионами, решившими молчать, и утаскивает их в самые ужасные миры преисподней. И большинство остается там, во чреве зверя, увлекая за собой любимых. Это урок XX века. Усвоили ли мы его – или нас ждет еще более глубокий ад?

Иона совершает невозможное. В бездонных глубинах он выражает свою благодарность. Иов, гораздо позже, делает то же самое. Это не наивность. Это кровавое, но непоколебимое мужество веры вопреки всем ужасам мира. Благодаря этому – и благодати Божьей – проклятый пророк возвращается из хватки смерти и преисподней:

а я гласом хвалы принесу Тебе жертву; что обещал, исполню: у Господа спасение!

И сказал Господь киту, и он изверг Иону на сушу.

Ион 2:10–11

После схождения в бездну и воскрешения Иона отвергает дьявола, как и Христос после сорока дней и ночей, проведенных в пустыне, и идет к Ниневии. Истина, переполняющая его, выплескивается наружу. Он стал тем, кто искал и нашел свет во тьме. Он стал тем, кто узнал, что бояться стоит морских глубин, ада и самого Бога, – а не своего ближнего и не утраты своего покоя и комфорта. Он научился не прятаться, ища безопасности, и не подавлять желания – но стремиться к спасению своей души, и глубина его страданий сделала его слово неотразимым даже для тех, кто погряз во грехе:

И было слово Господне к Ионе вторично:

встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в ней, что́ Я повелел тебе.

И встал Иона и пошел в Ниневию, по слову Господню; Ниневия же была город великий у Бога, на три дня ходьбы.

И начал Иона ходить по городу, сколько можно пройти в один день, и проповедовал, говоря: еще сорок дней и Ниневия будет разрушена!

И поверили Ниневитяне Богу, и объявили пост, и оделись во вретища, от большого из них до малого.

Это слово дошло до царя Ниневии, и он встал с престола своего, и снял с себя царское облачение свое, и оделся во вретище, и сел на пепле,

и повелел провозгласить и сказать в Ниневии от имени царя и вельмож его: «чтобы ни люди, ни скот, ни волы, ни овцы ничего не ели, не ходили на пастбище и воды не пили,

и чтобы покрыты были вретищем люди и скот и крепко вопияли к Богу, и чтобы каждый обратился от злого пути своего и от насилия рук своих.

Кто знает, может быть, еще Бог умилосердится и отвратит от нас пылающий гнев Свой, и мы не погибнем».

И увидел Бог дела их, что они обратились от злого пути своего, и пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел.

Ион 3:1–10

Слово Единого испокон веков искупает многих. Истина, проявившая себя в душе человека, должна найти свое выражение в мире, чтобы перед нами явился рай – или, по крайней мере, чтобы мы не пустили к себе ад и его властелина. Бог вечно готов проявить Свою милость к кающимся, несмотря на их прошлые грехи, – и даже несмотря на их вражду с евреями, богоизбранным народом. Бог прощает и вкладывает свой меч в ножны – но человек поступает иначе. Поэтому Иона возмущен спасением врагов от божественного гнева, который, по его мнению, должен был справедливо обрушиться на них. Он говорит Богу, что бежал из Фарсиса, когда был призван пророчествовать, не в последнюю очередь из-за подозрений в том, что истина, которую он провозвестит, предоставит врагам, которым он желал погибели, возможность раскаяться и выжить. Так мы узнаем, что люди, хранящие молчание, могут делать это еще и потому, что откровение может освободить их врагов от страданий, – а это неприемлемо для тех, кто еще не научился любить своих врагов или не отказался от желания мстить.

Иона: сожаление о добродетели

Итак, Иона совершил прекрасный поступок. Однако ему нелегко простить себя за ужасное преступление – ведь он позволил своим врагам искупить их грехи, и его дела и слова показывают, что ему совсем не по душе такое требование Бога. Успех настолько печалит Иону, что он призывает Бога положить конец его жизни: «И ныне, Господи, возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, нежели жить» (Иона 4:3). Остережемся думать, что мы лучше несчастного пророка. Кто из нас добровольно откажется от восторга, внушенного мыслью о моральном превосходстве над врагами? Может быть, даже стоит приложить усилия и вызвать их ненависть, чтобы продлить такое наслаждение. Очень трудно приносить жертвы, необходимые для того, чтобы быть хорошим человеком – сжигать всю дрянь, весь сухостой, – и при этом очень легко относиться к другим, особенно к чужакам, с презрением, которое, помимо прочего, явно предполагает, что объект наших насмешек и отвращения ниже нас или даже недостоин называться человеком. Что легче: принижать других или искренне стремиться вверх? Ответ очевиден, по крайней мере в краткосрочной перспективе.

Весьма вероятно, что Иона чувствует себя предателем, поскольку жители Ниневии были истинными врагами израильтян, поклонявшихся Яхве. Кроме того, текст не просто намекает на то, что человек, которого Бог призывает спасти потерянный город – явный мизантроп. Адам отказывается от прогулок с Богом по саду после падения, поскольку осознает свою наготу и проникается мыслью о том, что он ни к чему не пригоден, слаб и уязвим. Может ли существо, пораженное такими страданиями, сохранить хоть толику уважения к себе? Презрение к себе он распространяет и на Еву, проклиная Бога за ее сотворение. Мужчина, не нужный сам себе и еще меньше нуждающийся в женщинах, определенно не будет испытывать теплых чувств к роду человеческому – и гордость, которая заставила Адама вкусить от плода, предложенного Евой, искушает его стать в положение судьи и решить, что человек по природе своей неполноценен. То же самое движет Каином, когда он призывает Бога к ответу за несовершенство нравственного порядка – предполагаемую причину своих страданий; и именно эту мысль отвергает Иов, решив сохранить веру в творение и Создателя, несмотря на явно несправедливые страдания, выпавшие на его долю.

Иона, охваченный презрением к людям – тем более грешным – не верит, что ниневитяне достойны спасения, и чрезвычайно странное и таинственное событие, свидетелями которого мы становимся ближе к концу его истории, совершенно ясно показывает, что это отношение связано с пагубным презрением и неправильным моральным состоянием. Бог увещевает пророка: «И сказал Господь: неужели это огорчило тебя так сильно?» (Иона 4:4), но Иона не понимает намека и не оставляет своего негодования и желания отомстить. Господь рад тому, что жители обреченного города отвернулись от своих злых путей, в отличие от упрямых и в конечном итоге погубивших себя обитателей Содома, Гоморры и Египта. Он, кажется, усердно стремится отделить зерна от плевел, чтобы собрать все, что имеет истинную ценность (насколько бы малой она ни была).

Однако Иона – менее терпеливый и всепрощающий, чем Бог, призвавший его, – в гневе покидает город и находит приют в маленькой куще на окраине, надеясь, что какая-нибудь катастрофа все же поразит ниневитян, которых он по-прежнему ненавидит, и ожидая, когда же наступит этот славный день. Бог, желая укрыть пророка от зноя, создает растение – возможно, речь идет о клещевине, распространенной в песчаных районах Палестины и способной вырасти до «значительной высоты» всего за несколько дней, хотя достаточно сказать, что листья его были достаточно пышными, чтобы те, кто укрылся под его ветвями, могли немного отдохнуть. Иона «весьма обрадовался» тени (Иона 4:6) – он благодарен просто за то, что растение и его убежище существуют. Однако у Бога припасен еще один козырь в рукаве, и Он по-прежнему надеется направить своего заблудшего и обиженного последователя к изобильной мудрости:

И устроил Бог так, что на другой день при появлении зари червь подточил растение, и оно засохло.

Когда же взошло солнце, навел Бог знойный восточный ветер, и солнце стало палить голову Ионы, так что он изнемог и просил себе смерти, и сказал: лучше мне умереть, нежели жить.

И сказал Бог Ионе: неужели так сильно огорчился ты за растение? Он сказал: очень огорчился, даже до смерти.

Иона 4:7–9

Иона справедливо признателен за блага, предлагаемые ему тенистым деревом, которое произросло так внезапно и так удачно, – но, конечно же, иерархический порядок его ценностей еще далек от того, чтобы считаться верным. Он радуется дару природы, прославляет ее – даже поклоняется ей, во всех смыслах, поскольку оплакивает ее гибель с почти самоубийственной исступленностью. Он рад передышке, которую дала ему природа, благодарен за эту милость и заботу – однако он злится на Бога, который превыше всего, за гораздо большую передышку, милость и заботу, которую Бог даровал жителям Ниневии. Иона показывает, что ценит природу гораздо больше, чем человека, – однако люди, к которым он испытывает враждебность, по-прежнему остаются людьми, несмотря на их проступки, и моральный деятель с правильными ориентирами должен ценить их гораздо больше, чем простые проявления естественного мира. Так Иона заменяет истинную мораль, способную сподвигнуть его даже на любовь к врагам, ложной целью и ложными предпосылками, из-за которых он становится союзником деревьев и лесов, пекущимся только о собственных интересах.

Итак, в этой истории о совести и ее зове есть еще одно серьезное предупреждение – против корыстного почитания природы, скрывающего глубокую ненависть к человечеству. Это возврат к тому самому идолопоклонству, о котором предупреждал и с которым боролся Илия. Иона очень благодарен за дерево, которое произросло, чтобы дать ему тень, и расстроен его гибелью, считая это преступлением против морали. Бог упрекает его, и справедливо, за придание столь великой ценности чему-то, что сам Иона не пытался произвести и на что не имел никаких прав, и кроме того, чему-то преходящему и незначительному: «Тогда сказал Господь: ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь и пропало» (Иона 4:10). Нет никаких «природных ресурсов» – никакой «окружающей среды», как бы ее ни превозносили; никакого внутреннего интереса «планеты», ценность которой превышала бы ценность человечества, – или, возможно, любого отдельно взятого мужчины или любой отдельно взятой женщины.

Возвысить природу над человеком может лишь гордец, ставящий себя в положение вечного судьи человечества – и вечно считающий его неполноценным. Это не истинное прославление естественного мира, а порочное и поразительно эгоистичное принижение того, что подразумевается как высшее творение Бога: «Я отменяю для себя запрет быть судьей всего человечества – и, вместе с этим, духа, даровавшего людям жизнь – и наделяю себя этим правом». Он судит самого Бога. Возвеличив себя, гордый узурпатор неизбежно становится жестоким садистом и оправдывает это с моральной точки зрения: если природа выше человека, то можно решить, что и любой ее аспект ценнее людей. Если человек не выше крысы или насекомого, то все, что можно сделать с ними – или даже с деревом, кустарником или сорняком, – можно с еще большим основанием сотворить с человечеством в целом или с любым из нас в частности.

Так заканчивается великая история Ионы – несовершенного и невольного пророка, столь таинственно проглоченного китом. Чему же учит нас последнее из выбранных нами древних повествований, которые стали краеугольным камнем нашей культуры и позволяют нам увидеть истину? Мы видим, что Бог, как и в описании Его встречи с пророком Илией, ясно изображен как голос совести – хотя, конечно же, не ограничен этим; что человек, который отказывается говорить, когда к нему в дверь стучит божественное, – будь то в материалистическом смысле, как инстинкт, или в религиозном, как зов небес, – обрекает себя и свою культуру на участь хуже смерти; что даже после такого трусливого молчания и в самой адской бездне все еще можно искупить грехи и снова стать цельным – если есть воля к этому; что молчание добрых – это победа злых деспотов; что человек, готовый провозгласить во всеуслышание простые истины, может спасти даже вражеский город, а отсутствие этих истин влечет апокалипсис; что пророк-искупитель, даже свершив свою миссию, может пасть жертвой собственной жажды возмездия; и что любовь к человеку, даже в его падшем состоянии – это более возвышенная моральная добродетель, чем поклонение щедрым, необходимым и обильным природным благам.

В двух словах, нет никакой реальной разницы между молчанием добрых людей и победой зла. Это серьезный урок для маленькой истории; это великая истина, запечатленная в кратких строках; на понимание этой истины может уйти немало времени – однако во всех книгах, рассмотренных нами, мы найдем ту же суть; ту же квинтэссенцию искупительной мудрости, непрерывно проникающей в нас снова и снова; те же сокровенные и важные драматизации Бога, мужчины и женщины. Само творение, Адам и Ева, Ной и Вавилонская башня, приключение Авраама и Моисея, нисхождение и восхождение Ионы, невольного пророка – это истории, которые структурируют наше восприятие, придают весомость нашим представлениям, создают простор для применения наших знаний и позволяют нам уравновесить мудрость традиции – истинного столпа, мировой оси – с непосредственными сиюминутными впечатлениями. История мужчины, женщины и Бога – это история не об удовольствии и не о власти, а о череде жертвенных преображений, возводящей нас к вершине и примиряющей прошлое с будущим, а личность – с социумом; это многогранное повествование, которое разворачивается по мере прочтения библейских книг. Нам нужно услышать эту историю, чтобы остаться в здравом уме; полностью понять ее, чтобы жить дальше в бешено мчащемся мире; и осознать, что совесть, выступая как ориентир, зовет нас запечатлевать ее и воплощать в материальном облике, – поскольку только так мы сможем возвратиться в Эдем и вечно играть в Царстве Божьем.

Заключение

Мир, как мы поняли, не сводится к набору фактов, а значит, простого, прямого и очевидного пути от того, что есть, к тому, чему следует появиться, – или, иными словами, от факта к действию, – просто не существует. Кроме того, мир не детерминирован и не прямолинеен; это не то место, где атомы, подобно мраморным шарикам, сталкиваются друг с другом и производят предсказуемую цепочку событий, которая движет нашими судьбами или даже составляет их суть. Напротив, каждый пережитый нами момент, все, с чем мы сталкиваемся и с чем боремся – это область огромных возможностей. Мы ведем свою борьбу как истинные образы Бога, родственные Логосу, – творческому духу, чьи действия порождают сам космос с его благим порядком. Эта борьба вершится, когда мы вместе с божественным носимся над изначальными водами и своим словом творим бытие. Этот дух добровольной вовлеченности в творчество – первая характеристика того, чему по праву отведено самое главное место в Библии. Благодаря ему создается сцена, на которой разворачиваются все дальнейшие события, – и перед нами раскрываются дух и история, благодаря которым неисчислимые факты реальности обретают границы, привлекают наше внимание и побуждают к действию, а мир делается обитаемым, гостеприимным, стабильным, благоприятным и плодотворным.

Родство с Логосом наделяет нас и обязанностями: давать верные имена и властвовать; отражать этот процесс, подобно фону, и быть в нем партнерами; хранить и возделывать огражденный сад, вечную обитель мужчины и женщины; и участвовать в возвышенном жертвенном преображении, которое примиряет человеческое и божественное. Более того, благодаря этому мы добровольно принимаем все бремя мира – противостоим угрозе хаоса; сдерживаем свою технологическую самонадеянность; смело идем на романтическое приключение нашей жизни; становимся предводителем рабов, уходящих от тирана; и говорим искупительные слова даже врагам. Мы должны делать все это в соответствии с присущим нам моральным порядком, дух которого принадлежит Богу, а следствия записаны в великой книге небесной иерархии, запечатлены в Библии и начертаны в человеческой душе.

Однако Адам и Ева не могут устоять перед искушением: они поддаются желанию стать как боги, присваивают себе право вкусить запретный плод и зовут к себе великого узурпатора – змея, скрытого в траве, гордый дух Люцифера, высшего ангела в царстве Божьем, вступившего на самый страшный и неверный путь. Ева решает, что может обнять и прижать к груди саму сущность отравы. Это патология сострадания, гордо расширенная за пределы своей сферы, – это всепожирающая мать, о которой предупреждают миф и психоаналитики; это ведьма в восхитительно безопасном пряничном домике – слишком хорошем, чтобы быть настоящим; это реальная обитель того, кто противится духу Сына Человеческого как его извечный враг. «Моя любовь беспредельна (посмотрите на меня, посмотрите на меня!)». Спутница Адама, соблазненная патологической возвышенной целью, призывает его принять неудобоваримый плод и приветствовать предателя и узурпатора – и тем самым меняет космический порядок.

Адам, вечно желающий впечатлить свою «половинку», малодушно соглашается. Какие отговорки он неизменно придумывает, пытаясь рационально обосновать свое решение? «Конечно, я могу это сделать; мои таланты беспредельны; все для тебя, дорогая; я все могу; легче согласиться, чем противостоять или договариваться; я ведь твой друг и я не хочу, чтобы тебе было плохо», – как бы там ни было, он согласен. И мужчина, и женщина падают из-за гордыни – характер их падения описывает искушение, свойственное каждому полу; оба они проявляют изнанку своей уникальной и главной силы. У женщины это способность заботиться и воспитывать, ее великое призвание; у мужчины – страстное стремление понимать природу явлений и вещей и овладевать ими.

Так оба нисходят в горькое самосознание, наготу и отчуждение от Бога, прогуливаться с которым они теперь не могут – они слишком боятся Его. Мир становится падшим, после того как у архетипической матери и отца человечества «сбивается прицел». Осужденные на горький каторжный труд, Адам и Ева оказываются за пределами небесного сада, лицом к лицу со стражами врат – страшным херувимом и пламенным всесожигающим мечом, который оборачивается во все стороны. Что это означает? Что ничто несовершенное не может попасть в рай и что для грешников различающий процесс – Логос, преграждающий им путь, – вполне может показаться адом.

С этого начинается история мира. Каин и Авель, первые дети изначальных родителей, рождены в том самом мире, где сейчас живем мы все. Братья как таковые олицетворяют и репрезентируют два архетипических и принципиально противоположных способа бытия и становления. Эти способы устанавливают модель, по которой вершится весь человеческий труд. Более того, ими определяются все формы принесения настоящего в жертву ради будущего, а личного каприза – во имя общественной гармонии и эффективности (или наоборот), свидетельствующих о благополучии человека и государства. Авель предлагает высшую жертву, ничего не оставляя про запас. Он принимает свою ответственность – свое приключение, свой смысл – и благодаря этому преображается по мере взросления. Каин поступает иначе: он утаивает, отдает второсортное, хоронит таланты, скрывает свой свет под сосудом, – и попадает под влияние духа манипуляции и обмана. Каждый, кто выбирает легкий путь, в конечном итоге лжет себе о своей сути, а также о природе и о причине своих действий, пытаясь отвлечь и ввести в заблуждение самого Бога. Но жизнь – сложная игра. Цена входа – смерть и возможность ада, и если игрок не выкладывается по полной, он не добьется успеха. Жизнь, которая могла бы стать райской, – это награда, предназначенная только для тех, кто охотно, добровольно и даже с благодарностью несет самое тяжелое бремя из всех возможных; для тех, кто берет на себя даже грехи мира. Обилие возможностей, с которым борется Авель, может превратиться в Эдемский сад, если цель борца достаточно возвышенна, если его внимание направлено на верный ориентир и если он приносит жертвы наивысшего качества. Поэтому Бог принимает приношение Авеля благосклонно.

Каин, напротив, выбирает широкую и легкую дорогу, желая получить ложную выгоду и уйти от неизбежных последствий своих сакраментальных неудач. На этом пути он встречается с тем же искусителем, чьи льстивые речи стали причиной падения его родителей и положили начало заре падшего мира. Это приводит лишь к страданиям, однако вместо того, чтобы признать свою неудачу, исповедать грехи, покаяться и искупить вину, Каин решает призвать самого Бога к ответу за несправедливость мира. Успех брата ему невыносим, и он с обвинением говорит и себе, и Богу, что космический порядок несовершенен, а дух, породивший его, несправедлив. Доказательства? Его собственная неудача. Бог не принимает ничего подобного. Он открыто говорит своему заблудшему внуку, что тот открыл дверь для греха, – в мучениях и одиночестве, которые навлек на себя сам, – и призвал ужасного, хищного духа, приникшего к земле у порога, сделать свое черное дело. Горькие размышления Каина о своей судьбе – это не что иное, как свершившийся брак человека и злобного, завистливого духа, правящего адом.

Разгневанный брат, отказываясь признать ошибку, замышляет заговор, а затем убивает Авеля, свой собственный идеал – не в последнюю очередь для того, чтобы досадить Богу, который отверг его второсортные приношения, а затем осмелился упрекнуть его. За этим следует наказание, невыносимое для Каина: он приговорен к бесконечному скитанию в одинокой пустыне бессознательности и неизвестности. Но на этом несчастья не заканчиваются. Дух Каина вновь проявляется в его потомках. Они обречены не только стать беспечными поклонниками технологий вместо воплощения верного духа, на который призван ориентироваться мир, но и все более кровожадными мстителями, угрожающими порядку, благому по своей природе. Вслед за вырождением поколений совершается катастрофический потоп и возвышение Вавилонской башни. Так снова воцаряются Левиафан и Бегемот; так возникают путаница и хаос, а после них – патологический, самонадеянный и несогласованный порядок. Хуже не сделал бы и сам Люцифер.

Бог являет себя Ною, пережившему потоп, как персонаж, еще не полностью раскрытый, – но по крайней мере как импульс, голос или дух, который приходит к тем, кто был бдителен и должным образом подготовился к призванию. Как непорочный человек – конечно, с учетом ограничений его времени и места – Ной может доверять себе и Богу и верит в свою интуицию, которая рождена достойным поведением и направляет его искренние действия. Чувствуя, что ад готов разверзнуться, понимая, что Бог недоволен и не может быть осмеян, пророк и спаситель строит Ковчег. Этот сосуд – честная душа, прочный брак, верная семья, социум, построенный на непоколебимом основании, и единое государство, над которым – Бог. Ной ведет свой корабль через кризисы и катастрофы, как пастырь своей семьи, зарождающегося общества и всего естественного порядка, выживание которого, в сущности, зависит от честности и надежности человеческой души. Так он спасает и восстанавливает мир. Однако вскоре неспособность к благодарности вновь проявляется в действиях его сына Хама, который смеется, обнаружив недостатки своего великого отца. Потомки Хама – хананеи, вечно обиженные неудачники, обреченные на вечную покорность и приговоренные всегда оставаться слугами или рабами набожных последователей единого истинного Бога.

Затем дерзкие инженеры, внуки Каина, вознамериваются построить Вавилонскую башню – памятник гордыне и самовосхвалению тирана, претендующего на место трансцендентной высшей власти. Но очень скоро жители чудовищного государства понимают, что не могут общаться друг с другом. Почему? Когда надлежащая основа небрежно разрушена; когда забыт запредельный дух возвышенной истины – тогда уже ничего нельзя определить и любая речь становится невразумительной. Люди пребывают в рассеянии, они не способны ни сотрудничать, ни соревноваться в мире и гармонии, ни объединиться в устремлении к одной и той же цели. Даже язык – сами слова, выражающие мысль и взаимную плодотворную жертву, – теряет всякий смысл. Все говорят на разных языках. С ослаблением мировой оси внимание неизбежно разделяется и дробится, город распадается и возвращается хаос, существовавший до создания вселенной.

Бог открывает еще один аспект своего характера Авраму – будущему Аврааму, архетипическому искателю приключений. Аврам довольно поздно решает отправиться в путешествие всей своей жизни, вняв голосу совести – божественному зову. Услышав этот голос, он решает построить свой первый алтарь, посвятить свою жизнь восхождению и пожертвовать ради этого всем. Мы все и сейчас делаем это, когда клянемся исправить свои пути и привести в порядок дела; когда даем себе зарок улучшить свою жизнь и жизнь всех, кто нас окружает, а не губить ее. Устремитесь вверх, к высшей из всех возможных целей, и позвольте всему, что мешает вам встать на этот путь, сгореть в погибельном огне – под ударами пылающего меча. Это и есть вера в Бога, приемлемая для различающего божественного духа, который отдает должное верной и подобающей жертве. Именно такой путь выбирает Аврам, когда из лживого негодяя становится сперва воином и союзником царей, а затем идет в странствие с ангелами Божьими – или даже с самим Богом. Истинно следуя божественному призванию, он – по мере развития характера – даже показывает, что готов предложить своего возлюбленного и долгожданного сына Богу, которому поклялся в непоколебимой верности. Что может означать такая жертва? Что про запас нельзя оставить ничего, независимо от ценности, и что все, особенно то, что мы любим больше всего, необходимо принести в жертву тому, что еще выше – и тогда, как ни поразительно, все, что мы предложили, будет сохранено.

Аврам в своем приключении меняется настолько, что получает новое имя – Авраам. Теперь он воплощает в себе сам дух доброго отца – и становится точной копией божественного поощрения и наказания, олицетворением призвания и совести. Именно модель, по которой действует Авраам, превращает искусство воспроизводства не просто в соитие, а в установление этики, которая охватывает поколения и лучше всего гарантирует выживание семьи и расы, благодаря чему настоящий мужчина становится отцом народов. И это еще не все: Авраам достигает этого, проявляя гостеприимство, щедрость и жертвенность, и образец его поведения в мире становится благословением для него самого, позволяет ему прославиться и дает выгоду всем остальным. Его спутница, Сарра (в те дни еще Сара), преображается в романтическом приключении и становится настоящей женой и матерью мира. Этот успешный завет с Богом, заключенный как мужчиной, так и женщиной, указывает на абсолютное и окончательное соответствие инстинкта, приводящего каждого ребенка в мир, имплицитному порядку общества, природы и божественного. Почему мы должны ожидать чего-то меньшего – чего-то иного, кроме этой основополагающей гармонии человеческой души и желания с самим космосом? Кто мы – чужаки в чужой стране или законные обитатели Эдема? Даже самый ярый материалист среди атеистов-биологов понимает, что человек в силу необходимости представляет собой микрокосм, зеркало конечного и абсолютного.

Иначе Бог предстает для Моисея и израильтян. Он – призыв, звучащий от основания мира и обращенный к достойным: покиньте проторенный путь, последуйте своей опасной судьбе, станьте собой настоящими, подобно Аврааму и Сарре. Бог книг Исход, Чисел и Второзакония – это пылающий, живой феномен, встреча с которым производит глубочайшее преображение характера; это божественный импульс и голос, побуждающий человека стать предводителем народа и вечно повторять призыв, зовущий людей уйти прочь от тирана: сперва – в хаос пустыни, а затем – в землю обетованную. Это архетипическая модель нашего стремления, самой мотивации – истории нашей жизни – в ее цельной и зрелой форме. У Моисея тоже есть противник – как был он у Адама и Евы, а позже у Авеля. Отчасти это фараон, но если взглянуть более глубоко и отвлеченно – это искушение властью, а фараон – лишь воплощение этого заманчивого духа. Моисей применяет силу и принуждение, когда хватило бы убеждения и призыва, и непреклонная десница Бога не позволяет ему войти в обетованную землю, несмотря на десятилетия верного служения. В свете такой характеристики, данной божественному, становится насмешкой любое утверждение о том, что библейский Бог – тиран. Несомненно, Он сложен и многогранен, Он за пределами человеческого понимания – но Он не друг ни тирану, ни потенциальному рабу.

И, наконец, мы прочли историю Ионы – человека, который молчал, когда сам Бог велел ему поступить иначе. Смысл ее очень тонок, и в современном мире мало историй, способных вызвать больший резонанс, – а может быть, их и нет вовсе. Какова ее мораль? Каждый призван высказывать свое мнение, чтобы мир не страдал из-за отсутствия этой единственной и уникальной истины. Каждый, кто не предлагает лучшего, на что он способен, и скрывает свой свет и талант, оставляет в мире брешь, которую можно было бы заполнить, – и это его вина. Каждый в ответе за то, чтобы корабль государства оставался на плаву, – а также за то, чтобы раскаяться даже в глубинах ада и отправиться туда, где пытается проявиться судьба. Мы все знаем, что после ужасов XX столетия нет никакой разницы между лживым молчанием трусливых и добрых (но недостаточно хороших) и победой адских сил. Всем известно, что есть грехи, которые развращают не только душу, но и мир – это те самые преступления против человечности, на трансцендентной реальности которых настаивали судьи в Нюрнберге после ужасов Холокоста.

Нет ничего более реального, чем такое зло и добро, которое вечно ему противостоит, – и, следовательно, нет ничего более реального, чем правители соответствующих сфер. Мы знаем это. Все наши литературные произведения призваны стать репрезентацией этой идеи. Мы должны знать историю. Должны понимать ее. Должны прожить ее. Суть не в том, чтобы произносить святые слова ради пустой показухи. Дело в готовности уверенно предстать в своей наготе – а уверенность мы можем обрести лишь в добровольном завете с Богом. Если мы осмеливаемся говорить, значит, мы в то же время готовимся стать воплощением божественного Логоса, Словом, которое привело и приводит благосклонно упорядоченный космос в бытие; духом победителя хаоса и тиранического государства; выразителем мудрого совета во времена кризиса; динамическим процессом, который ведет потерянных через бесплодную пустошь. Это отражение Бога, это основа прав и ответственности мужчины и женщины, и это та мистическая сила, что пребывает на вершине, все время уходящей вверх, пока мы совершаем свои восхождения и спуски и продолжаем свой путь, обретая возможности и преодолевая кризис, – иными словами, находя сокровища и побеждая драконов.

Эти великие, сокровенные, неизменно памятные истории изображают Бога – и неизбежно описывают мужчин и женщин, вступающих с Ним в отношения или соотнесенных с Ним. Конечно, это не единственные характеристики божественного и не единственные драматизации тех, кто придерживается его предписаний, духа или принципов – или тех, кто терпит в этом неудачу. Мы коснулись важных альтернатив, исторических и современных – таких как «Энума элиш», миф, ставший предшественником, вариантом или параллелью наиболее архаичных рассказов о Боге, найденных нами в книге Бытия и в других местах – особенно в моментах, связанных с Его ролью победителя великого дракона, олицетворяющего хаос; мы рассмотрели великую историю Осириса, Сета, Исиды и Гора, мифы о которых сформировали Египет – страну, где древние евреи пребывали сперва как гости, позже как рабы, и из которой потом бежали; мы провели анализ сложных даосских концепций морального ландшафта как динамичного взаимодействия инь и ян, женского и мужского – или, если взглянуть глубже и шире, хаоса и порядка. Мы уже не говорим о многих других традициях, прекрасно исследованных и интерпретированных школой Юнга, Нойманна и Элиаде или, более того, представленных во многих других историях Ветхого и Нового Завета. О последнем – не раз возвращаясь к его предшественнику – мы еще поговорим в новой книге, которая появится в будущем.

Евангельские рассказы и сопровождающие их тексты, конечно же, продолжают описание Бога, начатое в более древних произведениях. В них говорится о Его полном нисхождении в страдающий человеческий мир – и о том, как Бог, подобно Аврааму, приносит в жертву Сына Божьего и в то же время – Себя Самого – чтобы даровать искупление, спасение, победу над смертью и адом и принести на землю волю Божию и Царство Небесное. В жизни и словах Иисуса драматизирован и точно описан образец возвышенного отказа от всего, что оказывается непригодным для стремления к совершенной гармонии, свойственной небесам, – которые могли бы распространиться на земле, если бы только мужчины и женщины соблюдали свой завет с божественным, осознавали свою истинную природу и принимали ответственность за прогулки с Богом. Это возвышенный дух, предстающий в самых разных характерах Бога и в максимально глубокой форме отражающий единый предельный монотеизм, – сведение всего в основу или вершину, которые предстают перед нами как главные движущие силы мужчины, женщины и самого космоса.

Во всех этих историях, этих драмах, этих описаниях цели – во всех этих словесных портретах – Бог представлен как единство, которое лежит в основании или находится на вершине. Без него приходит либо пустота – когда ничего не объединяет и не создает гармонию, отчего мир деградирует в анархию и хаос, – либо различные замены, которые немедленно налетают, подобно падальщикам, чтобы незаконно захватить власть: это дух, свойственный люциферианскому царству и порождающий багряного зверя вырожденного государства. Делает ли это божественное реальным? Это, в конечном счете, вопрос определения – и, следовательно, веры. Оно реально, поскольку стремление к нему позволяет вытерпеть боль, сдерживает тревогу и вселяет надежду, которая вечно рождается в нашем сердце. Оно реально, поскольку устанавливает благожелательный и понятный космический порядок – бесконечное пространство страшного каторжного труда или верной и честной игры. Оно так же реально, как сила, которая противится гордыне и призывает тех, кто приносит неправильные жертвы, к преклонению колен, – и так же истинно, как самые дальние пределы человеческой фантазии, устремленной к высшему изо всех сил.

Божественное реальнее, чем ад, которому оно противостоит. Оно реальнее, чем вся тоталитарная определенность и ее патологическое предложение жизни, свободной от бремени и долга, а значит, от приключений и смысла. Оно реальнее, чем власть; реальнее, чем импульс, желание, воля или каприз. Оно столь же реально, как сознание, которое борется с возможностями, предоставленными жизнью; столь же реально, как бремя решения, охватывающее каждый взгляд, каждую фразу, каждый шаг. Это дар искупления и примирения для всех заблудших; это основа прав, которые делают свободные страны и свободными, и желанными; это дух всех добровольных и плодотворных отношений – с самим собой, с мужем или женой, с ребенком, родителями, братьями и сестрами, с друзьями и соотечественниками. Оно столь же реально, как борьба с судьбой, неизбежно свойственная нашей жизни, независимо от того, как та разворачивается. При отсутствии веры у нас не будет восприятия; не будет оберегающих и вдохновляющих границ; не будет стойкости и движения вперед; не будет единства психики или общества – и не будет ни смелости, ни надежды.

Поэтому мы боремся с Богом по необходимости. Если мы делаем это, поднимая взор в небеса, то можем, равняясь на вечную реальность, прогуливаться с Богом, пока храним и украшаем райский сад. Если мы следуем по правильной жертвенной дороге, предлагая высшему самое лучшее, и держимся прямого и узкого пути, ничего не оставляя себе в плане ограниченных желаний; если мы прислушиваемся к зову совести и к призванию, – то наша жизнь может стать искупительным романтическим приключением и преобразить нас в исполинов, некогда ходивших по земле; в истинных Сыновей и Дочерей Бога, призванных творить дела еще превыше тех, какие совершил единственный Сын, явившийся во всей своей славе. И поэтому, в ответ блистательному Ницше, который, вторя шепоту змея в саду, настаивал на том, что человек должен создавать собственные ценности; в ответ нигилистам и гедонистам, которые поклоняются Вавилонской блуднице и тем самым рискуют уничтожить само удовольствие; в ответ материалистам и атеистам, которые отрицают даже логические выводы из своих же собственных исследований, посвященных руководящей роли глубочайших инстинктов, я говорю вот что.

Настало время, когда мы должны освободить то, что превыше всего, из бессознательного пребывания на самом дне, полностью осознать себя перед лицом сверхъестественных преображений, стремительно совершающихся в нашей жизни, и вновь установить наш завет с Богом, чьи волшебные слова придают структуру и нашему сознанию, и нашим обществам, – в той мере, в какой последние оказываются функциональными и эффективными. Настало время по-настоящему вступить в борьбу, пробудиться, вернуться к истокам и определить то место, которое предназначено нам как сознательным взрослым – впервые за все времена.

Бог умер?

Нет.

Deus renatus est.

Content

Джордан Бернт Питерсон
Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом

Утеха падали

Предвестие: тихий, кроткий голос

В начале

Бог как творческий дух

Дух человека на вершине

Реальное и его репрезентация

Ева от Адама

По образу Божию

Адам, Ева, гордыня, самосознание и грехопадение

Образ Бога в вечном саду

Гордыня против священного морального порядка

Неполнота Адама и появление Евы

Вечные грехи Евы и Адама

Вечный змей

Страдание в наготе как плод греха

Утрата Рая и пламенный меч

Каин, Авель и жертва

Идентичность жертвы и труда

Добро и зло: братья-антагонисты

Священная модель политики

Добрый Пастырь, архетипический вождь

Жертва, угодная Богу

Творец, одержимый обидой

Смирение и вера против гордыни, отчаяния и мстительного гнева

Братоубийство – и нечто худшее

Ной: Бог как призыв к готовности

Исполины на земле

Грех и возвращение хаоса

Мудрецы-спасители и восстановление мира

Неверный сын, обреченный на рабство

Вавилонская башня: Бог против тирании и гордыни

Люцифер и инженеры

И вновь гордыня и падение: сошествие в ад

Неспособность к пониманию

Бог – или нечто иное

Авраам: Бог – вдохновенный зов к приключениям

Отправляйся в путь!

Дьявол на перекрестках

Жизнь как жертвенная разлука

Пол и паразитизм

Жертва и преображение: Аврам, Сара и Иаков

С ангелами в бездну

Высшая жертва

Моисей I: Бог как грозный дух свободы

Евреи как незваные пришельцы и рабы

Неопалимая купина: откровение бытия и становления

Возвращение в царство тирана

Снова в стране двойных ставок

Неизбежное междуцарствие хаоса и направляющий дух

Субсидиарное государство – альтернатива тирании и рабству

Десять заповедей как откровение традиции

Моисей II: гедонизм и соблазн инфантилизма

Материализм и оргиастическое празднество

Отчаянное восстановление завета

Иона и вечная бездна

Иона: сожаление о добродетели

Заключение