«Там, среди шумного моря, вьется Андреевский стяг…»: хрестоматия военного моряка

Авторы-составители С. Э. Зверев, О. Ю. Ефремов

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

Рецензенты:

В.М. Котков, доктор педагогических наук, профессор (Военная академия связи)

О.Ю. Пленков, доктор исторических наук, профессор (Российский государственный педагогический университет)

От составителей

Дорого достается России всякое улучшение, медленно подвигается она к усовершенствованию! Потребовалось тридцать лет беспримерного гнета, сотни тысяч жертв и великое национальное унижение, чтобы она додумалась до аксиомы, на которой зиждется человеческая жизнь от начала мира; чтоб убедилась, что действия, основанные на тупой вере в традиции или непогрешимость одного смертного, несвойственны природе человека, что все, так называемые непреложные истины, служат средством тлетворным, разлагающим, если рядом нет умственной оценки причин и последствий.

Адмирал И.А. Шестаков

Знаменательные слова адмирала Ивана Алексеевича Шестакова, одиннадцатого морского министра (1882–1888) России, к сожалению, могут быть отнесены не только к николаевскому царствованию, по поводу которого они были в свое время сказаны. Не раз за свою многовековую историю мы вынуждены были начинать дело военного и государственного строительства практически с чистого листа, несмотря на колоссальные усилия, расходы и издержки, затраченные на обеспечение безопасности и устроение основ народной жизни. Не раз становились актуальными тезисы о враждебном окружении и даже заговоре против России, обусловленные именно невозможностью примириться с фактом мгновенного крушения надежд целых поколений, безропотно жертвовавших силы и жизни на алтарь отечества. Не раз мы начинали искать виновных в неудачах на мировой арене и во внутренних нестроениях, изводить смуту, карать крамолу, пытаясь таким образом обеспечить себя надеждой на прогрессивное и стабильное развитие общества в будущем.

В чем же дело? Почему сбросив с раската очередного «Ивашку» мы с недоумением отмечаем, что это не сильно помогает двинуть дело вперед? Почему, нередко воюя по безоглядному принципу «война все спишет», мы пришли к тому, что слава, купленная кровью, вызывает все меньше уважения у окрестных народов и все меньше энтузиазма – у собственного населения? Или справедлив упрек классика в том, что мы ленивы и нелюбопытны?

История отечественного Военно-морского флота, воплощенная в судьбах слагавших его людей, помогает нам ответить на эти вопросы. Ибо флот есть держава в миниатюре. Каждый корабль под военно-морским флагом есть суверенная территория своего государства, а команда есть частица общества, приводящего в действие его пружины и механизмы. Здорово общество и государство – здоров и флот. История учит, что только в редких случаях усилиями отдельных подвижников флот может законсервировать себя от внешней скверны, обратив все свои помыслы на защиту отечества, тем спасая его честь, но победить этот флот не может, несмотря ни на какие жертвы.

Именно поэтому создание боеспособного и победоносного флота не может ограничиваться вводом в строй современных кораблей и высокотехнологичных систем вооружений. Флот начинается с воспитания моряка, а если смотреть шире – то с воспитания гражданина страны, который придет служить во флот.

Так уж повелось в последнее время, что государственно-патриотическое воспитание молодого поколения оказалось возложенным у нас в основном на образовательные учреждения. После принятия целого ряда законодательных инициатив, концепций и программ в обществе наблюдается своего рода «патриотический бум», в ходе которого воспитание в заведениях среднего общего и высшего профессионального образования в ряде случаев отождествляется с воспитанием патриотизма у обучающихся.

Но что значит воспитать патриота? Означает ли это, что если юноша посетит все находящиеся в окрестностях музеи, памятники и выставки; прослушает уроки или лекции, на которых ему расскажут о великих соотечественниках и их свершениях; затвердит даты дней воинской славы России, даже окажется в состоянии связно рассказать о том или ином славном периоде ее истории, то этим может ограничиться его воспитание и общество гарантированно получит высокообразованную, нравственную личность, вполне разделяющую социально значимые ценности, которыми живет это общество?

Мы полагаем, что в этом вопросе надо отталкиваться от цели образования, которое по самой этимологии этого слова призвано формировать личность человека. Подчеркнем: не торопиться воспитать патриота, но прежде всего умственно и нравственно развитого человека. «Должно восстановить прямое назначение школы, – писал Н.И. Пирогов, – быть руководителем жизни на пути к будущему. И этого достигнем только тогда, когда все человеку дарованные способности, все благородные и высокие стремления найдут в школе средства к бесконечному и всестороннему развитию, без всякой задней мысли о рановременных забот о приложении»[1]. Развитая личность почти наверняка вырастет в патриота, но вот обратное далеко не всегда верно: патриотизм ограниченного человека имеет хороший шанс обратиться в простое «патриотическое начетничество» или узкий, нерассуждающий, агрессивный шовинизм.

По нашему мнению, именно воспитанию благородных и высоких стремлений в юношестве реже всего уделяется внимание в современных образовательных учреждениях. Как следствие, педагоги и родители больше озабочены успешностью поколения, вступающего в деятельную жизнь, т. е. его способностью оптимально применяться к существующей реальности. Стремясь снабдить молодого человека подходящим случаю набором компетенций, мы забываем о том, что если школа и вуз не будут воспитывать человека на нравственных идеалах, то у него при столкновении с несовершенством жизни и не возникнет никакого желания изменить ее к лучшему. Стоит ли говорить о том, что такое общество обречено.

Умственное и нравственное развитие человека возможно только благодаря переживанию. Как известно, даже учебная информация не трансформируется в твердые знания, если не приобретает в сознании мировоззренчески-ценностного оттенка. Тем более немыслимо никакое нравственное воспитание без переживания и проживания ситуации или примера, призванных оказать воспитательное воздействие. Но сопереживать можно только человеку, живой голос которого дошел до нас из глубины времен. Лучше всего задачу приобщения к переживанию, запускающему механизмы осознанного восприятия, выполняют литература и искусство.

Исходя из этого, нами была задумана серия «Книга для чтения по истории армии и флота». Цель ее – почти исключительно педагогическая. Задача, решаемая ей, заключается в том, чтобы приблизить исторические события к читателю, перевести ее с языка дат и цифр в плоскость личностных ценностей и смыслов, позволить говорить не сколько историческим событиям, а главным образом людям, волею судеб оказавшимся ввергнутыми в эти события, или литературным персонажам, воплощавшим авторский взгляд на происходившее.

И кто еще может явить современному поколению пример благородных и высоких стремлений, как не офицеры русского Императорского флота! В строках приказов и воспоминаний перед нами предстают образы людей умных, образованных, глубоко религиозных, верных, ответственных, стойких и мужественных в бою, смело поражавших вооруженного неприятеля и проявлявших жалость и человеколюбие к неприятелю побежденному.

Конечно, и в наше время нет недостатка в людях образованных, нравственных, мужественных и стойких, но самая симпатичная черта русских морских офицеров заключалась в том, что все эти качества сочетались в их характерах удивительно гармонично, производя на свет «то лучшее, что должно быть в России», если немного перефразировать М.А. Булгакова. Можно сказать, что наши морские офицеры были самостоятельно мыслящими и глубоко чувствующими активными государственниками. Их подвижническими трудами и во многом благодаря обаянию их личности прирастала Российская империя территориями, вызывая теперь у нас законное изумление своим величием и мощью.

Мы напрасно будем возлагать надежды на какие бы то ни было политические и экономические реформы, если они не коснутся человеческой личности, если наша система образования не станет вырабатывать характеры, подобные великим, не побоимся этого слова, характерам наших предков. С этими характерами мы и хотим познакомить наших уважаемых читателей.

В хрестоматию военного моряка включены:

– документы, содержащие интересные или малоизвестные современному читателю сведения по истории Военно-морского флота;

– публицистика, на страницах которой излагались любопытные мысли, сохранившие актуальность до наших дней;

– дневники и воспоминания моряков, позволяющие прочувствовать «человеческое измерение» флотской службы;

– отрывки из произведений художественной литературы, раскрывающие личный взгляд автора на историю флота;

– краткие описания выдающихся подвигов моряков.

Хрестоматия состоит из десяти глав. Первая глава посвящена истории

создания Военно-морского флота великим преобразователем России и его успехам в сражениях, показавших, что в Европе возникла новая могучая морская держава.

Во второй главе освещаются морские баталии самого, пожалуй, славного времени отечественной истории – екатерининского царствования, решительно раздвинувшего границы империи.

Третья глава содержит описание экспедиций русского флота в Ионический архипелаг под руководством великих адмиралов Ф.Ф. Ушакова и Д.Н. Сенявина.

Подтверждением нашей мысли о том, что флот начинается с воспитания моряка, служит четвертая глава, в которой собраны материалы, касающиеся деятельности выдающихся военных педагогов, закладывавших основу боеспособности русского флота.

Пятая и шестая главы посвящены истории флота периода тридцатилетнего царствования Николая I, государя, уделявшего немалое внимание кораблям и морякам.

Седьмая глава повествует о славных кругосветных путешествиях и открытиях, совершенных русскими военными моряками.

В восьмой главе повествуется о становлении парового броненосного флота в России и о подвигах моряков в Русско-турецкую войну 1877–1878 годов.

Девятая и десятая главы рассказывают о трудном периоде истории Императорского флота – его цусимской голгофе в Русско-японскую и боевой деятельности в Первую мировую или Великую войну, которая дала множество примеров храбрости и верности долгу, но закончилась крушением государственного корабля царской России и утратой значительной части ее флота.

Тексты произведений, приведенных в хрестоматии, сокращены и адаптированы для лучшего восприятия современного читателя. Составители надеются, что это побудит заинтересованного читателя обратиться к самостоятельному изучению источников.

Выражаем благодарность Елене Юрьевне Голубевой за помощь в работе над хрестоматией.

О. Ю. Ефремов

заведующий кафедрой гуманитарных и социально-экономических дисциплин Военной академии связи им. С. М. Буденного лауреат премии правительства РФ в области образования доктор педагогических наук, профессор

С. Э. Зверев

профессор кафедры организации и методики образовательного процесса ВУНЦ ВМФ «Военно-морская академия» кандидат педагогических наук, доцент

Глава 1

Вторая рука потентата[2]

Первая победа. (письмо Петра I князю Ф.Ю. Ромодановскому)

Взятие русскими войсками турецкой крепости Азов в 1696 г. было первым военным успехом славного петровского царствования, достигнутым во многом благодаря помощи галерного флота, построенного перед началом второго похода под Азов на р. Воронеж и возглавляемого первым русским адмиралом Францем Яковлевичем Лефортом. Тридцать русских галер смогли пресечь снабжение осажденной крепости по морю, о чем и свидетельствует письмо царя.

Min Her Kenih[3].

15-го дня [мая 1696 г.] пришел наш караван в Черкасский[4], и в 18 д[5]. пришли в Каланчу[6], в 19 д. пришли на устье моря, и за мелью на море галерам выйти было невозможно. А неприятель на море стоял в 13 кораблях, и того же дня неприятель, нагрузясь жалованьем[7] и воинскими припасами в 13 тунбасах[8], с которыми для провожанья в 11 ушколах[9] были янычары, и как те суда поравнялись против устья Каланчинского[10], и мы, холопы твои, в малых судах и казаки в лодках, прося у Бога милости, ударили на того неприятеля и милостью Божией и пресвятой Богородицы со всеми святыми молитвою, а вашим государским счастьем, те суда разбили, из которых 9 сожгли, 1 взяли, а остальные ушли к кораблям, и корабли, то видя, 11 ушли, а один затонул сам, а другой наши сожгли.

На тех тунбасах взято 29 человек языков, пороху 85 бочек, 300 бомб, 5000 гранат, 500 копий и все это к нам свезено. Взято больше всего сукон и иных вещей. А взятые языки сказывали, что прислано на тех кораблях 500 янычар и многие припасы и мортиры, и людей-де они высадили на берег, видя наши галеры, и для того сухим путем послали; а запасы-де, которые остались, ушли все назад на кораблях. А третьего дня ветер был полуденный, и галеры вышли все в море в целости.

С моря, мая 31 дня, Piter.

(Поссельт Д.М. Адмирал русского флота Франц Яковлевич Лефорт, c. 65–66)

Московский триумф

Главные события осады и роль флота в достижении победы были обстоятельно отражены в триумфе, которым встречала Москва возвращавшиеся из-под Азова войска.

И ради прихода к Москве генерал-адмирала и командора[11] с ратными людьми за Москвой-рекой [были] устроены нарядные триумфальные ворота.

Идя из города по правой стороне, вместо столба – человек резной; у него в правой руке палица, в левой руке ветвь зеленая, над ним написано: Геркулесовой крепостью.

У ног его невольники: азовский паша в чалме, у него за плечами янычар, за ним скованы два турка нага; у того паши подписано:

Ах! Азов мы потеряли,

И тем бедство себе достали.

После персоны геркулесовой – пирамида, перевитая ветвью зеленой, подписана: В похвалу прехрабрых воев морских.

От того столба по мосту картина на полотне, на ней написано: Приступ к Азову и бой на море галер и фуркатов[12].

На картине написано: На море турки поражены, оставив Москве добычу, корабли их сожжены.

В море же написан человек, словущий[13] бог морской, коего называют Нептуном, на звере морском, походит на китовраса[14], в руках острога да весло, а от него подпись: Вот и я поздравляю со взятием Азова и вам покоряюсь.

Под конец картины на коле голова в чалме, под ней брони воинские и подписано: Глава азовского паши.

По левую сторону ворот вместо столба – человек резной в воинском платье, в правой руке меч, в левой щит. Над ним подписано: Марсовой храбростью.

У ног его невольники: татарский мурза, позади его лук с колчаном, за ним прикованы два татарина нагих, на нем подпись: Прежде в степях мы ратовались[15], ныне же от Москвы бегством едва спасались.

Подле того – пирамида, перевитая ветвью зеленой, на ней написано: В похвалу прехрабрых воев полевых.

У того столба картина на полотне, на ней написано: Воинских людей бой с татарами и приступ к Азову.

Над нею же подписано: Москва агарян побеждает, на многие версты прехрабро прогоняет.

У той же картины написана голова на коле. Подписана: Голова Дулак-мурзы.

По своду же в трех местах написано: Приидох, Видех, Победих.

…И как адмирал и командор пришли к Берсеневскому мосту, адмирал Франц Яковлевич Лефорт, выйдя из саней, и командор шел пеший, и в стрелецких полках, против которых они шли, из мелкого ружья и из пушек была стрельба.

А как адмирал и командор к триумфальным воротам пришли, у тех ворот ему, адмиралу, была речь в стихах через трубу такова:

Генерал-адмирал! Морских сил всех глава,

Придя, зрел, победил прегордого врага,

Мужеством командора турок вскоре поражен,

Премногих же оружий и запасов он лишен,

Сражением жестоким басурманы побеждены,

Корысти их отбиты, корабли запалены.

Оставшиеся же в бегство ужасно устремиша,

Страх велий в Азове и всюду разшириша,

По сих их сила многа на море паки[16] прииде,

Но в помощь в град Азов от сих никто же вниде,

Сие бо[17] возбранила морских ти[18] воев сила,

Их к сдаче град Азов всю выю[19] наклонила,

И тем бо взятием весело поздравляем,

Труды же командора триумфом прославляем.

А после речи была на воротах стрельба из вестовых[20] 4-х пушек, и замахали значками, и по той вести была стрельба на Бархатном дворе из большого наряда[21].

И адмирал пройдя Триумфальные ворота, сел в сани по прежнему и ехал в Белый город и в Кремль до конюшен на санях, а от конюшен до Троицкого подворья шел пеший, а от Троицкого подворья и до слободы ехал на санях, а командор шел пеший.

(Поход боярина Шеина, с. 187–188)

Строительство флота. (из письма барона Боргсдорфа)

Взятие Азова могло только раздражить могущественного в то время турецкого султана. Поэтому царь, нисколько не почивая на лаврах, срочно приступил к строительству морского флота, который бы мог служить демонстрацией военной мощи России на Азовском и Черном морях. Нет ничего удивительного в том, что масштабное строительство не обходилось без определенных качественных издержек. Похоже, именно этим обстоятельством объясняется горячая молитва строителей об успешном плавании флота.

…На реках Воронеже и Волге из военных судов для Вашего Царского Величества изготовлено:

У Воронежа:

Находятся в работе и должны быть летом изготовлены:

20 баркалонов[22]; каждый имеет от 36 до 44 пушек.

6 бомбардирских судов, каждое в 20 пушек; две из них могут быть вооружены, кроме пушек, еще одной мортирой, а остальные 4 – двумя.

10 каботажных судов.

12 галер, вооруженных каждая 16 Petrios[23] и 6 пушками.

100 бригантин.

Затем должны поступить в работу и к будущему лету быть изготовлены:

10 баркалонов.

3 бомбардирских судна.

3 каботажных судна.

6 галер.

У села Румянова на реке Воронеже состоят в работе:

4 баркалоны.

У села Ступина на реке Воронеже их находится в работе 10.

У села Савифы на реке Волге находится в работе 10 баркалонов.

Кроме того, в разных вышеупомянутых местностях стоят 400 бригантин.

Все эти суда хорошо и прочно построены; с полным грузом они сидят в воде, большей частью, около 10 фут. и могут плавать по всем морям и рекам. Они были испытаны у Воронежа и оказались весьма хорошими; впрочем, все вышеозначенные суда построены из молодого и сырого леса, на что еще прежде жаловались венецианские мастера, которые не берутся отвечать за могущие произойти от этого несчастья. Да ниспошлет Господь Бог свое божественное благословение, чтобы эти с невероятными усилиями построенные суда могли вовремя достигнуть мелководного Дона и Меотийского[24] моря и быть употреблены согласно своему назначению.

Из города Воронежа, 20 июля 1698 г.

(Поссельт Д.М. Адмирал русского флота Франц Яковлевич Лефорт, с. 91–92)

А.Н. Толстой. Петр Первый. (отрывок из романа)

С юга, с Дикого поля, дул теплый ветер. В неделю согнало снега. Весеннее небо синело в полых водах, заливавших равнину. Вздулись речонки, тронулся Дон. В одну ночь вышла из берегов Воронеж-река, затопило верфи. От города до самого Дона качались на якорях корабли, бригантины, галеры, каторги, лодки. Непросохшая смола капала с бортов, блестели позолоченные и посеребренные нептуньи морды. Трепало паруса, поднятые для просушки. В мутных водах шуршали, ныряя, последние льдины. Над стенами крепости – на правой стороне реки, напротив Воронежа, – взлетали клубы порохового дыма, ветер рвал их в клочья. Катились по водам пушечные выстрелы, будто сама земля взбухала и лопалась пузырями.

На верфи шла работа день и ночь. Заканчивали отделку сорокапушечного корабля «Крепость». Он покачивался высокой резной кормой и тремя мачтами у свежих свай стенки. К нему то и дело отплывали через реку ладьи, груженные порохом, солониной и сухарями, – причаливали к его черному борту. Течением натягивало концы, трещало дерево. На корме, на мостике, перекрикивая грохот катящихся по палубе бочек, визг блоков, ругался по-русски и по-португальски коричневомордый капитан Памбург – усищи дыбом, глаза – как у бешеного барана, ботфорты – в грязи, поверх кафтана – нагольный полушубок, голова стянута шелковым красным платком. «Дармоеды! Щукины дети! Карраха!» Матросы выбивались из сил, вытягивая на борт кули с сухарями, бочки, ящики, – бегом откатывали к трюмам, где хрипели цепными кобелями боцмана в суконных высоких шапках, в коричневых штанах пузырями.

Над рекой на горе покривились срубчатые островерхие башни, за ветхими стенами ржавели маковки церквей. Перед старым городом по склону горы раскиданы мазаные хаты и дощатые балаганы рабочих. Ближе к реке – рубленые избы новоназначенного адмирала Головина, Александра Меньшикова, начальника Адмиралтейства Апраксина, контр-адмирала Корнелия Крейса. За рекой, на низком берегу, покрытом щепой, изрытом колесами, стояли закопченные, с земляными кровлями, срубы кузниц, поднимались ребра недостроенных судов, полузатопленные бунты досок, вытащенные из воды плоты, бочки, канаты, заржавленные якоря. Черно дымили котлы со смолой. Скрипели тонкие колеса канатной сучильни. Пильщики махали плечами, стоя на высоких козлах. Плотовщики бегали босиком по грязи, вытаскивали баграми бревна, уносимые разливом.

Главные работы были закончены. Флот спущен. Оставался корабль «Крепость», отделываемый с особенным тщанием. Через три дня было сказано поднятие на нем адмиральского флага.

По мутному полноводному Дону плыли на полосатых парусах, наполненных теплым ветром. Восемнадцать двухпалубных кораблей, впереди и позади них – двадцать галиотов и двадцать бригантин, скампавеи, яхты, галеры: восемьдесят шесть военных судов и пятьсот стругов с казаками далеко растянулись на поворотах реки.

Дул зюйд-ост, вначале противный ветер, – и много пришлось положить трудов, покуда не повернули по Дону на запад: заполаскивались паруса, корабли дрейфовали, бешено орали капитаны в медные трубы. Приказ по флоту был такой: «Никто не дерзнет отстать от командорского корабля, но за оным следовать под пеной. Ежели кто отстанет на три часа, – четверть года жалованья, ежели на шесть, – две трети, ежели на двенадцать часов, – за год жалованья вычесть».

После поворота на юго-запад поплыли шутя. Ненадолго разливались над степью пышные и влажные закаты. Катился выстрел с адмиральского корабля. Били склянки. Огоньки ползли на верхушки мачт. Убирались паруса, с плеском падал якорь. На помрачневших берегах зажигались костры, протяжно кричали казачьи голоса.

С темной громады «Апостола Петра» (где в звании командора состоял царь) ведьминым хвостом взвивалась в звездное небо ракета. В кают-компании собирались ужинать.

Двадцать четвертого мая, в жаркий полдень, из морского марева на юге показались бастионы Азова. Здесь Дон разлился широко, но все же глубина была недостаточной для прохода через гирло сорокапушечных кораблей.

Покуда вице-адмирал промеривал рукав Дона – Кутюрму, а Петр ходил на яхте в Азов и Таганрог – осматривать крепости и форты, – прибыло из Бахчисарая ханское посольство на красивых конях, с вьючным обозом. Разбили ковровые шатры, на холме воткнули бунчук – конский хвост с полумесяцем на высоком копье, послали переводчика узнать – примет ли царь поклон от хана и подарки? Говорили о перемирии, о том и о сем, пощипывая реденькие раздвоенные бороды, шарили повсюду глазами, быстрыми, как у морской собаки, цокали языками:

– Карош москов, карош флот… Только напрасно надеетесь, большими кораблями Кутюрмой вам не пройти, не так давно султанский флот как-то пытался войти в Дон, ни с чем вернулся в Керчь…

Промеры показали, что Кутюрма мелка. Разлив Дона опадал с каждым днем. Надеяться можно было только на сильный зюйд-вест, – если нагонит в гирло морскую воду.

Из Таганрога вернулся Петр. Помрачнел, узнав о мелководье. Ветер лениво дул с юга. Началась жара. С корабельных бортов капала смола. Дерево, плохо высушенное на зиму, рассыхалось. Из трюмов выкачивали воду. Неподвижно, с убранными парусами, корабли лежали в мареве зноя.

Приказано было выбросить в воду балласт. Вытаскивали из трюмов бочки с порохом и солониной, перегружали на струги, везли в Таганрог. Корабли облегчались, вода в Кутюрме продолжала спадать.

Двадцать второго июня в обеденный час шаутбенахт Юлиус Рез, выйдя, багровый и тяжелый, из жаркой, как баня, кают – компании – помочиться с борта, – увидел вращающимся глазом на юго-западе быстро вырастающее серое облако. Справя нужду, Юлиус Рез еще раз взглянул на облако, вернулся в кают-компанию, взял шляпу и шпагу и сказал громко:

– Идет шторм.

Петр, адмиралы, капитаны выскочили из-за стола. Разорванные облака неслись в вышину, из-за беловатой водной пелены поднимался мрак. Солнце калило железным светом. Мертво повисли флаги, вымпелы, матросское белье на вантах. По всем судам боцмана засвистали аврал – всех наверх! Крепили паруса, заводили штормовые якоря.

Туча закрывала полнеба. Помрачились воды. Мигнул широкий свет из-за края. Засвистало в снастях крепче, тревожнее. Защелкали вымпелы. Ветер налетел всею силой в крутящихся, раскиданных обрывках тьмы. Заскрипели мачты, полетели сорванные с вантов подштанники. Ветер мял воду, рвал снасти. Судорожно цеплялись за них матросы на реях. Топали ногами капитаны, перекрикивая нарастающую бурю. Пенные волны заплескались о борта. Треснуло небо раскатами, разрывающими душу ударами, загрохотало не переставая. Упали столбы огня.

Петр без шляпы, со взвитыми полами кафтана, вцепясь в поручни, стоял на вздымающейся, падающей корме. Как рыба, раскрыл рот, оглушенный, ослепленный. Молнии падали, казалось, кругом корабля, в гребни волн. Юлиус Рез закричал ему в ухо:

– Это ничего. Сейчас будет самый шторм.

Шторм пролетел, натворив много бед. Молнией убило двух матросов на берегу. Порвало якорные канаты, сломило несколько мачт, повыкидало на берег, затопило много мелких судов. Но зато установился крепкий зюйд-вест: то, что и надо было.

Вода в Кутюрме быстро поднималась. На рассвете начали выводить суда. Полсотни гребных стругов, подхватив на длинных бечевах, повели первым «Крепость». От вехи к вехе, ни разу не царапнув килем, он вышел через Кутюрму в Азовское море, выстрелил из пушки и поднял личный флаг капитана Памбурга.

В тот же день вывели наиболее глубоко сидящие корабли: «Апостол Петр», «Воронеж», «Азов», «Гут Драгерс» и «Вейн Драгерс». Двадцать седьмого июня весь флот стал на якоре перед бастионами Таганрога.

Здесь, под защитой мола, начали заново конопатить, смолить и красить рассохшиеся суда, исправлять оснастку, грузить балластом. Петр целыми днями висел в люльке на борту «Крепости», посвистывая, стучал молотком по конопати. Либо, выпятив поджарый зад в холщовых замазанных штанах, лез по выбленкам на мачту – крепить новую рею.

Работали весь июль месяц. Шаутбенахт Юлиус Рез делал непрестанные ученья судовым командам, взятым из солдат Преображенского и Семеновского полков. Среди них много было детей дворянских, сроду не видавших моря. Юлиус Рез – по свирепости и отваге истинный моряк – линьками вгонял в матросов злость к навигации. Заставлял стоять на бом-брам-реях, на двенадцати саженях над водой, прыгать с борта головой вниз в полной одежде: «Кто утонет, тот не моряк!» Расставив ноги на капитанском мостике, руки с тростью за спиной, челюсть, как у медецинского кобеля, все видел, пират, одним глазом: кто замешкался, развязывая узел, кто крепит конец не так. «Эй, там, на стеньга-стакселе, грязный корофф, как травишь фалл?» Топал башмаком: «Все – на шканцы… Снашала!»

Четырнадцатого августа «Крепость» поднял паруса и, сопровождаемый всем флотом, при крепком северо-восточном ветре вышел в открытое море. Семнадцатого с левого борта на ногайской стороне показались тонкие минареты Тамани, флот пересек пролив и с пальбою, окутавшись пороховым дымом, прошел в виду Керчи, стал на якорь. Турки, видимо, переполошились – не ждали, не гадали увидеть весь залив, полный парусов и пушечного дыма.

Керченский паша Муртаза, холеный и ленивый турок, с испугом глядел в проломное окно одной из башен. Он послал приставов на московский адмиральский корабль – спросить, зачем пришел такой большой караван. Месяц тому назад ханские татары доносили, что царский флот худой и совсем без пушек и через азовские мели ему сроду не пройти.

– Ай-ай-ай… Ай-ай-ай, – тихо причитал Муртаза, отгибая веточку кустарника в окошке, чтобы лучше видеть. Считал, считал корабли. Бросил.

– Кто поверил ханским лазутчикам? – закричал он чиновникам, стоявшим позади него на башенной площадке, загаженной птицами. – Кто поверил татарским собакам?

Муртаза затопал туфлями. Чиновники, сытые и обленившиеся в спокойном захолустье, прикладывали руки к сердцу, сокрушенно качали фесками и чалмами.

Косой парус фелюги с приставами отделился от адмиральского корабля. Пристава – два грека – явились, подкатывая глаза, вжимая головы в плечи, щелкая языками. Муртаза свирепо вытянул к ним жирное лицо.

Рассказали:

– Московский адмирал велел тебе кланяться и сказать, что они провожают посланника к султану. Мы сказали адмиралу, что ты-де не можешь пропустить посланника морем, – пусть едет, как все, через Крым. Адмирал сказал: «А не хотите пускать морем, так мы всем флотом до Константинополя проводим посланника».

Муртаза-паша на другой день послал важных беев к адмиралу. И беи сказали:

– Мы вас, московитов, жалеем, вы нашего Черного моря не знаете, – во время нужды на нем сердца человеческие черны, оттого и зовется оно черным. Послушайте нас, поезжайте сушей.

Адмирал Головин только надулся: «Испугали». И стоявший тут же какой-то длинный, с блестящими глазами человек в голландском платье засмеялся, и все русские засмеялись.

Что тут поделаешь? Как их не пустить, когда с утренним ветерком московские корабли ставят паруса и по всем морским правилам делают построения, ходят по заливу, стреляют в парусиновые щиты на поплавках. Откажи таким нахалам!

Шлюпка подошла к турецкому адмиральскому кораблю. На борт поднялись Корнелий Крейс и двое гребцов в голландском матросском платье – Петр и Алексашка. На шканцах турецкий экипаж отдал салют московскому вице-адмиралу. Адмирал Гассан-паша важно вышел из кормовой каюты, – был в белом шелковом халате, в чалме с алмазным полумесяцем.

Подали два стула. Адмиралы начали приличный разговор. Гассан-паша спросил про здоровье царя. Корнелий Крейс ответил, что царь здоров, и сам спросил про здоровье султанского величества. Гассан-паша низко склонился над столом: «Аллах хранит дни султанского величества…» Глядя печальными глазами мимо Корнелия Крейса, сказал:

– В Керчи мы не держим большого флота. Здесь нам бояться некого. Зато в Мраморном море у нас могучие корабли. Пушки на них столь велики, – могут даже бросать каменные ядра в три пуда весом.

Корнелий Крейс, – прихлебывая кофе:

– Наши корабли каменных ядер не употребляют. Мы стреляем чугунными ядрами по восемнадцати и по тридцати фунтов весом. Оные пронизывают неприятельский корабль сквозь оба борта.

Гассан-паша чуть поднял красивые брови:

– Мы немало удивились, увидев, что в царском флоте прилежно служат англичане и голландцы – лучшие друзья Турции…

Корнелий Крейс – со светлой улыбкой:

– О Гассан-паша, люди служат тому, кто больше дает денег. Голландия и Англия ведут прибыльную торговлю с Московией. С царем выгоднее жить в мире, чем в войне. Московия столь богата, как никакая другая страна на свете.

Гассан-паша – задумчиво:

– Откуда у царя столько кораблей, господин вице-адмирал?

– Московиты выстроили их сами в два года…

– Ай-ай-ай, – качал чалмой Гассан-паша.

Простились. Подойдя к трапу, Корнелий Крейс крикнул сурово:

– Эй, Петр Алексеев!..

– Здесь! – торопливо отозвался голос.

Петр, за ним Алексашка выскочили из люка, на обоих – красные фески.

Вице-адмирал помахал адмиралу шляпой, сел на руль, шлюпка помчалась к берегу. Петр и Алексашка, налегая на гнущиеся весла, весело скалили зубы.

Муртаза-паша больше ничего не мог придумать: плывите, аллах с вами. Петр вместе с флотом вернулся в Таганрог. Двадцать восьмого августа «Крепость», взяв на борт посла, дьяка и переводчиков, сопровождаемый четырьмя турецкими военными кораблями, обогнул керченский мыс и при слабом ветре поплыл вдоль южных берегов Крыма.

Турецкие корабли следовали за ним в пене за кормой. Ветер свежел. Памбург поглядел на небо и велел прибавить парусов. Тяжелые турецкие корабли начали заметно отставать. На переднем взвились сигналы: «Убавьте парусов». Памбург уставился в подзорную трубу. Выругался по-португальски. Сбежал вниз в кают-компанию, богато отделанную ореховым деревом. Там, у стола на навощенной лавке, страдая от качки, сидел посол Емельян Украинцев – глаза закрыты, снятый парик зажат в кулаке. Памбург – бешено:

– Эти черти приказывают мне убавить парусов. Я не слушаю. Я иду в открытое море.

Украинцев только слабо махнул на него париком.

– Иди куда хочешь.

Памбург поднялся на корму, на капитанский мостик. Закрутил усы, чтобы не мешали орать:

– Все наверх! Слушать команду! Ставь фор-бом-брамсели… Грот… Крюс-бом-брамсели… Фор-стеньга-стаксель, фока-стаксель… Поворот на левый борт… Так держать…

«Крепость», скрипя и кренясь, сделал поворот, взял ветер полными парусами и, уходя, как от стоячих, от турок, пустился пучиною Евксинской прямо на Цареград…

Под сильным креном корабль летел по темно-синему морю, измятому норд-остом. Волны, казалось, поднимали пенистые гривы, чтобы взглянуть, долго ли еще пустынно катиться им до выжженных солнцем берегов. Шестнадцать человек команды, – голландцы, шведы, датчане, все – морские бродяги, поглядывая на волны, курили трубочки: идти было легко, шутя. Зато половина воинской команды – солдаты и пушкари – валялись в трюме между бочками с водой и солониной. Памбург приказывал всем больным отпускать водки три раза в день: «К морю нужно привыкать!»

Шли день и ночь, на второй день взяли рифы, – корабль сильно зарывался, черпал воду, пенная пелена пролетала по всей палубе. Памбург только отфыркивал капли с усов.

Ясным утром второго сентября юнга, калмычонок, закричал с марса, из бочки: «Земля!» Близились голубоватые, холмистые очертания берегов Босфора. Прилетели чайки, с криками кружились над высокой резной кормой. Памбург велел свистать наверх всех: «Мыться. Чистить кафтаны. Надеть парики».

В полдень «Крепость» под всеми парусами ворвался мимо древних сторожевых башен в Босфор. На крепостном валу, на мачте, взвились сигналы: «Чей корабль?» Памбург велел ответить: «Надо знать московский флаг». С берега: «Возьмите лоцмана». Памбург поднял сигналы: «Идем без лоцмана». Пушкари стояли у пушек, солдаты – при мушкетах на шканцах.

Памбург с офицерами поехал в Перу к некоторым европейским послам спросить о здоровье. Голландский и французский послы приняли русских ласково, благодарили и виноградным вином поили за здоровье царя. К третьему поехали на подворье – к английскому послу. Слезли с лошадей у красного крыльца, постучали. Вышел огненнобородый лакей в сажень ростом.

Придерживая дверь, спросил, что нужно? Памбург, загоревшись глазами, сказал, кто они и зачем. Лакей захлопнул дверь и не слишком скоро вернулся, хотя московиты ждали на улице, – проговорил насмешливо:

– Посол сел за стол обедать и велел сказать, что с капитаном Памбургом видеться ему незачем.

– Так ты скажи послу, чтобы он костью подавился! – крикнул Памбург.

Бешено вскочил на коня и погнал по плоским кирпичным лестницам, мимо уличных торговцев, голых ребятишек и собак, вниз на Галату, где еще давеча видел в шашлычных и кофейных и у дверей публичных домов несколько своих давних приятелей.

Здесь Памбург с офицерами напились греческим вином до изумления, шумели и вызывали драться английских моряков. Сюда пришли его приятели – штурмана дальнего плаванья, знаменитые корсары, скрывавшиеся в трущобах Галаты, всякие непонятные люди. Их всех Памбург позвал пировать на «Крепость».

На другой день к кораблю стали подплывать на каюках моряки разных наций – шведы, голландцы, французы, португальцы, мавры, – иные в париках, в шелковых чулках, при шпагах, иные с головой, туго обвязанной красным платком, на босу ногу – туфли, за широким поясом – пистолеты, иные в кожаных куртках и зюйдвестках, пропахших соленой рыбой.

Памбург в обсыпанном серебряною пудрой парике, в малиновой куртке с лентами и кружевами, – в одной руке – чаша, в другой – платочек, – разгорячась, говорил гостям:

– Понадобится нам тысяча кораблей, и тысячу построим… У нас уж заложены восьмидесятипушечные, стопушечные корабли. На будущий год ждите нас в Средиземном море, ждите нас на Балтийском море. Всех знаменитых моряков возьмем на службу. Выйдем и в океан…

– Салют! – кричали побагровевшие моряки. – Салют капитану Памбургу!

Затягивали морские песни. Стучали ногами. Трубочный дым слоился в безветрии над палубой. Не заметили, как и зашло солнце, как аттические звезды стали светить на это необыкновенное пиршество. В полночь, когда половина морских волков храпела, кто свалясь под стол, кто склонив поседевшую в бурях голову между блюдами, Памбург кинулся на мостик:

– Слушай команду! Бомбардиры, пушкари, по местам! Вложи заряд! Забей заряд! Зажигай фитили! Команда… С обоих бортов – залп… О-о-огонь!

Сорок шесть тяжелых пушек враз выпыхнули пламя. Над спящим Константинополем будто обрушилось небо от грохота… «Крепость», окутанный дымом, дал второй залп…

А.П. Соколов. Упущенная победа

История Военно-морского флота состоит не только из одних побед. И в молодом русском флоте, созданном гением Великого Петра, не все на первых порах шло гладко. Но и из анализа причин неудач прилежный исследователь военно-морского искусства может извлечь для себя пользу ничуть не меньшую, чем из разбора слагаемых побед. Приведенный ниже материал показывает, насколько важны тщательное планирование совместных действий в бою, надежная связь, инициатива и дисциплинированность всех командиров и подчиненных. Пример последнего являет сама особа основателя русского флота.

В 1713 году было предпринято завоевание Финляндии, важность которой в глазах Государя показывают следующие строки его письма графу Апраксину: «Ничем так шведов к резону и к склонности к миру не приведем как Финляндией, откуда все они довольствуются». С начала весны Государь отправился к Гельсингфорсу[25] на 200 гребных судах с 16 000 войска. Гельсингфорс был оставлен неприятелем, перешедшим в Борго; туда пошли и наши войска, а Государь возвратился в Кронштадт, чтобы выслать в море эскадру.

В Ревеле[26] стояли тогда четыре корабля («Виктория», «Штрафорт», «Британия» и «Аксфорт») и один фрегат («Лансдоу»), только что приведенные из Англии, где они куплены.

План похода, в поданном 7 июля от шаутбенахта[27] (Государя) «мнении», определен так:

«1. Чтоб флоту идти к Ревелю; иметь впереди три корабля легких на парусах и чтоб оные были в виду, дабы дали знать о неприятеле заранее.

2. Ежели неприятель силен, то поворотиться назад. Ежели неприятель бессилен, то оного гнать сколько можно и чинить поиск, а к Ревелю послать тотчас указ, чтобы шли корабли, которые у Ревеля, к Кроншлоту.

3. Ежели поиск получит или уйдут, а уведаются подлинно, что неприятель не силен, то искать вице-адмирала шведского в Гельсингфорсе запереть».

Государь хотел сам участвовать в этой кампании в звании шаутбенахта, но Крюйс настоятельно отсоветовал это, представляя, что Государь для блага своего государства не должен подвергать себя опасностям, и, приписывая многие примеры бедствий, даже отклонял Государя от поездки в армию. Петр оскорбился. «Восемнадцать лет, – отвечал он, – служу (о чем пространно не пишу, понеже всем известно) и в коликих[28]баталиях, акциях и белаграх[29] был, везде от добрых и честных офицеров прошен был, дабы не отлучался; как и последняя нынешняя моя отлучка из Голландии, где не только от своих, но и от датских и саксонских генералов о том прошен был, дабы там остался, а не отсылан, и дабы дома, яко дитя остался. Я думаю много причин о сем, но ныне до времени оставляю, дабы никакого препятства дать сему доброму случаю, и того ради, где не желают – оставляю свою команду; однако ж, дабы я ни в чем причиной не был к нерадению, свое мнение предлагаю. Хотя таким или иным образом, только б корабли ревельские сюда в целости препровождены были, в чем и прочем может и г. вице-адмирал ответ дать». На примеры же, приводимые Крюйсом, Государь написал следующие язвительные ответы:

Азардовать[30]

Выше мы сказали, что Государь подал свое «мнение» о походе как шаутбенахт; Крюйс просил подтвердить это мнение «указом». Шаутбенахт отвечал как Государь:

«Пишет ваша милость, чтоб мне письмо мое подтвердить. Я не знаю более что писать, ибо я свое мнение вам уже объявил за подписанием своей руки, которое и ваша милость хвалите; и ежели оное добро есть, извольте так делать, будете инако – только б в пользу было. И не извольте терять времени, а именно, чтоб корабли ревельские сюда препроводить. Что же примеры пишете (против чего я и свои прилагаю), а особливо Тромпово, что счастье и несчастье состоит в одной пульке, я вашей милости никогда не советовал чинить азардов, ниже десператно[31]что чинить; безмерному же опасению, которое ваша милость имеете, не могу следовать и не могу знать. В письме своем пишете, что готовы от всего сердца исполнить сие дело, а столько примеров страшных в другом письме даете. И тако прошу: или извольте делать, или кому вручить сие дело, дабы в сих переписках не потерять интереса».

Отсюда видно, каковы были тогдашние отношения Крюйса к Государю. Послушный подчиненный, Государь не скрывал своего гнева на адмирала, насильно склонившего его отказаться от похода.

Корнелий Крюйс

…9 июля эскадра вступила под паруса. Впереди на расстоянии около мили были четыре мелких судна, «заставные» или крейсеры: «Самсон», «Св. Петр», «Св. Павел» и «Наталия»; прочим судам, хотя и была назначена линия, но по неловкости или небрежности линия не устраивалась и все шли как попало. Крейсера имели довольно определенную инструкцию, прочие командиры – никакой. Только адмирал постоянно говаривал подчиненным, чтобы при встрече с неприятелем пороху понапрасну не тратили, а сойдясь борт о борт, выстрелить всем лагом, закрыть нижние порты и сцепиться на абордаж; такие наставления он подтверждал и на обеде у себя перед отправлением в море.

Около полудня 10-го, когда эскадра находилась между о. Соммерса и Лавенсаари, крейсера известили, что впереди три неприятельских судна.

Ветер был нашим, попутный и тихий; поставили лисели и в пятом часу неприятеля «в вид взяли» – увидели с палубы. Адмирал призвал на совет бывших вблизи капитан-командоров Шельтинга и Рейса, также капитана своего корабля Фангента, прочитал им свои инструкции, и на общем совете положено: гнаться за неприятелем до ночи, а ночью идти в Ревель, чтобы соединиться с находящимися там кораблями, «дондеже подлинное известие о неприятеле будет[32]». Неприятель становился все ближе, когда вместе с наступившей ночью ветер затих и спустился туман. Убрав лисели, некоторые суда стали буксироваться, другие не буксировались, и это еще более растянуло и то уже нестройную линию. Во втором часу ночи подул попутный ветерок с востока, туман очистился, – вскоре взошло солнце – и неприятельские суда снова открылись впереди по курсу. Это было около Гельсингфорса. Адмирал, а за ним и оба капитан-командора подняли красные флаги – сигнал погони, поставили все паруса и в часу пятом передовые суда стали перестреливаться. Корабли «Антоний», «Полтава» и «Выборг» пошли вперед и, готовые к абордажу, ожидали только повеления главнокомандующего. В это время неприятельские суда вдруг привели к ветру, будто вызывая на битву. Но они обходили только подводный камень и, обойдя его, снова спустились. Нашим эти места не были известны, и, продолжая свой прежний курс, корабль «Выборг» взлетел на камень: паруса были немедленно убраны, красный флаг спущен, сделав сигнал бедствия. За «Выборгом» шел адмирал на корабле «Рига», не успел отворотить и тоже приткнулся. К довершению смущения адмирала, неприятельское ядро пробило у него крюйт-камеру; поднявшуюся от того пыль сочли дымом и закричали «пожар!». Флаг погони спустили.

На корабле «Св. Антоний» еще развевался красный флаг погони, и командор Рейс, как старший должен был принять команду, когда адмирал отказался от нее. Но Рейс, а с ним и другие, ожидали условного знака к абордированию. Этот условный знак должен был состоять из двух выстрелов. Адмирал его не сделал; потому, как объяснял он перед судом, что этот сигнал употребляют только в линии баталии, а в настоящем случае он был совсем не нужен, ибо когда велено идти в погоню, то всякому известно, как надобно поступать. Как бы то ни было, но Рейс, в это время сошедшийся на близкий пушечный выстрел и имевший у себя пробитою крюйт-камеру, сделал залп и поворотил. За ним поворотили и другие.

Адмирал, хлопотавший о снятии своего корабля с камня, между тем призвал бывшего ближе других командира судна «Диана» и хотел переехать к нему. Когда тот приехал, наши суда уже бежали от неприятеля. «Теперь поздно!» – сказал Крюйс, остался на своем корабле, часа через два стянул его, потом поехал на «Выборг» и употребил все усилия облегчить его. Эскадра стала на якорь.

Собранные на совет командиры судов решили, чтобы корабль «Выборг», ежели окажется невозможным снять, сжечь. К вечеру он переломился. Между тем избежавшие погони шведские суда соединились со своей эскадрой и на радостях палили из пушек.

И на другой день на рассвете наши зажгли оставленный корабль и пошли на Ревель.

«В жизнь мою, – писал Крюйс Апраксину, – такой трудной и печальной кампании не имел, как нынешнюю».

Шведы ушли в Гельсингфорс. После неудачи в погоне за ними мы уже не решались действовать наступательно со стороны моря и потому пропустили случай запереть их здесь; напротив, мы сами очень боялись, чтобы самих нас не заперли в Ревеле, и выполняя главнейший пункт инструкции, 25-го того же месяца, выбрав способный ветер и взяв с собой ревельские корабли, «во имя Господне» пришли в Кронштадт.

Общественное мнение сильно обвиняло Крюйса, и Государь был глубоко огорчен неудачей.

Горячо и гордо оправдывался Крюйс. Он укорял своих подчиненных в неисполнении их долга, доказывая, что капитан Дегрюйтер поворотил еще во время погони (чтобы спасти упавшего матроса); доказывал параграфами законов и примерами, что, с одной стороны, он должен был спустить красный флаг погони, с другой – прочие не должны были принять это за сигнал отступления, ибо в последнем случае он поднял бы белый флаг, и на противное этому замечание капитана Рама отвечал, что морское искусство «выше его ума», и что «он, зная лучше рейтарскую, нежели матросскую службу, может быть думает, что кораблем управляют как лошадью»; даже обвинял командиров судов, что они «намерение имели вице-адмирала передать в руки неприятеля»…

Но обвинения против него были сильны. Особенно восставал капитан-командор Шельтинг, называя Крюйса «глупцом», позорящим всех иностранцев в России, настоящим виновником такой богатой потери, какую имели не только в трех видимых неприятельских кораблях, но и в других, которыми была возможность овладеть.

Выписываем здесь приговор суда:

«Вице-адмирала Корнелиуса Крюйса за его преступления, за неисполнения его должности расстрелять.

Капитан-командора Шельтинга, который был достоин жестокого наказания, но понеже ордера не имел, того ради от жестокого наказания избавляется, но осуждается быть в младших капитанах.

Капитан-командора Рейса за его преступления, за неисполнения его должности расстрелять.

Капитана Дегрюйтера за неисполнения его должности выбить из сей земли без абшиту[33]».

Затем [была] объявлена монаршая милость. Крюйса, «взяв чин», послать в Тобольск; Рейса, завязав глаза, привязать к позорному столбу и приготовить к расстрелянию, а потом сослать в Сибирь; с Шельтингом и Дегрюйтером велено было поступить по приговору.

Крюйс был сослан не в Тобольск, а в Казань и пробыл там около года. Есть предание, что будто по возвращении Крюйса из ссылки, Государь сказал ему: «Я на тебя более не сержусь!», и что тот отвечал: «И я перестал сердиться».

(Морской сборник, 1849, т.2. № 1, с. 60–76)

Журнал графа Апраксина

Выдержки из Журнала генерал-адмирала графа Ф.М. Апраксина показывают, насколько тщательной была подготовка к Гангутскому сражению (1714 г.), включая сюда чуть ли не ежедневную рекогносцировку неприятельского флота самыми высокими чинами русского командования. Видно также, что свои морские чины основатель нашего флота получал не напрасно, постоянно находясь в гуще военных событий.

Май

В 7-й день в Санкт-Петербурге приготовлялись к маршу и все люди были в готовности.

В 8-й день пополудни все скампавеи[34] поставлены на якорь по эскадрам, которых обреталось в каждой партикулярной эскадре по 11, а в генеральной по 33, всего 99 скампавей[35].

В 9-й день пополудни после обедни, по прибытии генерал-адмирала на его полугалеру, поднят флаг, также и в прочих эскадрах чинилось…

В 10-й день прибыли в Кроншлот.

В 11 день все скампавеи введены в гавань и люди спущены на берег. Поручен авангард генералу Вейде, поскольку ЕЦВ[36] изволили принять команду корабельную[37].

В 13 день приготовлялись к походу, но удержаны были за противным ветром и льдом.

В 16 день получена ведомость от генерала князя Голицына, что лед от Гельсингфорса в шхерах очистился.

В 20 день в 11-м часу пополуночи учинен сигнал на адмиральской галере: тогда все скампавеи выходили из пристани и шли всю ночь.

В 21 день поутру прибыли на последние Березовые острова, где на виду явился лед через весь пролив к Выборгу. Ввечеру прибыл на скампавее ЕЦВ.

В 22 день из-за наступающего льда, дабы не учинилось повреждения судам, определили, чтоб отступить к первым Березовым островам, а для проведывания льда оставлено 9 скампавей…

В 29 день всем гребным судам учинена экзерциция: вначале по эскадрам партикулярным, потом по эскадрам генеральным, которого действия было до захождения солнца.

В 31 день пополудни ЕЦВ учинил путь свой на кораблях, тогда учинен сигнал гребным судам, чтоб шли от пристани.

Июнь

Во 2 день ветер противный.

В 3 и 4 день ветер был противный же.

В 6 день за противным ветром принуждены стоять.

В 7 день ветер противный же от веста, и для того принуждены стоять.

В 8 день за противным ветром стояли.

В 11 день прибыли к Гельсингфорсу.

В 13 день непрестанно трудились исправлением судов и выгрузкой провианта и приготовлением с собой сухарей.

В 16 день поутру прибыл генерал князь Голицын (и рапортовал) о состоянии армии ЕЦВ, обретающейся в Або[38]; он же привез 2 [шведских] дезертиров, которые на допросах сказали, что неприятельский флот состоит в 16 кораблях линейных, от 60 до 70 пушек, 2 бомбардирских галеота да 8 галер; команду имеют адмирал Ватранг, вицеадмирал Лилий[39], шаутбенахт Таубе; из тех кораблей по 7 и по 8 с вице-адмиралом и шаутбенахтом крейсируют в море, а остальные стоят у Гангута.

В 17 день имели консилиум с генералом князем Голицыным, чтоб ему с полками, которые в Або, быть в Пое-кирке и там посадить на скампавеи.

В 20 день поутру били на гребных судах сбор, чтобы все люди были во всякой готовности, а около полудня прибыл на полугалере генерал-адмирал и учинил сигнал к походу, но поскольку ветер был противный, того ради принуждены были стоять при Гельсингфорском устье.

В 24 день, 3 часа пополуночи, пошли и вошли в залив к Пое-кирке перед вечером.

В 25 день оставлено 30 скампавей для дивизии генерала князя Голицына. Того ж числа послано несколько скампавей с капитаном Георгием для проведывания о неприятельском флоте.

В 26 день перед вечером капитан Георгий прибыл и рапортовал, что он видел неприятельские корабли, стоящие близ Гангута.

В 27 день поутру, оставив бомбардирские суда и прамы и на дивизию генерала князя Голицына 33 скампавеи, и с остальными 66 скампавеями, по отправлении обыкновенного моления и молебного пения, подняв якорь, от Пое-кирки пошли…

В 28 день о полудни пришли и ночевали, не доходя до деревни Твереминд[40] за четверть мили, где прошлой кампании неприятельские корабли стояли, для осмотра которых послан к Гангуту на шлюпках капитан-командор Змаевич, который рапортовал, что неприятельских 17 кораблей стоят близ Гангута, а 7 крейсируют от оста к весту; при кораблях, которые у Гангута, 6 галер.

В 29 день, в 4 часа пополуночи, стали при деревне Твереминд. Того же числа командировано 600 человек солдат к Гангуту, где стоят неприятельские корабли, для осмотра местности, где делать батареи.

В 30 день г-н генерал-адмирал с генералом Вейде и другими морскими и сухопутными офицерами на шлюпках ездили для осмотра неприятельских кораблей.

Июль

В 1 день г-н генерал-адмирал с генералитетом и штаб-офицеры ездили поутру рано для осмотра кораблей неприятельских. По возвращении приготовлены письма ЕЦВ.

В 3 день поутру командировано к Гангуту сухим путем 3 батальона солдат лейб-гвардии с майором Волковым, и за ними г-н генерал-адмирал с генералом Вейде и другими штаб-офицерами ездили для осмотра мыса Гангутского и неприятельских кораблей.

В 6 день поутру рано генерал князь Голицын поехал на шлюпке к Пое-кирхе для привода оставленных там скампавей.

Ф.М. Апраксин

В 8 день командирован с 2 батальоны к Гангуту на смену майору Волкову полковник Равенштейн, и при прибытии полковник рапортовал, что неприятельские боты подъезжали к берегу и мерили воду.

В 9 день неприятель, придя к тому месту, где тот полковник обретался, с несколькими фрегаты близ берега стрелял из пушек и бомбардировал.

Того ж числа на оставленных при Пое-кирке скампавеях прибыл к Твереминду генерал князь Голицын.

В 12 день поутру послан был г-н генерал Вейде и капитан-командор Змаевич для осмотра неприятельского флота к Гангуту.

В 14 день поутру г-н адмирал с господами генералы ездили на шлюпке для осмотра неприятельского флота.

В 20 день перед полуднем прибыл к Твереминду на скампавее ЕЦВ и стрелял из 5 пушек; против того ответствовано с адмиральской полу-галеры из 3 пушек[41].

В 21 день ЕЦВ и генералитет ездили на шлюпке для осмотра неприятельского флота.

В 22 день ездили для осмотра неприятельского флота к Гангуту.

В 23 день пополудни ездили для осмотра того места, где можно перетаскивать суда, а к вечеру командировано туда для делания мостов от полков по 100 человек.

В 25 день пополудни стала слышна немалая стрельба в море, и потом рапортовали с брантвахты[42] г-на генерал-адмирала, что та стрельба было от крейсеров шведских; потом в 14 парусах вице-адмирал их Лилий пошел в море, для чего много размышляли, для чего такая стрельба.

И того же числа перед вечером г-н генерал-адмирал отправил в море [к 15 скампавеям, которые стояли близ неприятельского флота] 20 скампавей под управлением Господина Шаутбенахта Корабельного[43]; и для обсервации[44] упомянутый Господин Шаутбенахт всю ночь был при тех скампавеях. И когда Господин Шаутбенахт прибыл к своему караулу и осмотрел, что шведский адмирал Ватранг с 6 кораблями линейными и 3 фрегатами стоит на прежнем месте против Гангута, а вице-адмирал идет на зюйд-ост, рассуждали, что или к Ревелю или в Твереминд, где наш гребной флот обретался, есть неприятельское намерение.

В 26 день в 6 часу пополуночи г-н генерал-адмирал поехал на шлюпке к караулу, где обретался Господин Шаутбенахт и, по многих воинских советах, взял резолюцию: послать 20 скампавей объехать неприятельский флот [поскольку было тихо], что и учинено было под командой капитан-командора Змаевича в 9 часу пополуночи. И когда неприятель усмотрел наши скампавеи, тотчас адмирал со своего корабля учинил сигнал, что также учинили с двух кораблей, которые были под флагом шаутбенахтов, и потом буксировали свои корабли к нашим скампавеям шлюпками и ботами как возможно скоро и на наших зело жестоко палили; однако те скампавеи в шхеры счастливо прошли; и потом была слышна в шхерах из пушек многая стрельба, и рассуждали, не имел ли неприятель для одержания[45] там батарей, однако, как потом известились, – стреляли с наших скампавей по одному неприятельскому боту. И потом, когда г-н генерал-адмирал усмотрел, что наши первые 20 скампавей прошли, тогда дан указ бригадиру Лефорту, чтоб на 15 скампавеях, если возможно пройти, за первыми следовали. И хотя неприятель более трудился – корабли свои буксировать, к тому же начался малый ветер, что более способствовало неприятелю, шли к нашим скампавеям, лавируя, и из пушек довольно стреляли, однако наши, несмотря на то, что шли на гребле зело порядочно, в шхеры вошли и встретились с первыми благополучно. Потом шведский адмирал поднял белый флаг для возвращения своего вице-адмирала, а г-н наш генерал-адмирал положил, чтоб со всем гребным флотом пробиваться сквозь неприятеля. В то же время, когда отправлял г-н генерал-адмирал скампавеи, получил ведомость, что явились 1 фрегат, и 6 галер, и 2 шхербота неприятельских близ того места, где наши намерены были сделать мост для перетаскивания судов, для чего послано 2 указа к капитан-командору Змаевичу, дабы он трудился оные суда атаковать и, с помощью Божией, чинить над ними воинский промысел.

И потом г-н генерал-адмирал и Господин Шаутбенахт в 3 часу пополудни возвратились в Твереминд, где Господин Шаутбенахт немедля поехал для осмотра судов неприятельских к тому месту, где мы строили мост; а на полугалере генерал-адмирала учинен сигнал о походе, и шли со всеми скампавеями до последнего острова, где был наш караул, но поскольку была весьма ночь темна, при прибытии неприятельского вице-адмирала, как те стали видеть было невозможно, умедлили до утра. В то время получена ведомость от капитан-командора Змаевича, что он неприятельские суда атаковал, и уйти [они] не могут.

В 27 день в 3 часу призваны господа генералы Вейде и князь Голицын и имели совет, каким образом удобнее неприятельский флот обойти: ибо он всеми кораблями, более 30 парусов, тот курс, где наши скампавеи первые шли, заступил; и за благо определили, чтоб идти от внутренней стороны, не огребая неприятеля, и в 4 часу пополуночи пошли от того острова, где был наш караул, все скампавеи; в авангарде шел г-н генерал Вейде, за ним следовал г-н генерал-адмирал, потом в арьергарде генерал князь Голицын. И когда неприятель наши скампавеи усмотрел, их корабли, распустив паруса, трудились, чтоб приблизиться, но за настоящей тишиной[46] не могли скоро прибыть; а 3 корабля их к вестной[47] стороне буксировались к нашим скампавеям шлюпками и ботами весьма скоро и, приблизившись, стреляли из пушек жестоко, а именно могли счесть 250 выстрелов. Однако, с помощью Божией, наши скампавеи прошли счастливо и так безвредно, что только одна скампавея стала на камень, и с той несколько людей шлюпками сняли, а с остальными неприятель взял, поскольку неприятельский линейный корабль к той скампавее зело приблизился, к тому же 2 бота и несколько шлюпок атаковали и сикурсовать[48] стало невозможно; прочие все, как суда, так и люди, безвредно прошли, только одному капитану ногу отбили. Когда, пройдя неприятельский флот, вошли в шхеры, получили ведомость, что капитан-командора Змаевича с первыми скампавеями, где атаковал неприятельскую эскадру, не более мили обретается, и для того г-н генерал-адмирал рассудил за благо и трудился, чтоб со всеми скампавеи идти и встретиться с ним, куда и прибыли о полудни, увидели неприятельский атакованный фрегат, стоящий на якоре, и при нем по обе стороны в линию по 1 шхерботу и 3 галеры. И того ради г-н генерал-адмирал учредил флот в бою следующим образом: от авангарда под командой Господина Шаутбенахта Корабельного и г-на генерала Вейде; с правой стороны для абордирования неприятельских галер на 9 скампавеях упомянутый командор Змаевич, с левой стороны со столькими же скампавеями бригадир Волков и капитан Лука Демьянов; посередине бригадир Лефорт с 11 скампавеями. Таким же образом распределены были от кордебаталии и арьергарда. И потом послан генерал-адъютант Ягужинский к командующему той шведской эскадрой шаутбенахту Эреншельду, чтоб сдался без пролития крови, но тот ответствовал, что того учинить не может. Тогда, видя их упорство, г-н генерал-адмирал дал сигнал авангарду нашему атаковать, которая атака началась 2 часа пополудни и продолжилась даже до 5 часа; и хотя неприятель несравненную артиллерию имел перед нашими, однако, по жестоком сопротивлении сначала галеры одна за одной, а потом и фрегат флаги свои опустили; однако так крепко стояли, что ни одно судно без абордирования от наших не отдалось[49]. Потом шаутбенахт, вскочил в шлюпку со своими гренадеры и хотел уйти, но от наших пойман, а именно Ингерманландского полка капитаном Бакеевым с гренадерами.

Того же числа, как баталия окончилась, без промедления г-н генерал-адмирал учинил сигнал со всеми судами идти опять к Гангуту, дабы неприятель не мог то место флотом своим занять, и ночевали близ Гангута, где наш был караул, куда и завоеванные суда все приведены.

В 28 день получена ведомость, что флот неприятельский от Гангута отступил.

В 31 день на полугалере адмиральской был благодарственный молебен, по окончании которого Господин Шаутбенахт, отъехав на свою скампавею, начал стрелять из пушек, что чинили со всех скампавей троекратно, между тем, по выстреле из пушки, троекратно же стреляли из мелкого ружья. И так с сим триумфом столь преславная виктория окончилась.

(Гангут. 1714, т. 1, с. 81–98)

Указ о разграничении власти морских и сухопутных начальников на кораблях

Это мудрое установление царя, очевидно, немало способствовало успешной координации действий армии и флота в Гангутской баталии.

Поскольку происходят некоторые противности между морскими и сухопутными офицерами, сим указом объявляется.

1.

Поскольку каждый корабль отдан под команду одному офицеру морскому, потому повинны его, как в управлении морском, так и во время баталии, слушать сухопутные, как офицеры, так и солдаты, кто б какого ранга ни был, поскольку на нем то дело положено, и с него спросят.

2.

Если что преступит солдат, то капитану велеть наказать его их офицеру; буде же какая ссора между матросов и солдат будет, розыскать капитану, или кто кораблем командует, самому с офицером сухопутным, кто старше. А поручикам и прочим чинам морским нижним не розыскивать и солдат не бить, разве во время боя, которые в своем деле, где они поставлены, не будут исправлять, тогда тех поручикам и подпоручикам тростью или шпагой бить вольно.

3.

Провиант иметь вместе, и о всем сухопутным офицерам спрашивать командующего кораблем офицера. Сей указ на каждом корабле публиковать, дабы неведением никто не отговаривался.

Дан на корабле «С. Екатерина» мая в 29 день 1714 года

Петр

(Гангут. 1714, т.1, с. 60–61)

«Дело» подполковника Бордовика

Материалы расследования, состоявшегося в 1715 г., проливают свет как собственно на порядок военно-судебного делопроизводства петровской эпохи, так и на любопытные подробности Гангутской баталии и даже на быт и нравы петровского воинства. Во-первых, оказывается, что военные суды работали тогда достаточно четко и тщательно разбирали дела; во-вторых, при Гангуте отдельные командиры «партикулярных» эскадр, о которых речь шла в журнале графа Ф.М. Апраксина, вели в бой свои скампавеи, находясь в шлюпках, очевидно, для лучшего обозрения линии и мобильности; в-третьих, требования Петровского устава о запрещении матерщины в армии и на флоте выполнялось ревностно.

Сего февраля в 4 день [1715 г.] в донесении Нижегородского пехотного полка фискала[50] объявлено, что в прошлом 1714 году сентября 13 дня был он, фискал, на квартире у капитана Мартына Камола, и он-де, капитан, говорил про г. подполковника Якова Бордовика, что-де тот подполковник во время баталии, как фрегат брали, ушел в шлюпку за каюты и простоял за рулем, а после баталии тот подполковник взошел на скампавею и не велел никому идти на неприятельские суда; а говорил ему, фискалу, тот капитан при подпоручике Алексее Лбове.

И сего февраля в 10 день капитан Мартын Камол призван был пред г. презеса[51] и асессоры[52] и допрашиваем.

Вопрос. В то число, когда фискал был у тебя на квартире, говорил ли ты фискалу про подполковника Якова Бордовика, что тот подполковник, как фрегат брали, ушел в шлюпку за каюты и простоял за рулем, а после баталии тот подполковник взошел на скампавею и не велел никому идти на неприятельские суда?

Ответ. Таких слов не говаривал, а говорил с ним, фискалом, в разговор, а не в доношение, что в начале баталии приезжал к нашей скампавее г. полковник Равенштейн[53] и приказал подполковнику сойти в шлюпку и командовать скампавеями, а как стал садиться в шлюпку, в то время выпалили из пушки сигнал до приступу, и приказал мне идти на неприятельский фрегат, а сам поехал в шлюпке. А в общей их команде было 11 скампавей, которым повелено [было] идти на фрегат, и когда пристали к фрегату, и еще стрельба из мелкого ружья не кончилась, тогда г. подполковник прибыл на нашу скампавею и управлял так, как надлежит доброму офицеру, и с нашей скампавеи взошло на фрегат человек с 20, а больше за утеснением и за тем, что фрегат загорелся, людям на фрегат г. подполковник идти не велел, потому как от тесноты многие с фрегата падали в воду.

В. У тебя подпоручик Алексей Лбов был ли, и вышеупомянутые слова слышал ли и на него в том свидетельстве не сошлешься ли?

О. Подпоручик Лбов на квартире у меня был, и слова, которые я с фискалом говорил, слышал, но на него за ссорой не сошлюсь.

В. Какую ты ссору с подпоручиком Лбовым имеешь и почему на него не ссылаешься?

О. В прошлом 1714 году в сентябре, а какого числа не упомню, пришел тот подпоручик к роте нашей пьян и меня бранил матерно, и по моему челобитью тот подпоручик [был] арестован. Да в нынешнем 1715 году в январе месяце стояли мы с подпоручиком на одной квартире, и тот подпоручик во многое время бывал пьян и во пьянстве чинил мне досаду, и оттого выслал я его в другую квартиру.

И сего же февраля в 11 день подпоручик Алексей Лбов допрашиваем.

В. В прошлом 1714 году в сентябре месяце к роте пьяный на учение приходил ли и капитана Камала матерны бранил ли, и за то по челобитью от подполковника своего Бордовика под арестом был ли?

О. На ученье я был пьян и капитану противно с криком я говорил и за то от г. подполковника Бордовика под арестом по челобитью капитанскому 2 суток был.

В. Будучи на квартире, во многие времена пьяный напивался ли ты, и досаду капитану Камалу чинил ли ты?

О. Будучи на помянутой квартире, пьяный бывал, а досады капитану никакой не чинивал, а учинилась у нас с ним, капитаном, ссора за то, что просил он у меня взаймы вина, и я ему вина не дал, и за то он с квартиры меня сослал и телегу мою с солдатом приказал свести со двора.

От свидетельства упомянутый подпоручик отставлен. И того же числа подполковник Яков Бордовик допрашиваем.

В. Во время баталии, как фрегат брали, уходил ли ты в шлюпку и стоял ли за рулем?

О. Сошел я со скампавеи в шлюпку по приказу командира своего г. полковника Равенштейна, чтобы смотреть за скампавеями, чтоб команды наших скампавей шли порядочно и ни одна от одной не отставали.

В. На свою скампавею как ты прибыл: во время баталии или после?

О. На свою скампавею прибыл я во время баталии, когда начали приставать к фрегату, и стрельба из мелкого ружья не окончилась, и управлял по своей должности, как надлежит.

В. После баталии приказал ли ты, чтобы на неприятельское судно никому не ходить?

О. Во время взятия солдаты на фрегате были, а после за многолюдством и за тем, что фрегат загорелся, солдатам за добычей идти не велел.

Сего же февраля в 12 день подпоручик Нижегородского полка Юрий Нетельгорст допрашиваем.

В. В начале баталии видел ли ты, когда приезжал полковник Равенштейн к вашей скампавее, и, приехав, что говорил подполковнику Бордовику?

О. Перед самой баталией г. полковник Равенштейн приказал ему командовать левым крылом, тремя скампавеями, чтоб шли порядочно; и как выпалили из пушки сигнал до приступа, то подполковник в то же время сел в шлюпку и поехал позади скампавеи и, вынув шпагу, стал своей команды скампавеями командовать.

В. В которую пору приехал подполковник Бордовик на скампавею вашу, и была ли в ту пору из мелкого ружья пальба?

О. Как наша скампавея пристала к фрегату, в то время г. подполковник взошел на скампавею, а в то время фузейная[54] стрельба не кончалась.

В. Был ли такой приказ от полуполковника[55] вашего, чтоб после баталии на неприятельское судно никому не ходить?

О. Во время взятия фрегата несколько нашей команды солдат на фрегате были, а как загорелся фрегат, в ту пору для добычи подполковник на фрегат никого пускать не велел, чтоб от пожара утраты людям не было, и управлял г. подполковник свое дело, как надлежит.

Презус приговорил:

По доношению фискала явилась во всем неправда, и за ту его неправду надлежит у фискала отнять чин и прогнать его сквозь 2 батальона шпицрутенами[56] 5 раз и написать в профосы[57].

(Гангут. 1714, т.2, с. 868–874)

Победа русского корабельного флота

Победа эскадры капитана 2-го ранга Наума Акимовича Сенявина у острова Эзель (1719 г.) ознаменовала начало побед русского корабельного флота не только в лихих абордажных боях, но и в регулярных артиллерийских морских сражениях. Н.А. Сенявин, дослужившийся до адмиральского чина, был родоначальником знаменитой морской династии Сенявиных, из которой произошел великий русский адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин, приходившийся ему внуком.

Доношу Вашему Величеству, [что] сего мая против 24-го числа в полночь увидели мы 3 судна, идущих от нас с запада между Эзеля и…, за которыми, сделав сигнал моей эскадры, распустив все паруса, пошел. В начале 3 часа, как стал свет, осмотрели, что [это] два корабля и одна бригантина, до которых в начале 5 часа своим кораблем и другой при мне «Девоншир», дошли в пушечную стрельбу под шведскими флагами, и выпалив ядром из пушки, чтоб показали свои флаги. Потом выпалил еще из пушки, тогда шведский [корабль] командорский брейд-вымпел и флаги свои подняли. Тогда я шведский флаг спустил, и поднял брейд-вымпел и флаг Вашего Величества, и с Божьей помощью против командорского корабля, подняв красный флаг, стали стрелять, и были друг против друга от 5-го часа даже до 9, от которого я получил, что штаги и марсели сбил у меня долой. И для того командорский вымпел взял у меня перед, а задний шведский фрегат нашел на меня; тогда я стал против его носа боком и со всего нижнего дека запалил картечами, который тотчас спустил свой флаг, также и бригантина. А командор шведский расставил все свои паруса и пошел наутек. Я сделал сигнал архангелогородским кораблям, чтоб за ним гнались и его абордировали. А я, исправившись, своим кораблем и шнявой «Наталья» пошел за ними. В начале 12 часа капитаны Шапизо и Делян командорский корабль догнали и у него стеньги сбили; который также флаг спустил.

Все сие Божьей помощью и Вашего Величества моего Всемилостивейшего Государя счастьем сделано без великой утраты людей Вашего Величества. При сем прилагаю реестр взятым кораблям, а также обер- и унтер-офицерам, матросам и солдатам:

корабль «Вахтмейстер»,

капитан-командор Врангель………………………………52 пушки;

фрегат «Карлус-Кронвапен»………………………………34 пушки;

бригантина «Бернардус»…………………………………..12 пушек;

офицеров…………………………………………………………11;

нижних чинов…………………………………………………..376.

Всего:387.

Мая 26-го дня 1719 г. с корабля «Портсмут»

Наум Сенявин

(Морской сборник, 1855, № 4, с. 116–118)

Победа при Гренгаме. (письмо князя М.М. Голицына графу Ф.М. Апраксину)

Славная победа при Гренгаме (1720 г.) русского галерного флота над шведским корабельным приблизила заключение Ништадтского мира (1721 г.), положившего конец Северной войне. Россия показала шведам, что им не стоит надеяться на помощь английского флота, и что русские войска и корабли могут оказаться под стенами Стокгольма значительно раньше, чем союзники смогут прийти им на помощь. Как язвительно писал Петр в письме к А.Д. Меншикову, «…теперь господа англичане полную оборону учинили шведам, как землю их охранили, так и флот».

24-го числа [1720 г.] в 61-й галере и в 29-ти лодках прибыл к острову Беркскер и командировал от себя до кирки Корпо и до капели Гутскер, по абовскому курсу[58], полковника в 9-ти галерах и в 15-ти лодках осмотреть неприятельские суда, нет ли лежащих в шхерах, поскольку уведомились у Корпострема, что был тут неприятель. И отправив того полковника, 25-го числа следовали мы по курсу к Ламеланду, и как прибыли к острову Мюльке, послан был вперед по курсу нашему для осмотра неприятеля, капитан-командор Дежимон на шлюпках, и возвратившись, рапортовал нам, что видел у острова Риза-Эран галеру шведскую, стоящую на карауле. И я у того острова остановившись, посылал еще того капитан-командора, полковника Гохлизта, подполковника Барыкова, галерного поручика Павла Степанова осмотреть точно, поскольку близко [было] к ночи; и они, возвратившись, рапортовали, что галера стоит, и палили для сигналу из пушки 6 раз, а [мы] до возвращения их следовали с поспешением, и не доходя [той галеры], наступила ночь, для чего принуждены были стать на якорь, а та галера взяла с того места ретираду[59]. А 26-го числа ездили мы на оный осмотреть и как в такую дистанцию подъехали чтоб видеть и усмотрели у острова Риза-Эран две галеры, которые, завидев нас, ретировались к своим, кои стояли позади их в близости, у острова Фрисберг, а именно, по признанию: 1 корабль, 4 фрегата, 3 галеры, 1 шнява, 1 галиот, 3 шхербота и 1 бригантина; а погода была SW[60], и та абордировать их не допустила. 27-го числа была та ж погода, [шведский] корабль выбуксировали галерами за пролив и за ламеландскую косу; ветер был SSW; а я осмотрев и призвав генералитет, полковников и подполковников, имели совет и предложили, чтоб того дня выйти в гавань к острову Гренгам, и когда погода будет тихая, а те [шведские] суда далече не отступят, чтоб абордировать [их]. И как мы в ту гавань стали то [шведские] суда и еще прибылые с вице-адмиралом Шеблат, на парусах шли к нам в пролив, чего невозможно было начаться; однако же из-за погоды имели отступить в прежнюю свою гавань, а те за нами же азартовали. И усмотрев, что [они] так далеко к заливу пробились, а отмелей и камней много, принуждены в надежде попытаться абордировать [их] и как стали к ним пригребать, тех, в поворотах для пушечной стрельбы и в ретираде, и [из-за того], что снасти перебиты, стало на мель 2 фрегата, которые, хотя только не с жестоким абордирунгом[61], достали, а 2 фрегата взяты абордирунгом на парусах на свободной воде. А остальные – вице-адмиральский корабль и прочие – ретировались, однако же по возможности гнали, и от вице-адмиральского корабля от кормы видели в воде доски; а нам за ним больше следовать не допустила погода, а более то, что [уже было] близко к морю и место широко; также и с моря еще 2 судна показались, а ежели бы затихло, то ни одного бы судна весьма не упустили[62]. И как то окончили, имели те суда[63] ввести к себе в гавань и взятые на тех судах офицеры допрашиваемы, которых допросные речи и ведомости как звание взятым судам, и о скольких пушках, и что взято людей и амуниции, также и наших [сколько] побито и ранено, и сколько галер повреждено при сем посылаю. А точно установив, впредь доносить буду, поскольку за скоростью не успели, ибо принуждены были 28-го числа до 6-го часу пополудни стоять для выгрузки с одного [шведского] фрегата артиллерии, поскольку ход[64] его 16 3/4 футов, а по курсу воды[65] такой нет. А с 6-го часу пошел в путь свой и по се число медлю для того фрегата, понеже всю артиллерию выгрузили и еще выгружаем балласт, и мачты снимаем, и потом, ежели провести не сможем, принужден буду с [решения] воинского совета сжечь, поскольку ходу нашего больше 11 футов нет, а в иных местах и 10 футов. По прежнему ВС[66] указу, в 15-ти галерах, в 15-ти лодках и в 15-ти шлюпках бригадира Барятинского отправлю в Або, а сам с остальными пойду до кирки Поя и ежели за сей убыток[67] неприятель придет к Гангуту и пересечет наш курс, что ВС укажете нам чинить? А я другого способа не имею, как идти в Або; а ежели неприятель пути нашего не пересечет, придя в Твереминд, отпущу взятые фрегаты с галерами в Гельсингфорс, поскольку надобно их починить; а из Гельсингфорса куда укажете отправить, и на сие донесение буду ожидать ВС указа.

Ведомость взятым судам.

«Сторфеникс» – 34 пушки, дубовый, длина 110 фут, ширина 29 фут 7 дюймов, глубина 13 фут; на нем взято и побито 148 человек.

«Данск-Эрн» – 18 пушек, дубовый, длина 109 фут, ширина 24 фута 2 дюйма, глубина 13 фут; на том взято и побито 90 человек.

«Кискин» – 22 пушки, дубовый, длина 76 фут, ширина 20 фут 2 дюйма, глубина в воде 9 фут 6 дюймов; на том взято и побито 78 человек.

«Венкер» – 30 пушек, дубовый, длина 109 фут 6 дюймов, ширина 30 фут, глубина 17 фут, между палуб 5 фут 1 дюйм, окон пушечных 44; на том взято и побито 157 человек.

Всего на вышеозначенных судах взято – 407, убито – 103 человека.

Взято пушек чугунных: двенадцатифунтовых – 2, восьмифунтовых – 20, шестифунтовых – 48, четырехфунтовых – 12, трехфунтовых – 22, итого – 104; ядер – 1683, картузов бумажных пороховых – 390.

Июля 31 дня 1720 г.

от острова Санде

(Материалы для истории русского флота, 1865, ч. II, с. 506–507)

Устав морской. (13 января 1720 г.)

Петровский морской устав, по которому русский флот жил на протяжении XVIII столетия, помимо тщательной регламентации обязанностей всех корабельных чинов, особое внимание уделял охранению доброй нравственности команд, как залога мужества и способности к подвигу. Он был жесток на наказания, которые должны были в зародыше искоренить наиболее опасные нарушения порядка военной службы. Но в то же время в нем чувствуется своеобразное суровое милосердие и гуманность, проявлявшаяся в заботе о нижних чинах, мирном населении и пленных неприятелях. Выдержки из устава, приведенные здесь, помогут лучше понять дух петровского флота и условия службы матросов и офицеров.

Флот есть слово французское. Этим словом разумеется множество судов водных, вместе идущих или стоящих, как воинских, так и купеческих. Флот военный, если много имеет кораблей, разделяется на три главные или генеральные эскадры: первая – кордебаталии, вторая – авангард, третья – арьергард; и они также делятся каждая на три партикулярные дивизии.

Как адмирал, так и прочие вышние и нижние офицеры, должны охранять со всяким тщанием и ревностью интересы своего Государя и государства, где ни будут обретаться с врученной им командой, во всяком случае (кн. 1, гл. 1, 1)

Указы все, не только о какой над неприятелем экспедиции, но и в своей команде, если что важное, должен давать на письме, а не на словах, для того, чтобы если кто что противное учинит, яснее обличен, а исполнитель указа оправдан быть мог (кн. 1, гл. 1, 3)

Главные дела и воинские начинания да никогда не дерзает чинить без консилии[68] письменной, разве неожиданно атакован будет от неприятеля, под лишением чина (там же).

И потому как корень всему злу есть сребролюбие, для того главнокомандующий должен блюсти себя от лихоимства, и не только блюсти, но и других от того жестоко унимать и довольствоваться определенным. Государственные интересы через то зло потеряны бывают. Того ради всякому командиру надлежит это непрестанно в памяти иметь и от того блюстись. Ибо может таковым богатством легко смерть или бесчестное житие купить (там же).

Ничто людей так ко злу не приводит как слабая команда. Дети в [своей] воле, без наказания и страха возращенные обыкновенно в беды впадают, но случается после, что и родителям пагубу приносят. Так и в войске, командующий есть отец их, которых надлежит любить, снабдевать[69], а за прегрешение наказывать. А когда послабит, то со временем в непослушание тех приведет и из добрых в злых превратит и в нерадетельных, и в своем звании оплошных. И так себе гроб ископает, и государству бедствие приключится (там же).

Главнокомандующий не должен чинить никакой отмены или льготы в очереди офицерам в откомандировании кораблей для какой-нибудь экспедиции, чтобы офицерам не было от того огорчения, кроме того, если кто и старше в службе, но не так способен. И должен блюсти более интересы государства, нежели ранг офицеров (кн. 1, гл. 1, 12)

Если что от вышних офицеров указами что повелено будет, а против того кто имеет припомнить нечто, от чего он чает Его Величества интересу более способствовать, или опасаемое какое несчастье и вред отвратить, тогда он должен честно это своему командиру донести. Если же его донесение не ко благу признано будет, тогда должен он то выполнять, что ему повелено будет (кн. 1, гл. 1, 15)

Должен всегда, когда время и место позволит, чинить экзерциции[70]всеми кораблями флота, а если когда кораблями невозможно, то ботами и шлюпками (кн. 1, гл. 1, 16)

И когда учинен будет сигнал для вступления в бой или для абордажа, тогда всем, как офицерам, так и рядовым, прилежно трудиться по крайней возможности неприятелю вред учинить и того, с Божьей помощью, разорить тщиться, исполняя приказы. А кто в таком случае преступен явится, казнен будет смертью, разве корабль под водой так пробит будет, что помпами одолевать воду не могут, или мачты или реи так перебиты будут, что действовать невозможно (кн. 1, гл. 1, 24).

Все воинские корабли Российские не должны ни перед кем спускать флаги, вымпелы и марсели под страхом лишения живота (кн. 2, гл. 4, 7).

Капитан имеет почтен быть на своем корабле как губернатор или комендант в крепости и должен заботиться, чтобы на корабле, который будет ему поручен в команду, праведно и порядочно поступать по указам и инструкциям, нимало не отдаляясь от них… (кн. 3, гл. 1, 1).

Офицеры и прочие, которые в нашем флоте служат, да любят друг друга верно, как христианину надлежит без различия, какой они веры и народа ни будут (кн. 3, гл. 1, 2).

Когда корабль в полной готовности на рейде, тогда быть капитану на корабле безотлучно. Не отлучаться с корабля ни на одну ночь [разве позволено ему будет от главнокомандующего] (кн. 3, гл. 1,4).

Офицеры, командующие кораблями, имеют подчиненных своих офицеров в надлежащем уважении содержать, а рядовым накрепко приказать, чтобы тех в достойном почитании имели и должное послушание им отдавали (кн. 3, гл. 1,28).

Капитан должен смотреть, чтобы офицеры матросов и прочих служителей корабельных ни чрезвычайно жестоко, ни слабо в команде своей содержали; но по правде и умеренности поступали с ними (кн. 3, гл. 1, 29).

Капитан долженствует иметь смотрение за своими подчиненными, чтобы они ни в чем нужды не имели, но были бы всем довольны; также чистоту на корабле и около них иметь, чтобы не заболели. Также за больными особенно присматривать, и о них всякое возможное попечение иметь к их здоровью (кн. 3, гл. 1, 30).

Если возьмут какой ни есть чужой корабль или судно в плен, который не станет биться или противиться, то капитанов, шкиперов и матросов иной земли не грабить, не бить, не ругать под штрафом… Также у офицеров, которые взяты будут на военных кораблях, платье не обдирать, под жестоким штрафом (кн. 3, гл. 1, 33).

Будучи в чужих портах [хотя и приятельских], добрую осторожность иметь, чтобы служителей корабельных на берег без офицеров не пускать (кн. 3, гл. 1,34).

Своего государства кораблей, где на пути встретит или в гавани найдет, а они пожелают быть под его конвоем, тех не оставлять. Также перед подниманием якоря надлежит спрашивать, нет ли каких кораблей, идущих по пути, или в те места, мимо которых путь его будет? И если явятся и готовы к походу, то тех брать под свой конвой и в равном охранении иметь (кн. 3, гл. 1,36).

Чтобы никто не обижал, тем более не брал что как со своих, так и с чужих кораблей или иных судов тех государств, которые в союзе или не имеют войны с тем государством, ни в коем случае под потерянием живота (кн. 3, гл. 1, 37).

Капитан должен исполнять со всякой прилежностью указы своего командира и быть тщательным ко исполнению его сигналов и движению его корабля; а особенно во время боя, и приказать своим офицерам, чтобы прилежно смотрели и ему о том извещали (кн. 3, гл. 1,39).

Никого не иметь за доброго матроса, если не был в море 5 лет [и не более 20 лет от роду], а мичман ранее 7 лет, разве какой чрезвычайный случай будет (кн. 3, гл. 1, 53).

Если какой корабль или несколько кораблей, отлучась от флота, или посланы куда будут, хоть и не для поиска неприятеля, а неприятеля увидят, что он им под силу, всей силой неприятеля искать и атаковать, под страхом лишения живота (кн. 3, гл. 1, 75).

Те, кто от неприятеля отступят и побегут, прежде нежели они по сигналу главнокомандующего в порядке отведены будут [хотя некоторые или многие корабли уже и побежали], имеют за то смертью казнены быть. (кн. 3, гл. 1, 86).

В бою должен капитан или командующий кораблем не только сам мужественно против неприятеля биться, но и людей к тому словами, более давая образ собой, побуждать, чтобы мужественно бились до последней возможности и не должен корабля неприятелю отдать ни в коем случае, под потерянием живота и чести (кн. 3, гл. 1, 90).

Повелевается лейтенанту, чтобы свою вахту тщательно отправлял как днем, так и ночью, во всех делах и случаях, под жестоким штрафом или лишением живота, по важности дела (кн. 3, гл. 4, 13).

Констапель[71] должен свое дело хранить с наивысшей осторожностью и старанием. Ибо вся оборона корабля от артиллерии зависит (кн. 3, гл. 8, 15).

Священник должен прежде всех себя содержать добрым христианским житием в пример всем и имеет блюстись, чтобы не прельщать людей непостоянством или притворной святостью и избегать корысти как корня всех злых (кн. 3, гл. 9, 2).

[Шкипер[72]] должен заставлять скрести, чистить и мыть корабль и беречь снасти… (кн. 3, гл. 11, 7).

Когда что ему будет приказано управлять на корабле, то он не должен сам ни за что приниматься, но только смотреть за матросами, чтобы незнающего мог научить, а ленивого наказать (кн. 3, гл. 11,8).

Если какому кораблю идти в такой путь, который офицерам неизвестен, а штурман возьмется, что в тот путь он может без опасности идти, а с кораблем в том пути случится какое-либо бедствие или совсем пропадет, или пройти не сможет к назначенному месту, тогда тому штурману надлежит учинить штраф смертный или ссылкой на каторгу. А если капитан прикажет штурману в такие места идти, где он точно знает, что от мелей или камней есть опасность, то он должен о том капитану заранее объявить и смело о том говорить. А если вовремя не объявит, и корабль оттого бедствие терпеть будет или пропадет, то не будет его оборонять указ капитанский, но повинен тому, как выше писано (кн. 3, гл. 12, 10).

Гардемарины на кораблях должны разделены быть по пушкам, где при учении и в бою должны быть и управлять при определенных каждому пушках вместе с пушкарями, а во время хода корабельного на форде-ке как матросы (кн. 3, гл. 20, 1).

Они же должны в науке своей, которую получили в школах, всегда упражняться, для чего определяется им время 4 часа в день для разных наук[73]. Полтора часа для штурманского обучения, полчаса для солдатского обучения… час для обучения пушечного… час для учения корабельному управлению (кн. 3, гл. 20, 2).

Хотя всем христианам надлежит христиански честно жить и в нелицемерном страхе Божии содержать себя, однако же воинские люди это с наибольшей ревностью уважать и внимать имеют, поскольку их Бог в такое состояние определил [в котором несравненно чаще других смертным страхам себя подвергают, что связано с должностью], исполняя службу своего Государя и отечества. И поскольку всякое благословение, победа и благополучие от единого Бога Всемогущего как от истинного начала всех благих и праведного победодавца происходит, ему только молиться и на него надежду полагать надлежит во всяких делах и предприятиях (кн. 4, гл. 1, 1).

Кто имени Божьему хуление приносит и его презирает, и службу Божию поносит, и ругается слову Божию и таинствам, а совершенно в том обличен будет, хотя это в пьянстве или трезвом уме учинится, тогда ему язык раскаленным железом прожжен и отсечена глава да будет (кн. 4, гл. 1,2).

А если слова того ругателя никакого богохуления в себе не содержат и только из легкомыслия произошли, тогда если офицер вычетом жалования по важности преступления наказан быть, а рядовой кошками жестоко бит быть. А если то повторит, то наказание умножено быть имеет, а в третий [раз] расстрелян быть имеет (кн. 4, гл. 1,5).

Пресвятое имя Божие да не приемлется всуе, в клятве божбе и лжи… (кн. 4, гл. 1,6).

Всем офицерам и рядовым надлежит священников любить и почитать и никто да не дерзает им как словом, так и делом досаду чинить и презирать и ругаться. (кн. 4, гл. 1, 11).

Когда к больному призовут священника для причащения святых тайн, то должно одному из офицеров проводить его до больного с подобающей честью, и чтоб в том и близ того места никто не сидел и с покрытой головой не стоял, также игры никакой, крика, шума не было и табак не курили, но в тишине и благоговении и должном почтении [таинство] отправлено было (кн. 4, гл. 1, 13).

Никто да не дерзнет во время службы Божией каких банкетов или игры чинить. (кн. 4, гл. 1, 15).

Запрещается играть в карты, в кости и прочие игры на деньги. (кн. 4, гл. 1, 19).

Запрещается всем табак курить по захождении и до восхождения солнца и во время, когда молитва отправляется. (кн. 4, гл. 1, 21).

Кто станет испражняться или мочу пускать кроме определенных на то мест, тот наказан будет биением кошками у шпиля… (кн. 4, гл. 1,22).

Должен всякий рядовой мундир свой чисто содержать, рубашки чаще мыть, платье и обувь чинить и прочую чистоту на себе иметь. (кн. 4, гл. 1,23).

Запрещается офицерам и рядовым привозить на корабль женский пол ночью для беседы с ним, но только для свидания и посещения днем (кн. 4, гл. 1, 36).

Никакому пушкарю от матросской, а матросу от пушкарской работы не отрицаться и не говорить, что не его дело, но друг другу, когда потребно, помогать. (кн. 4, гл. 1,45).

Когда кто занеможет, то тем, которые в компании с ним определены, помогать ему и служить;.. наипаче всего с начала болезни тотчас объявить священнику, чтобы до отправления христианского обряда никто не умер. Командиру надлежит часто спрашивать о числе больных и по тому определять число людей для служения им. (кн. 4, гл. 1, 11).

Если кто изувечен будет в бою или в ином случае во время службы своей, что он к корабельной службе негоден будет, того в гарнизоны или штатскую службу употребить, повысив чином, а если так изувечен, что никуда не годен будет, то такого в госпитале кормить до его смерти, а если в госпитале быть не захочет, то награжден будет годовым жалованьем. (кн. 4, гл. 4, 8).

Имеют все офицеры и солдаты адмиралам и прочим вышним начальникам всякое должное почтение воздавать и тем, сколь долго в его царского величества службе будут, послушны быть. А если кто дерзнет их или одного из них непристойными или насмешными словами поносить… тот имеет по важности своих слов и состоянию особы пред воинским судом публично отпущения своей вины просить или каким иным наказанием, по рассуждению наказан быть (кн. 5, гл. 1, 4).

Кто адмирала и прочих вышних начальников бранными словами поносить будет и предосудительные слова их чести касающиеся говорить будет, тот имеет телесным наказанием наказан быть или живота лишен по силе вины (кн. 5, гл. 1, 5).

Что повелено будет обер- и унтер-офицеру и рядовому в Его Величества службе от начальника управить, а он того от злости или упрямства нарочно и с умыслом не учинит, нагло противиться [будет] или другому о непослушании советовать, тот имеет как вышний, так и нижний, живота лишен быть (кн. 5, гл. 1,9).

Также имеет подчиненный от всякого непристойного рассуждения об указах, которые ему от его начальника даны, совершенно воздержаться, а если кто против того учинит, а особенно тогда, когда с неприятелем в бой вступать, то такого лишением чести наказать, если офицер, а если рядовой, то на теле наказан будет. Ибо начальнику надлежит повелевать, а подчиненному послушным быть… (кн. 5, гл. 1, 11).

Те офицеры, которые по генерал-адмирале командовать будут, могут в даваемых ими указах угрозы прибавить, чтобы тем большей ревностью люди к действию приведены были, однако имеют при том совершенно воздержаться от всех поносных и чести касающихся слов и излишнего наказания не по регламенту. (кн. 5, гл. 1, 14).

Также никто из офицеров да не дерзает обретающимся под своей командой рядовым без заслуженной вины никакое наказание чинить, или за вину чрез меру, но должны за каждую вину по артикулу. (кн. 5, гл. 1, 15).

Если кто, стоя на своей вахте, найдется спящим, на пути едучи к неприятелю, если он офицер, лишен будет живота, а рядовой жестоко наказан будет биением кошками у шпиля (кн. 5, гл. 2, 24).

Если часовой пренебрежет известить офицерам о шлюпке, приходящей или отходящей от корабля, будет наказан однократным гонянием по кораблю и биением от людей корабельных кошками (кн. 5, гл. 2, 29).

Если кто во время боя или в виду неприятеля или на брандвахте будет шумен[74], тот живота будет лишен, как офицер, так и рядовой (кн. 5, гл. 2, 30).

Когда кто шумен напьется, и в шумстве своем врученное свое дело пренебрежет, или что злое учинит, по вине с большей жестокостью наказан имеет быть, как пренебрегатель своей должности (кн. 5, гл. 2, 31).

Как вышний, так и нижний офицер да не дерзает корабельных служителей своих подчиненных к своей частной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа, на трудную и тяжкую работу принуждать, а кто против этого артикула учинит, лишится чина и имения своего (кн. 5, гл. 3, 44).

Надлежит солдату всегда смотреть, чтоб ружье его всегда цело и чисто было. Кто в том ленив явится, имеет от офицера своего наказан быть (кн. 5, гл. 4, 50).

Кто себя больным нарочно учинит или суставы свои переломает и к службе непотребным учинит в надежде отставленным быть от службы, того надлежит бить кнутом и, ноздри вырвав, на галеру сослать (кн. 5, гл. 5, 56).

Хотя случится, что жалованье не исправно и в положенное время дано будет, однако же, несмотря на то, имеют офицеры и рядовые службу охотно отправлять и до тех пор терпеть, пока удовольствованы будут (кн. 5, гл. 6, 60).

Кто к неприятелю перебежит, того имя к виселице прибито, и тот как нарушитель присяги шельмой и изменником публично объявлен имеет быть, и если он пойман будет, без всякой милости и процесса повесить его надлежит (кн. 5, гл. 8, 66).

Те кто во время боя оставят свои места, чтобы укрыться, будут казнены смертью (кн. 5, гл. 9, 67).

Если подчиненные офицеры и рядовые командира корабля принудят к сдаче корабля, тогда имеют все офицеры и рядовые чести, пожитков и живота лишены быть (кн. 5, гл. 10, 72).

Если же офицеры, матросы и солдаты без всякой причины допустят командира своего корабль сдать или из линии боевой уйти без законной причины и ему от того не отсоветуют или в том его не удержат, тогда все офицеры казнены будут смертью, а прочие по жребию через десятого повешены (кн. 5, гл. 10, 73).

Никто да не дерзает убить пленных, которым уже пощада обещана, под потерянием чести и живота (кн. 5, гл. 11, 77).

Как офицеры, так и рядовые да не дерзают о воинских делах во флоте что писать или о том с другими корреспондовать, под потерянием чести и живота (кн. 5, гл. 12, 84).

Кто от неприятеля патенты или манифесты приняв, не объявит и раздаст людям или разбросает, тот казнен будет смертью (кн. 5, гл. 12, 87).

Все непристойные, подозрительные сходбища и собрания воинских людей, хотя для советов каких-нибудь [хоть и не для зла] или для челобитья, чтоб общую челобитную писать, чрез что возмущения или бунт могут учиниться, чрез этот артикул имеют быть совершенно запрещены (кн. 5, гл. 13, 90).

Если учинится ссора, брань или драка между рядовыми, чтоб никто не дерзал товарищей своих или других на помощь призывать… А если кто это учинит, того с помощниками повесить (кн. 5, гл. 13, 94).

Для остерегания всякого случая надлежит при зачатии таких драк посторонним ссорящихся приятельски помирить пытаться… (кн. 5, гл. 13, 97).

Если офицер товарища своего дерзнет бить на берегу, тот будет лишен чина на время и должен будет заплатить обиженному жалованья его за полгода, больше или меньше, по рассмотрению воинского суда (кн. 5, гл. 13, 99).

Кто пасквили или ругательные письма тайно сочинит и тем кому бесчестие учинит, тому надлежит наказание такое учинить, что довелось бы тому, против кого он писал, если бы он в том виноват был (кн. 5, гл. 14, 103).

Если кто другого, не одумавшись, с сердца или, не опамятовясь, бранными словами выбранит, тот пред судом у обиженного христианского прощения имеет просить и если очень жестоко бранил, то сверх того наказанием денежным наказан будет (кн. 5, гл. 14, 105).

Если кто после бранных слов боем или иным своевольством отмщать будет, тот право свое на удовлетворение тем потерял. (кн. 5, гл. 14, 106).

Если кто отрока осквернит или мужеложствует, те имеют быть наказаны. (кн. 5, гл. 15, 119).

Ели кто женский пол изнасилует, за то тот живота лишен да будет или вечно на галеру сослан, по силе дела (кн. 5, гл. 15, 120).

Посланные на берег свой или неприятельский не дерзают никакой обиды чинить под таким штрафом или наказанием, как если бы они обиду учинили между своими товарищами. (кн. 5, гл. 17, 123).

Когда высажены будут на берег для десанта, тогда всякий имеет свою должность отправлять по уставам, писанным для сухопутной армии. (кн. 5, гл. 19, 146).

(Законодательство Петра I)

Глава 2

Век золотой Екатерины

А.П. Соколов. Гогландская морская битва

Гогладская битва (1788 г.) показывает, что если даже русским морякам чего-то не доставало по части морской выучки, то это с лихвой компенсировалось храбростью и стойкостью в бою. Этот же эпизод может служить прекрасной иллюстрацией того факта, что мужество экипажей должно подкрепляться творческим использованием тактики, дальновидностью и упорным достижением конечной цели – уничтожения неприятельского флота – командирами кораблей.

Наша битва со шведами при Гогланде, одна из кровопролитнейших морских битв, имела такое решительное влияние на всю кампанию 1788 года, что при описании ее изложение предшествующих и последующих ей обстоятельств будет совершенно необходимо.

В начале 1788 года, имея войну с турками, мы готовили в Кронштадте эскадру для посылки в архипелаг. Для наблюдения за движениями шведов были командированы три фрегата: один к Свеаборгу, другой к Гангэудду[75], третий к Карлскроне, и, как война не была еще объявлена, то в начале июня отправились к Копенгагену наши 3 стопушечных корабля и 4 транспорта – часть назначавшейся в Средиземное море эскадры, посланная вперед, чтобы заблаговременно исправиться там и не задержать остальных судов. Этой частью командовал вице-адмирал фон Дезин. 10 июня у Готланда встретил он шведскую эскадру, состоявшую из 12 кораблей, 3 фрегатов и 2 бомбардирских судов под командой брата короля Густава III генерал-адмирала герцога Зюдер-манландского.

…Спустя еще две недели, именно, в ночи на 27 июня, наши фрегаты – «Ярославец» и «Гектор» – увидели неприятельский флот уже у Суропа (по западную сторону Ревеля) и согласились идти с этим известием одному в Кронштадт, другому в Ревель. Ветер для них был противный и очень тихий, почему лавировка была безвыигрышна, и вскоре шведский флот окружил их. В 8 часу утра командир «Ярославца» кап. 2 р. Бордаков, вероятно догадываясь о готовившейся ему участи и желая поскорее выйти из неопределенного положения, отсалютовал 11 выстрелами; вместо ответа с адмиральского неприятельского корабля пустили ему под корму три ядра. Бордаков послал офицера, чтобы узнать причины такого поступка с ним, но посланного офицера арестовали и, переменив на шлюпке гребцов, послали на ней своего офицера с требованием немедленной сдачи: уже восемь дней, как была объявлена война. Посоветовавшись с обер- и унтер-офицерами, Бордаков решил сдаться и в исходе 9-го часа спустил флаг, гюйс и вымпел. Другой фрегат «Гектор», под командой кап. – лейт. Колокольцева, в это время лежал в дрейфе и по первому требованию тоже сдался.

Так несчастливо для нас началась эта война, кончившаяся так славно!..

Наши действительные морские силы состояли тогда из следующего числа судов:

Очевидно, что шведам было бы выгоднее начать войну с нами тогда, когда ушли бы назначенные в Средиземное море лучшие суда – 15 кораблей и 6 фрегатов; но, с другой стороны можно предположить, что одним из главнейших условий союза Швеции с Турцией было не пропускать наш флот за Балтийское море.

С.К. Грейг

Начальство над нашим флотом было поручено Самуилу Карловичу Грейгу. Шотландец родом, сын вольного моряка, Грейг был моряк весьма сведущий, осторожный, но решительный, в летах еще – ему было пятьдесят три года.

В самый день объявления манифеста[76]29 июня Грейг снялся с кронштадтского рейда с 17 линейными кораблями (1 – 100-пуш., 8 – 84-пуш. и 8 – 66-пуш.) и пошел навстречу неприятельскому флоту. Около полудня 6 июля юго-западнее Гогланда неприятельские флота встретились.

Ветер был тихий, нам попутный, от OSO; у нас держали все возможные паруса и в 4 часу пополудни стали сближаться со шведским флотом, лежащим в линии (15 кораб. 70- и 60-пуш. и 8 линейных фрегатов).

В 4 часа наш флот тоже выстроился в линию и начал спускаться корабль на корабль, линия на линию, не покушаясь на хитрые движения: силе и мужеству противопоставляя силу и мужество.

Битва началась в 5 часов пополудни, но не вдруг[77] – первые выстрелы последовали с передовых кораблей авангарда, вышедшего вперед и прежде, чем был поднят сигнал «вступить в бой».

Рассмотрим подробности этой битвы, продолжавшейся сряду четыре часа и кончившейся страшным с обеих сторон истреблением.

Передовой корабль «Болеслав» вскоре после вступления в битву, поворотил по ветру (от повреждений, вероятно), прошел между обеих линий и на прежний галс привел уже в арьергарде. Второй спереди корабль «Иоанн Богослов» через полчаса после вступления в дело получил подводную пробоину, от которой вода возвысилась до 45 дюймов; имея притом перебитыми многие снасти, этот корабль кинулся к ветру – высланный катер, чтобы забуксировать нос, вскоре был разбит ядрами, прочие гребные суда были также повреждены – сам собой поворотил против ветра и упал ниже других, и около часа лежал на этом галсе, будучи вне выстрелов; наконец, он встретился с каким-то шведским кораблем и стал биться с ним[78].

Третий корабль «Всеслав», по уходе передних двух, бился один с тремя неприятельскими кораблями, перед концом битвы принудил их спуститься, и сам, имея большие повреждения, выбуксировался за линию, к арьергарду.

Адмирал, бывший на корабле «Ростислав», сначала дрался с генерал-адмиральским кораблем, но через полчаса, будучи осаживаем «Мстиславом», который все пятился назад, вышел на ветер и, обойдя передние два корабля, вступил в линию между кораблями «Петр» и «Елена».

Переходим к арьергарду: самый задний корабль «Дерис», еще не дойдя на выстрел, из опасения быть поставленным в два огня поворотил на другой галс и вовсе не участвовал в битве[79]. Второй сзади «Память «Евстафия» два часа дрался против трех кораблей, но имея много подводных пробоин, отчего вода возвысилась до 60 дюймов и значительные повреждения в вооружении, тоже вышел за линию[80]. Корабль «Владислав», более других потерпевший от повреждений, совсем упал под ветер и был обстреливаем с носа, с кормы и с бортов; и только в 10 часу вечера, имея убитыми и ранеными 257 человек, капитан Берх, по совету с офицерами, решил сдаться. Команда была на все готова. Когда ей объявили о намерении сдаться, отвечала единогласно: «Отец наш, делай, что хочешь, мы отдаемся тебе в полную власть».

Прочие корабли дрались, кому как удобнее, нередко один с двумя и тремя неприятельскими кораблями; иногда, может быть, наоборот – два, три с одним; вероятно, попадали и друг в друга. Но дрались отчаянно.

В 9-м часу вся шведская линия спустилась, а за ней и наша, но вскоре затем шведы и мы снова привели к ветру, уже в полном расстройстве линий. Тогда наш адмиральский корабль дрался с вице-адмиральским шведским и принудил его спустить флаг. В 10-м часу шведы стали отступать – наступала ночь – и наш адмирал поднял сигнал «прекратить сражение».

Через полчаса к адмиралу был привезен его пленник г. вице-адмирал граф Вахмейстер. Пленный корабль был 70-пушечный, назывался «Принц Густав»; на нем убитых и раненых 200 человек. Радуясь победе, тогда Грейг еще не знал об участи своего корабля «Владислав».

Так кончилась эта битва, продолжительная и кровопролитная, с обеих сторон упорная, но неискусная. Неприятель был сильнее нас числом судов и, вероятно, количеством орудий. Шведы имели над нами огромное, не замечаемое тактиками преимущество – флот их уже более месяца ходил в море, команды его, следовательно, свыклись и приучились к маневрам, а наш только что вышел из порта, имея притом множество рекрутов. И при всем этом мы победили. Последствия этого были весьма важными.

Шведский флот после этой битвы ушел за Свеаборг. Эскадра Грейга, исправившись и заменив очень поврежденные корабли новыми, подойдя к Свеаборгу, увидела вышедшие оттуда 4 корабля, которые тут же побежали в порт; но один из них – 64-пушечный «Принц Густав-Адольф» – сел на камень и дался нам. Сняв команду, его сожгли.

Потом наша эскадра отошла к Ревелю и учинила самый бдительный надзор за Свеаборгом. Множество больных на флоте – необходимое следствие тогдашних плаваний – и затруднительное снабжение водой были сами побудительными и весьма основательными причинами не держаться постоянно в море. В половине августа был учрежден постоянный пост у Гангэудда, состоящий из 3 кораблей и 2 фрегатов – этим было совершенно прекращено сообщение Финляндии со Швецией. Поэтому шведский флот в Свеаборге терпел крайнюю нужду и много раз покушался выйти оттуда.

Приближалась зима, и в начале октября повелено было кончить кампанию, которая, как было сказано в указе на имя Грейга, «делала нашим немало пользы, а вам большую честь приносит». Условия наших портов, из которых один – Кронштадт – рано покрывается льдом, а другой – Ревель – тесен и неудобен, принудили нас кончить кампанию раньше, чем следовало. Надеялись, впрочем, что шведы не рискнут выйти из Свеаборга в такую позднюю пору. Но шведы только и выжидали: 9 ноября вышли из Свеаборга, никем не стерегомого, и благополучно достигли Карлскроны.

Война продлилась еще два года.

(Морской сборник, 1849, т.2, № 5, с. 323–337)

Мичманы

Эландское морское сражение (1789 г.) хоть и не имело решительных результатов, но было довольно жарким делом. Примечательно, что на русских кораблях сражались не только русские моряки. Так высоко стояло имя Великой Екатерины и слава русского имени, что даже представители гордого Альбиона почитали за честь служить русскому флагу и служили честно.

Р.И. Бортвиг из английской службы поступил на наш флот мичманом и 15 июля 1789 года на 66-пушечном корабле «Дерись» под командой капитана [Джеймса] Престона участвовал в сражении со шведским флотом при Борнгольме [81]. Генерал-адмирал шведского флота принц Сидор Ермолаевич – так наши матросы величали принца Зюдерманландского – сильно теснил наш авангард. Корабль «Дерись» долго производил меткую пальбу, но вдруг уклонился из линии и сделал сигнал «терплю бедствие!» В это время у него из фор-люка и носовых портов повалил густой дым. Через полчаса дым исчез, и на корабле спустили сигнал бедствия. После вот что узнали: на этом корабле в нижнем деке разорвало сперва одну, потом другую и третью пушку. Убитых и раненых была пропасть; пушечная прислуга в ужасе не смела приступить к орудиям – огонь прекратился! Капитан Престон послал Бортвига пособить делу. И он, схватив фитиль, крикнул команде: «Не бойтесь, ребята, глядите – я буду палить, а вы заряжай да наводи!» Но так как он был близорук, то не мог фитилем попасть на запал, и гардемарины начали спрашивать, отчего это у вас руки трясутся [82]? Он прехладнокровно вынул очки, надел их и тотчас выпалил, сказав: «Вот вам ответ, молодые дураки!» Гардемарины навели другую пушку, Бортвиг выпалил и, обратившись к команде, приказал возобновить огонь из прочих орудий – и вот снова заиграли пушки. Бортвиг, переходя от одного орудия к другому, выпалил еще несколько раз. Последнее орудие, стоящее около фор-люка, разорвало: казенная часть рассыпалась в песок, дульная часть вылетела за борт, огонь брызнул во все стороны, и в шкиперской каюте, около выхода из крюйт-камеры находившейся, возник пожар.

Первая пожарная партия во главе с мичманом Иваном Осокиным кинулась выносить тлеющий хлам. Офицер этот наложил на крюйт-камеру глухой люк, набросил на него мокрый войлок, поставил кадки и ведра с водой. Людям приказал из ручных брандспойтов беспрестанно окачивать переборки, сказав гардемарину: «Ну, любезный, наша участь одинакова – ты задохнешься в дыму, а не можешь уйти отсюда, я же должен сгореть или потушить пожар». Потом, бросившись в шкиперскую каюту, громко крикнул на оробевших людей, несмело подступавших к горевшей пеньке, схватил ее в охапку, завернул в несколько мокрых войлоков и в брезент и передал людям вынести наверх и выбросить за борт. Многие, задыхаясь от дыма, падали без чувств. По счастью, пожар скоро был потушен.

При разрыве последней пушки убило одного гардемарина и много прислуги переранило. Бортвига, полумертвого, на решетчатом люке снесли в кубрик. Очки сохранили ему глаза: передняя часть у стекол сделалась от чугунных брызг совершенно матовой, и очки так впились в переносицу, что надо было приложить усилие, чтобы их снять. Брови и покров со лба заворочены на темя; правая щека, равно как вся грудь и плечи, проникнутые чугунным песком, образовали ушиб, покрытый сотней маленьких ранок, из которых вынимали частицы сукна, полотна и волос. Левая щека от носа сорвана и закинута была на ухо. Нос и верхняя губа в двух местах были рассечены, и одной ноздри недоставало. Нижняя губа, тоже рассеченная пополам, висела на подбородке; вся кисть правой руки разорвана, на двух пальцев не хватало трех суставов. Обломком станины перебило ему ногу выше колена.

По счастью, на корабле был дивный медик; он из обрывков лицевого покрова вновь воссоздал лицо Бортвига. Когда надо было сшивать части лица, белый шелк закончился, и потому распустили черный шейный платок, скрутили шелковинки и употребили в дело, отчего лицо выздоровевшего Бортвига было татуировано, как у самого отчаянного дикаря. Впоследствии бритье доставляло истинное мучение бедному Бортвигу, и он очистил лицо, выщипывая по волоску. Рука его зажила, но ладони в ней не было, и кисть представляла что-то вроде вареной куриной лапки. Нога тоже срослась, но он долго ходил на костылях.

Бортвиг до Борнгольмского сражения был редкий красавец! Настоящее же его положение возбудило любопытство в самой императрице, и она пожелала видеть как портрет Бортвига, так и самого его. Увидев Бортвига, она изумилась. С полным участием она изволила сказать: «Душевно сожалею, сэр Роберт Бортвиг об утрате благородной вашей физиономии, но теперешнее состояние вашего лица ясно свидетельствует о воинской вашей отваге и доблести и потому не менее привлекательно».

– Ваше Императорское Величество, – отвечал Бортвиг. – Я не жалею о потере наружности, но благодарю Бога за сохранение глаз, без которых был бы лишен истинного счастья видеть мою Всемилостивейшую Государыню.

Государыня изволила пожаловать ему руку. Лишь только императрица удалилась, одна особа из ее свиты, подойдя к Бортвигу и подавая портрет его и золотую табакерку, присовокупила: «Ее Императорское Величество просит вас табакерку сохранить на память и 500 червонцев употребить на поддержание здоровья, и в нуждах ваших прямо обращаться к Государю Цесаревичу».

(Морской сборник, 1855, № 6, с. 80–85)

«Перекрестили»

Множество адмиралов и офицеров русского флота были иностранцами и верно служили своему новому отечеству и его государям. При этом они, как правило, «обзаводились» и русскими именами. О том, как это происходило, повествует вице-адмирал Иван Иванович фон Шанц, по происхождению шведский дворянин.

Перед самым обедом пришел лейтенант Саликов, весельчак, добрый малый, в полном смысле слова новгородец. Во время своей продолжительной службы в Свеаборге он выучился кое-как болтать по-шведски и потому спустя несколько секунд после представления заговорил со мной на родном моем языке, без дальних околичностей называя меня по-приятельски «ты».

– Позволь спросить твое имя, любезный братец?

– Эбергард, – отвечал я.

– А как зовут отца моего братца? – допрашивал Саликов.

– Также Эбергард, – сказал я и, желая объяснить ему значение этого имени, выстрелил в моего названного братца целой тирадой из моей родословной.

– Ну, ну, не горячись, братец ты мой, верю, что ты коренной дворянин, но все-таки имя Эбергард ни к черту не годится. Неужели у твоего отца нет лучшего имени, чтобы было из чего выбрать? Неужели ты воображаешь, чтобы кто-нибудь, и в особенности наши митрофаны, могли бы запомнить: Эбергард Эбергардович. Да я могу тебя уверить, что с таким замысловатым именем ты во флоте просто пропадешь; право, пропадешь! Вот что, приятель.

– Как же быть; отец мой кроме имени Эбергард имеет еще другое – Юхан.

– Ага! Юхан, ну вот это прекрасно! Следовательно, мы будем тебя называть Юхан Юханович, или просто, по-русски, Иван Иванович; вот имя, которое, я тебя уверяю, сам черт никогда не забудет – настоящее, казенное – и дело с концом, – притом же и меня самого зовут Иваном.

Проговорив все это, заливаясь добродушнейшим смехом, он крикнул вестового и сказал: «Вот тебе, Ванька, барин; помни, что его зовут Иваном Ивановичем; что же касается фамилии, то конечно тебе до нее нет ровно никакого дела!..»

(Шанц И.И. фон Первые шаги на поприще морской службы, с. 23–24)

П. Милюков. Адмирал Александр Иванович фон Круз

На русской службе у иностранцев трансформировались не только имена. Дед адмирала Александра Ивановича фон Круза – Егор Круз, происходивший из древней датской фамилии, был одного поколения с адмиралом Корнелием Крюйсом, находившимся на русской службе при Петре Великом. Из рескриптов, данных на имя Александра Ивановича видно, что фамилия его менялась с Крюйса на Крюз (Крюйз), Крузе, а потом и на Круз. Но так или иначе, а служба адмирала, впервые прославившегося в Чесменском сражении, где он чудом спасся после взрыва своего корабля «Св. Евстафий», неизменно свидетельствовала о его служебном рвении, профессионализме и верности присяге. В Красногорском сражении (1790 г.) со шведским флотом он фактически спас столицу Российской империи.

Как скоро [в 1790 г.] Кронштадтский рейд очистился от льда, часть резервной парусной эскадры выступила в море под начальством вице-адмирала Круза для соединения с ревельской эскадрой, предводимой адмиралом Чичаговым. Эскадра Круза состояла из 17 линейных кораблей, 4 фрегатов и 2 катеров. Шведский же флот, находившийся в распоряжении герцога Зюдерманландского, имел 22 линейных корабля, 8 фрегатов и множество мелких судов.

После сражения 2 мая с эскадрой ревельской шведский флот долгое время занимался починками своих повреждений. Слух о выходе в море эскадры Круза потревожил шведов, но, надеясь на превосходное число судов своих и опасаясь соединения кронштадтской эскадры с ревельской, герцог пустился к Гогланду, желая разбить Круза и потом снова попытать счастья в борьбе с Чичаговым.

А.И. Круз

Эскадра наша была задержана противными ветрами у Красной Горки до 21 мая, в этот же день ветер сделался благоприятным, и Круз увидел неприятеля и построил корабли свои в линию. 22 мая шведы были на ветре и начали тихо спускаться на эскадру нашу, но весь этот день прошел без боя. 23 числа в 2 часа пополуночи ветер снова переменился, и Круз, не теряя времени, воспользовался этим случаем, чтобы атаковать неприятеля; густой туман мало-помалу исчез и в половине 4 часа завязался бой, продолжавшийся до 8 часов. Мы одержали верх, несмотря на то, что четыре наших поврежденных корабля принуждены были выйти из линии.

В девятом часу неприятель начал ретироваться, но потом, построившись снова в линию, спустился на нашу эскадру, однако на таком расстоянии, что ядра едва достигали цели. Круз не велел отвечать на безвредные неприятельские выстрелы. В это время несколько щведских канонерских лодок открыли стрельбу по нашим кораблям, вследствие чего Круз сделал сигнал резервным фрегатам своим поворотить и прикрывать наши суда, наступая на неприятельские лодки. Между тем шведские парусные суда возобновили атаку, продолжавшуюся с полудня до самого позднего вечера.

На другой день, 24 мая, поутру герцог Зюдерманландский начал снова спускаться на эскадру Круза, но не подходил близко, стараясь принудить нас к невыгодным маневрам, однако все хитрости неприятеля были безуспешны, и Круз везде противопоставлял ему искусный отпор. Наконец шведы снова устремились в атаку, намереваясь охватить эскадру нашу с двух сторон и тем поставить ее между двух огней, но и тут искусный поворот, произведенный Крузом, не только разрушил план неприятеля, но и самого его поставил в крайнее положение.

После 2-часового боя шведские корабли ретировались под прикрытием фрегатов. Круз, зная о приближении ревельского флота, погнался за неприятелем, стараясь в свою очередь поставить его между двух огней, но мрачная погода скрыла от Чичагова бегство шведов, которые в беспорядке удалились в Выборгскую бухту, где находилась [их] гребная флотилия, предводимая самим королем.

Вслед за победами, происходившими в мае 1790 года, Круз покрыл себя не меньшей славой в Выборгском сражении при разбитии шведов адмиралом Чичаговым 22 июня того же года. По словам главнокомандующего, Круз храбро и мужественно поражал неприятеля, за что удостоился получить чин адмирала и военный орден святого Георгия второго класса и шпагу за храбрость, алмазами украшенную.

В 1790 году, в мае, во время сражения со шведами императрица находилась на балконе Зимнего дворца и, слыша под Кронштадтом пушечные выстрелы, от коих дребезжали стекла в зданиях на набережной Невы, в беспокойстве сложив руки, изволила спросить по-немецки близ стоявшего статс-секретаря Турганова: «Скажите мне, что делает теперь наш Круз?», – на что получила ответ: «Будьте уверены, Ваше Величество, что он пересилит самого беса!» В тот день приехал курьер с известием о победе.

Во время сражения со шведами с корабля вице-адмирала Сухотина был сделан сигнал, что адмирал этот смертельно ранен. Круз, тронутый этим известием, сел в катер и, невзирая на летавшие вокруг ядра и картечь, отправился в последний раз обнять храброго своего сослуживца, которого застал еще в живых. Утомленный продолжительным сражением и жаркой погодой, Александр Иванович находился в одном камзоле, имея через плечо орденскую ленту, и по обыкновению курил трубку. В таком положении переезжал он с корабля на корабль в виду неприятельского флота и к общему удивлению вышел невредим из шлюпки, имея на плече своем кровь только что убитого на юте матроса.

В 1791 году в один летний вечер, когда адмирал в кругу своего семейства кушал чай, является незнакомец и с вежливостью просит позволения списать с адмирала портрет. Портрет написан был сухими красками в несколько дней. Адмирал, вручая художнику деньги, замечает на портрете какую-то надпись и с неудовольствием говорит: «Прошу вас, милостивый государь, принять вознаграждение за труд и непременно стереть эту надпись». Художник, отказываясь от денег, отвечает: «Я совершенно вознагражден тем, что первым имел честь снять портрет с вашего высокопревосходительства. Я прислан по воле императрицы, и надпись эта ее собственного сочинения, равно как и само расположение портрета». Надпись на портрете была следующая:

«Громами отражая гром,

Он спас Петров и град и дом».

ЕКАТЕРИНА

Эта надпись, в столь кратких словах так хорошо говорящая о деяниях Круза, вошла в состав его герба и читается на надгробном памятнике адмиралу в Кронштадте.

При даче Круза в Ораниенбауме находилась потешная крепость, с которой при поднятии и спуске адмиральского флага во время утренней и вечерней зари палили из пушки. Один чиновник, желая чем-нибудь повредить адмиралу во мнении императрицы, довел до ее сведения о происходящей на даче пальбе. Великая Государыня отвечала на это: «Пусть его палит, ведь он привык палить!»

(Морской сборник, 1855, № 6, с. 251–257)

А.П. Соколов. Лейтенант Ковако

Рассказ о георгиевском кавалере лейтенанте Николае Кузьмиче Ковако – это рассказ о воинском и христианском подвиге и благородстве русских моряков, мужественно разивших врага на войне и протягивавшим им дружескую руку в дни мира.

Он был молодец из всех наших молодцов того времени; у него в команде была плавучая батарея[83] и отряд канонерских лодок, которые водили ее на буксире. В 1789 году августа 13 дня наша гребная флотилия под начальством вице-адмирала принца Нассау-Зигена учинила нападение на шведский гребной флот, расположенный между островами Куцемулем и Коткой[84]; дело уже завязалось, когда Ковако со своей батареей и отрядом лодок занял позицию в проливе между двух маленьких островов. Лодки, ошвартовав батарею поперек пролива, скрылись за ней и как будто из-за гранитной скалы выдвигаясь, разили врага меткими выстрелами. В то же самое время батарея производила убийственный огонь почти во фланг шведского крыла. Шведы уже торжествовали победу на этом крыле, но не могли воспользоваться успехом, ибо батарея в это время открыла свой огонь, почему шведы принуждены были учинить перемену фронта и сосредоточить все силы своего крыла против батареи Ковако и его отряда. И огонь неприятеля был таков, что на батарее почти все люди были ранены, сбитый флаг ее отнесло в сторону неприятеля, у самого Ковако оторвало левую руку, и потому на батарее огонь приутих на минуту; на ней стали переменять прислугу и самого Ковако уговаривали сделать операцию. «Не время», – отвечал он и дозволил сделать себе перевязку, дабы остановить кровь.

Шведы, не видя на батарее флага, который нечем было заменить, предположили, что батарея сдалась, и двинули на нее несколько судов. Ковако во время перевязки зорко сторожил шведов; по его словам батарея снова открыла сильный огонь. Вскоре на островке, ближайшем к шведской флотилии, послышался звук трубы, и явился парламентер. Парламентер объявил от имени своего главнокомандующего: «Так как батарея, спустившая флаг, вновь открыла огонь, то если через минуту не замолчит и не сдастся, то будет взята на абордаж, и тогда командира повесят на флагштоке, а людей бросят в воду!»

– Уверьте главнокомандующего, – отвечал Ковако, – что мы живые, верно, не попадем в его руки! Так ли, ребята?

– Рад стараться, ваше благородие! – громогласно отвечала команда.

– Доложите ему, – продолжал Ковако, – что если Бог благословит оружие нашей Всемилостивейшей Государыни, и он сам попадет мне в руки, то я его накормлю, напою, в баньке выпарю, деньгами снабжу и в его сторонку отпущу, и Матушка-Государыня верно скажет: молодец, Ковако, врагу за суленое зло заплати добром! Если меня убьют, вы, господа, исполните обещание?

Все офицеры единогласно подтвердили, что последняя его воля будет исполнена.

Отпуская парламентера, Ковако извинился, что он, по неимению флага, бой будет продолжать без него.

На Роченсальме есть и теперь семь батарей и две улицы Ковако, три дома Ковако, колодезь и училище его имени. Про Ковако много пелось песен. Вот начало одной:

Где Нассау

Свою славу,

Всю засалив, потерял;

Там Ковако

Себе славу

Без руки сковал.

Когда великий Суворов воздвигал Кюмень-град[85], то сам обратился к Ковако, уже гражданину острова Котка. Полюбил его за ум и везде брал с собой на катере, прислушивался внимательно к замечаниям Ковако и все вновь воздвигнутые батареи назвал по имени его, различив номерами. Однажды Суворов посетил училище для детей нижних чинов, Ковако в своем доме устроенное, в то время как Ковако одним объяснял цифирь, других же учил грамоте. Суворов молча обнял Ковако и поцеловал в лоб и в тот же день объявил желание воду пить и окачиваться ей из колодца Ковако. Суворов, прощаясь с Ковако, взял его обеими руками за плечи, долго смотрел в глаза и, перекрестив, поцеловал его в лоб, сказав: «Помилуй Бог! У этого человека такие желания, которые он сам выполнить может, ему никого не надо, он счастлив».

Суворов, проезжая в карете мимо батарей Ковако, изволил сказать: «Помилуй Бог! Я сам Ковакой стал, во имя храброго Ковако столько ковак наковал». И тем дал знать, что солдатские песни, сложенные на гребной флотилии, были ему известны.

Много лет спустя, пришел к Роченсальмскому порту шведский корабль. Вошедший к главному командиру порта Ковако, лишь только взглянул на шкипера, тотчас кинулся к нему, вскричав: «Милый мой парламентер, здравия желаю!» Старики дружески обнялись, упрекнули, что они друг другу прострелили ноги. Благородный швед, ударяя по деревянной ноге в такт своему рассказу, сказал, что когда он возвратился к своему главнокомандующему и передал ответ Ковако, то в ту же минуту получил приказ взять батарею, но щадить по возможности всех… Старики долго беседовали о былом.

(Морской сборник, 1855, № 6, с. 86–91)

Ордер Г.А. Потемкина Ф.Ф. Ушакову. 3 июля 1790 г.

Подвиги русского флота на Черном море вписали славную страницу в историю Отечества. Здесь развился и заблистал талант великого адмирала Федора Федоровича Ушакова, нашего морского Суворова, причтенного Русской Православной Церковью к лику святых. Но обратим внимание и на строй мыслей его непосредственного начальника светлейшего князя Григория Александровича Потемкина-Таврического – насколько они проникнуты высоким духом христианского воинского служения.

В соответствии с рапортом вашим об оказавшимся в виду берегов таврических[86] неприятельском флоте, предписываю вашему превосходительству смотреть, куда тот наклоняется и старайтесь решить с ним дело. Молитесь Богу, он нам поможет. Положите на него всю надежду, ободрите команду и произведите в ней желание к сражению. Милость Божия с вами.

(Адмирал Ушаков. Сборники документов, т. 1, с. 209)

Рапорт Ф.Ф. Ушакова Г.А. Потемкину о сражении в Керченском проливе. 8 июля 1790 г.

10 июля 1790 г., корабль «Рождество Христово»

Исполняя повеление вашей светлости, во время поисков показавшегося около Таврических берегов неприятельского флота сего июля 8 дня стоял с Севастопольским флотом в числе 10 кораблей, 6 фрегатов, одном репетичном[87], 13 крейсерскими судами и двумя брандерами при устье Еникольского пролива.

В 10 часу пополуночи показался от стороны Анапа, флот неприятельский, который шел под всеми парусами от северо-востока прямо на наш флот и состоял в числе 10 линейных кораблей, из которых четыре флагманских и четыре отборных больших корабля и два прочих поменьше, 8 фрегатов, бомбардирских кораблей, шебек[88], бригантин[89], лансонов[90] и кирлангич[91] – 36.

Я с флотом снялся с якорей и построил линию баталии, на которую неприятель спешил спуститься, ведя атаку свою на авангард. В 12 часов пополуночи, подойдя близко, начал производить жестокий огонь, и по учиненному от меня сигналу «вступить в бой с неприятелем» началось сражение.

Авангард нашего флота усиливающееся нападение неприятеля выдерживал с отличной храбростью и жестокостью огня приводил его в замешательство и расстройство так, что они пальбу свою весьма уменьшили. Капитан-паша беспрестанно усиливал атаку свою, подкрепляя прибавлением кораблей и многими разными судами с большими орудиями. По учиненным от меня сигналам фрегаты отделились из линии корпуса резерва, а корабли сомкнули плотно свою дистанцию, и я с кордебаталией, прибавив парусов, спешил подойти против усилившегося неприятеля.

Последовавшая в это время в пользу нашу перемена ветра подала случай приблизиться к нему на такую дистанцию, что картечь из малых пушек могла быть действительна. Неприятель пришел в замешательство и начал прямо против моего корабля и передового передо мной корабля «Преображения» поворачивать всею густою колонной чрез оверштаг, а другие, поворачивая по ветру, спустились к нам еще ближе. Следующие передо мной корабль «Преображение» и находящийся под флагом моим корабль «Рождество Христово» произвели на всех них столь жестокий огонь, что им причинили великий вред на многих кораблях и самом капитан-пашинском; из которых весьма поврежденные два корабля в стеньгах и реях и один из них в руле со сбитой бизань-мачтой упали на нашу линию и шли столь близко, что опасался я сцепления с некоторыми из наших задних кораблей.

Вице-адмиральский корабль также весьма поврежден: паруса, фор-марсель и крюйсель упали вниз и были без действия, который потому, упав под ветер, прошел всю нашу линию весьма близко, и через то он и помянутые два корабля остались совсем уже разбиты до крайности. С некоторых кораблей флаги сбиты долой (из которых посланными шлюпками один взят и привезен на корабль), капитан-паша, защищая поврежденные и упавшие свои корабли, со всеми прочими и многими разными судами спустился под ветер, проходил контргалсом параллельно линии нашей весьма близко; через что потерпел со всеми ними также немалый вред.

Великое повреждение его кораблей и множество побитого экипажа было весьма заметно. При этом сражении кирлангич одна с людьми потоплена. Легкость в ходу их кораблей спасла от совершенной их гибели. Я по учиненному сигналу о погоне, имея на флоте все паруса, гнал за бегущим неприятелем и спускался к нему ближе, но как в скорости догнать их на порядочную дистанцию не мог, потому последовавшая ночная темнота весь флот неприятельский закрыла от нас из виду и через то лишились [мы] видимой уже бывшей почти в руках наших знатной добычи.

Жестокий беспрерывный бой с неприятельским флотом продолжался от 12 часов пополуночи до 5 часов пополудни. С нашей стороны на флоте урон весьма мал; убитых: мичман Блаз Антонович, морской артиллерии лейтенант Петр Галкин, разных нижних чипов 27; раненых: флота лейтенанты Федор Кармазин, Михаила Леонтьев, Константин Патаниоти, шкипер Степан Рябиков, разных нижних чинов и рядовых – 64. Повреждения в корпусе на судах весьма мало, кроме что ядрами прострелены на некоторых кораблях мачты, стеньги и реи, перебито немалое число такелажа и паруса прострелены.

В продолжение сражения все командующие судов и разные чины флота Черноморского с крайним рвением и отличной храбростью выполняли долг свой, а особенно начальники кораблей, в бою бывших, отличили себя отменной храбростью и искусством в управлении со всяким порядком вверенных им судов.

…Сбитый и взятый флаг с большого линейного неприятельского корабля препроводить честь имею. О прочих же подробностях и отличившихся подкомандных[92] по прибытии в Севастополь, отобрав обстоятельства, донести не премину.

Контр-адмирал и кавалер Федор Ушаков

(Адмирал Ушаков: сборники документов, т. 1, с. 219–221)

Донесение Ф.Ф. Ушакова о разгроме турецкого флота в сражении между Тендрой и Гаджибеем. 28–29 августа 1790 г.

8 сентября 1790 г.

По сходству повеления[93] е. св.[94] князя Потемкина, минувшаго августа 25 дня вышел я с флотом севастопольским в море для поисков над неприятельским флотом. 28 числа достиг вида острова Тендры и очаковскаго берега и в то же время обозрел флот неприятельский между Тендрой и Гаджибеем, стоящий на якорях в числе 14 больших линейных кораблей, 8 фрегатов и 23 отборных разного сорта судов; ветер был от стороны весьма способный к нападению, при котором я, пользуясь благоуспешностию случая, и пошел его атаковать. Флот неприятельский, усмотрев приближение наше, отрубив якоря, побежал к стороне Дуная, но я с флотом, гнавшись за ним, отрезал от той стороны, принудил к бою и, построившись на линии правого галса, находясь на ветре, спустившись на ближнюю дистанцию, имел жестокое сражение, от 3-х часов пополудни до самой ночи продолжавшееся. В это время флот неприятельский, будучи весьма уже разбит, с великими повреждениями вторично обратился в бег к стороне Дуная. Наш флот, гнавшись за ним, поражал его беспрестанно до тех пор, пока легкость его судов и темнота ночная закрыли из нашего вида.

Поутру 29 числа опять показался рассыпанный неприятельский флот в близости [от] нашего; я с флотом, гнавшись еще за ним, из поврежденных его кораблей один 66-пушечный взял в плен. Адмиральский корабль 74-х пушечный «Капитания» по продолжительном жестоком бое весь разбит, мачты все 3 сбиты по самую палубу; заливаясь уже водой, от влепившагося в корму его брандскугеля загорелся [и] отдался в плен. И едва передовая шлюпка успела только взять с него адмирала 3-х бунчужнаго пашу[95] Саит-бея с 19 чиновниками, как весь этот корабль объялся пламенем и [его] напоследок подорвало. Еще с него спасено на сбитых мачтах и членах подорванного корабля турок и разных людей – 81, а всего на этом корабле состояло служителей до 800 человек; на другом же пленном корабле состояло разных чинов служителей 650, из коих в плен взято 560, прочие побиты и померли.

Сверх этих кораблей взято в плен турецкая лансона – 1, бригантина

– 1 и 1 батарея с большими пушками, из них пленных на лансоне – 29, на батарее 43 человека.

…Во время боя с нашей стороны на всем флоте убитых разных чинов

– 21, раненых – 25 человек; повреждений в судах весьма мало. На кораблях состоят в пробитии 3 мачты и немного стеньг и реев; паруса и такелаж во время стояния против Гаджибея исправлены; обстоятельно же обо всем впредь донести не премину.

(Адмирал Ушаков: сборники документов, т. 1, с. 335–336)

Письмо Екатерины Великой о победе над турецким флотом на Черном море

Читая это письмо великой немки на русском престоле, понимаешь, почему ее славное царствование ознаменовалось появлением такого созвездия выдающихся военных и государственных деятелей нашего Отечества.

Представьте себе… ко мне явился курьер от главнокомандующего князя Потемкина-Таврического с важной новостью о разбитии турецкого флота между Тендрой и Гаджибеем. 28 августа контр-адмирал Ушаков с севастопольским флотом атаковал его, взорвал 80-пушечный адмиральский корабль, самого адмирала взял в плен, а также его помощника по командованию с его кораблем о 70 пушках и несколько других судов меньшей величины, среди них – три двадцатипушечные бригантины, кроме того он взял в плен 900 турок. Остаток турецкого флота, который преследовали весь день 29 августа, спасался, где только мог, следовательно, теперь он рассеян. Сегодня – воскресенье. Я приказала отслужить молебен при звуках залпов из 101 пушки, а за моим обычным[96] столом на 288 приборов мы пили здоровье победоносного Черноморского флота и его контрадмирала Ушакова. Он получит за третье сражение в течение этого лета св. Георгия второй степени, и это будет первый в чине генерал-майора, награжденный Георгием этой степени; кроме того я ему дам землю. Вот как награждают у нас тех, которые хорошо служат государству; а у меня служат за четырех; основная причина этого в том, что у меня адвокаты и прокуроры не являются законодателями и никогда ими не будут, пока я жива, и после меня будут следовать моим принципам.

15 сентября 1790 г.

(Адмирал Ушаков. Сборники документов, с. 335–346)

Ордер Г.А. Потемкина Ф.Ф. Ушакову. 29 сентября 1790 г.

Тактика, основанная на решительном поражении флагманов, была направлена на деморализацию противника и быстрейшего достижения победы «малой кровью». Блестящее применение этой тактики в сражении при Калиакрии украсило Черноморский флот и Ф.Ф. Ушакова новыми лаврами. Заметно, что победы моряков воспринимались уже совершенно так же, как и победы Суворова, про которые в постановлении Военного совета перед штурмом крепости Измаил гордо говорилось: «…отступление предосудительно победоносным Его Императорского Величества войскам».

Когда в турецком флоте бывает сбит флагманский корабль, то все рассыпаются. Я для сего приказал вам иметь при себе всегда «Навархию», «Макроплию» и фрегат «Григорий Великой Армении» и наименовал ее эскадрой кайзер-флага. Всеми прочими кораблями, составляющим линию, занимайте другие корабли неприятельские, а с помянутой эскадрой пускайтесь на флагманский, объяв его огнем сильным и живым; разделите, какое судно должно бить в такелаж, какое в корпус, и чтоб при пальбе ядрами некоторые орудия пускали бомбы и брандскугели[97].

Что Бог даст вам в руки, то Его милость, но не занимайтесь брать, а старайтесь истреблять, ибо одно бывает скорее другого.

Требуйте от всякого, чтобы дрались мужественно, или лучше скажу – по-черноморски, чтоб были внимательны к повелениям и не упускали полезных случаев.

Подходить непременно меньше кабельтова, Бог с вами. Возлагайте твердую на Него надежду, ополчась верою, конечно победим. Я молю создателя и поручаю вас ходатайству Господа нашего Иисуса Христа.

(Адмирал Ушаков. Сборники документов, т. 1, с. 359–360)

Рапорт Ф.Ф. Ушакова Г.И. Потемкину о разгроме турецкого флота в сражении у мыса Калиакрия. 31 июля 1791 г.

5 августа 1791 г.,

корабль «Рождество Христово»

По сходству повеления вашей светлости, июля 29 с флотом, мне вверенным, вышел я в море в числе шестнадцати кораблей, двух бомбардирских, двух фрегатов, одним репетичным, одним брандером и семнадцатью крейсерскими судами для поисков флота неприятельского и, продолжая плавание к румелийским берегам, 31 числа усмотрел его, стоящий на якорях в линии при Калиакрии против мыса Калерах-Бурну под прикрытием сделанной на нем береговой батареи.

Я с флотом под выстрелами ее прошел близ самого берега и, отрезав его от берега, будучи на ветре, спешил атаковать. Неприятель, устрашенный нечаянным[98] приходом нашего флота, проиграв ветер, отрубил якоря, лег на паруса и, будучи в замешательстве, некоторые корабли при довольно крепком ветре сошлись между собою и на двух тот же час оказалось повреждение: с одного упала бизань-мачта, а на другом переломился бушприт. Поврежденный – без бушприта – ушел в сторону Варны, а второй остался при флоте.

Флот неприятельский состоял в числе восемнадцати больших кораблей (из которых девять под флагами на брам-стеньгах), десяти больших линейных фрегатов, семи малых и многочисленных разного сорта мелких судов. Капитан-паша с флотом бежал под ветер и начинал строить линию баталии, переменяя несколько раз на правый и на левый галс. Я, пользуясь этим замешательством, нагонял его со флотом, мне вверенным, будучи в ордере марша трех колонн.

Капитан-паша некоторую часть кораблей своих устроил уже в линию правого галса, но известный алжирский паша Саит-Али, подойдя с отдельной частью флота, состоящего под красными флагами передовым, оборотил весь флот за собой, устраивая линию на левый галс, чему последовал и капитан-паша.

Я, гнавшись за ними, сигналом приказал с поспешностью строить линию баталии при ветре северо-северо-восточном, параллельно флоту неприятельскому, и спускался на него со всей возможной поспешностью. Притом же заметил я, что Саит-Али с вице-адмиральским кораблем красного флага и другим большим и несколькими фрегатами, будучи сам передовым, спешил отделить вперед, выигрывая ветер, потому для предупреждения его намерения погнался я с кораблем «Рождество Христово» за ним, следуя впереди нашей линии, и сигналом подтвердил флоту исполнять повеленное и сомкнуть дистанцию. Построив линию нашего флота в самом близком расстоянии против неприятельской и догнав передовой корабль паши Саит-Али, сигналом приказал всему флоту спуститься к неприятелю на ближнюю дистанцию. А корабль под флагом моим «Рождество Христово», приблизившись к передовому пашинскому кораблю на дистанцию полукабельтова, атаковал его, обойдя несколько с носу, и по сигналу всей линией началось жестокое сражение и продолжалось от пяти до половины девятого часа пополудни.

В это время с помощью Божией прежде всех [был] сбит передовой и лучший корабль неприятельского флота паши Саит-Али, который от производимого беспрерывно жестокого на него огня тотчас остался без фор-стеньги, без грот-марселя с расстрелянными нижними парусами и в прочих частях разбит до крайности; поворотился в закрытие в середину своего флота. Место его заступил вице-адмирал красного флага с помощью еще одного большого корабля и 2-х фрегатов, но и те сбиты [были] и с немалым повреждением, также оборотились в соединение с флотом, защищая, однако, от следующих за мною кораблей пашу Саит-Али. Передовые наши корабли, бывшие за мною, «Александр», «Предтеча» и «Федор Стратилат», исполняя мое повеление, окружили передовые бегущие неприятельские корабли и с великой живостью производили по ним и вдоль всего флота беспрерывный огонь. А между тем корабль «Рождество Христово» спешил приблизиться к бегущему в середину флота кораблю паши Саит-Али, чтобы его не пустить, и производил сильный огонь по нему и вдоль всего неприятельского флота, который от следующей за передовыми [кораблями] всей нашей линией был весьма разбит, замешан и стеснен так, что неприятельские корабли сами друг друга били своими выстрелами.

Наш же флот всей линией, передовыми и задними кораблями совсем его окружил и производил с такой отличной живостью жестокий огонь, что, повредив многих в мачтах, стеньгах, реях и парусах, не считая великого множества пробоин в корпусах, принудил укрываться многие корабли один за другого; и флот неприятельский при начале ночной темноты был совершенно уже разбит до крайности, бежал стесненной кучей под ветер, оборотившись к нам кормами, а наш флот, сомкнув дистанцию, гнал и беспрерывным огнем бил его носовыми пушками, а которым удобно – и всеми лагами.

Особо же разбиты и повреждены более всех пашинские корабли. При таковой дарованной от Всевышнего совершенной победе, несомненно надеялись мы несколько корабли взять в плен, но от этого спасла их перемена ветра и совершенная густая темнота ночи.

В половине 9-го часа при сгустившейся от дыма ночной темноте флот неприятельский, будучи весь в дыму, начал закрываться из виду; ветер, затихая, совсем заштилел, и сделалось переменное маловетрие, при котором неприятель остался на ветре, а корабли нашего флота оставались долгое время без действия парусами.

В 12 часов пополуночи лег я с флотом на правый галс и шел с поспешностью, уповая, прямо на флот неприятельский, ибо в темноте ночи при мрачной еще погоде было его не видно. При погоне за ним 6 часов пополуночи оказался виден он, бегущий в сторону Константинополя; я, прибавляя сколько можно парусов, старался его нагнать, но северный ветер, усиливаясь час от часу, сделался весьма крепкий, и развело великое волнение, при котором я, имея на флоте также повреждения в стеньгах, реях и парусах и на корабле «Александр» от подводных прострелов пушечных великую и опасную течь, с крайним сожалением сию погоню принужденно оставил.

По рапортам командующих оказалось во время бою убитых на всем флоте унтер-офицеров – 1, рядовых – 16; раненых: капитан-лейтенант Ганзер, лейтенант Головачев, штурман прапорщичьего ранга Жмухин, унтер-офицеров – 2, рядовых – 23; всего – 28 человек.

…Во время бывшего июля 31 дня сражения все командующие судов и разные чины флота черноморского служители с крайним рвением и беспримерной храбростью и мужеством выполняли долг свой, а особенно отличились начальники эскадр, которые по учиненным от меня сигналам первыми спустились на ближнюю дистанцию к неприятелю и, подавая пример прочим, производили бой, беспрестанно теснили неприятеля с таким отличным искусством, рвением, мужеством и храбростью, что на бывших против них кораблях тотчас заметны были повреждения, и неприятель бежал и укрывался от поражения. Я за долг почитаю всем им отдать справедливость и представляю все это дело и их на милостивое уважение вашей светлости.

Контр-адмирал и кавалер Федор Ушаков

(Адмирал Ушаков: сборники документов, т. 1, с. 511–516)

Глава 3

Кампании в архипелаге

Чесменское сражение

Первая экспедиция (1768–1774) в архипелаг Ионических островов или, как тогда говорили, в Греческий архипелаг, обогатила нашу военную историю Днем воинской славы. Эскадра под командованием адмирала Григория Андреевича Спиридова и графа Алексея Григорьевича Орлова полностью уничтожила турецкий флот в Чесменской бухте (24–26 июня 1770 г.).

Чтобы поправить дела наши в Архипелаге было одно средство: сразиться с турецким флотом, который тогда пробирался уже в Дарданеллы. Орлов пошел за ним в погоню и настиг его 23-го июня у пролива, отделяющего о. Хиос от материка Азии. Флот неприятельский состоял из 16 линейных кораблей, из которых 3 имели по 90 пушек, 3 по 80, а остальные по 60, из 6 фрегатов и 60 мелких судов: шебек, галер, транспортов и галиотов. Флотом этим командовал капудан-паша Джафар Гассан-эддин – человек недалекий и без энергии; он имел флаг свой на 90-пушечном корабле; всем распоряжался прославленный у турок Гассан Гази-бей.

Превосходство сил оттоманского флота не остановило намерения русского предводителя, который приказал всему флоту спуститься в пролив. Для этого надо было обогнуть остров, но прежде чем успели подойти к входу, стемнело, и ночь отсрочила битву. Положено было на общем совете флагманов разделить флот на три части. Авангард поручен был адмиралу Спиридову, имевшему свой флаг на корабле «Евстафий». Кордебаталией на корабле «Три иерарха» предводительствовал сам главнокомандующий. Адмиралу Эльфинстону на «Святославе» поручен был арьергард. Бригадиру артиллерии Ганнибалу[99], который был вместе с тем и генерал-фельдцейхмейстером[100] флота, вверен был бомбардирский корабль «Гром».

Утром 24-го июня в 4 часа при тихом ветре по сигналу с корабля «Три иерарха» «гнаться за неприятелем» весь флот вошел в Хиосский пролив. Завидев русские корабли, Джафар бежал со страху на берег. Команду принял Гассан-бей; он примкнул левое крыло своего флота к небольшому каменному островку, а правое к отмели недалеко от Чесменского залива. В 11 часов наша линия была выстроена, корабли стали спускаться на неприятеля.

Г.И. Спиридов

В половине 12 часа передовой корабль наш «Европа» привел к ветру на левый галс и открыл огонь, но близость мели и камней заставила его отойти и занять место в линии за «Ростиславом». «Евстафий» встал против корабля капудан-паши; за «Евстафием» шел корабль «Три святителя» и вступил в бой почти в одно с ним время. Через полчаса на «Трех святителях» перебило фока-брасы, корабль поворотил против ветра на другой галс и упал за линию, так близко к турецкому флоту, что корабль «Три иерарха» принял его по густоте дыма за неприятельский и палил по нему, но он успел выбраться на ветер и стал в линию. Бой сделался всеобщим. Авангард и кордебаталия действовали метко и проворно своими орудиями; один арьергард приблизился к боевой линии уже под конец сражения и палил издали безвредно.

Ужасный огонь поддерживался в течение нескольких часов с равной силой. Корабль «Евстафий» бился против трех линейных кораблей и шебеки, но главные выстрелы свои направлял на 90-пушечный корабль капудана-паши, на котором был Гассан-бей; «Евстафий» сблизился с ним на ружейный выстрел: поврежденный в рангоуте, он не мог более управляться и навалил на своего противника: оба сцепились, и тогда завязался жестокий рукопашный бой; палубы были покрыты убитыми и ранеными.

Вскоре на корабле капудана-паши показалось пламя и быстро разлилось по снастям. Турки толпами бросались в воду. «Евстафию» угрожала такая же участь, ибо отделиться от противника не было возможности. Тогда с нашего флота посланы были гребные суда спасать экипаж с «Евстафия». Русские успели сорвать флаг с корабля капудана-паши и в силе 10 офицеров, 51 нижних чинов вместе со Спиридовым и Орловым спаслись на шлюпках, прежде чем обгоревшая грот-мачта турецкого корабля упала на «Евстафий», который вслед за сим и взлетел на воздух вместе с кораблем капудана-паши. При этом погибло 628 наших, в том числе 30 офицеров[101]. Этот взрыв поразил оба флота. Канонада вдруг прекратилась и наступила минутная тишина.

На месте взрыва появились гребные суда: одни спасали русских, другие – турок; завязалась драка между спасавшимися, с берега посыпались ружейные выстрелы.

Это ожесточило наших, особенно греков – они не давали никому пощады. Капитан турецкого корабля, раненый, был взят на нашу шлюпку, но один грек столкнул его в воду, другой пустил в него пулю. Между тем турки рубили якорные канаты и, пользуясь попутным ветром, бросились в Чесменский залив под защиту цитадели. Флот наш не мог тотчас преследовать неприятеля; надлежало прежде исправить повреждения, хоть они были и неважны. Всего [было] 7 убитых, 36 раненых. Если бы не взрыв корабля «Евстафий», потеря наша была бы незначительна.

Вечером на военном совете решено было атаковать в Чесменском заливе турецкий флот и, если можно, сжечь его. Для этого приказано артиллерии бригадиру Ганнибалу обратить четыре греческих судна в брандеры. Лейтенанты Дмитрий Ильин, Дугдаль, Мекензи и мичман князь Василий Гагарин вызвались вести их на неприятельский флот.

Пока артиллеристы изготовляли брандер, флот наш 25 июня выстроился полукружием перед входом в Чесменский залив, корабль от корабля в 100 саженях[102]. В центре стал корабль «Три иерарха», по флангам «Европа» и «Саратов». Таким образом, выход из залива турецкому флоту был прегражден. Турки стали укрепляться на своей позиции и усилили батареи на берегу, чтобы ими действовать во фланги нашего флота. Четыре их корабля стали против нашего фронта, а за ними в глубине залива расположились и прочие турецкие суда.

Настал вечер; лунная ночь и тихий ветер благоприятствовали началу дела. Бригадиру Грейгу приказано было атаковать неприятеля кораблями: «Европа», «Ростислав», «Не тронь меня» и «Саратов», фрегатами: «Надежда» и «Африка», бомбардирским кораблем «Гром» и брандерами.

Грейг поднял брейд-вымпел на корабле «Ростислав». В полночь 25 июня на кормовом флагштоке «Ростислава» показались три фонаря – тогда все суда, в атаку назначенные, двинулись вперед. Первым шел фрегат «Надежда», но он отстал; тогда адмирал Спиридов закричал с корабля «Три иерарха» в рупор, чтобы корабль «Европа», не дожидаясь других, спешил в атаку. Командир его Клокачев в половине первого часа стал на шпринг и открыл пальбу; ему отвечали выстрелы со всех передовых турецких кораблей. Полчаса Клокачев бился один, пока не подошли другие суда Грейгова отряда. Обе стороны усердно мерялись бомбами и калеными ядрами. На турецком корабле загорелся грот-марсель; турки не успели еще потушить пожара, как загорелся и другой их корабль. «Ура!» – раздалось на нашем флоте. Настал момент решительный – по сигналу Грейга взвились три ракеты, и брандеры пустились на турецкий флот. Брандер Мекензи сел на мель и сгорел даром. Дундаль по приближении к неприятелю был покинут командой, которая бросилась в шлюпки[103]; однако он зажег свой брандер, опалил себе лицо, кинулся в воду и доплыл до шлюпки. Его брандер и Гагарина, пущенные неудачно, не принесли пользы. Один Ильин пристал к 84-пушечному кораблю, сцепился с ним и на глазах неприятельского экипажа сам зажег роковой фитиль; потом без всякой торопливости пересел в шлюпку и возвратился на свой корабль. Следствием этого подвига был взрыв 84-пушечного корабля, от которого загорались и взлетали на воздух турецкие суда одно за другим. Неприятель пришел в совершенное расстройство. Чтобы усилить его, русские усилили пальбу. Пламя охватило весь мусульманский флот. Пожар продолжался с 3-х часов ночи до 9-ти утра. Пятнадцать линейных кораблей, шесть фрегатов, шесть шебек, восемь бригантин и галер, тридцать два галиота и фелуки – словом, 67 разного рода судов сделались жертвой пламени. Турок погибло более 20 тысяч. Вода залива, отражая пожарище, представляла ночью одну огненную бездну; а наутро кровавую поверхность с обгоревшими обломками и всплывающими обезображенными трупами[104].

Столь решительная победа стоила русскому флоту невероятно малой потери. Убитых было всего трое, ранено шестеро – все с корабля «Европа», который один более всех пострадал: в нем было 14 пробоин, наполовину подводных.

(Морской сборник, 1855, № 6, с. 328–333)

У. Уэсли. Гибель «Евстафия»

Рассказ участника сражения лейтенанта Уильяма Уэсли, служившего на линейном корабле «Не тронь меня» посвящен обстоятельствам героической гибели флагмана русской эскадры, которая, тем не менее, много способствовала блокированию турецкого флота в бухте Чесмы и облегчила его уничтожение.

Адмирал Спиридов, ведя авангард, спускался прямо на головной неприятельский 100-пушечный корабль Capitana-Ali-Bey. При этом он попал под перекрестный огонь пяти турецких кораблей, и у него сразу же было убито около ста человек; но сам он молчал и берег свои снаряды, пока не подошел на расстояние мушкетного выстрела. Тогда он выпустил [по] туркам губительный залп, повторив его сейчас же другим бортом. Но турки отвечали ему тем же; почти весь его такелаж был перебит. Потеряв способность управляться, он пытался выйти из линии, чтобы спешно исправить свои повреждения, но в это время ядром перебило у него правый грота-брас. Следующее ядро перебило левый грот-марса-шкот, и корабль, не слушаясь руля, всем своим бортом навалился на турка; отдать якорь опоздали.

На палубе началась ожесточенная рукопашная схватка. Наконец, русским удалось оттеснить противника с их палубы; флаг с полумесяцем был сорван. Громадный корабль был уже почти взят и послужил бы завидным трофеем адмиралу, но в это время на нем вспыхнул пожар.

Во время этой лихой абордажной схватки и команда, и офицеры дрались, как львы, и явили бесчисленное количество примеров отменной храбрости и мужества. Так, например, французский дворянин М. Fort, первый лейтенант адмирала Спиридова, лишился части щеки, оторванной ядром, но его не смогли убедить спуститься вниз; прикрывая рану платком, он оставался на своем посту и продолжал ободрять людей. Вскоре затем другое ядро оторвало ему правую ногу, и он упал, но вскоре очнулся и пытался подняться, но в это время третье ядро разорвало его пополам.

Схватка флагманского корабля адмирала Спиридова с турецким адмиральским кораблем привлекла особое внимание обоих флотов; свалившись на абордаж, они дрались еще около четверти часа, когда вдруг из правого кормового балкона на турецком корабле вырвался столб дыма и пламени. В одну минуту все смешалось; самые мужественные сердца дрогнули. Пожар разрастался с каждым мгновением и с неодолимой яростью охватывал уже такелаж и мачты на корабле Спиридова. Команды обоих судов, видя смерть перед своими глазами, забыли вражду, прекратили огонь и думали только о спасении. Одни кидались в море, но лишь немногие из них были подобраны с других кораблей; другие, как бы оцепенев от ужаса, пассивно ожидали решения своей участи.

Наконец грот-мачта турецкого корабля, вся объятая пламенем, рухнула на палубу «Евстафия», и он взлетел на воздух со всеми находившимися на нем людьми. Зрелище было поистине ужасное.

Между тем, пылающий турецкий корабль представлял для своих подветренных мателотов серьезную опасность, которую страх разделить участь «Евстафия» преувеличивал, по крайней мере, раз в десять. Весь неприятельский флот охватывала паника, и под ее влиянием турки пришли к роковому для себя решению: они один за другим рубили свои канаты и спускались в бухту Чесма. Здесь турки надеялись хоть на несколько дней укрыться от русского флота.

Немедленно после катастрофы с «Евстафием» на место его гибели посланы были шлюпки; им приказано было подойти возможно ближе к обломкам двух несчастных кораблей и пытаться спасти всех, кого возможно.

Мужественный командир «Евстафия» капитан 1 ранга Круз оставался на своем корабле до конца. Тяжело раненый, он был подобран с воды подошедшей шлюпкой. Но храбрые матросы и их офицеры были не так счастливы; все они погибли в волнах или были прирезаны турками, которые, видя свое поражение, были взбешены до последней степени и, чтобы отомстить за свой позор, все время поддерживали с берега огонь по шлюпкам, пытавшимся спасти тех немногих, которые чудесно избегли смерти в огне. Эта жестокость так возмутила русских офицеров, бывших в шлюпках, что они решили не только не принимать с воды ни одного турка, но или стрелять по ним, или добивать по голове веслами. Не разбирая ни звания, ни состояния, они не давали пощады никому.

(Морской сборник, 1914, № 5, с. 23–25)

Рапорт Ф.Ф. Ушакова Павлу I

Следующий средиземноморский поход (1798–1800) проходил под флагом адмирала Федора Федоровича Ушакова, возглавлявшего соединенные эскадры России и Турции. Как показывает рапорт Ф.Ф. Ушакова императору Павлу I, гуманизм, честность и верность слову являются вполне осязаемыми средствами достижения победы. «Не меньше оружия поражать противника человеколюбием», – рекомендовал А.В. Суворов. Этот принцип свято соблюдался русскими моряками во время всех кампаний в Архипелаге. Оттого флаг и имя России уважались и приобретали друзей и союзников.

Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше доношу: бывшие Венецианские острова, большие и малые, все нами соединенными эскадрами от французов освобождены, кроме острова Корфу, который содержится эскадрами нашими в блокаде; обыватели всех тех мест столь привержены и преданы Вашему Императорскому Величеству, я не в состоянии описать столь великой приверженности, какая действительно от душевного рвения их явственна, а особо когда пришли мы с эскадрами к острову Занте… редкое гребное судно и лодка показывались, на которых не было бы российского белого флага с Андреевским крестом; когда по надобности сходил я на берег и был в монастырях и церквях, от стеснившегося народа по улицам нельзя было пройти от чрезвычайного крика: «Виват, Павел Петрович! Виват государь наш Павел Петрович!» Почти во всех домах и из окошек выставлены были флаги первого адмирала[105], несколько тысяч таковых было видно по всем улицам на белых платках и на холстине нарисованные Андреевским крестом, также из окошек развешено было множество одеял, платков и разных бумажных и шелковых материй. Женщины из окошек, а особо старые, простирая руки, многие крестятся, плачут, показывая видимость душевных действий, какие в них от удовольствия происходят; малолетних детей выносят, заставляют целовать руку у офицеров, даже у служителей наших. Словом, во всех островах замечено мной в отношении обывателей чрезвычайная приверженность Вашему Императорскому Величеству; такой вид наносит огорчение товарищам моим[106], но я всеми способами учтивостью и лаской стараюсь их успокоить, всех знатных первейших жителей, приходящих ко мне, всегда посылаю к Кадыр-бею, командующему турецкой эскадрой, для оказания такого же ему почтения, и все дела решим вместе нашим согласием.

Одно только сомнение мне встретилось, когда Али-паша[107], командующий на берегу турецкими войсками, разбил в Превезе французов и попытавшихся быть вместе с французами нескольких [местных] жителей, то после победы в Превезе перерезаны все, кто только ни попал в руки – старые и малые и многие женщины, а остальные взятые женщины и ребята продаются торгом, подобно скотине… Все прочих мест береговые жители, видя чрезвычайные жестокости, пришли в отчаяние и озлобление, а особо обыватели города Парги, хотя неоднократно пашой принуждаемы были подписать договоры, какие он им приказал сделать, но все общество не принимает и слушать не хочет, в город и в крепость войска его не пускают, подняли сами собой российский флаг и из рук его не выпускают, неотступно просят от эскадр наших покровительства.

Откровенно осмеливаюсь всеподданнейше донести Вашему Императорскому Величеству, поголовно все жители здешнего края бесподобную приверженность имеют к России, этими только средствами мы малым числом десантных наших войск побеждаем и берем крепости, которое великими турецкими войсками без наших, по мнению моему, никак бы взять было невозможно, ибо жители островные все бы против них вооружились и были бы преданы французам и с ними вместе дрались бы до последней крайности. Словом, по это время действия наши простираются по учтивому и благоприятному обращению нашему с островными жителями, которых стараюсь я привлечь и уговорить с нами действовать сообща против французов.

Жестокие поступки Али-паши на берегу поколебали было сомнением и всех островных жителей, но как беспрерывно стараюсь их успокоить, то они с великим доверием ко мне идут, вооружаются и действуют со мной теперь. Прибыл я с эскадрой на Корфу, и жители с восхищением и распростертыми руками нас принимают. Всемилостивейший Государь, если бы я имел только один полк российского сухопутного войска для десанта, непременно надеялся бы я Корфу взять, соединяясь с жителями, которые одной только милости просят, чтобы ничьих других войск, кроме наших, к тому не употреблять. Жители будут служить нам по всей возможности и всеми силами…

Я сего числа с эскадрой подхожу к острову Видо, намерен его атаковать и стараться десантом соединенных эскадр овладеть, а после действовать по обстоятельствам.

10 ноября 1798 г.

(Адмирал Ушаков: материалы для истории русского флота, т.2, с. 191–195)

Письмо турецкого визиря Ф.Ф. Ушакову

Знаменитому между князьями Мессийского народа, высокопочтенному между вельможами нации христианской, господину адмиралу, командующему Российским флотом на Средиземном море, искреннему и любезному приятелю нашему, коего конец да будет благ.

… Деятельность и храбрость Ваша обнадеживают блистательную Порту к дальнейшим подвигам, она нелицемерно поставляет Вас в число славнейших адмиралов в Европе и знаменитых ревнителей к службе Вашего государя Императора.

Его Султанское Величество посылает Вашему Высокопревосходительству на самомалейшие расходы Ваши тысячу червонных, а я со своей стороны нетерпеливо желаю слышать всегда о Вашем здоровье и о Ваших победах и что Ваше высокопревосходительство употребите все Ваши старания о завладении крепостей Корфу. Вот предмет, который подлинно усовершенствует навеки славу Вашу. Блистательная Порта должна это ожидать от храбрости, деятельности и достоинства Вашего Превосходительства.

Мир да будет на следующих пути прямому!

(Морской сборник, 1915, № 5, с. 230–231)

Обращение Ф.Ф. Ушакова к жителям деревни Горицы

Русский адмирал был не только искусным дипломатом. Когда было надо, его голос мог звучать грозно. Сила и умеренность, умение расположить к себе сердца и строго потребовать исполнения приказа сочетались в нем в идеальной пропорции.

Я узнал, что некоторые из жителей этой деревни совершенно от страха, чтобы не быть французами разоренными, соединились с ними и начинают войну против своих друзей и родственников. Если точно делают это они от страха французов, то я на этот раз их прощаю и приказываю всем жителям деревни Горицы соединиться с нами и жителями островными и действовать общими силами против французов. Я весьма сожалею, что они близко от крепости [занятой французами] и могут терпеть от нее [ущерб], но такого несчастья избежать нельзя иначе как, соединяясь с нами, отбивать французов. Я пошлю на этот берег десант и пушки и будем вместе общими силами их защищать и атаковать крепость, как и все места мы будем атаковать; эскадра целая моих кораблей на днях соединится со мной, и силы наши будут велики и весьма превосходны, сверх того имеем мы на матером берегу Али-пашу с сорока тысячами албанцев. Если жители здешние не соединятся со мной, все эти войска с Али-пашой [при]будут сюда. Деревню Горицу тотчас обращу я в пепел и жителей ее, если не последуют моему приказанию, накажу бесподобно, ибо почтутся совершенными нашими неприятелями, но закон наш[108] уверяет меня, что жители деревни Горицы, защищая его от безбожных и беззаконных французов, соединятся с нами непременно…

15 ноября 1798 г.

(Адмирал Ушаков: материалы для истории русского флота, т.2, с. 207)

Е.П. Метакса. Взятие Корфу

Отрывок из записок офицера русского флота Егора Павловича Метаксы относится к моменту подготовки к штурму и взятию сильнейших укреплений острова Видо, являвшихся ключом к главной крепости острова Корфу. После капитуляции Корфу адмирал Ф.Ф. Ушаков основал на освобожденных от французов островах Ионического архипелага Республику семи соединенных островов, сделавшуюся фактически русской колонией на Средиземном море до 1807 года, когда «обидный Тильзит» (по выражению А.С. Пушкина) разорвал связь с Россией всецело преданного ей греческого народа.

Едва дошло до Корфу известие о выходе из Дарданелл соединенных эскадр, как главнокомандующий Ионическими островами генерал Жентили в качестве комиссара французской Директории отправился сам в Церковную область для домогательства при новоучрежденной римской республике войск и провианта с просьбой доставить оные на судах в Корфу, угрожаемую осадой союзных флотов.

Главное начальство было в отсутствие Жентиля препоручено генералу Дюбуа. Между тем деятельный капитан Лажуаль, не теряя ни малейшего времени, собрал все французские гарнизоны, раскиданные по албанскому берегу. Он дал первый предложение на военном совете укрепить остров Видо батареями. Остров сей был усеян масличными деревьями и виноградником, имел каменную церковь, несколько домов и других заведений; но французы деревья употребили на засеки, а материал церкви и домов на построение батарей вокруг острова и печей для каления ядер.

…Между тем жители разных деревень, собравшись толпами, неотступно просили помощи, умоляли адмирала Ушакова дать им на первый случай хотя две пушки с малым числом канониров, одного офицера с 12 солдатами, доказывая необходимость построить батареи на южной стороне Корфу. Это было самое удобное место, прямо против старой крепости на высоком холме. Они столько жаловались на грабежи французов и так настоятельно уверяли, что при помощи означенных людей наших составят сами двухтысячный корпус для охранения сего места, что отказать им в просьбе их казалось противным общей пользе. Батарею поручено было устроить волонтеру с острова Занта греку графу Маркати, весьма искусному инженеру, и с ним посланы поручик Кантарино с 12 фузилерами, одним унтер-офицером и 6-ю канонирами.

Маркати укрепил сию батарею в одни сутки, поставил на ней из наших призовых орудий одну гаубицу и две полевые пушки и, не дождавшись обещанного подкрепления с кораблей, открыл огонь с помянутыми служителями и обывателями деревень. Внезапное появление батареи сей удивило французов, и, по удобству места, она причинила во внутренности крепости великое повреждение.

20-го числа [ноября 1798 года] посланы [были] на судах в подкрепление обещанные служители, но едва стали приближаться к сборному месту, как были со всех сторон окружены и схвачены французами. Сии сделали сильную вылазку [на батарею] в числе 600 человек и островские жители, коих там было тысячи до полуторы, оробели и предались бегству. Адмирал, видя их рвение и добрую волю, полагался и на неустрашимость их, а паче еще на великое их число, но мирные сии неопытные поселяне, видевшие, может быть, в первый раз ужасные действия пушечных выстрелов, не смогли устоять даже против горсти регулярных войск. Как бы то ни было, менее нежели в четверть часа русские остались одни на батарее; сколь храбро они не оборонялись, но должны были уступить страшному превосходству сил врага. Все пали, кроме 17 человек, взятых в плен.

Французы, возгордившись успехом своим, вздумали было сделать покушение против нашей батареи и в первом часу пополудни послали новую вылазку. В оной было уже до 1 000 человек под командой генералов Шабо и Пиврона и прочих батальонных начальников. Они стремительно ударили на холм Кефало, где было наше укрепление. Здесь находился отставной волонтер нашей службы капитан Кирико с 30 албанцами и несколькими островными жителями. Все они состояли под начальством капитана Евграфа Андреевича Кикина.

Как скоро французы приблизились к батарее, то островные жители и здесь смялись и предались бегству. Неожиданный побег жителей и сильное стремление французов не ослабили нимало действия нашей батареи. Русские встретили неприятеля с обыкновенным своим мужеством: схватка была прежаркая и упорная. Севастопольцы видели тут в первый раз французов, наполнявших уже всю Европу страхом, и французов, одним только Суворовым в Италии поражаемых. Республиканцы наступали на батарею с трех сторон с великой неустрашимостью, но были отовсюду отражаемы как пушками, так и штыками русскими. Воспаленные мужеством гренадеры наши не хотели долее оставаться за окопом, не принимая участия в общем сражении. Они единогласно просили капитана своего, чтоб он позволил им решить дело, сделав вылазку. Храбрый Кикин горел одним желанием с солдатами; он взял с собой отборных офицеров, 200 человек гренадеров и других охотников и пустился с ними на неприятеля. Выступив из батареи, отряд сей сделал один залп их ружей и в тот же миг быстро ударил в штыки. Французы, будучи поражены сим нечаянным[109] нападением, отступили, и иные едва могли укрыться под самым гласисом[110] крепостей, оставляя победителям поле сражения, убитых и раненых.

Урон со стороны французов был немаловажный: убит один батальонный начальник, несколько офицеров и до 100 рядовых, раненых было более 200 человек. С нашей стороны между ранеными находился храбрый Кикин, получивший две тяжелые раны: одну пулей в верхнюю часть груди, а другую штыком в правый бок.

Адмирал Ушаков крайне был доволен успехом сим и отдал полную справедливость отличившимся в сем деле. Сыны России! Если случится которому из вас быть в Корфиотском проливе и ехать мимо холма Кефало, взгляните на развалины русских укреплений, некогда тут бывших. Они омочены кровью собратий ваших, положивших живот свой за единоверцев, вспомяните с признательностью имена их! Да будут павшие за веру заступниками нашими у Престола Божия, да восторжествует всюду крест и истребятся козни мятежников и последователей буйных галлов!

Раны капитана Кикина дали повод к следующему странному анекдоту. Четыре дня спустя после поражения французов некто Эким-Мехмед, бывший на адмиральском турецком корабле, одевшись в праздничное свое платье, вошел неожиданно в мою каюту; подойдя ко мне и сделав низкий поклон, [он] произнес чистым русским языком следующие слова: «Ваше благородие! Бога ради поведите меня к капитану Кикину, ведь он мой господин! Я хочу видеть его и просить у него прощения. Я был коновалом у покойного его батюшки; меня отдали тогда в солдаты: под Мачиным попался я к туркам в плен, по глупости своей отуречился и женился в Царьграде[111], имею пять человек детей. Благодаря Бога, нажил я себе хорошее состояние, получая большое жалованье за лечение турецких матросов от ран и прочих болезней; я долго крепился… никому из русских не открывался, но как узнал, что барин мой находится здесь на кораблях и тяжело ранен неверными французами, мне стало так грустно, что я не знаю куда деваться. Заставьте за себя вечно Бога молить, поведите меня скорее к барину моему – я хочу пасть к ногам его и просить у него прощения! У меня, батюшка, русское сердце, ко мне турецкого ничего не пристало. Я не Мехмед, меня зовут Кондрашкой!»

Читатель может себе представить сколь велико было удивление мое, открыв в штаб-докторе турецкого флота беглого русского солдата! Я не мог не удовольствовать неотступной его просьбе и отвез его тотчас на корабль «Св. Павел». Он от радости был долго безмолвен и кинулся потом к ногам своего господина. Кикин, невзирая на ужасную боль, не мог удержаться от смеха, видя у ног своих в богатой восточной одежде с превеликой чалмой на голове слугу своего Кондрашку, переименованного Экимом-Мехмедом и возведенного из русских коновалов в турецкого главного штаб-доктора.

Сцена сия насмешила и тронула в одно время всех предстоявших. Примерная привязанность русских к своей родине и любовь к соотчичам отличает их от всех народов Европы. Всем известно, что [например] швейцарцы непринужденно оставляют отечество свое, чтобы из платы служить во Франции, Испании, Неаполе и других землях; они составляют полки и умирают на поле чести за распри, совершенно им чуждые. Какой же русский (за исключением разве гонимого судьбой Кондратия) оставил охотно Россию, чтобы избрать себе другое, лучшее отечество? Какой русский проливал кровь свою за другого, как Царя своего или его союзников? Тщетно мы будем искать тому примеров.

… Сколь недостаточны были способы адмирала Ушакова, он чувствовал необходимость не отлагать покорение Корфу до наступления зимней ненастной погоды. Надобно было брать великие предосторожности для сбережения здоровья людей, сражавшихся беспрестанно в сырости, стуже, грязи и дожде; первым попечением адмирала было сменять их как можно чаще. При сем случае нельзя не заметить рвения корабельных наших служителей, которые, будучи раз высажены на берег и радуясь случаю находиться в деле, просили как милость оставаться бессменно на батареях. Желая отличиться при вылазках неприятеля, они несли службу сухопутных войск и были особенно поощряемы надеждой удостоиться награды, вновь Государем Императором установленной: она состояла в знаке ордена св. Анны[112], который прежде солдатам не жаловался: дабы получить отличие сие матросы сносили жестокость стихий, презирали все трудности и подвергались самой смерти. Адмирал, гордясь усердием своих моряков, доставлял им все возможные случаи отличиться. Сам он действовал неусыпно, показывая всегда одинаковое расположение духа: он был всегда весел – в трудах, как в отдыхе, между христианами и среди магометан, на батареях и в каюте своей; везде был виден откровенный, прямой и великодушный воин, хотя и имел дело с искусным неприятелем, с непросвещенными союзниками и с коварными народами того края. Все подвиги его носили печать деятельности, усердия, твердости и правоты. Ушаков видел с восхищением, что поведение его и все действия были одобряемы Государем Императором, который по представлению его награждал милостиво и щедро всех его подчиненных. Ушаков, поощряемый милостями Государя, старался всеми силами показать себя достойным оных: день и ночь пребывал он на корабле своем в трудах, обучая матросов к высадке, к стрельбе и всем действиям сухопутного воина. Он хотел доказать свету, что можно одними кораблями принудить крепость к сдаче.

Недостаток в людях для строения новых батарей и высадок на берег заставлял его с большим нетерпением ожидать прибытия вспомогательной эскадры контр-адмирала Пустошкина. Между тем с нашей батареи по крепости и обратно происходила день и ночь сильная пушечная стрельба. Лавировавшие суда наши также были беспокоимы с острова Видо, когда при тихом ветре или в темноте ночной приближались они слишком к острову.

Наконец 30-го числа [декабря 1798 года] прибыла столь нетерпеливо ожидаемая эскадра контр-адмирала Пустошкина[113]. Занятие генералом Шампионетом[114] Неапольского королевства давало французам удобность, посадив войска на малые суда и выйдя в море при попутном ветре, сделать высадку на западном побережье острова и тем принудить союзные эскадры снять осаду крепости. Опасение сего заставило адмирала принять деятельнейшие меры к скорейшему овладению Корфу, к чему после прибытия эскадры Пустошкина не оставалось уже иных средств, кроме как увеличить число наемных албанцев, стеснить со всех сторон гарнизон и сделать сильное нападение на остров Видо.

17-го февраля [1799 года] адмирал Ушаков занимался в течение целого дня разными распоряжениями против крепостей и острова Видо. Сочинены были на все случаи особенные сигналы; заготовлены начальникам всех отдаленных постов особенные повеления, как в каком случае поступать; послана во все селения с верными и исправными греками повестка, коей адмирал приглашал обывателей всего острова содействовать общими силами приступу и быть уже 18-го числа рано поутру в полном вооружении на обеих наших батареях, куда предписывалось албанским военачальникам также явиться с вверенными им войсками.

По желанию адмирала был собран общий военный совет, состоявший из гг. капитанов и трех турецких флагманов. Мнение адмирала было атаковать флотом остров Видо, сей важный пункт, подававший все удобства к стеснению старой крепости, но дабы принудить неприятеля оставить на оном только малое количество гарнизона, адмирал считал необходимым атаковать в то же время с сухого пути наружные укрепления, куда неприятель принужденным бы нашелся обратить все свои силы. Мнение, столь основательное, не могло не быть одобрено всеми капитанами единогласно, одним туркам таковое предприятие казалось несбыточным, и они, не имея достаточных доказательств, коими могли бы оспорить большинство голосов в совете, повторяли только турецкую свою пословицу, что камень деревом не прошибешь. Когда же узнали, что нападение на крепость будет совершено русскими кораблями и фрегатами, то камень стал им казаться уже не столь твердым. Они тотчас смекнули, что слава будет им с русскими пополам, а опасности только последним, а потому и одобрили тотчас мнение главнокомандующего.

Адмирал Ушаков не беспокоился о том, что французы по данным им повесткам во все места будут знать о намерениях наших; он того и желал, чтобы они для оборонительных действий развлечены[115] были на все укрепления, чем ослаблялась бы защита острова Видо. Все приготовления наши заставляли их полагать, что нападение произведено будет гребными судами, им и на мысль не приходило, чтобы линейные корабли или фрегаты могли приблизиться к столь ужасным батареям.

Между тем военные действия (особенно в последние двое суток) продолжались с неослабной деятельностью: батареи наши, усиленные двумя большими мортирами, не умолкали и наносили величайший вред крепости.

С 16-го числа февраля начат был уже адмиралом Ушаковым осмотр наружных укреплений с сухого пути. Все ожидали с нетерпением решительного приступа, долженствовавшего увенчать русское воинство новыми лаврами и положить конец ежедневным частым вылазкам и стычкам, изнурявшим людей без всякого видимого успеха. Никому не приходило на мысль, что может быть на другой день будет он оплакивать товарища, коего разделяет труды, друга, коему нынче жмет руку; никто не помышлял об опасностях, всякий думал только о славе: все готовились нанести решительный удар республиканцам в последнем их укреплении.

Наконец настал желанный, решительный день: это было 18-е февраля. Ветер был западный и дул прямо от наших кораблей на остров Видо. К счастью нашему, незадолго перед сим крепким ветром разорвало страшный тот бон, который французы заготовили было для воспрепятствования высадке нашей. Цепи и болты его переломало, а деревья прибило к берегу; ничто не препятствовало высадке.

На рассвете… на корабле адмиральском учинен посредством пушечного выстрела сигнал обеим батареям нашим открыть огонь против крепостей и всех укреплений Корфу, а войскам, находившимся при них и на отдельной эскадре, идти приступом на наружные пристройки; другой сигнал последовал за оным – всем кораблям и фрегатам быть готовым сняться с якорей для нападения на остров Видо.

Ушаков прилежно[116] смотрел на действия неприятельские в крепостях и, заметя, что французы устремились на защиту наружных укреплений, тотчас сигналом велел сниматься с якорей: первые два фрегата «Казанская икона Божьей Матери» и турецкий «Кирим-бей», распустив паруса, полетели в атаку к острову Видо. Им приказано идти на первую батарею и, приблизившись к ней на картечный выстрел, стать на якорях шпрингом и, обратившись бортами, сбить с нее пушки и людей. Всему соединенному флоту повторено было приказание идти поспешно в назначенные по расписанию места, лечь шпрингами против укреплений и, оборотившись бортами, действовать против батарей.

Застигнутые в их неприступном убежище французы, видя начатое против них неожидаемое смелое действие большим флотом, сначала оробели и пришли в замешательство; они кинулись к своим каленым ядрам и выстрелили по нашим передовым кораблям, но неудачно. Неприятель был мгновенно засыпан пальбой нашей, картечью и ядрами и не успел в другой раз зарядить пушки своими калеными ядрами; известно, что приготовление таких зарядов весьма медлительно, и люди совершенно открытыми сверх вала стоять не могли, те же, которые осмеливались показаться, в ту же минуту были перебиты действием нашей картечи.

При скором ходу наших кораблей остров Видо был тотчас окружен с трех сторон. Сие сильное ополчение против батарей неприятельских, беспрерывная страшная пальба и гром больших орудий приводили в трепет все окрестности; несчастный островок Видо был, можно сказать, весь взорван картечью, и не только окопы, прекрасные сады и аллеи не уцелели, не осталось дерева, которое не было бы повреждено сим ужасным железным градом; островитяне в трепете воображали, что невинные вместе с виновными, жители вместе с воинами, греки с галлами будут погребены под развалинами падающей Корфу, которая от действия более четырехсот орудий в три четверти часа преобразована была в обитель ужаса и смерти.

В одиннадцать часов пушки с батарей французских были сбиты; почти все люди, их защищавшие погибли, прочие же, приведенные в страх, кидались из куста в куст, не зная куда укрыться. Защищавшие Видо уподобились стаду, настигаемому в поле внезапной грозой и ищущему своего спасения в пещерах, ямах, между кустарниками и под большими деревьями.

Главнокомандующий, наблюдавший во время сих действий все движения неприятеля, заметив слабую оборону батарей, учиненным сигналом тотчас приказал вести высадку на остров. В минуту все было готово: вооруженные с целого флота войска наши поспешно бросились в баркасы, лодки и катера, и пошли тотчас в дело. Как только гребные суда наши пристали к берегу, войска бросились, где только нашли способные[117] места, и с невероятной скоростью вышли на берег.

Турки, со свойственной им азиатской запальчивостью, не дождавшись полевых пушек и не доплыв до берега, прыгнули в воду по пояс и, держа кинжалы во рту, а сабли в руках, с бешенством бросились на батарею. Застав французские войска залегшими в лощину, они вступили с ними в бой и всех попадавшихся им в руки резали без пощады. Тотчас за ними подоспели и наши войска, и после малого сопротивления французы были разбиты и взяты в плен. Ожесточение турок не имело пределов: они хватали французов живьем и несмотря на жалостные крики пардон влекли их к берегу и отсекали им головы.

Не было возможности остановить жестокость раздраженных турок; русские принуждены были оборонять своих неприятелей, обращая примкнутые штыки не к французам, а к союзникам своим. Сия решительная мера спасла жизнь всех, может быть, французов – турки не пощадили бы, конечно, ни одного. Русские и здесь доказали, что истинная храбрость сопряжена всегда с человеколюбием, что победа венчается великодушием, а не жестокостью, и что звание воина и христианина должны быть неразлучны.

Тут приметили кончик трехцветного султана, выходивший из-под дна большой бочки, стоявшей между пушками; опрокинули бочку, и каково же было удивление, найдя под оною… главного начальника острова Видо генерала Пиврона, сидевшего в полном мундире на шкатулке. Этот французского покроя диоген бросился в объятия [русских] и просил избавить его от лютости турок, предлагая за выкуп шкатулку свою. Офицеры наши взяли отряд солдат, окружили ими Пиврона и доставили в целости как его самого, так и богатство его к адмиралу на корабль.

Обратимся теперь к действию сухопутных наших войск. Прежде всего надобно сказать, что никто из приглашенных не помог нам в сем приступе, ибо ни один из островных жителей не явился по данной повестке в назначенное время и место. Албанцы, объятые страхом, отозвались, что они не только не отважатся брать приступом такого вооруженного острова как Видо, где приготовлены в печах каленые ядра, но что они и свидетелями быть не хотят таких действий и драться умеют на суше, а не на воде, на кораблях и лодках. Для убеждения их адмирал ездил сам на берег и обнадеживал их в успехе, видя же, что ничто не помогло албанцев убедить соединиться с нашими войсками, он хотел было понудить их строгостью к повиновению, но тогда они почти все разбежались, оставив начальников своих одних. Адмирал, услышав от сих последних, что он предпринимает дело невозможное, усмехнулся и сказал им: «Ступайте же и соберитесь все на гору при северной наше батарее и оттуда, сложа руки, смотрите, как я на глазах ваших возьму остров Видо и все его грозные батареи».

Несмотря на недостаток в помощи от жителей и легкого войска (албанцев. – сост.), наши сухопутные войска не оробели и пошли одни на приступ; они получили помощь со своих судов: корабля «Троица», фрегата «Сошествие», аката[118] «Ирина», шебеки[119] «Макарий» и турецкого корабля «Патрон-бей» вместе с турками и частью албанских охотников[120]и производили со слабыми силами сими долговременный и жестокий бой с неприятелем. Русские отряды бросились с величайшим стремлением; французы открыли по ним сильный ружейный огонь, кидали гранаты и картечь, но матросы наши успели спуститься в ров и, добежав до самых стен, ставили неустрашимо лестницы; турки и часть албанцев, удивленные мужеством русских, особенно храбрых наших офицеров, шедших везде впереди войск на приступ, сами последовали за ними.

Неприятель, видя тщетными все усилия свои остановить решительное стремление русских, заклепав пушки и подорвав пороховые магази-ны[121], отступил поспешно; русские охотники на плечах его дошли до другого укрепления, которое французы решились защищать отчаянно, но и тут не могли более получаса держаться – твердость, хладнокровная решимость и мужество осаждающих превозмогли отчаяние и пылкость неприятеля; он и с сей позиции должен был отступить с такой поспешностью, что не успел даже заклепать пушки. Таким образом, в полтора часа времени французы лишились всех наружных укреплений.

Корфиотские укрепления, неприятельские военные суда, батареи союзников, десять линейных кораблей и семь фрегатов пылали огнем. Казалось, что гром пушек заставил умолкнуть самый ветер, обратив ярость его в совершенный штиль; отдаленное эхо, повторяя горами албанского берега русскую пальбу, возвещало скорое падение неприступного Корфу.

Из находившихся на острове Видо 800 рядовых и 21 штаб- и обер-офицеров взято в плен только 422 человека с 15 офицерами и генералом Пивроном, остальные были побиты или потоплены. Потеря с нашей стороны в сей достопамятный день состояла: на эскадрах в 26 человек убитых и 24 раненых; на сухом пути убито русских 19, ранено 56; турок убито 28, ранено 50; албанцев убито 33, ранено 82 человека. Генерал Пиврон был объят таким ужасом, что за обедом у адмирала не мог держать ложки от дрожания руки и признался, что во всю свою жизнь не видал ужаснейшего дела.

В 10 часов пополуночи (19-го февраля) на всех наружных укреплениях и на батареях Видо подняты были знамена союзников при громогласных «ура». В самое то время и французы, прекратив совершенно огонь, подняли на цитадели белый флаг.

На другой день французские комиссары явились на корабль адмирала для утверждения и обмена условиями; туда приехал также и турецкий адмирал Кадыр-бей. Во время сей капитуляции они заседали вместе с адмиралом Ушаковым, и тут решилась участь Корфу.

День 21-го февраля был для всей эскадры самым радостным. Едва было совершено дело капитуляции, как прибыл из Санкт-Петербурга фельдъегерь, привезший от Государя Императора знаки монаршего его благоволения к адмиралу Ушакову. Сей уважаемый и любимый всеми начальник удостоился получить бриллиантовые знаки ордена св. Александра Невского и командорский крест ордена св. Иоанна Иерусалимского. Все представления его об отличившихся были утверждены, и эскадра украсилась множеством знаков отличия св. Анны 2-го и 3-го классов. Для служителей, особенную храбрость оказавших, было прислано 300 знаков ордена св. Анны. Все были в восхищении, но все сожалели, что с покорением Корфу лишатся новых случаев проливать кровь свою за Государя столь щедрого и милостивого.

Адмирал Ушаков с генералитетом отправился в Корфу для принесения благодарственного молебствия Подателю всех благ. По выходе на берег он был встречен знатнейшим духовенством с крестами, почетнейшим гражданством и всеми жителями с величайшим уважением и почестями. Победители, окруженные народом, при колокольном звоне дошли до соборной церкви св. Спиридония [Тримифунтского], где и происходило богослужение.

Радость греков была неописана и непритворна. Русские зашли, как будто на свою родину. Все казались братьями; многие дети, влекомые матерями, целовали руки солдат наших, как бы отцовские. Они, не зная греческого языка, довольствовались кланяться во все стороны и повторяли: «Здравствуйте, православные!», но что греки отвечали громкими «ура!».

Личное внимание адмирала было обращено на госпитали. Адмирал почти ежедневно посещал госпитали, входил во все подробности продовольствия и ухода и, расспрашивая больных о нуждах их, часто с чувствами нежного отца говорил раненым: «Вы сделали, ребята, свое дело, теперь я исполню долг свой; кто служит отечеству верой и правдой, того Государь наш никогда не оставляет».

Уважение неприятелей к адмиралу было столь же нелицемерно, сколь любовь к нему русских. 24-го числа французские генералы были приняты с особенной вежливостью и угощены обеденным столом. Французские генералы, восхваляя благоразумные распоряжения адмирала и храбрость русских войск, признавались, что никогда не воображали себе, чтобы мы с одними кораблями могли приступить к страшным батареям Корфу и острова Видо. Отдавая победителю полную справедливость, французские генералы прибавили, что храбрость есть свойство, довольно обыкновенное в солдате, но что они еще были более поражены великодушием и человеколюбием русских воинов и что первым для них долгом, возвратившись в отечество, будет всегда и при всяком случае воздавать Российскому воинству должную честь и благодарность.

Всякий, кто имел возвышенный образ мыслей и знал преисполненную христианскими добродетелями душу Ушакова, легко поймет, сколь много его утешать должны были подобные нельстивые отзывы самого неприятеля. Вскоре и Император Павел I и султан Селим воздали заслугам его должную справедливость: Ушаков был пожалован в полные адмиралы. Селим в знак благоволения своего пожаловал Ушакову табакерку, украшенную алмазами, и 1000 червонных. Не удовольствовавшись этими знаками, султан через нарочного курьера прислал адмиралу Ушакову богатый челенг – это перо, осыпанное алмазами, которое у турок почитается самым большим знаком отличия, также дорогую соболью шубу и 3 500 червонных на служителей российской эскадры.

История сохранит память славного этого похода и передаст потомству блистательное мужество и непоколебимую твердость войск, участвовавших в покорении Ионических островов. Они доказали всему свету, что повиновение и доверие союзников, что любовь покоренных народов и уважение самого неприятеля не приобретаются одними победами, но человеколюбием, бескорыстием, великодушием и твердостью; эти добродетели, особенно русских воинов украшающие, сделали в 1799 году память их незабвенной между греками, французами, итальянцами, турками, далматами и албанцами.

(Записки флота капитан-лейтенанта Егора Метаксы, с. 168–216)

Речь депутации острова Корфу к адмиралу Ф.Ф. Ушакову

Высокопревосходительный господин адмирал!

За благодеяние, оказанное сильной благотворительною десницею Августейших Государей, избавителей и покровителей наших, отечество провозглашает Вас освободителем и отцом своим.

Определенные Промыслом Божиим для соделания благоденствия нашего, Вы устремились к здешним краям, предводительствуя Императорскими морскими ополчениями под победоносными знаменами, чтобы воскресить эти острова, отягощенные под злодейским игом безначалия и разврата.

Эта земля, эти горы, укрепленные и никогда непреодоленные, это передовое укрепление Видо стали славным позорищем[122] исступления[123] и знаменитых услуг, оказанных Вами великому делу человечества.

Победитель человеколюбивый встречен был благоговейным восторгом веры христианской среди всеобщей радости внутри этих стен, разрушенных от защищающегося неприятеля, но спасенных и безвредными оставшихся вместе с животами нашими десницею Вашею, хотя вооруженною на поражение врага.

Памятником неизгладимого правосудия, верности, великодушия бессмертных престолов и храбрости Вашей есть вольное соединенное правительство наше, кое временно было руководствуемо по днесь отеческими благосклонными попечениями Вашими.

Снисходительствуйте, Высокопревосходительный Господин, принять приношение добровольное благодарения от чад Ваших, этот приличествующий Вам меч, на коем изображено драгоценное имя Ваше и который навсегда хранить соблаговолите в память признательности, изъявляемой Вам от освобожденных им городов.

Корфу, июня 29-го 1800 года.

(Морской сборник, 1915, № 5, с. 233–234)

П.П. Свиньин. С адмиралом Сенявиным в Архипелаге

Павел Петрович Свиньин проделал с Дмитрием Николаевичем Сенявиным большую часть второй экспедиции (1805–1807) в Ионическом архипелаге в качестве чиновника дипломатического ведомства. Изданные им воспоминания сделали его фактически первым историографом подвигов русской эскадры и талантливого флотоводца Дмитрия Николаевича Сенявина, тонким и внимательным бытописателем жизни и службы русских моряков.

Историческая справка. Вице-адмирал Д.Н. Сенявин 10 сентября 1805 г. возглавил русскую эскадру из пяти кораблей и одного фрегата, посланную из Кронштадта в Средиземное море для борьбы с французами. По прибытии на Корфу 18 января 1806 г. вступил в командование всеми русскими морскими и сухопутными силами в Средиземноморье. Стремясь предотвратить захват французами Греции и сохранить Ионические острова в качестве главной базы русского флота, осуществил ряд успешных наступательных операций на Адриатике.

13 мая [1806 года] [фрегат] «Венус» привел в Боко[124] богатые призы и донес адмиралу, что вследствие вытребованного французами у австрийского двора постановления, чтоб военные российские суда не были впускаемы в адриатические порты, в Триесте задержано 40 судов купеческих, находящихся под российским флагом и бывших в готовности выйти с первым конвоем. Сенявин в тот же день отправился к Триесту, взяв с собой три корабля и фрегат. Русские корабли внезапно стали на якорь под городскими батареями. В городе произошла страшная тревога; вскорости явился адъютант от военного губернатора с требованием, чтоб эскадра отошла на пушечный выстрел. Адмирал отвечал: «Стреляйте! Я увижу, где лягут ваши ядра и где мне должно стать». Такой неожиданный ответ сделал величайшее влияние и на переговоры, кои тотчас же начались и продолжались всю ночь, в течение коих все корабли освещены были фонарями, люди стояли у пушек, фитили курились. Напрасно австрийские политики вооружали батареи хитрой дипломатии и коварства: Сенявин отразил их благоразумием, правотой и твердостью… Сенявин наконец решительно объявил, что если через час после рассвета не возвращены будут все российские суда и не уничтожено будет запрещение входа, то ровно в 6 часов поутру не только он возьмет свои суда, но и все австрийские, стоящие в гавани. Между тем адмирал распределил корабли свои на пистолетный выстрел по всем батареям, а сам остался у главной. Уже все было готово к ужасной битве, как вдруг арестованные корабли с восклицанием «ура!» украсились российскими флагами, и городская цитадель приветствовала адмирала 21 выстрелами. «Венус» получил приказание принять освобожденные суда и проводить их в Катаро, а сам адмирал с эскадрой своей снялся с якоря и пустился в обратный путь с первым попутным ветром.

По приходу в Боко-ди-Катаро Сенявин узнал, что 22-го французские войска заняли Рагузинскую республику[125]; донесено ему было также, что на другой день черногорцы с приморцами, подкрепляемые некоторым числом российских войск, не только отразили французов, стремившихся напасть на Боко-ди-Катарскую область, но принудили их ретироваться в неприступные горы. Когда они принуждены были оставить город, то унесли с собой все, что только могли захватить, а остальное старались истребить; но за всем тем черногорцы сделали величайшую добычу и совершенно опустошили город.

Народ этот не может отвыкнуть, несмотря на увещания и запрещения митрополита от ужасной азиатской привычки грабить и резать головы у побежденных ими неприятелей, которые хранят они как главные драгоценности в домах своих. Невозможно было равнодушно смотреть на черногорцев и бокезцев, в восторге возвращавшихся домой с трофеями. Один из них одет был в женское платье, найденное в Рагузе, на другом был капуцинский[126] капюшон, на третьем – сенаторская мантия и парик, а на плечах с одной стороны навешаны на крючках живые гуси и куры, а с другой человеческие головы, книги, подушки и все, что только могли найти и унести с собой.

Адмирал немедленно отправился с кораблем своим в Рагузу, осмотрел позицию и возвратился в Боко, где посадил остальные войска на корабли и, сделав нужные распоряжения, пошел опять к Рагузе. Сражение 5-го числа июня, увенчавшее полным успехом планы адмирала и происходившее под его собственным руководством, показало, что преграды, положенные природой и искусством, не могли противостоять храбрости российских войск. От 2 до 8 часов пополудни продолжалось беспрестанное сражение. Русские должны были беспрестанно взбираться на утесы при несносном жаре и преодолевать смерть на каждом шагу. Каждая минута являла зрелище неслыханного мужества и деятельности: одни, поражаемые, падали с гор в пропасти, другие заступали места их; матросы втаскивали пушки туда, куда и дикий черногорец не дерзал взбираться, преследуя серну; французы были атакованы там, где природа и искусство ручались им за их безопасность – самые хитрые маневры их были отгадываемы, предупреждаемы и обращаемы им самим во вред. Наконец, потеряв 15 пушек и 400 человек убитыми (в том числе генерала Дельгога) и около 150 пленными, и преследуемы с лишком на 10 верст до самых стен Новой Рагузы, при помощи темноты успели они ускользнуть от черногорцев, отправленных их отрезать, и запереться в городе. Надобно заметить, что русские, кроме преодоления природы, должны были бороться с превосходным числом неприятеля. Одного регулярного войска у французов было до 4 000 и несколько тысяч рагузинцев, а у нас всего 1200 регулярного и до 2 000 черногорцев и бокезцев. Должно также отдать справедливость неприятелю: французы сражались отчаянно.

Митрополит Петр Петрович[127] и генерал-майор князь Вяземский[128], командовавшие войсками, отличили себя не только неустрашимостью, но также деятельностью и необыкновенным хладнокровием.

…Не имея достаточного числа войск, чтоб отважиться на приступ Рагузы, защищаемой сильным гарнизоном и множеством вооруженных жителей, Сенявин обложил крепость со всех сторон, устроив на высотах батареи, кои беспрестанно действовали по городу и наносили ему важный вред. Нет сомнения, что нужда в свежей воде и продовольствии в непродолжительном времени заставили бы неприятеля склонится к сдаче, если бы не неимоверная измена со стороны турок, несмотря на их уверения в сохранении нейтралитета, не заставила снять блокаду. 24-го числа Мармон показался в трех сильных колоннах на высотах близ турецкой крепости и стремился зайти к нам в тыл и поставить нас между двух огней. После этого должно было отступить, и отступление произведено было в глазах сильнейшего втрое неприятеля с чрезвычайным искусством и сопровождаемо чудесами храбрости, благоразумия и терпения. Войска наши посажены были благополучно на гребные суда в двух верстах от крепости и перевезены на флот. На другой день для предупреждения беспокойств от разглашения слухов об отступлении войск наших Сенявин с кораблем своим отправился в Боко-ди-Катаро.

28-го войска свезены были на берег и расположены в крепостях Кастельново и Эспальоле так, что могли в случае надобности выйти навстречу неприятелю и подкрепить передовые посты, поставленные на удобном расстоянии от крепостей; далее же дороги и проходы, ведущие в здешнюю провинцию, стереглись отборными отрядами черногорцев и приморцев. Попечения эти крайне обрадовали народ и черногорцев: они начали было приходить в уныние, что провинции эти сдадутся австрийцам.

Скоро слухи о сдаче Катаро оказались справедливыми. Сенявин не мог их более терпеть и приказал приготовить народ к исполнению этой воли Государя Императора. Австрийский двор исходатайствовал ее, представив великодушию российского монарха, что Бонапарт, удержав крепость Браунау, не хотел ее отдать им не иначе как по очищении русскими Катарской области, и грозясь занять своими войсками Триест и прочие адриатические порты. Положение адмирала было чрезвычайно щекотливое. С одной стороны, благоразумие и дальновидность убеждали его сколь важно для пользы России удержание этой области, с другой стороны, он мог опасаться неприятных последствий в политике от дальнейшего промедления. К счастью, насильственное занятие французами Рагузинской республики дало ему законный повод отражать требования австрийских комиссаров и уверять, что он готов сдать им занимаемые российскими войсками области, если французы очистят немедленно Рагузу. Другой благовидной причиной служило Сенявину явное волнение жителей Боко-ди-Катаро и черногорцев, кои втайне вооружали суда и поклялись на концах мечей своих, что не хотят никакого другого покровительства и власти кроме российского Императора. Сенявин представлял австрийским комиссарам сколь мудрено при этих обстоятельствах согласить и успокоить умы этого необузданного народа и опасно предпринимать что-либо, противное ему. В то же время [тайными] пружинами Сенявина пламя народного вооружения против общего врага готово было вспыхнуть в Далмации, где ожидали только содействия флота, но вдруг получил адмирал от статского советника Убри[129] из Парижа письмо, в коем сообщал он ему выписки статей, касающихся сдачи Катаро, из мирного договора, подписанного им 8 июля между Россией и Францией, и приглашал немедленно приступить к исполнению их, присовокупив, что спокойствие Европы может быть нарушено малейшим отлагательством этих мер остановкой с нашей стороны.

После этого нельзя было сомневаться в истине этих известий, и если дальновидность и осторожность Сенявина позволяла ему благовидным манером под различными отговорками, как то: приведением в порядок счетов, собранием рассеянных судов и проч. продлить несколько исполнение статей договора в надежде скорого получения сведений об отмене его, то должен был он по крайней мере прекратить военные действия, а потому тотчас же [были] возвращены корабли с занимаемых ими военных станций. Напротив того, бедные жители пришли в отчаяние и, почитая себя совершенно погибшими, готовы были скорее оставить отечество свое, столь драгоценное вообще всем славянам, чем подпасть под жестокое иго поработителя Европы. Мог ли Сенявин равнодушен быть к судьбе этого преданного народа?..

Вслед за настояниями французов и австрийцев о скорейшей сдаче Боко-ди-Катарской области, Сенявин получил из Вены с депешей, в коей содержалась воля Государя Императора относительно занимаемых нами крепостей, которую подтверждал и посол наш граф Разумовский[130]. Можно представить сколь затруднительно и скользко было положение Сенявина. Как осмелиться не исполнить Высочайшего повеления? Как не выполнить мирного трактата, заключенного полномочным [послом]? Как согласить обязанность вождя, подданного, политика с долгом патриота? Исполнить первое – значило ослушаться воли Государя! И мог ли Сенявин с той пламенной любовью к славе и чести Отечества, с той уверенностью в справедливости монарха долго колебаться, долго выбирать? Он положил не сдавать Боко-ди-Катаро, доколе не узнает о сей воле Государя через депутатов, отправленных от здешнего народа в Санкт-Петербург или до решительной перемены обстоятельств на севере. Этим подвигом он вышел из среды обыкновенных людей и стал наряду с теми бессмертными мужами, кои, жертвуя своей личностью для пользы отечества, не страшатся говорить правду царям.

Между тем, угощая и увеселяя французских и австрийских комиссаров, адмирал умел посеять между теми недоверчивость и неудовольствие, так что последние формально протестовали против первых, и тем выигрывал время. Наконец Лористон[131], видя что русский военачальник проник в политику его властелина, которому нужно было захватить Катарскую землю для властолюбивых видов своих на Морею и Албанию и для изгнания русских с Ионических островов, отправился обратно в Рагузу, прислав с отчаяния громоносную ноту.

Французы начали подвигаться к нам и строить на северном мысу, называемом La pointe dOstro, лежащем у самого входа в Катарский залив, сильные батареи, конечно, в намерении запереть наш флот в гавани. Все с неудовольствием смотрели на равнодушие адмирала, с каким позволял он им продолжать свою работу, но Сенявин готовил показать свету, что он умеет с французами обращаться и знает, что с ними гораздо страшнее быть в союзе, чем в войне, ибо, пренебрегая святостью законов и договоров, Наполеон и его генералы чаще торжествуют на трофеях коварства, чем победы. Сенявин первый поставил преграды этой революционной дерзости и буйству, уничтожив их вероломные, коварные замыслы не переговорами, не жалобами, для них невнятными, но оружием!

26-го августа с фельдъегерем получена была Сенявиным депеша от товарища[132] министра морских сил, в коей между прочим было сказано, что «воля Его Императорского Величества есть на всемерное продолжение воинских действий». Торжествуя в душе, как истинный патриот, счастливому успеху своей осторожности, Сенявин немедленно дал знать об этом митрополиту Петру и принял с ним столь благоразумные меры к собранию распущенных [по домам] черногорцев и приморцев, что в несколько дней был в совершенной готовности отразить сильного неприятеля, между тем как тот нисколько об этом не помышлял.

30-го августа праздновал адмирал самым блистательным образом тезоименитство августейшего именинника Императора Александра, и когда еще на флоте раздавались громкие крики торжества, или как многие успокоились после дневных веселий и радостей – вдруг на рассвете раздался выстрел с адмиральского корабля. Воспрянули ото сна и торжества, и через час кроме «Ярославля» все корабли снялись с якоря и рассеялись по Адриатике. Это было сигналом деятельнейшей войны и ответом французским бюллетеням, объявлявшим о совершенном уничтожении сил Сенявина в Адриатике.

Напротив того, старание, которое наполеоновские агенты приложили, разгласив о заключении мира между Россией и Францией, имело в других краях весьма удачные для них действия. Англичане, едва узнали о подписании трактата, как немедленно отступили из Калабрии и возвратились в Мессину, оставив несчастные эти провинции без заступления и предав жителей их отчаянью и мщению французов.

…Нельзя изобразить радости, изъявленной всеми, особенно жителями, при обнародовании известия о возобновлении войны.

Корабль «Св. Петр» в несколько минут очутился перед французскими батареями и приветствовал незваных гостей залпом целого борта ядрами с картечью. Ему даны были еще три канонерские лодки в подкрепление. Через несколько дней не стало основания неприятельских батарей, хотя всякий раз ночью они поправляли, что было днем разрушено. 13-го сентября мыс Остро очищен был от неприятеля, который принужденным нашелся оставить на месте 15 орудий разного калибра, достаточное количество снарядов, потеряв при этом случае много убитыми. Ниспровергая таким образом силою силу, и коварству неприятеля Сенявин не позволял торжествовать: 12-го является на фрегат «Венус» под парламентерским флагом французский офицер и подает капитану бумагу, коею главнокомандующий генерал Молитор[133] извещает, что приказал прекратить военные действия, возникшие от некоторых недоразумений, и с согласия адмирала Сенявина послал на двух судах несколько бочек воды и провианта для войск, находящихся на мысе Остре, почему и просит российские крейсера не задерживать их и пропустить. Капитан решился послать к адмиралу удостовериться в справедливости такого приказания и получил в ответ следующие достопамятные слова, написанные рукой Сенявина на рапорте капитанском: «Неприятелю верить не должно, тем паче французам. Вы, г. капитан, отвечаете, если суда не будут взяты». Разумеется, что приказание адмирала было выполнено.

После многих удачных для нас сшибок неприятель начал ретироваться к Старой Рагузе. Генерал-майору Попондополо[134], командующему нашими войсками, было приказано от адмирала осторожно его преследовать, не теряя своих коммуникаций, дабы не попасть в засаду и не быть отрезанным, что весьма легко могло случиться в сих неприступных горах и пропастях. Предположения Сенявина не замедлили выполниться… 19-го на рассвете неприятель атаковал наши передовые посты одновременно во всех пунктах. Скоро сражение открылось по всей линии и бой сделался рукопашным, кровопролитным; скоро превосходные силы неприятеля должны были уступить единодушию и храбрости русских. Он был опрокинут; но заметив, что французы получили две новые колонны и в состоянии окружить малочисленные наши войска, Попондополо перешел на другую позицию, им предназначенную. После чего с удивительным искусством поддерживал он отступление линии, то останавливая неприятеля искусными маневрами, то опрокидывая его жаркой атакой и заставляя каждый шаг в продолжение 8 верст и 7 часов боя покупать кровью.

20-го сентября два сильных отряда французов двинулись к крепостям нашим и, пройдя некоторое расстояние, разделились: один приближался со стороны моря и делал вид приступа, а другой, обходя крепости, показывал, будто хочет прорваться во внутренность провинции. Но маневры эти были фальшивые, ибо неприятель сам был уверен, что не мог иметь успеха без сильной артиллерии против крепостей, защищаемых гарнизоном, который с таким упорством противостал и в поле всем его силам. Цель его состояла единственно в том, чтоб осмотреть окружные места, ограбить и предать огню дома обывательские. Однако этя дерзость стоила им самим немалой жертвы от пушечных выстрелов, коими поражаемы они были с обеих крепостей и с корабля «Ярославль». Черногорцы, ободренные благословением и личным присутствием предводительствующего ими митрополита Петра Петровича, удачно поражали их метким ружейным огнем, а раздраженные приморцы, видя дома свои, объятые пламенем, стекались со всех мест и умножали число сражающихся для спасения отечества. Кровь лилась рекой более 6 часов с обеих сторон. После чего французы начали уступать и ретироваться к своему главному лагерю. В этот день неприятель потерял более 300 убитых на месте, в том числе 8 офицеров; с нашей стороны урон состоял в 35 убитых и раненых.

Так кончилось грозное наступление французов, кои, полагаясь на искусство знаменитых своих генералов Мармона[135], Лористона и Молитора и несоразмерное превосходство сил своих, 15 тысяч против 3-х, почитали разбитие русских, предводительствуемых адмиралом, а потом и занятие крепостей и области, легким для себя делом.

После этого Сенявин употребил все свое внимание на деятельнейшее нанесение вреда неприятелю помощью флота недопущением никаких пособий к нему через море и истреблением его торговли. Наши корабли ежедневно приводили призы: к концу октября осуждено было их трибуналом более чем на 2 000 000 рублей. В плену у нас находились 1 генерал, 2 полковника, 150 штаб- и обер-офицеров и до 3 000 солдат.

Кровопролитная война эта произвела на свет много прекрасных анекдотов, кои с удовольствием рассказываются моряками и кои, по моему мнению, сильнее реляций показывают характер этой брани и дух русского начальника и подвизавшихся с ним. Заметим некоторые из них.

Бриг «Александр» под началом капитана Скаловского, оставленный у острова Браццо для обсервования[136] неприятеля, стоял 16 декабря на якоре у местечка Милина, как узнал, что в 11 часов пополудни вышли из Спалатры 4 французские канонерские лодки, на коих посажено было 500 солдат. Тотчас же снялся он с якоря, но при маловетрии не мог переменить места, и вдруг теми 4 лодками был атакован со всех сторон. Скаловский, неся только на борте брига по 6-ти 4-х фунтовых пушек, не прежде открыл огонь, как по приближении неприятеля на ружейный выстрел. Два раза французы стремились на веслах абордировать бриг, крича, чтоб сдался, но оба раза были отбиты с величайшим для них уроном. Наконец, направив все выстрелы свои на самую большую лодку, Скаловский имел счастье потопить ее; после чего прочие, будучи в страхе, начали ретироваться в Спалатро; но храбрый капитан, несмотря на то, что корпус брига был чрезвычайно поврежден, и такелаж почти весь был сбит картечью и пулями, преследовал их до самого места, сильно поражая своей артиллерией, так что у входа потопил другую лодку, а остальные едва укрылись и спаслись в порту. По верным сведениям известно стало, что французы при этом случае потеряли ранеными и убитыми 217 человек; а с нашей стороны было убитых только 4, да раненых 7 человек.

15-го сентября во время ретирады[137] к Кастельнову в узких дефилеях[138] поручик Арбенев отстал от изнеможения и взят был в плен французским полковником, наехавшим на него верхом. На дороге находят они раненого русского гренадера с ружьем. По приказанию полковника Арбенев велит ему положить его, но солдат вместо ответа прицеливается и убивает неприятеля. Арбенев кидается к своему избавителю, чтобы взять его с собой на лошадь, но русский герой никак не соглашается, упрашивает его, чтоб он спасался поскорее, а о нем не заботился: «Пуля, – говорит он, – далеко в моей груди, и смерть мне неизбежна». Арбенев с величайшей опасностью доскакивает к передовым войскам наших, просьбами, заклинаниями набирает охотников[139], под тучей пуль и картечи добирается с ними до места, где оставил он своего избавителя и, несмотря на то, что находит его лишившимся чувств от истечения крови и другой раны, полученной уже после того, как расстался с ним, на плаще выносит его в сторону, преодолевая при этом еще большие опасности, и помощью стараний и попечений возвращает ему жизнь, а потом, взяв на свою квартиру, и само здоровье. Адмирал нередко посещал этих героев храбрости и великодушия.

Четырнадцать человек солдат, коими должно было пожертвовать в цепи, дабы скрыть ретираду нашу, заклавшись[140] в толстую башню, двое суток отчаянно защищались в ней, и решились скорее умереть с голода, чем сдаться. Генерал Мармон не мог не отдать справедливости и не удивиться этой жертве честолюбия – он их отпустил к своим в полном вооружении и принял с уважением в своем доме. Солдаты наши присланы были к князю Вяземскому с таким письмом от Мармона: «Генерал! Поздравляю вас со счастьем командовать лучшими солдатами на свете; щадя кровь храбрых, я дал им капитуляцию[141]».

Егерь 13-го полка просьбами, увещаниями, угрозами на проклятие митрополита и наконец пожертвованием всех своих денег выкупает из рук неистовых, кровожадных черногорцев французского солдата и отводит его пленным в главную квартиру. Спустя долгое время после того, егерь приезжает в гости к землякам своим на корабль «Св. Петр», на котором содержался спасенный француз. Этот последний узнает своего избавителя, кидается к нему на шею и в чувствах немой, но сильной признательности предлагает ему два талера, составляющие все его сокровище, кои выработал он на корабле. Разумеется, что русский воин не принял их. Прошло несколько месяцев, как Сенявин получает письмо от Мармона, в коем уведомляет он его о благородном поступке нашего егеря и просит отдать ему в поощрение прочим 100 луидоров и сообщить имя великодушного, чтобы он мог испросить для него от своего императора орден Почетного Легиона. Это было следствием благодарности упомянутого французского солдата, который, быв перед тем разменен и видя, сколь худо содержат земляки его русских пленных, с мужеством героя явился пред своим начальником и представил ему сколь противно поведение их с поступками русских в рассуждении пленных… причем рассказал генералу, как и сам он был спасен русским солдатом. По приказанию Сенявина объявлено было по всей армии и флоту, чтоб явился солдат, спасший французского стрелка. Прошло два месяца, и никто не является; между тем возвратился корабль «Св. Петр» из крейсерства, и как на нем было несколько свидетелей тому, как француз узнал своего избавителя, по опросу земляков скоро отыскали скромного благодетеля и представили пред адмиралом. Когда Дмитрий Николаевич отдавал ему 100 наполеондоров, то егерь отсчитал 12 червонных, а остальные положил на стол, сказав: «Эти, ваше превосходительство, мои кровные деньги, а чужих мне не надо». Нужна была власть начальника, чтоб заставить его взять остальные, к коим Сенявин прибавил еще собственных горсть червонных и произвел его в унтер-офицеры.

Лейтенант Титов послан был с Спалатро на корвете под мирным флагом для размена пленных. Кинув якорь на рейде, поехал сам на шлюпке с бумагами к французскому коменданту, который принял его учтиво и даже пригласил к обеду. Но нельзя представить себе удивления Титова, когда после обеда генерал приказал ему повелительным образом ввести корвет в гавань. Титов представляет генералу, что и с рейда весьма удобно перевозить пленных. Дерзкий бонапартист заставляет Титова писать приказание оставленному за него командиру на судне, чтоб ввести его в пристань. Он повинуется, но пишет, что повелевает честь, совесть и служба. Комендант вырывает у него шпагу, велит заключить в тюрьму и грозит, что расстреляет немедленно. Между тем приверженные нам жители дали знать о том на корвет. Мичман Н. в негодовании на подлость бонапартова генерала тотчас же пишет к нему, что «если капитан его не будет через полчаса возвращен, то он сожжет все суда в гавани и будет все жечь и истреблять, а если он лишится жизни, то повесит на глазах всего города на реях 10 французских офицеров, находящихся на корвете». С этой запиской отправляет он одного из французских офицеров, который через несколько минут возвратился с Титовым.

(Воспоминания на флоте Павла Свиньина, т.1, с. 210–220)

Историческая справка. Кампания русской эскадры под командованием Д.Н. Сенявина в Ионическом архипелаге испытывала сильную зависимость от политической конъюнктуры того бурного времени. 1

После разрыва отношений между Россией и Османской империей (Русско-турецкая война (1806–1812) и началом военных действий, оставив часть сил для защиты Корфу, в феврале 1807 г. адмирал повел эскадру в Эгейское море и в марте блокировал Дарданеллы… 10 марта захватил остров Тенедос. 10–11 мая нанес поражение турецкому флоту в Дарданелльском, а 19 июня в Афонском сражениях, несмотря на численный перевес противника; успешно применил сосредоточение двойного превосходства сил против турецких флагманов. Попытки турок прорвать блокаду Стамбула были сорваны, и русский флот установил контроль над Эгейским морем.

Согласно тяжелым для русских интересов условиям Тильзитского мира 25 июня 1807 г. Д.Н. Сенявин передал Франции бухту Каттаро на Адриатическом море, Ионические острова и в сентябре отплыл на родину.

14 [апреля 1807 года]

Празднование сегодняшнего великого дня – Светлого Воскресения – на корабле имеет необыкновенную привлекательность и величие; кажется, сам восторг чувствительнее, умиление трогательнее. Ночь была тихая, но чрезвычайно темная, а от того освещение флота, который в полночь вдруг украсился разноцветными блестящими фонарями, представило очаровательную картину: огни отражались метеорами на дне морском или рассыпались в бесчисленных искрах по мелким струям волн. Пушка с адмиральского корабля возвестила начало ночного бдения на флоте. Средняя палуба очищена для молящихся, что составило обширную залу; семьсот человек с зажженными свечами в руках в молчании ожидали чего-то радостного, необыкновенного; слышится гармония, носящаяся поверху, сердце трепещет, звуки приближаются, становятся явственнее; наконец священник, окруженный поющим синклитом, и с крестом в руках нисходит с лестницы[142], как вестник Неба, и одним словом: «Христос воскресе!» вливает райское веселие в душу каждого – тысячи голосов повторяют небесную истину; гром пушек возвещает ликование православных! Лобызания искренние, братские не переставали весь день; друзья и неприятели обнимались, радовались вместе; шлюпки, катера разъезжали беспрестанно от одного корабля к другому; прекрасная погода содействовала, кажется, общему веселью.

22 [апреля]

Между тем на палубе составляются различные хоры русских певцов – солдаты спорят с матросами в искусстве и превосходстве голосов. Я всегда любил русские песни, но нигде, может быть, они не поются так хорошо, как на флоте и нигде не производят такого впечатления… Когда в полночь все успокоится на корабле, когда покажется из-за облаков уголок бледной луны, я люблю выйти на ют и, прислонясь к бизань-мачте, слушать тихую гармонию русских песен – напев их поселяет в мою душу какую-то тихую меланхолию, родит мечты об Отчизне, производит в сердце некий приятный трепет, робость одиночества. В тихие ночи нередко очаровательная гармония прилетает по дуновению ветра с ближайших кораблей и оттого бывает еще трогательнее.

5 [мая]

[Корабль] «Мощный», стоявший у пролива на карауле, дал знать на рассвете сигналом, что турецкий флот выходит из Дарданелл. В 7 % часов ясно показались 8 кораблей, в том числе трехпалубный под флагом капитан-паши, два 80-пушечных под флагами капитан-бея и патрон-бея, шесть фрегатов, три корвета, два брига и до 30 лансонов[143] и канонерских лодок. «Мощный» тотчас снялся с якоря и, лавируя отменно искусно, старался выманить неприятеля. Сенявин, будучи уверен, что турки не в состоянии овладеть легко крепостью на острове Тенедос[144], если он удалится на несколько дней от нее; здесь же оставаться с эскадрой было неудобно, ибо неприятель, атаковав нас с помощью гребной флотилии и пустив брандеры, мог бы повредить чувствительно вооружение кораблей наших.

Обойдя Тенедос по Z сторону, мы направили путь на остр. Имбро. Сенявин имел в предмет и то, чтоб дать неприятелю более способа устремиться на Тенедос и тем самым отвести его далее от пролива. Притом, если северный ветер подует сутки постоянно, чего ожидать должно по настоящему времени, то выйдем мы на ветер у неприятеля, отрежем его от Дарданелл и атакуем.

10 [мая]

В отсутствие наше турки 8 числа делали высадку на Тенедос более чем на 50 лодках, но были встречены нашим гарнизоном столь мужественно и заблаговременно, что должны были отступить, потеряв на месте более 300 человек убитыми.

(3 часа пополудни) Слава Богу! Сделался легонький ветерок от Z, который, казалось, будет раздуваться. Адмирал приказал всему флоту сняться. По мере приближения нашего к неприятелю радость на корабле увеличивалась: надежды, лестные надежды волновали душу и сердце каждого – никто и не думал о смерти, взоры всех были устремлены на колдуна[145] и перемены его мы страшились более всех предстоящих опасностей битвы. Но турки едва завидели нас под парусами, как поспешно снялись с якоря и кинулись бежать в Дарданеллы. К большому несчастью, ветер стихал, и в утешение наше оставалось одно упование, что при таком слабом ветре течение не допустит их войти в пролив, и мы поколотим их и зададим страх. Адмирал приказал, несмотря на расстройство линии, гнаться за ним; «Селафаилу» идти передовым, а всем другим стараться войти в кильватер «Твердого». Мы летели на всех парусах, палили с обоих бортов, но Сенявин искал гордого противника – мощного капитан-пашу, который бежал пуще всех. Наконец, в тумане показался кровавый флаг Али – с быстротой орла Сенявин направил на него свой полет и, поравнявшись, дал целым бортом залп. Онемение на несколько минут неприятеля показало, сколь разрушителен был удар этот. Но, увидев близ себя крепости (дарданелльские. – сост.), «Твердый» должен был обернуться и дать место «Селафаилу». Теснота места не позволила эскадре нашей, как хотелось адмиралу, поставить неприятеля в два огня, а могли только провожать ее вплоть до крепостей. Возвращаясь, мимоходом дали мы еще жестокий залп в корму 100-пушечного корабля и занимали долго сильным огнем другой 80-пушечный. Дарданеллы были в пламени. С одной стороны «Ретвизан» и «Мощный» преграждали путь турецкому вице-адмиралу, который, спеша к своей крепости, едва отпаливался[146]; с другой, «Сильный», как лев, терзал патрон-бея. В 10 часов умолк последний гул, четыре часа потрясавший воздух – настала совершенная, мертвая тишина.

13 [мая]

Еще по эту пору во множестве всплывают тела турецкие; должно полагать, что они потерпели в сем сражении большой урон в людях; у нас же на эскадре оказалось убитыми 26 человек и 50 раненых. Повреждения наши столь незначущи, что исправлены были на другой же день.

20 [мая]

Ужасы морского сражения ни с чем не сравнимы: кроме неприятеля смерть грозит отовсюду и малейшее приключение может остановить самое блистательное действие корабля. Так, например, на «Ретвизане» в самом пылу сражения разорвало на верхнем деке пушку и ранило 12 человек; сверх того произвело такое смущение на корабле, что храбрый адмирал Грейг должен был переменить некоторые счастливые движения[147].

23 [мая]

Капитан-паша повесил за неудачу сражения вице-адмирала, пашу дарданелльской крепости и двух капитанов.

29 [мая]

Как мы начали ощущать недостаток в свежей провизии, то адмирал отправил Грейга с тремя кораблями для взятия о. Лемноса, изобилующего скотом и разными овощами.

6 [июня]

В 8 часов утра пришла обратно дивизия адмирала Грейга. Она привела с собой много призов и судов, взятых под стенами Лемносской крепости.

9 [июня]

Уже два дня турецкий флот делает различные движения, похожие на намерение выйти из Дарданелл. Давай Бог дорогих гостей! Давно мы вас ожидаем.

10 [июня]

Турки в 7 часов утра вышли из Дарданелл в числе 8 линейных кораблей и 5 фрегатов и остановились у северной оконечности острова Ибро.

11 [июня]

В полдень к туркам прибавилось еще два боевых корабля, фрегат и несколько бригов и корвет. Ветер дует по-прежнему противный. Жестокое положение! Вот что называется: глаз видит, да зуб неймет!

12 [июня]

На рассвете с салинга увидели Тенедос в дыму и вскоре оттоле послышались отголоски пушечной пальбы. Открытие это произвело всеобщую радость. Заключив из того, что турецкий флот бомбардирует крепость нашу, со всей поспешностью пустились мы к нему.

Теперь предстоит для адмирала самый критический выбор: гнаться ли за неприятельским флотом и оставить на жертву тысячу человек гарнизона крепости, которая не могла долее десяти дней держаться против превосходящих сил турецких, коих высажено уже до 6 000; морские же силы наши были слишком ничтожны, чтобы можно было отделить от них несколько кораблей, не ослабив себя совершенно; с другой стороны жестоко было отказаться от победы над многочисленным неприятельским флотом, победы, которую вперед обещало мужество, искусство российских моряков и уверенность каждого матроса в превосходстве своем перед неприятелем.

18 [июня]

Рано поутру барабан возвестил открытие турецкого флота. На рассвете усмотрели их под ветром у Афонской горы. В шесть часов сделан сигнал приготовиться к сражению. Сигнал сей оживил всех. Немедленно всяк занял свое место и забыл о томительной усталости, ибо с самого 9-го числа спали мы, не раздеваясь, у пушек, комнаты наши были разобраны, постели унесены на марс и самые необходимые вещи спрятаны в кубрик, даже кухня стала скупее обыкновенного. Радость блистала на лице каждого. Офицеры умильно пожимали друг другу руки, как бы готовясь на какое пиршество, канониры и матросы с засученными рукавами, с расстегнутой богатырской грудью бодрственно дожидались смерти или бессмертия! Эскадра наша летела на всех парусах на неприятельскую, которая весьма искусно построилась в линию баталии.

Уже давно со всех турецких кораблей был открыт огонь; уже все страдали от нетерпения и гнева, но адмирал не отдавал приказания начинать битву; он сберегал первый удар и не прежде приказал палить, как подойдя на картечный выстрел. Велено было двум передовым кораблям нашим «Рафаилу» и «Сильному» напасть на капитан-пашу, а «Селафаилу» с «Уриилом» и «Мощному» с «Ярославом» занять двух других флагманов. Прекрасный план этот был выполнен как нельзя лучше и имел совершенный успех: по поражении главы неприятеля, боевая линия его скоро разрушилась, сражение сделалось всеобщим; разверзлись жерла адские и более тысячи орудий без умолку около 4 часов изрыгали смерть и гром, колебавший не только воздух, но и самые бездны морские. Адмирал во все время находился на юте, управлял движениями каждого корабля, являлся со своим кораблем («Твердым») на помощь тому, кому угрожала опасность, и расстраивал неприятельские замыслы.

Уже громогласное «ура!» раздавалось на победоносном российском флоте, уже совершенное истребление неприятеля было неминуемым последствием искусства и храбрости русских, как вдруг сделался штиль и остановил всякое движение… Через три четверти часа ветер подул к берегу, т. е. такой, что мы не могли атаковать турецкий флот, а уже он управлял действиями. Как при этих обстоятельствах нельзя было ожидать вторичного сражения, то адмирал все свое внимание обратил на отставшие два неприятельских корабля и два фрегата. Ночью один из них был догнан и взят «Селафаилом». То был 90-пушечный корабль «Сетель-Бахр» («Оплот морской»). На нем находился первый турецкий адмирал Бикир-бей. На рассвете тройное «ура!» возвестило, что русский флаг развевается поверх кровавой луны. Немедленно турецкий адмирал был привезен к нам на корабль. Отдавая Сенявину флаг свой, он сказал: «Если судьба заставила меня потерять флаг свой, то не потерял я чести и надеюсь, что славный русский адмирал отдаст мне справедливость и засвидетельствует, что я защищал его до последней крайности и готов был омыть своей кровью». И точно, нельзя было без содрогания взирать на ужасное состояние корабля его: внутренность его представляла совершенный хаос. Снаружи не осталось ни веревки, ни борта целого; не было места на аршин[148], где бы не было видно следов ядра или картечи; заметно было даже, что многие выстрелы наши пролетали сквозь всего корабля. Шканцы и все палубы покрыты были щепами, оторванными руками и ногами; повсюду видны были ручьи запекшейся крови. Эта картина подает уже ясное понятие, как мы отделали неприятельский флот, и с каким ожесточение происходило нынешнее сражение, и с каким отчаянием защищались турки. К тому должно прибавить еще превосходство силы их как в людях, так и в числе кораблей, кои были все 86-пушечные, весьма хорошие ходоки и управляемы искусными греческими матросами. На «Сетель-Бахре» убитых считалось 230, раненых 160 и сверх того более 400 человек досталось нам в плен. В том числе нашлось 11 русских матросов из экипажа разбившегося нашего корвета «Флора», английский мичман и 6 матросов. Бедные люди эти почти нагие были прикованы тяжелыми цепями к пушкам и принуждаемы были палить в соотчичей и братий своих. Янычары с обнаженными саблями наблюдали за их действиями. Достойно примечания, что при том страшном огне ни одно русское ядро их не тронуло.

Зрелище корабля этого заставляет согласиться, что человек в морском сражении показывает всю силу неустрашимости, дарованную ему природой. Конечно, сражение на сухом пути представляет ужасное явление; по крайней мере, сражающийся не боится, что расторгнутся бездны под ногами его, что воздух помешает ему в движениях: вся земля готова укрыть его от опасности. В морском же сражении все служит к увеличению бедствий человека, к уменьшению помощи. Море готово поглотить его, ветер сопротивляется его усилиям, наносит бури, гонит ближе к смерти. Огонь еще страшнее; несет с собой двоякий ужас: взорвание и потопление. Земля, будучи на дальнем расстоянии, отказывает в убежище, но и близость ее также опасна – часто подводный камень бывает ему пристанищем. Человек, оставленный всем светом, заключенный в тесной тюрьме, окружен со всех сторон тысячью смертей. Но кроме этих неприятелей имеет он еще другого, ужаснейшего – это человек, ему подобный, который, вооружив руки мечом и огнем и неся искусство и бешенство в сердце, преследует его, настигает, борется на том огромном гробе, преодолевает, соединяя лютость свою с яростью волн, огня и ветра. Прибавлю еще, что нигде и никогда не видна столь ясно рука, управляющая нами; самый надменный атеист в морском сражении признался бы, что есть Бог, существо, располагающее судьбой смертного. Кто не ощущал непонятного влечения к весьма обыкновенным предметам, и лишь только сходил со своего места, тут упадало ядро или картечь и поражали обреченного на смерть судьбою. Тут мы видели адмирала, чудесным образом несколько раз спасаемого Всевышним Промыслом посреди павших вокруг него. В самом конце сражения в трех шагах от него поражен был двумя ударами вестовой, державший его зрительную трубку. Картечь оторвала ему руку, когда подавал он трубку адмиралу, и в ту же минуту ядро разорвало его пополам и убило еще двух матросов.

Между тем храбрый контр-адмирал Грейг отправлен был за вышеупомянутым турецким кораблем и двумя фрегатами. Турки, не ожидая никакого спасения, бросились с кораблями своими на мель и прежде чем Грейг смог захватить, корабли были зажжены. Здесь представилось ужасное и вместе великолепное зрелище: прежде всего огонь объял фрегат; сначала стали палить попеременно раскалявшиеся пушки, которые заряжены были ядрами, потом, подобно извержению огнедышащей горы взлетел остов на воздух со страшным треском посреди густого дыма. На другой день у острова Тассо турки взорвали еще один линейный корабль и фрегат, кои были разбиты так, что не могли следовать за флотом, стремившемся укрыться в Дарданеллах.

6 [июля]

Насилу окончили отправление лейтенанта Розенберга к Государю с реляцией об одержанной нами победе и с флагом Бикир-бея. Как приятно посылать такие вести в Отечество!

При этом случае мы более всего сожалеем о разлуке с добрым турецким адмиралом, который отправлен в Корфу. Он такой почтенный и веселый человек, что был душой наших забав и обществ. Бикир-бей, лет под шестьдесят, но очень сильный и видный мужчина; в поступках его замечается важность, а во взорах блестит необыкновенный ум. Он жил в большой каюте у адмирала за занавесом, который поднимал, как по сигналу, когда собирались мы к завтраку, и Сенявин, выйдя из спальни, приветствовал его по-турецки с добрым утром. Тут мы подходили к нему: тот здоровался с ним по-гречески, другой по-английски, третий по-французски, а он всем ответствовал одинаково: how do you do, bon jour, asseyez-vous…. Мы садились вокруг него, мучили его вопросами, а он отделывался острыми шутками и анекдотами. Однажды Сенявин, желая выведать у него о качестве турецких кораблей, спрашивал его о ходе его корабля. Турок отвечал: «Если б не ходил, то не пришел бы сюда». О земляках своих говорил он: «У них львиное сердце, но ослиные головы». Бикир-бей крайне сердился на адмиральского попугая, который нередко пробуждал его обыкновенным приветствием Сенявина «самалика эфенди» (доброе утро), так что он каждый день по нескольку раз понапрасну поднимал свой занавес. Со слезами, и с самыми искренними, расстались мы с милым Бикир-беем. Он записал все наши имена, вытвердил их наизусть и обещался быть другом повсюду всякому, кто придет к нему от нас. Право, не худо иметь таких приятелей в Константинополе и в Египте: судьба человеческая неизвестна, особенно при нынешних обстоятельствах. С моей стороны я также буду хранить всю жизнь вензель его, который он написал мне в альбом и передам его в потомство свое, как весьма драгоценное для меня воспоминание.

23 [августа]

Вдруг получили двух курьеров из Тильзита от 28 июля с повелением Сенявину сдать французам Боко-ди-Катаро, Корфу и все Ионические острова.

7 [сентября]

Почти каждый день происходят ссоры между нашими и французами. Взаимное неудовольствие и недоброжелательство отражается в чертах обеих наций.

13 [сентября]

Большая часть сухопутных войск отправляется из Корфу. Корвет «Азия» и бриг «Александр» даны им в провожатые.

16 [сентября]

С немалым удовольствием видел я печаль жителей при расставании с солдатами нашими. Они прощались как друзья, плакали, уверяли друг друга в дружбе, в признательности и несмотря на то что объяснялись на едва понятном диалекте, но разговоры их были, право, красноречивы. Не делает ли это более чести нашим воинам? Покорять сердца важнее и славнее, чем покорять государства.

19 [сентября]

Ветер подул благополучный; сделан сигнал сняться с якоря, и в полдень мы уже в последний раз взглянули на утесы корфиотские.

25 [сентября]

Противный ветер держит нас трое суток против Сицилии. Найдя на каждом корабле у нас обезьян, попугаев, черепашек, всякий легко догадается, что мы возвращаемся с юга. Моряки, будучи удалены большую часть жизни своей от родных и близких, не видя долгое время никаких других существ, кроме тесного круга товарищей, борясь беспрестанно со стихиями, вместо ожесточения делаются приметно животолюбивее, добрее ко всему дышащему, и потому нигде более не найдете, как здесь, столь хорошо выученных и забавных собак, кошек, птиц и проч.

Дмитрий Николаевич рассказывал, что у него на корабле в Черном море была чудесная кошка, принадлежавшая сапожнику, горькому пьянице. Когда он отлучался от своей работы, то оставлял ее хранить шило и другие инструменты свои от гардемаринов и юнг, и никто не смел приближаться к ним. Сверх того умный Васька отменно представлял, как его хозяин Пафнутьич пьяный шатается. И, наконец, когда он скажет: «Ну, Пафнутьич повалился» – Васька падает и начинает храпеть.

28 [октября]

Вчерашний день и ночь были ужаснейшие, которые можно только испытать на море. В 5 часов поутру ветер переменился в самый для нас благополучный, все мгновенно оживились, благодарили Бога, предались самым приятным мечтам – несколько часов мы летели 12 узлов в час. Вдруг нашла туча, заревел шторм с севера. Порывы его были так ужасны, скоропостижны и неожиданны, что эскадра наша была в большой опасности. Силою бури забило меня под пушку, так что долгое время не мог я выкарабкаться; ветер не пускал меня встать на ноги. Какая тревога на корабле! Все в движении, все суетятся; к рулю приставлено двойное число людей, самых сильных и искуснейших. Матросы бегут по вантам крепить паруса, офицеры командуют в рупоры, корабль то падает в пропасть, черпая воду носом, то возносится на гору. Страшно смотреть, как бедные матросы в сие время цепляются за канаты одними ногами, ибо руки их заняты делом; нельзя без трепета видеть, как реи вместе с ними одним концом падают в море, а другим досягают небес, как ветер выдергивает из рук их паруса и разрывает на мелкие части. Это ужасное зрелище родило во мне тысячи идей о дерзости и гении человека.

Четыре часа буря свирепствовала с одинаковой яростью. Сенявин трепетал об участи кораблей наших; узнав о повреждениях [их], не смел более противиться судьбе и приказал всем спуститься в Лиссабон, как в ближайший порт.

(Воспоминания на флоте Павла Свиньина, т.2)

Приказ Д.Н. Сенявина перед сражением у Афонской горы

Как видно из текста приказа, русские моряки неукоснительно следовали правилу, заведенному еще Г.А. Потемкиным и Ф.Ф. Ушаковым: атаковать превосходящими силами флагманские корабли неприятеля и стремиться вывести их из строя в самое короткое время. Стоит обратить внимание на неизменное поощрение смелых, инициативных действий частных начальников, без которых немыслим никакой успех в бою.

Обстоятельства обязывают нас дать решительное сражение, но покуда флагманы неприятеля не будут разбиты сильно, до тех пор ожидать должно сражения упорного, почему сделать нападение следующим образом: по числу неприятельских адмиралов, чтобы атаковать двумя нашими, назначаются корабли: «Рафаил» с «Сильным», «Селафаил» с «Уриилом» и «Мощный» с «Ярославом». По сигналу… немедленно спускаться сим кораблям на флагманов неприятельских, как можно ближе, отнюдь не боясь, чтобы неприятель пожелал поджечь себя. Последнее сражение показало, чем ближе к нему, тем меньше от него вреда, если б кому случилось свалиться на абордаж, то и тогда можно ожидать вящаго[149] успеха. Придя на картечный выстрел, начинать стрелять. Если неприятель под парусами, то бить по мачтам, двум с одной стороны, но не с обеих; если случится дать место другому кораблю, то ни в коем случае не отходить далее картечного выстрела. С кем начато сражение с тем и кончать или потоплением, или покорением неприятельского корабля. Как по множеству непредвиденных случаев невозможно на каждый сделать положительное наставление, я не распространяю оных более; надеюсь, что каждый сын отечества потщится выполнить долг свой славным образом.

Корабль «Твердый»

(подп.) Дмитрий Сенявин

(Апрелев Б. Исторические очерки, с. 135–136)

П.И. Панафидин. Сражение у Афонской горы

Мичман Павел Иванович Панафидин, в отличие от П.П. Свиньи-на, проделал Вторую кампанию в Архипелаге не в качестве наблюдателя; он лично участвовал во всех боях сенявинской эскадры в 1807 году.

После сражения у Афонской горы. 1807 г, июня 20.

С 10-го июня замечена деятельность в турецком флоте; прибывали беспрестанно починенные после сражения корабли к Дарданеллам.

Гребной флот их очень увеличился, и видно было по всему, что турки хотят что-либо предпринять. Наша блокада Дарданелл так стеснила торговлю и привоз из Египта хлеба, что в Константинополе произошел, как уже известно, бунт и Селим[150] был свергнут, как султан, при котором началась неудачная война.

Турки располагали отнять у нас [остров] Тенедос, и [мы] ожидали их в грозной готовности. Но маневры турецкого флота были так нерешительны, что при малейшем нашем движении они подходили под пушки ужасных своих дарданелльских крепостей. Итак, надо было зайти с севера, отрезать их от крепостей и заставить дать сражение на море. Адмирал исполнил свой план 12-го июня; с южной стороны обошли Тенедос и подошли к западной оконечности Имбро – острова, лежащего к северу и выше Дарданелл. Ветер дул постоянный с северной четверти; мы должны были лавировать в северной стороне острова и радовались успеху, что мы подошли уже к своей цели.

Турки, сверх нашего ожидания, были деятельны. Пользуясь нашим отсутствием, они с корабельным флотом подошли к крепости, громили ее своими пушками и под защитой флота высадили до 7 000 войска. Крепость, имеющая гарнизона два неполных батальона, 200 албанцев, защищалась храбро. Утро 17-го июня все переменило: наш флот, не нашедши турецкого у Дарданелл, спустился к Тенедосу; едва завидел он нас, как корабельный их флот ушел за остров, гребной рассыпался по анатолийскому берегу, оставив много лодок с пушками, которыми мы и завладели.

Поутру 1-го числа с одними кораблями, оставив все фрегаты для блокады острова, пустились преследовать турецкий корабельный флот. Целый день шли и не могли открыть флота. Они в это время стали на ночь на якорь у крепости Лемносской.

Пришедши с восточной стороны острова, с зарей 19-го июня, увидели турецкий флот; общая радость была на всем флоте. Никогда не забуду, как Д.А. Лукин поздравлял меня, когда я вышел на шканцы, что флот турецкий открылся; думал ли он, что через несколько часов он не будет существовать уже для его детей, почтенной супруги и всех, кто его знал и любил.

Турки в 10 кораблях, 8 фрегатах и 2 бригах лежали по линии на правый галс. Корабли составляли одну линию; вторую, в интервалах кораблей, были фрегаты и бриги. План вице-адмирала Сенявина был истребить флагманов, и потому назначены по 2 наших корабля на один флагманский турецкий, а остальные 4 корабля – не допускать авангард помогать своим адмиралам. Наш корабль[151] и «Сильный» назначены на капитан-пашинский. В 8 часов взвился сигнал на «Твердом»[152] – начать сражение.

Наш корабль первым спустился на турецкий флот. Все неприятельские выстрелы устремлены были на нас. Не успели еще подойти на дистанцию, как у нас уже перебиты все марса-реи ядрами огромной артиллерии. Выдержав с величайшим хладнокровием, не выстрелив ни из одной пушки, пока не подошли на пистолетный выстрел, – первый залп на такую близкую дистанцию, – и заряженные в два ядра пушки заставили замолчать капитан-пашинский корабль, и потом беспрерывный огонь принудил его уклониться от линии. Корабль наш, обвитый парусами, не останавливаемый ничем, прорезал неприятельскую линию под кормой у турецкого адмирала. Если бы «Сильный» так же решительно поддержал нас, то он не позволил бы капитан-пашинскому кораблю войти в прежнюю линию и положить свой бушприт на наш ют. Мы были совершенно окружены: справа адмиральский турецкий корабль, почти обезоруженный, все реи у него сбиты, но он продолжал драться; за кормой – 100-пушечный турецкий корабль, приготовившийся нас абордировать; весь бак наполнен был людьми, они махали ятаганами и, кажется, хотели броситься на наш корабль; левее нас – два фрегата и даже бриг взяли дерзость стрелять против нас.

Капитан скомандовал: «Абордажных!», но карронады с юта и 2 пушки, перевезенные в констапельскую, и ружейный огонь морских солдат привели по-прежнему в должное почтение, и корабль турецкого главнокомандующего по-прежнему уклонился из линии. Фрегаты и бриги после нескольких удачных выстрелов с другого борта побежали. Один адмиральский корабль в невольном был положении без парусов оставался, как мишень, в которую палил наш корабль с живостью. Наше положение сделалось гораздо лучше.

В ½ 12 часа[153] увидели вице-адмиральский флаг. «Твердый» и «Скорый» так сильно атаковали авангард турецкий, что он побежал и тем

освободил нас от сомнительного положения; 3 % часа мы не видели своего флота и почти все время дрались на оба борта и даже с кормы. Следствием этого сражения был взят кораблем «Селафаил» адмиральский турецкий корабль «Сетель-Бахр» о 74 пушках; отрезаны: корабль и 2 фрегата, которые побежали в залив Афонской горы и сами себя взорвали. Сами турки сожгли у острова Тассо один фрегат и свой разбитый кораблем «Мощный» адмиральский корабль. В Лемносском сражении турки потеряли 3 корабля и 3 фрегата. На нашем корабле убитых было, кроме капитана, 16 человек и 50 раненых, большая часть из оных смертельно.

В виду Афонской горы. 1807 г. июня 21.

Наконец настала горестная минута проститься с нашим капитаном. Со всеми почестями, должными начальнику корабля, опустили его в воду; под голову человек его[154] положил большую пуховую подушку, тяжести в ногах было мало и тело его стало вертикально, так что место его головы, впрочем, закрытой, осталось на поверхности воды. Вся команда в голос закричала: «Батюшка Дмитрий Александрович и мертвый не хочет нас оставить» Простой сей случай так нас поразил, что мы все плакали, пока намокшая подушка не перестала держать его на поверхности воды. Он от нас скрылся навсегда. Мир тебе, почтенный, храбрый начальник! Я знал твое доброе, благородное сердце и во все время службы моей не был обижен несправедливостью! Ни один из нас никогда не был оскорблен, даже в те минуты, когда в дружеской беседе он предавался воле своего характера от излишества вина. Он всегда был с нами вежлив, оттого что мы помнили, что он старее нас летами, чином, и не могли быть товарищами.

Он был известен как искусный и смелый морской офицер. Владея необыкновенной силой, он в Англии заставил народ уважать русских. Кто не знал проделок его силы: он сгибал кочерги в память своего посещения, ломал серебряные рубли на руке и много других происшествий, которые обыкновенно увеличивались от рассказов, сделали его подобно Илье Муромцу. Он умер завидной смертью без малейшего страдания и – за Отечество.

Тенедос. 1807 г., июня 30.

Одними сутками прежде турок пришли мы к Тенедосу, а они в пролив: мы с пленным адмиралом, а они – с остатками своего флота. Верно причина поступка адмирала (Сенявина. – сост.), не преследовавшего разбитый турецкий флот, была важна, ибо храбрость Сенявина безукоризненна; следовательно, желание спасти храбрый гарнизон, выдержавший с горстью людей ужасное нападение, было причиной, что мы не преследовали турецкий флот. Если эти причины были в соображении, то поступок Сенявина возвышает его еще более. Он решился лучше потерять один лавр из своего венка, чем привести в отчаянное положение гарнизон. Преследуя флот, мы бы его истребили, и немного бы ушло в Дарданеллы.

Тенедос. 1807 г., июля 20.

Турецкий флот наружностью очень красив; корабли все постройки известного Лебрюна[155]; хорошо ходят, вооружение порядочное, а управление кораблей, к удивлению, довольно хорошо. Они управляются греками, и капитан только знает приказывать и требует исполнения, но как его исполнить – уже обязанность не его. Не имея понятия о карте, счислении и маневрах корабля, несчастный грек отвечает жизнью за неудачное движение корабля. Турки дерутся если не искусно, то упрямо: корабль, нами взятый, имел убитыми и ранеными до 500 человек, весь расснащенный и чрезвычайно тек, но не сдался с бою, а уже во время погони.

(Панафидин П.И. Письма морского офицера, с. 61–71)

О. Щербачев. Слагаемые успеха

Из разбора этого сражения можно сделать следующие выводы:

Материальная часть не играет решающей роли (у турок она была лучше).

Одной храбрости и умения умирать недостаточно (нельзя признать, что турки были менее храбры, чем русские). Хотя оба эти вывода и избитые истины, но сколько раз расчеты на победу строились исключительно на этих двух факторах!

Крайне важно хорошее обучение личного состава (в этом русская эскадра превосходила турецкую). А между тем, как часто государство, построив корабли, считало, что имеет флот и не желало тратить времени и денег на обучение личного состава. Самый блестящий план адмирала обречен на неудачу, если его командиры не сознают, как нужно исполнять его и не чувствуют себя полными хозяевами своих кораблей.

Очень часто видно, что в то время как победитель ограничивался перед боем лишь общими директивами, побежденный обыкновенно писал длиннейшие инструкции, пытаясь предусмотреть все. Не объясняется ли это тем, что победитель почти всегда имел настолько обученный личный состав, что адмиралу не нужно было предусматривать мелочей – все его подчиненные знали, как поступать в таких случаях. Побежденные же писали подробные наставления часто не потому, что думали управлять всем сами и все предусмотреть, а потому, что имели столь неопытный личный состав, что принуждены были выбирать из двух зол: либо не вдаваться в мелочи, предчувствуя, что никто ни одной мелочи не осилит, либо пытаться предусмотреть все возможные случаи, зная, что с непредусмотренным наверно никто не справится.

1) Важно знание противника – его характерных особенностей. Сенявин использовал это знание, применив его (удар по неприятельским флагманам); Сеид-Али, хотя мог ожидать такого приема после своего опыта в Черном море, ничего не сделал, чтобы парировать его.

2) Принципы внезапности, сосредоточения сил, взаимной поддержки и использования своей сильной стороны были применены Сенявиным.

Увидев неприятеля, Сенявин приказал спускаться на него, неся все возможные паруса, не заботясь о строе, чтобы скорее сойтись на дистанцию решительного боя.

Идея сосредоточения сил крайне ярко выражена в приказе Сенявина перед боем. 4 русских корабля били неприятельский, пока тот не выходил из боя, и тогда все обрушивались на следующий. Взаимная поддержка особенно сказывалась в действиях «Твердого» и «Сильного» в авангарде.

Использованием своей сильной стороны – лучшего маневрирования и великолепного обучения личного состава – было применение Сенявиным нового приема – постановки двух кораблей против одного не с разных бортов, а с того же борта… чтобы бушприты задних лежали на гака-борте передних. Для этого нужно было долгое обучение и совместное плавание.

Сильной стороной русского флота было желание и жажда боя в личном составе. Увидев 19-го утром турецкий флот, «офицеры поздравляли друг друга со счастьем сразиться с неприятелем; матросы, которых с 9-го числа мучил страх, что турки уйдут, с веселыми лицами готовились к битве».

(Морской сборник, 1916, № 1, с. 17–19)

Глава 4

Воспитание под парусами

Приказ начальника эскадры Средиземного моря вице-адмирала Сенявина. № 3 от 19 мая 1808 г.

Приказ Дмитрия Николаевича Сенявина свидетельствует: профилактика нарушений дисциплины, основанная на информировании о последствиях проступков и разъяснении морального вреда недисциплинированности, эффективнее мер наказания.

Предписываю господам командующим читать служителям в свободное время и не менее как два раза в неделю из законов те статьи, кои наиболее относятся до благого поведения; равным образом, чтобы сами ротные командиры и чрез офицеров своих как можно чаще внушали бы служителям о воздержании себя от всякого рода дурных поступков, а паче от пьянства, которое кроме частого несчастья[156] соделывает часто вред службе Государя Императора и товарищам своим.

(Сборник приказов и инструкций адмиралов, с. 10)

П.В. Митурич. Морской кадетский корпус в 1823–1828 годах

Записки выпускника Морского корпуса генерал-майора Петра Васильевича Митурича, можно сказать, иллюстрируют два старых, как мир, подхода в воспитании военнослужащих. Нетрудно заметить, что гуманное, основанное на нравственных началах воспитание, в отличие от «силового», жесткого дисциплинирования, всегда давало несравненно более ощутимые результаты. Не может не вызвать восхищения ротный командир князь С.А. Шихматов, личность которого кажется списанной с образов знаменитых лесковских «бессеребренников».

…Физическое воспитание кадет было чисто спартанское. Взыскания полагались: за леность в математике – розги, а по прочим предметам оставляли в обед на хлебе и супе, ставили за «голодный» стол, где пищей служил только хлеб с водой, вписывали на черную доску, сажали на праздники в карцер и, наконец, надевали серую арестантскую куртку. Но все эти наказания мало действовали, ибо стыд и совесть были сильно забиты… Не говоря уже о ротном командире, каждый отделенный офицер имел право сечь, сколько душе его было угодно, и при этом со стороны воспитанника считалось позором просить прощения или кричать от боли. Иной выдержит двести розог, все пальцы себе искусает, но ни разу не пикнет. Гардемарины за провинность били, большие кадеты били и обижали маленьких, словом, в полной мере преобладало кулачное право. Жаловаться было еще хуже – отколотят вдвое.

Отделенные офицеры дежурили в роте по неделям а потому в роту являлись только утром, чтобы разбудить кадетов, потом приходили к обеду и, наконец, к ужину и перекличке. С уходом офицеров, после девяти часов вечера, уходили и кадеты, охотники до приключений, – одни домой, другие в театр, а некоторые на «фуражировку». «Фуражиры» имели даже свои костюмы, например: барин, барыня и лакей идут на Невский в магазин и пока «барыня» выбирает и торгуется, «барин» и «лакей» весьма ловко воруют.

Драки между кадетами случались нередко. Иногда дрались между собой целые роты, раз даже была генеральная драка двух корпусов: Морского и Горного. Как-то случилось, что воспитанников обоих заведений привели в одно время играть на Смоленское поле. Дело начали маленькие, затрагивая друг друга. Наши кричали:

– Горные, задорные!

А те им:

– Морские, воровские.

Пошла перепалка. За маленьких вступились большие, и таким образом произошла общая свалка, которую офицеры никоим образом остановить не могли. С этого побоища многие вернулись с пробитыми головами и разными ушибами, но никому, никогда – ни полслова! – все было шито-крыто.

Одевали нас в куртки такого сукна, которое с ворсом было не менее полутора пальцев толщины; и эта одежда служила нам одинаково и летом и зимой. Ежедневное же наше платье было всегда в лохмотьях и заплатах.

Существовали различные и своеобразные моды. Например, «старины», т. е. те, которые сидели в корпусе по десять или около того лет, расставляли свои брюки внизу клиньями, так чтобы ими были закрыты носки сапог; кроме того, у каждого из них был кожаный пояс с бронзовыми левиками и цепочкой. Другие же вместо прямых бортов пуговиц нашивали их как у гвардейцев на лацканах, и на все это самодурство никто не обращал ни малейшего внимания.

Фронту учили старые кадеты, возведенные в звание ефрейторов, которые, согласно тогдашним военным обычаям, колотили учащихся вдоволь, и по щекам, и по зубам, и все смотрели на это как на самое необходимое при обучении фронту.

Я описал всю черную сторону нашего заведения, которое считалось первоклассным и по финансовым средствам было много выше второклассных или, так называемых, средних учебных заведений. Что же было тогда у них, трудно себе даже и представить. Помню только одно: когда в 1826 году все наши «старины», отъявленные лентяи, были переведены в Дворянский полк, то большая часть из них были сделаны там учителями! Но довольно об этом.

В исходе ноября [1825 г.] все мы видели, как сгруппировались преподаватели в одном из классов и о чем-то говорили, должно быть печальном, потому как многие из них даже плакали. На другой день и нам сообщена была горестная новость, что 19-го ноября не стало всеми любимого монарха.

Последовала присяга императору Константину, его отречение и присяга вновь императору Николаю I. Наступило и 14-е декабря. Весть о бунте дошла и до нашего корпуса. И вот, вся мелкота нашей роты, не понимая даже слова бунт, со страхом и трепетом направилась к канцелярии посмотреть, как бунтует стоящий там всегда гвардейский часовой. Мы подкрались к коридору, где стоял павловец[157], и из-за угла стали пристально глядеть на него.

– Что вы на меня так воззрились, – вскричал вдруг солдат, – вот я вас!.. – и стукнул об пол прикладом.

Мы во всю мочь пустились бежать в роту, где и уверяли всех, что солдат до того разбунтовался, что чуть не убил нас прикладом.

Весной 1826 года, когда я уже был в пятом классе, приехал к нам в первый раз государь император. Не будучи никем узнан, он прошел в приемную залу. Там дежурный сержант, то есть гардемарин в тесаке и фуражке, встретил его величество и спросил:

– Кого вам угодно видеть, ваше превосходительство?

– Я хочу видеть классы, – сказал император.

Из этой залы двери вели в две анфилады классов. Сержант отпер одну из них, и государь услышал шум, крики, гвалт, увидел беганье по столам, игру в чехарду, драки, – словом, остановился пораженный и с гневом спросил:

– Где же ваши учителя, где офицеры?

Затем явились и дежурные: ротный командир и офицер, а за ним и инспектор классов. Учителя также пробрались в классы и успели предупредить воспитанников о прибытии в корпус его величества. Преподаватели наши имели привычку сидеть в табельной минут пятнадцать-двадцать, а иногда и целых полчаса [после начала занятий].

Его величество обратил внимание на одного из наших «старин» с ремнем, левиками и расставленными внизу брюками. Он вызвал его вперед и в удивлении воскликнул:

– Это что за форма?

Далее попался на глаза его величеству один воспитанник в заплатах и лохмотьях, и он при этом изволил заметить:

– Так не одевают и арестантов!

Осмотрев музей и библиотеку, государь обошел роты и там нашел много беспорядков. Сбросив тюфяк с одной кровати, он увидел хранившиеся под ним сало, свечи, конки, веревки, гвозди и бутылку с ваксой, хорошо еще, что не с вином, а то и это по временам бывало.

Проходя обратно, император спросил приказную книгу и собственноручно написал приказ. К сожалению, я помню только окончание его: «… одеть и обуть прилично, вымыть, выстричь, выбрить, дать бодрую осанку и молодецкий взгляд».

На другой день после этого у нас в корпусе явились уже новые порядки: нам роздали праздничное платье для вседневного употребления, и были сняты мерки для постройки нового. Учителя, к нашему сожалению, стали являться в классы по барабану. Всех нас буквально вымыли и выстригли, а рослых и выбрили. В ротах и классах явилась чистота, которой прежде не бывало. Строго, под угрозой сотни розог, наказано было под тюфяки ничего не класть и в столах, кроме казенных вещей, ничего не иметь. Сапоги даже выдали новые, так что пальцев ног теперь ни у кого не было видно. Словом гром грянул!..

Для обучения фронту прислали солдат-саперов, народ молодой, из кантонистов, грамотный, который выражался всегда учтиво и фигурально, например:

– Господа-с, не резонировать, не фантазировать, и чрез то порядка службы не нарушать! – Господин Воронов-с, не толкаться! Вы толкнете сего, сей толкнет того, и чрез то повалится весь род человеческий!

Или:

– Господа-с, старайтесь подаваться корпусом, но не упираясь на него!.. Как можно, господа-с, во фронте смеяться! – Это величайший грех и преступление против дисциплины и военного порядка!

И преступники, действительно, строго наказывались за этот грех, но, несмотря на это, при следующем ученье снова впадали в то же преступление. Впрочем, надо отдать справедливость этим солдатам: мастера своего дела! В короткое время они так искусно нас выправили, что в следующем году на майском параде во время церемониального марша заслужили от императора похвалу:

– Хорошо, моряки!..

В ротном командире малолетней роты князе Сергее Александровиче Шихматове нашел я второго отца и превосходного руководителя моих занятий. Он был капитан 2-го ранга гвардейского экипажа и воспитывался морском кадетском корпусе, но и по выходе из корпуса продолжал неусыпно заниматься науками и иностранными языками. Он достиг того, что свободно владел как новейшими языками: французским, немецким и английским, так и древними – греческим и латинским. В глубоком же знании славянского языка, которого он постиг все тонкости, могли с ним сравниться немногие из тогдашних филологов. Он рано возымел склонность к поэзии, и стихи его удостоены были лестного внимания блаженной памяти императора Александра I, выразившегося в пожаловании ему пенсии в 1500 р. в год с переводом его в гвардейский экипаж. В 1809 году Российская Академия избрала князя действительным членом, а в 1811 году, при учреждении Царскосельского лицея, князь приглашен был занять место инспектора этого заведения, но уклонился от такой чести и остался в прежнем звании ротного командира морского корпуса.

Впоследствии Академия, в вознаграждение его литературных трудов, присудила ему большую золотую медаль с надписью: «Отличную пользу российскому слову принесшему». Такая награда при его чине капитан-лейтенанта в тогдашнее время была беспримерна.

Князь Сергей Александрович был самый ревностный христианин; он не скрывал, в угождение миру, своей привязанности к церкви и уважал лиц духовного и, в особенности, монашеского звания. Для детей своей роты он был отличнейший воспитатель, наставник и педагог; деятельность его поистине изумительна; с утра до вечера он был со своими питомцами; в конце каждого месяца он экзаменовал всю роту; знал недостатки каждого воспитанника и старался исправить их; он руководил преподаванием учителей и занятиями воспитанников; он научил нас молиться. Каждую субботу он спрашивал следующее воскресное евангелие и объяснял нам его значение; молитв церковных мы изучили много и могли каждую из них перевести на русский язык. Ежедневно утром и вечером читались полностью все утренние и вечерние молитвы, которые в конце года почти все воспитанники знали наизусть. В праздничные дни перед обедней читались акафисты Спасителю или Божьей Матери; они и до сих пор остались твердо в моей памяти.

Замечательно, что все это делалось не то, чтобы по приказанию или с неохотой, а напротив, все наперебой старались угодить тому, кого любили и уважали как отца, и князь действительно довел свою роту до того, что она во всех отношениях была образцовая.

По воскресеньям князь приходил в роту к чтению акафиста, а потому я обязан был являться к нему с рапортом и всегда заставал в его обширной прихожей множество всякого народа, получавшего от него вспомоществование. Занятие нескольких должностей и пенсия давали ему в год до семи тысяч рублей, которые при скромной жизни и при самом строгом соблюдении постов, употреблялись преимущественно на дела благотворительности и на детей его роты. Так, в праздничные дни, летом, он водил воспитанников гулять по островам и там угощал их чаем и лакомствами, дарил им мячи, коньки, лото и другие игрушки.

Я занимался под руководством самого князя, который тотчас же увидел, что кроме математики, во всех прочих предметах я очень слаб. Имея такого руководителя, я удвоил старание и в два с половиной месяца приобрел несравненно более знаний, чем во все предыдущие года. Много занимал меня князь также чтением, которое, при его пояснениях, принесло мне немалую пользу и развило большую охоту к учению.

Перед Рождеством государь удостоил своим посещением малолетнюю роту. Князь по обычаю был с нами и встретил императора. Войдя, его величество весело сказал:

– Бегом все ко мне!

Все окружили его и весело смотрели ему в глаза, ожидая дальнейших приказаний. Эта наивность ему понравилась, и он многих потрепал по щекам. Затем его величество осмотрел подробно все отделения и цейхгауз, обратил внимание на большие гравированные картины, изображавшие разные сцены из морских битв, и, уходя, обнял и поцеловал князя, сказав, что пришлет к нему директоров других корпусов для осмотра порядка, какой он нашел у него.

– А твоим детям, – прибавил император, – я пришлю гостинца.

В первое же воскресенье мы удостоились получить по полфунта царских конфет на каждого.

В праздник Рождества я, по обычаю, должен был на третий день явиться в роту для перемены белья и получил приказание остаться до прихода князя. Всех нас оставленных было восемь кадет, и к нам присоединились еще четыре гардемарина, бывшие воспитанники князя. Когда роту увели в зал обедать, пришел князь, приказал нам надеть шинели, потом рассадил нас на наемных извозчиков. Мы отправились на 17-ю линию на Малый проспект и остановились у одного старого дома, в зале второго этажа которого было собрано до семидесяти нищих. Тут князь, проведя нас в соседнюю комнату, сказал:

– Друзья мои, по слову евангельскому, мы все должны служить убогой братии, а потому прошу каждого из вас быть на этот раз слугой и с христианским смирением угостить их.

Затем он назначил каждому дело, и мы все принялись усердно исполнять возложенные на нас обязанности: накрыли столы, расставили посуду, гардемарины резали пироги, мясо и раздавали горячее.

Между тем, нищие, приглашенные к столу, спросили князя:

– За кого же, благодетель, прикажешь нам молиться?

– Молитесь за них, – сказал он, указывая на нас.

За обедом мы подавали им кушанье, а по окончании его, четыре гардемарина стали у выходных дверей с мешками медных денег, и, согласно приказанию князя, оделяли каждого гривной. Когда проводили гостей, князь дал нам позавтракать и строго наказал об угощении не говорить никому. На таком же пиру и таким же деятелем был я и на Пасхе 1827 года…

Явившись в роту после трехдневного отпуска, я узнал весьма печальную новость: князь подал в отставку, чтобы удалиться в монастырь. Все горевали, теряя в нем доброго наставника и самого попечительного отца… Немало было пролито слез, но что делать, судьбы Божии неисповедимы…

22-го октября князь в последний раз отпраздновал с нами ротный праздник. После молебна он многим раздал подарки, и мне достался самый дорогой: книжка его стихотворений с собственноручной его надписью. Долго, долго вспоминали мы князя.

В декабре шли у нас экзамены обычным порядком, как вдруг мы получили описание Наваринской битвы. Записку эту каждый из нас обязан был переписать для себя. Тут мы почти забыли наши экзамены; читали и перечитывали эту записку до того, что, наконец, заучили ее. Чертили наизусть диспозицию эскадр, знали название и место каждого корабля во время боя и с гордостью рассказывали всем, что наш флот ни на ученье, ни в эволюции, ни даже во время боя ни в чем не уступал ни английскому, ни французскому.

Так весело и с полным душевным спокойствием окончил я 1827 год.

(Исторический вестник, 1888, № 9, с. 507–543)

Наставление Д.Н. Сенявина Л.П. Гейдену

Наставление Д.Н. Сенявина командующему Средиземноморской эскадрой контр-адмиралу графу Логину Петровичу Гейдену, данное перед началом экспедиции (1827 г.) в Архипелаг, представляет собой, по сути, катехизис отечественной военно-морской педагогики. Знание подчиненных, питающееся постоянным общением с ними, личные отношения, основанные на искренней взаимной товарищеской любви, соревновательность в боевой учебе, сознательная дисциплинированность, воспитывающаяся в равной степени разумной строгостью, вежливостью и человечностью – вот ее основные положения, сохранившие актуальность до наших дней. Победа при Наварине засвидетельствовала их эффективность.

Дальний переход, предстоящий вашему сиятельству, от Англии до Архипелага, представляет вам средство довести эскадру, высочайше вам вверенную, состоящую по большей части из людей неопытных, до должного совершенства, по всем частям морской службы, экзерцициями и строгою воинскою дисциплиною.

Весьма важным считаю обратить особенное внимание вашего сиятельства на обхождение гг. командиров и офицеров с нижними чинами и служителями. Сделанные мною замечания на сей предмет показывают мне, что гг. офицеры имеют ложные правила, в рассуждении соблюдения дисциплины в подчиненных.

Нет сомнения, что строгость необходима в службе, но прежде всего должно научить людей, что им делать, а потом взыскивать на них и наказывать за упущения. Надлежит различать упущение невольное от умышленного или пренебрегательного: 1-е требует иногда снисхождения, 2-е немедленного взыскания без послабления.

Никакие общие непослушания или беспорядки не могут произойти, если офицеры будут заниматься каждый своей командою. Посему должно требовать с гг. офицеров, чтоб они чаще общались со своими подчиненными: знали бы каждого из них, и знали бы, что служба их не состоит только в том, чтобы командовать людьми во время работ, но что они должны входить и в частную жизнь их. Сим средством приобретут они к себе их любовь и даже доверенность, будут известны о их нуждах и отвлекут от них всякий ропот, донося о их надобностях капитану.

Начальники и офицеры должны уметь возбудить соревнование к усердной службе в своих подчиненных ободрением отличнейших. Они должны знать дух русского матроса, которому иногда «спасибо» дороже всего.

Непристойные ругательства во время работ не должны выходить из уст офицера, а неисправность или проступки матросов наказываются по установленной военной дисциплине.

Так как может случиться, что ваша эскадра будет употреблена на военные действия, то тем паче должны гг. командиры и офицеры приобрести к себе искреннюю любовь подчиненных, дабы с лучшею пользою употреблять их в нужное время…

Предлагая вашему сиятельству всякий раз, когда представится удобность, посещать корабли и фрегаты, в команде вашей состоящие, осматривать во всех частях исправность оных, содержание людей и испытывать знание матросов в экзерцициях.

Сверх того, слабые познания матросов, особенно в обращении с артиллериею, поставляют все в непременную необходимость, как возможно чаще обучать их пушечной экзерциции и довести их до надлежащих успехов по сей части, ибо артиллерия решает победы.

5 августа 1827 г.

корабль «Азов»

(М.П. Лазарев: материалы по истории русского флота, т.1, с. 301–302)

И.А. Шестаков. Черноморский флот при М.П. Лазареве

Боеспособность флота есть производная от общей и профессиональной культуры слагающих его людей – такой вывод можно сделать, читая воспоминания о великом адмирале Михаиле Петровиче Лазареве служившего под его началом адмирала и морского министра Ивана Алексеевича Шестакова.

Педагогическое воспитание мое кончилось; началось воспитание жизни, и во всем, привившемся ко мне с тех пор, дурном и хорошем, я уже сознательно виновен. Горькое событие, разделившее эти важные эпохи моей жизни[158], без всякого сомнения имело на меня благодетельное нравственное влияние. Озлобление, приставшее от примеров торжества насилия, фаворитизма и праздности, обильно представлявшихся в корпусе, не могло устоять против удара судьбы, против невзгоды, выказавшей мне сравнительную ничтожность прежних неудач. Последние минуты любимого существа разрыхлили почву и приготовили ее к совершенно противоположным влияниям: к усвоению разумной покорности власти, действовавшей рассудительно, как необходимая общественная функция; к оценке справедливости как главнейшей основы общественного здания и к уважению труда как первенствующего условия обязательств, прав и взаимных отношений людей.

Эти добрые семена начинал в то время сеять на поле своей деятельности адмирал Михаил Петрович Лазарев, доведший в 18-летнее управление бывший Черноморский флот до нравственной мощи, с которой он так героически заключил свое существование в 1855 году, искупив доблестной гибелью грехи безумия власти и пагубное равнодушие к ним современного апатичного общества. По старым дружеским отношениям Михаил Петрович советовал отцу прислать меня к нему, не теряя времени, и в исходе 1831 года я плавал уже по Черному морю гардемарином.

Будущему исследователю русской жизни в эпоху, на которую я теперь указываю, предстоит достойная анализа случайность. Нужно выяснить, сделать доступным для понятия каждого, каким образом человек, не выходивший из ряда обыкновенных по образованию, лишенный всякого блеска, всяких внешностей, увлекающих массы, смог верно схватить пригодные средства, угадать схороненную под спудом священную искру, раздуть ее в пламя и возжечь в апатическом дотоле сословии светоч чувства долга, бескорыстного трудолюбия и самолюбия и самоличной оценки, несравненно более строгой, нежели воззрения начальства, короче, создать многочисленную корпорацию, чуждую двигателей тогдашней общественной среды, жившую особенной, можно сказать, республиканской жизнью. И это в государстве, где железная воля воплощенной необузданности гнула всех долу, растапливала в том же горниле самовластия таланты и бездарность, достоинства и посредственность, добродетели и пороки, чувства, свойственные разумному творению, и чисто животные побуждения и выливала в единообразную форму тупой, неодолимой никакими страданиями покорности.

Правда, милостивое провидение, жалея Русь, не допустило еще к нам в то время нового, сильного пособника гнета в виде телеграфов и железных дорог, но подозрительность уже развила III отделение и ввела в наш кодекс дух sui generis[159], проникавший в общественные фибры, хотя против него и вздымалась человеческая природа. 18-летнее существование в подобных условиях явного общества людей, исключительно служащих, сплоченного, недоступного растлевающим влияниям взаимного недоверия и сыщицких попыток извне, составляет трудно объяснимую аномалию. Прошедшие через подобную школу свободой не тешатся, они с нею срастаются,

Лазарев, назначенный главным начальником флота, застал его отдыхавшим на лаврах последней турецкой кампании. Насколько отдых этот был основателен, известно уже из истории; что он был положительно вреден, как всякий продолжительный отдых, доказала Босфорская экспедиция 1833 года. Ее значение и цель наших морских сил на юге выказались осязательно, но вместе с тем уяснилась необходимость всегдашней готовности, вечного бодрствования, на которые тогдашний личный состав и состояние материальной части никак не дозволяли рассчитывать.

Опыт в подчиненном положении, где недостатки усматриваются легче и удобнее, в особенности знакомство с личностями не в тумане канцелярской атмосферы, а на доступном безошибочной оценке поле живой действительности, приобретенные адмиралом во время командования Босфорской экспедицией, утвердили его взгляд и укрепили решимость изменить совершенно существовавший порядок. Он провел эту решимость до конца, не останавливаясь с препятствиями, не колеблясь в мерах и стоически вынося оскорбления из Петербурга, на которые не скупились в начале предпринятой им реформы. Когда дело наладилось, когда убедились, что перемены не были безотчетным взметом новой метлы, а указывались насущной необходимостью, положение деятеля изменилось, и ему протягивали дружескую руку помощи; но вначале тьма препятствий остановила бы человека иного закала.

Усовершенствование материальной части не представляло затруднений. Познания и ревность при данных правительством средствах скоро подвинули дело, в котором адмирал находил истинное наслаждение и отдохновение душе, болевшей от интендантских и канцелярских уязвлений. Не в кораблях и адмиралтействах было главное и труднейшее дело. В величественные массы, в затейливые механизмы нужно было вдунуть дыхание жизни, провести в них электрический ток, одарить их силой мысли, духом ревности. Предстояло создать людей.

Прискорбны гонения вообще, в особенности поднимаемые на целые сословия, общества или расы. Но если крепко сплотившаяся ассоциация упорно держится привычек, вредящих общей пользе, если слепая к новым требованиям, она отвергает прогресс только потому, что им изменяется существующее, если, вдобавок, за упорство и недвижимость закоснелых староверов может в будущем пострадать государство, общественному деятелю, крепкому убеждением и преданностью родине, никто не может вменить в преступление ожесточенной борьбы с подобными элементами. Он не должен поступать иначе; грустная доля жертвовать многими в его положении осветляется уверенностью, что обеспечивается польза и спокойствие всех…

Выписали людей других взглядов, совпадавших с взглядом начальника, поставили их сразу в значащее положение и поручили им проповедовать словом и делом новое учение. Нахимов, Корнилов, Путятин и другие сослуживцы адмирала с давнего времени, люди совершенно различных темпераментов и воззрений на многое, дружно сходились в служебных принципах, усвоенных ими в долгом товариществе с человеком, который исповедовал ту же служебную веру. Скоро около каждого собрались кружки, и пропаганда пошла весьма успешно среди молодежи, восприимчивой к добру, если только дают себе труд и умеют проводить его, не пугаясь, как чумы, временных увлечений. Нравы были грубы, и в прямой пропорции к грубости нравов, как всегда и везде, стоял нравственный уровень, действовало, или правильнее, дремало чувство собственного достоинства. Меры, принятые для привития к сословию более строгих понятий о должном и недолжном, были различны, и секрет умения Лазарева вести сословие помимо собственной его личности, вызывавшей невольное уважение, состоял главнейше в оправданной опытом аксиоме: окружите человека порядочностью, и он станет порядочным человеком.

Корабли стали отделывать щеголевато, допустили послабление в форме, не делавшей различия между грязным и опрятным человеком, строго соблюдали дни отдохновения, в которые каждый работник периодически становится мыслящим смертным, с обычной душой, жадной к высшим нравственным впечатлениям, и, наконец, ввели довольно свободный дух критики; но это заслуживает более живого воспоминания, в особенности, если принять в соображение, что теперь еще, 35 годами позже описываемой эпохи, после бедственной крымской кампании, в которой наряду с нашей стойкостью выказывалось бесстыдное хищничество, находятся государственные светила, по положению по крайней мере, которые вменяют в преступление К.П. Кауфману, что он вызвал подчиненных к строгому взаимному наблюдению и товарищескому осуждению.

В их мнении рассуждать о действиях служащих может только прямое начальство, и «самосуды», как прозвали выражение мнений о товарищах эти цинические насмешники над всем, что поднимает человека в собственных глазах, кажутся им чудовищным нарушением прав власти. Ввели, однако ж, суды чести в полках, составленных из тех же элементов, что чиновничество. Но нет никого слепее тех, кто не хочет видеть; им, этим знатокам человечества, страшна даже мысль, напоминающая, что если б ареопаги чести существовали в их время, они никогда не достигли бы настоящих своих положений.

Главными же средствами к введению порядочности были клуб и библиотека. В предсмертной истории Черноморского флота эти общественные удобства играли роль важных законодательных учреждений. Свободное время, буйно разметываемое дотоле по грязным притонам разврата, начали сносить в великолепный клуб. Нельзя было вносить грязь и грубость в светлые, пышно убранные комнаты; трудно было не воздержаться на глазах всего сословия, собиравшегося в том же месте; еще страннее было бы не посещать классической по архитектуре и современной по содержанию библиотеки, богатой специальными книгами, моделями, превосходными картами и инструментами, содержимой в порядке, для русских заведений подобного рода тогда еще новом. Каждый из нас входил в храм мудрости, высившийся на самой маковке городской горы, с некоторым благоговением. Живо помню впечатление, произведенное пожаром, почти истребившим библиотеку на третий год ее существования. Молодежь, и даже не молодежь, выказала геройское самоотвержение, спасая дорого стоившие предметы; это было общее бедствие; от адмирала до мичмана все принимали в нем сердечное участие. Даже сам М.П. Лазарев, хранивший чувства как святое неотъемлемое достояние, написал такое исполненное горести и душевных страданий представление, что государь приказал тотчас возобновить библиотеку в прежнем виде, и она снова поднялась, еще более величественная, над живым еще тогда Севастополем…

В числе средств к возвышению сословия в собственных глазах я указал на легкость, которая была допущена в разборе действий сослуживцев, даже начальствующих, разумеется, вне службы. Служба велась очень строго, и в ее жесткие часы не терпелось никаких проявлений самостоятельности. Зато в часы свободы языки развязывались на «мысе свободных размышлений», как называли обрыв бульвара, а преимущественно на Екатерининской (vulgo[160]; Графской) пристани.

Кто бывал в Севастополе, конечно, заметил вход в город со стороны гавани. Широкая каменная лестница ведет к площадке, удачно окаймленной колоннадой, представляющей подражание славным пропилеям. С площадки движения на кораблях и на шлюпках были как на ладони. К пристани после дневных работ причаливала освободившаяся с флота молодежь; город, со своей стороны, высылал туда представителей. Пропилеи и голубое небо напоминали древнюю Элладу, и место обращалось в истинный форум. Сначала гордые летами подсмеивались над этим ареопагом, но впоследствии, когда суждение и критика приобрели по своей серьезности права гражданства, старость стала прислушиваться к мнениям молодости. Склонные по закону природы к спокойствию и застою невольно одушевлялись пылом нового поколения, которое вначале вели к развитию. На Графской пристани совершался утешительный процесс взаимодействия возрастов и понятий, от которого не спасались и, к чести их следует прибавить, не уклонялись и самые авторитеты, хотя их честное, бескорыстное слово долго было законом. Читатель видит, что я недаром включил Графскую пристань в число социальных учреждений Севастополя и Черноморского флота.

Службой считалось только то, что вело прямо к цели – пребывание в море, или, как выражались, в походе. Необходимые канцелярии и береговые места вели свое обычное, неизменное и ничем несокрушимое существование, городили горы предписаний и отношений, но на Черном море в действительности «администрация служила флоту, а не флот администрации». Главное гнездо канцелярии, Николаев, был заперт для офицеров как чумной квартал. Высылкой наплывавших туда охотников до окольных путей ревностно и подчас оригинально занимался начальник штаба С.П. Хрущов. Его аргусовский взгляд вымаргивал безошибочно искателя канцелярской протекции и нередко прикидывавшегося больным ловкого пройдоху бережно в тиши ночной переносили с постелью на пароход или транспорт, уходивший с рассветом в Севастополь.

Таланту, энергии, страсти к деятельности открывалось широкое море; там и только там можно было ожидать служебных благ и внимания начальства. Не как на исключение, а как на факт, повторявшийся со многими, укажу на первые одиннадцать лет собственной службы; из них семь в положении подчиненного и четыре командиром я провел в море, за исключением одиннадцати месяцев, употребленных на печатание переведенной мною многотомной истории английского флота. Эти постоянные плавания, совершенно отвечая специальным требованиям дела, вовсе не мешали разнообразному развитию молодежи. Суровое кавказское крейсерство учило только жесткому ремеслу; зато заграничные станции, которые адмирал смог монополизировать для Черноморского флота, доставляли средства разнообразить и расширять кругозор.

В походах, как я сказал, царила большая строгость. Не раз случалось мне впоследствии слышать (от людей в походах не бывавших) укор, что на Черном море матроса не жалели. Едва ли в какой-либо отрасли русской службы заботились о нижних чинах с такой ревностью и бескорыстием, Правда, на телесные наказания не скупились, но где же тогда отвергали это зверское средство? К побуждениям наших руководителей, взросших на английских понятиях о морской дисциплине, присоединились отечественные заимствования от соседей в виде шпицрутенов и т. п., и, наконец, самих нас не жалели в школах. Все это не оправдывает, но должно быть включено в число облегчающих приговор причин. Повторяю: были строги, очень строги, но вместе старались быть если не правыми, то справедливыми в жестокости и, карая, ухватывались за всякий случай взлелеять обреченного на суровую долю матроса.

(Шестаков И.А. Полвека обыкновенной жизни, с. 50–54)

И.Н. Корабль «Св. Параскевия» командир капитан 1-го ранга Салтанов

Замечательные традиции воинского воспитания адмиралов Ф.Ф. Ушакова, М.П. Лазарева и Д.Н. Сенявина долго жили на флоте, находя последователей среди командиров кораблей и офицеров, благородство и человеколюбие которых заложили глубокие основы будущих побед русского флота и подвигов русских моряков в героической Севастопольской эпопее. Об одном из таких морских офицеров Иване Осиповиче Салтанове рассказывает его сослуживец.

«Чтобы побеждать, надобно уметь готовиться к победе», – говаривал часто капитан Салтанов. Жребий, однако же, не выпал ему командовать кораблем в больших морских сражениях, зато вооружение корабля, дисциплина, отношение его к офицерам и доведение команды до возможного совершенства заслуживают быть известными.

Иван Осипович Салтанов как один из лучших воспитанников Морского кадетского корпуса был послан волонтером на английский флот, где он изучил все лучшее, что было в лучшем европейском флоте. Англичане любили Салтанова; он любил учителей своих, но более всего он любил Россию, и потому, возвратясь в отечественный флот отличным морским офицером, с тем вместе возвратился истинным русским.

Салтанов был убежден, что русским матросам недостает только практики, чтобы быть лучшими матросами на свете. Он почти доказал это, командуя 74-пушечным кораблем «Св. Параскевия».

Вооружение корабля «Параскевия» производилось под личным наблюдением капитана Салтанова. Все, что было замечено лучшего в английском флоте, сделано в оснастке русского корабля. Но все эти улучшения ничего не значили по сравнению с тем даром и искусством, с каким Иван Осипович умел командовать и довести офицеров и команду до восторженной ему преданности. Капитан Салтанов, непоколебимый в опасностях, благородный в поступках и кроткий в обхождении, никогда не сказал своим подчиненным ни одного грубого слова; выговоры его по службе были более наставлениями опытного начальника, нежели наказаниями; зато каждое замечание его глубоко врезывалось в память виновного. Ошибаются те начальники, которые думают дерзким и грубым обращением с подчиненными достигнуть дисциплины и усовершенствования. Только то дело совершенствуется, за которое принимаются с любовью; а любовь робка, она боится шума.

В 1801 году корабль «Параскевия» вошел в состав эволюционной эскадры. С самого входа на севастопольский рейд капитан Салтанов приступил к задуманному им по тогдашнему времени нововведению: он хотел уничтожить совершенно на вверенном ему корабле телесное наказание матросов.

Салтанов желал, чтобы офицеры при всех возможных случаях развивали в матросах любовь к Отечеству, любовь к службе и наставляли их, как они должны вести себя, чтобы избежать не только телесных наказаний, но даже выговоров. Он требовал, чтобы офицеры были примером подчиненным как поведением, так и точностью всех возлагаемых на них поручений; словом, кротким наставлением своим капитан Салтанов воодушевил офицеров и те с такими же правилами передавали их матросам. К сожалению, однако же, первые успехи команды омрачены были горестным случаем. Эскадра ложилась на якорь около берегов Евпатории. Все приготовились к щегольской и быстрой уборке парусов. Раздалась команда – паруса взвились на гитовах, отдали фалы, вытянули брасы, и матросы быстро разбежались по реям. Люди, находившиеся на грот-марса-рее, отпустили руки, чтобы захватить пласт паруса. Захватили, но подняли его с такой быстротой и силой, что перенесли через рей, потеряли равновесие, и почти все матросы, находившиеся на правом ноке, упали. Восемь человек убились до смерти. Ни на минуту, однако же, не изменилось спокойствие благородного лица Ивана Осиповича, он только сказал: «О, как тяжелы первые наши уроки!»

В том же 1801 году корабль «Параскевия» был послан к острову Корфу. Капитан Салтанов, находясь с вверенным ему кораблем в заграничном плавании, достиг своей цели: не только телесное наказание, но и брань и грубые выговоры были уничтожены; они сделались ненужными, даже невозможными. Дисциплина доведена до высокой степени; матросы получили такое благородное направление, которое во всех случаях ручалось за их поведение.

Капитан Салтанов по приходе в какой-либо порт объявлял, сколько людей могут быть отпущены на берег. Матросы, желавшие отпуска, записывались с указанием, кто за каким делом просится на берег. Те, которые ехали за покупками и посмотреть порт и город, предоставлялись сами себе; но с теми, кто просились погулять, посылался урядник и несколько матросов, чтобы товарищи в разгулье не сделали чего-либо неблагопристойного. Не было случая, чтобы кто-нибудь из отпущенных нарушил данные ему наставления.

Вероятно, современники Салтанова помнят еще корабль «Параскевия», помнят, с какой быстротой, стройностью и тишиной исполнялись все его движения. Все делалось оттого, что у офицеров и матросов было чувство собственного достоинства, и что они с благородной гордостью и любовью занимались своим делом. Капитан Салтанов в полном смысле был отец-командир: он знал поименно всех матросов своей команды и ни одно действие каждого из них не оставлял без похвалы или замечания. Зато какая была и команда! Матроса корабля «Параскевия» можно было отличить по бодрой воинственной осанке, по благородному свободному обращению и даже по щегольскому наряду.

Знаток и ценитель морского дела адмирал Алексей Самойлович Грейг, командуя тогда в чине капитан-командора кораблем «Ретвизан», всегда отдавал полную справедливость команде Салтанова, хоть иногда и огорчался тем, что корабль «Ретвизан» не мог соперничать с кораблем «Параскевия».

Капитан Салтанов кончил достойную подражания жизнь свою в Триесте, командуя находившимся там отрядом русских кораблей. Искренние слезы многочисленных друзей и почитателей Салтанова оросили могилу его, а память о нем останется священной для всех, кто знал прекрасную его душу.

(Морской сборник, 1849, т. 2, № 2, с. 134–140)

М.И. Скаловский. Воспоминания о Черноморском флоте. 1851–1855 гг.

Лазаревская школа воспитания, привитая трудами великого адмирала на Черноморском флоте, основывалась на воспитании во всех флотских чинах благородного славолюбия, ответственности и инициативы, взаимного уважения и товарищеской любви. Свобода обращения начальников и подчиненных, немыслимая в то время в русской армии, воспитывала свободных духом людей, глубоко преданных своему делу. Эта внутренняя свобода формировала в моряках готовность и стремление к подвигу (ведь из-под палки героями не становятся), так ярко проявившуюся на севастопольских бастионах.

В 1851 году, имея 16 лет от роду, я был представлен к производству в черноморские юнкера. Производство мое задержалось надолго при тогдашних путях сообщения. Видя мое горе – не попасть в этот год в плавание – добрые люди посоветовали мне обратиться к начальнику штаба Владимиру Алексеевичу Корнилову и просить его взять меня на эскадру волонтером. На мою просьбу его превосходительство Владимир Алексеевич изъявил согласие и приказал мне перебраться на фрегат «Коварну», на котором адмирал имел свой флаг.

6-го июня наша эскадра вышла в море, и этот день был для меня знаменателен неожиданностью – на время всего плавания я был приглашен к столу адмирала. В памяти моей сохраняются и составляют хорошее, высокое воспоминание увлекательные и полезные беседы адмирала, продолжавшиеся не менее часа после каждой трапезы нашей. Темы бесед адмирала составляли разные рассказы из его кругосветного плавания, из многих морских сражений, как наших, в которых он участвовал, так и иностранных. Он подробно и ясно представлял слушателям портреты людей, полезная деятельность которых послужила к славе и величию России: Ушакова, Сенявина, Грейга, Головина, Крузенштерна, Кроуна. Интересны были также диспуты о состоянии и усовершенствовании флотов, их вооружения, управления и морских эволюциях судов. Легко понять, с каким вниманием слушали эти рассказы офицеры, приглашаемые к адмиральскому столу по заведенной очереди, и какую существенную пользу приносили нам эти беседы. Плавание наше продолжалось полтора месяца с заходом на несколько дней в порты Крыма и Кавказа для ознакомления с входами на рейды.

Второе не менее интересное плавание имел я летом 1853 года на фрегате «Кулевчи» под командой капитана 2-го ранга Степана Степановича Лесовского. С.С. Лесовский был командир очень строгий, взыскательный, но справедливый; он искусно, с замечательным тактом умел действовать на нравственный дух команды и в обучении достигал результатов, не прибегая к беспощадным наказаниям линьками и розгами, подобно многим командирам того времени, но сильно и разумно влиял на нравственный дух подчиненных. Команда его боялась, но любила и им восторгалась. Артиллерийские учения на фрегате были доведены до совершенства. Быстрая стрельба достигнута была не телесными наказаниями, а нравственными. Если какое-нибудь орудие действовало не с той быстротой, какую требовал Степан Степанович, то имена комендоров записывались на дощечках, и дощечки эти вывешивались на батарейной палубе, на общий суд всей команды. Мы, юнкера, слышали горячие диспуты комендоров, собиравшихся группами возле тех позорных табличек. «Я теперь знаю, – говорит кто-нибудь из комендоров, – как довести до пути мое орудие: бить прислугу у орудия – дела не поправишь, а 7-й номер заменю третьим, потому что у него левая рука плохо действует банником, и через то – задержка; попрошу батарейного командира переменить расписание, и тогда дело у меня на лад пойдет; Степан Степанович не будет меня бранить да срамить, и с этой таблички имя мое сотрется, да еще и поблагодарит при всех».

Однажды в темную ночь нас неожиданно окружили три парохода, и через шесть минут койки были связаны, уложены в сетки, орудия заряжены и вся команда на своих местах по-боевому, хоть и полуодетая. Окружившие нас пароходы тотчас же стали удаляться и легли на Константинопольский рейд. Во время погони надо было слышать воодушевленные разговоры команды в ожидании радостной встречи с турком: «Когда бы нам догнать, уж мы зададим им жару».

Приведу еще случай, как Степан Степанович воздействовал успешно на нас, юнкеров. На фрегате плавал монах Серафим. Дело началось с того, что к некоторым юнкерам отец Серафим благоволил – чаще приглашал к себе в каюту на беседу и пить чай. Нашлись между нами завистники – начали передразнивать его[161]. Призвав нас всех к себе в каюту и не доискиваясь виновных, Степан Степанович сказал нам сильную, воодушевляющую, назидательную речь, подробно объясняя нам наше будущее назначение – что мы готовимся в скором времени быть офицерами – властными распорядителями русской силы, послушной церкви христианской и ее служителям, что мы не должны в команде подрывать и колебать авторитет духовного лица, а напротив, во всем поддерживать его, тем более ввиду ожидаемой в скором времени войны, что мы должны сознать и познать себя – свой долг – и не забывать, что служитель церкви нашей есть одна из самых главных и сильных пружин к повиновению, благонравию, тишине, к ретивому исполнению долга службы, действуя на людей своим примером. Читатель может представить себе, какое впечатление произвела на нас, юных, но пылких людей, эта речь. Скажу коротко, что мы вышли молча, не гладя в глаза один другому, как бы стыдясь себя, но в душе каждый представлял себя с львиным сердцем. Под влиянием таких поучений мы все и проводили время на бастионах Севастополя, где я пробыл семь месяцев на 4-м бастионе.

В июне 1853 г. старший выпуск юнкеров был произведен в мичманы, а 18-го ноября все они участвовали в Синопском сражении и были произведены в лейтенанты. Сигнал дивизионного командира вице-адмирала Павла Степановича Нахимова эскадре 1-го ноября 1853 г. мы выучили наизусть: «Война объявлена. Турецкий флот вышел в море. Отслужить молебен и поздравить команду».

Нахимов был популярен. Благотворное влияние на матросов Нахимова, Корнилова, Лесовского, Истомина и многих подражателей их тактики принесло во время обороны Севастополя зрелые плоды. Матросы обожали их и благоговели даже перед молодыми офицерами и тем воодушевляли нас, юношей, в эти тяжелые минуты перед лицом смерти на батареях многострадального Севастополя. Приведу бывший со мной случай, рисующий отношение команды к офицерам. Однажды ночью, стоя у орудия с семью матросами, слышим оклик часового: «Берегись, наша выстрелила!» Это означало, что с французской батареи был сделан выстрел в нашу сторону. Мы инстинктивно прислонились к траверсам, и слышу я, что на тот траверс, к которому прислонился я и три матроса, грузно села бомба – матросы упали ниц, я же скатился с платформы, упал ниц и для защиты положил руки на голову. Через 2–3 секунды разрывает бомбу, разваливает траверс, засыпает землей трех матросов; на меня же посыпалось лишь немного земли. Дым, шум и крики выскочивших из блиндажа восьмидесяти матросов. Моего приказания – отрывать засыпанных матросов – не слышно, а в толпе лишь громко раздается голос унтер-офицера Шишкова: «Где Митрофан Иванович, где Митрофан Иванович?» Нашед меня в толпе, он обнимает меня, целует: «Слава Богу, что вы живы, – говорит он, – не ушиблены ли вы?» Я приказываю отрывать скорее матросов, Шишков говорит: «Успеем еще», – а меня из рук не выпускает, говоря: «Слава Богу, что вы для нас живы».

…Придя на бастион мы учреждали между собой очередь; я и товарищ мой мичман Броневский состояли в одной смене и когда приходил черед нашего отдыха, то мы отправлялись на правый фланг бастиона, где, как казалось, реже падали неприятельские бомбы. Подойдем, бывало, к орудию и спрашиваем часового: «Часто ли здесь падают бомбы?» Всегда получался ответ: «Редко падают, можно заснуть». У меня была подушка, у Броневского – одеяло. Только хорошо расположимся на деревянной платформе под пушкой, лежим, обнявшись, грея друг друга, перестанем разговаривать, начнем дремать – как вдруг вблизи разрывает бомбу. Пожурим часового, а он непременно ответит: «Теперь, ваше благородие, больше не будут падать». Но мы уже идем дальше… Тот же ответ часового, и та же история. Переменим, бывало, несколько мест, пока крепкий сон не скует измученные нервы – тогда и бомбы нам не страшны, и холода не чувствуем.

Зато иногда, на рассвете, охватывало душу чудное чувство. Тихо, ни ветерка. Свет чуть пробивает тьму. Враги спят. Дремота одолевает, и сквозь сон слышишь – из лагеря пластунов-черноморцев несется прелестная мелодия утренней зари на их рожках, как чудная песня. Ни о чем не думаешь, хочется только слушать и слушать. В такие минуты забываются все невзгоды, и становится легко на душе.

(Морской сборник, 1901, № 10, с. 55–60)

Приказ капитана 1 ранга В.А. Корнилова. № 9 от 19 мая 1843 г.

Рекомендации по обучению матросов и унтер-офицеров будущего адмирала, начальника Севастопольской обороны Владимира Алексеевича Корнилова в то время, когда он еще командовал кораблем «Двенадцать апостолов», показывают, что на флоте никогда не увлекались муштрой, отдавая предпочтение воспитанию сознательного отношения к освоению воинской специальности.

Так как всякое искусство тогда только прочно вкореняется в ум и в память человека и тогда только может быть применено к разным обстоятельствам, когда обучение основано на рассуждении и понятии цели и назначении сего к нему относящегося, то я и рекомендую гг. дечным командирам и вообще всем, обучающим нижних чинов обращению с орудиями, в продолжение учений уделять часть времени на объяснение цели и назначения как самого орудий, так и всех приспособлений для действительной и скорой пальбы из него; для лучшего же уразумения требований моих прилагаю список вопросов комендорам и прислуге.

(Сборник приказов и инструкций адмиралов, с. 60)

В.И. Даль. Два лейтенанта

Записки автора знаменитого словаря, выпускника Морского корпуса Владимира Ивановича Даля рисуют любопытные портреты русских морских офицеров эпохи парусного флота.

…Иван Васильевич был старый лейтенант, один из тех, кто уже привык быть старшим лейтенантом на корабле. Средний рост, гибкий стан, большая живость в движениях и самоуверенность в осанке придавали ему приятную и приличную наружность; льняные волосы и такая же борода, чисто пробритая на подбородке и тщательно зачесанная по щекам; красное, загорелое лицо с голубо-серыми, острыми, яркими, нахальными глазами и с бровями льняной кудели придавали ему неотъемлемое прозвание белобрысого.

Иван Васильевич ходил козырем, с руками вразмашку или рассовав их по карманам, коих было у него множество; форма стесняла его на берегу, но в море он управлялся с ней по-своему: я не помню его на вахте, иначе как в куртке с шитым воротником, то есть в мундире с отрезанными полами и в круглой шляпе с низкой тульей. Если кисти рук и были заложены в карманы шаровар, то локти разгуливали на воле; голова привыкла закидываться на затылок; острый взор почасту обращался исподлобья вверх; ступни ног никогда не сходились, и пятка пятку не видывала. Иван Василевич стоял не иначе как расставив ноги вилами, подламывая несколько колени и даже покачиваясь на них, будто его подшибало зыбью.

Иван Васильевич был из числа тех старых моряков наших, которые прошли школу на английском флоте; моряки такого закала величались презрением ко всяким умозрительным сведениям, довольствуясь практикой, в которой, конечно, познания их были обширны, разнообразны и основательны. Никогда не забуду радушного просветления белобрысого лица Ивана Васильевича в минуту шквала, во время приготовления к шторму и тому подобному. Иван Васильевич был незлой человек, но по какой-то зачерствелой привычке обращался с командой более чем строго – жестоко. Никакие убеждения не могли отклонить его от этой крайне дурной, бесчеловечной привычки; он слушал в морском деле только одного себя и неизменных убеждений своих. Он опасался упрека в трусости, если бы уступил проявлявшимся иногда лучшим чувствам. Вот почему Иван Васильевич в тихую и ясную погоду являлся нередко на вахту, насупив брови; он скучал тихою, бездейственною вахтой; кипучая кровь его требовала деятельности, начинались учения и испытания разного рода, а за ними следовали неизбежные взыскания и расправа.

Другое дело в бурю: по мере того как небо замолаживало, постепенно заваливалось тучами, полдень начинал походить на поздние сумерки, прозрачный отлив яри-медянки и лазурика темнел на поверхности моря – по мере всего этого Иван Васильевич начинал свежеть, молодеть, оглядываться каким-то царьком, и лицо его теряло грубые черты. Брови подымались, чело прояснялось, лицо получало какое-то детское, прямодушное выражение; перемена эта была так разительна, что ее понимал бессознательно последний матрос, и команда бралась за дело без робости и страха.

Никогда не видал я такой тишины, как в вахту Ивана Васильевича. Сам он не терпел крика, долгих, обстоятельных командных слов и повторений. Вместо того, что Федор Иванович, о коем буду говорить ниже, командовал ровным и бездушным голосом: «На фока-брас, на марса-брас, на брам-брас, на грота-брас» и пр., Иван Васильевич живым, кипучим голосом без натуги кричал: «На брасы, на правую!», и моргнув, если нужно было, бровями своими туда, куда следовало броситься уряднику, он прибавлял вполголоса: «На отдаче стоять!» и вслед за тем раздавалось разгульное «пошел!», и мигом, летом перебрасывались все реи с одного галса на другой при общем молчании и одном только топоте и согласном пении свистков.

При неумолимой строгости к нижним чинам он, однако же, совсем иначе обращался с подвахтенными офицерами и гардемаринами: он не требовал от них ровно ничего, как только чтоб они ему не мешали и ни во что не вмешивались. Самолюбие его было так велико, что он всех младших честил прозвищем молокососов, признавал одну только пользу своей деятельности, одни свои знания и сведения, а на всех прочих смотрел со снисходительным презрением.

О быте семейном он всегда отзывался с таким презрением и такими словами, что нельзя и передать. И в то же время – какая противоположность – он знал на память и охотно и хорошо читал наизусть лучшие стихотворения английских и итальянских поэтов, любил их и восхищался ими, указывая на всю тонкость выражений, на всю прелесть этих созданий.

Обряды своей Церкви в море Иван Васильевич исполнял довольно часто, но до того бессознательно, что в это время нисколько не прерывал обычного течения мыслей и чувств своих, продолжая беседовать для приличия вполголоса. Церковная служба в море составляла для него часть морского устава и потому, по понятиям его, требовали строгого исполнения; на берегу же он считал себя свободным даже от этого внешнего послушания. Иван Васильевич кроме Морского устава не признавал над собой никаких законов, ни божеских, ни человеческих, а исполняя Устав, заканчивал этим все расчеты свои по обязанностям к Богу, Государю и ближнему. Все остальное было его, во всем была его воля, и он делал, что хотел, ничем не стесняясь.

Самой разгульной мечтой Ивана Васильевича был поединок двух фрегатов: русского и английского, причем, разумеется, первый состоял под его начальством. Он приходил в исступление, описывая это событие с такой подробностью, с таким знанием дела, что у слушателей занималось дыхание. Он требовал для этого хороший фрегат, офицеров, которые бы не ссорились между собой, а команду какую угодно, все равно, и год практики в море. «Годик в море, – говаривал он, – и я черта выучу, коли отдать его под мою команду. Мне чужой науки не надо; я слажу и сам; год в море – великое дело; всякого можно приставить к своему месту и делу, вся команда свыкнется и обживется».

– Чуть свет, на исходе шестой склянки, – продолжал Иван Васильевич, сверкая серыми глазами, – меня будят. Вскакиваю, выбегаю с трубой… вскинул трубу – так, англичанин; его знать по осанке. Это передовик. Бить тревогу; очистить палубы; готовиться к делу; по два ядра в пушку; осматривать горизонт – не появятся ли еще где паруса. – Спускайся: держать прямо на него. А, вот и другое судно, это товарищ его, кажется, бриг… бриг и есть, но он милях в 15 под ветром; быть не может, чтобы фрегат, чтобы англичанин уклонился от боя, а бриг опоздает: останутся одни щепки. Неприятель поднял английский флаг – ядро у нас перебило ванту – констапель говорит, что настоящая мера. просит позволения. скажи констапелю, что я его посажу в трюм, коли будет рассуждать: полкабельтова моя мера, не сметь палить до приказания. Неприятель лежит на правом галсе: держи под корму, подходи на кабельтов, приводи вдруг лево на борт – залп: кто навел, пали! Право на борт! Спускайся под корму! Залп правым бортом, да продольный, наискось. У англичанина стеньги полетели, рулевую петлю своротило да зажало крюком, и руль стоит, как вкопанный, дурак дураком. приводи, лево на борт – валяй по два ядра! Фрегат валит прямо на нас. подай его сюда! Абордажные! Готовься – за мной.

– Да вы забыли свой-то фрегат, – заметил кто-то посреди шумного одобрения, – что на нем делается. Ведь неприятель палит не подушками, а такими же ядрами.

– Ну так что ж, – отвечал Иван Васильевич, заложив руки в карманы, – что ж из этого? Нас с вами выкинули за борт, может статься, и по частям, а место, где вы стояли, подтерли шваброй – вот и все.

[Иван Васильевич], вовсе не будучи честным, потому что как-то не знал этой добродетели и не ценил ее, был однако же, весьма не корыстен и никогда не пользовался какими-либо непозволительными доходами, менее же всего – за счет команды. Жадность и скупость, даже несколько тщательная бережливость в его глазах были пороки презренные; зато всякий порок, согласный с молодечеством и похвальбой, слыли в понятиях его доблестями.

При таких свойствах Ивана Васильевича почти все командиры за ним ухаживали и просили о назначении его к ним. С таким старшим лейтенантом на фрегате командир мог спать спокойно и избавлялся от большей половины забот своих. Правда, что командир, положившись на него раз, в нем не обманывался: вооружение, обучение команды, управление парусами – все это было в самом отличном порядке; но команда терпела от непомерной взыскательности, от жестокости своего учителя и нередко гласно роптала. Поэтому было несколько командиров, предпочитавших офицера, может быть, не столь опытного и решительного, но более рассудительного и добродушного.

Этот другой был Федор Иванович. Головой выше первого, статный и видный собой на берегу, с мягкими чертами лица, он на шканцах много терял рядом с Иваном Васильевичем и сравнительно с ним казался несколько робким и малодушным. Позже, будучи сам командиром, он был в деле и доказал, что внешность обманчива; все отзывались о нем с уважением.

Товарищи дружески называли Федора Ивановича подкидышем Морского корпуса: овдовевшая мать его привезла в Петербург, и притом, – по каким-то бестолковым уверениям приятелей – прямо в Корпус, где не было свободного места, и он не мог быть принят. Она слегла в ту же ночь и скончалась в беспамятстве на каком-то постоялом дворе. Что было делать с бедным подкидышем? К счастью, бумаги его уцелели, и он был принят в Корпус круглым сиротой.

Федор Иванович был высокого роста, темно-рус, сероглаз, с каким-то добродушной морщиной между щек и губ. Эта черта поселяла доверие в каждом, кто глядел ему в лицо. У Ивана Васильевича руки были только навешены на плечах и болтались свободно; у Федора Ивановича они были почти на заклепках и не двигались без надобности. Федор Иванович не решался также расставлять ноги свои вилами, хотя это при качке удобнее, а стоял всегда твердо на одной ноге, подпираясь другой.

В беседе Федор Иванович был очень приятен, но скромен и тих; зато на шканцах я не слыхивал такого неугомонного крикуна. Иван Васильевич почти не брал в руки рупор; Федор Иванович, напротив, не выпускал его из рук, хотя и командовал обыкновенно своим голосом.

Прокричав командное слово, он продолжал тем же голосом понукать направо и налево, повторял команду, бранился и ругался на чем свет стоит, бегал суетливо взад и вперед с возгласами: «Что это? Это что? Мордва! Литва!» Со всем тем Федор Иванович знал свое дело отлично, обходился с командой умно и рассудительно, вел подчиненных прекрасно, умел занять каждого и приохотить к делу. Если насмешники и говорили о нем, что клетневка, остропка блоков и оплетка редечкой концов были главным предметом его занятий, то это доказывало только, что Федор Иванович не пренебрегал и этими мелочами, весьма важными в быту моряка, потому что знал все эти работы сам не хуже всякого боцмана.

Богомольный не по обязанности и уставу только, а по чувству и потребности, ровный и терпеливый в обращении, честный и добросовестный в отношении к товарищам, твердый в слове, благородный в поведении, Федор Иванович, будучи о семейной жизни противоположного мнения с Иваном Васильевичем, он охотно мечтал об этом состоянии как о цели всех надежд своих и служебных трудов. Жена по мыслям, свой домок, свой уголок, свой укромный садик, в котором роются ребятишки, как кроты, – кто этим не прельстится. Но какими путями бедному подкидышу Морского корпуса достигнуть блаженной мечты! Сквозь мрак ночной вахты и сквозь туман утренней он видел в конце своего поприща уютное местечко при порте: поставки, подряды, сделки, свидетельства годного и негодного, расчеты и недочеты – вот чем играло скорбное воображение Федора Ивановича и что утешало безотрадную будущность его.

Он поговаривал об этом, не скрываясь, беседовал с товарищами откровенно, не чая в этом ни греха, ни неправды. Он прибавлял еще к этому: «Что делать, ведь в нашем быту семьи не обеспечить; экипажные командиры все сами строят, всем сами заведуют; наш брат ротный командир только для славы числится начальником, а доходов нет».

Нравы Ивана Васильевича и Федора Ивановича, как вы видели, были не только несходны, но почти противоположны; два человека эти даже как моряки не походили друг на друга, хотя каждый из них и был отличный, прекрасный моряк.

(Морской сборник 1857, № 2, с. 201–215)

Приказы капитана 1 ранга И.И. фон Шанца в кампанию 1842 года

На флоте всегда любили и умели скрасить «суровое мужское ремесло» добрым юмором. Приказы командира пароходо-фрегата «Камчатка» Ивана Ивановича фон Шанца и сегодня вызывают улыбку.

Придя с моря в порт, прошу до моего возвращения на фрегат у старшего офицера на берег не проситься.

Когда, тому назад 26 лет, я начал морскую службу, существовало в английском и американском флотах правило: пока все работы на судне не окончены, чтобы можно было тотчас сняться с якоря, г-да офицеры по собственным делам на берег никогда не отпрашивались. Это прекрасное старинное правило, не знаю почему, вышло теперь у них из употребления, но как честь военного судна, по моему мнению, от этого весьма много страдает, то я надеюсь, что на вверенном мне фрегате введение старинного этого порядка не будет казаться гг. офицерам излишней строгостью, тем более, что при недолго продолжающихся наших летних плаваниях, имея в виду провести всю зиму на берегу.

Г-м офицерам надлежит подробно познакомиться с именами нижних чинов, чтобы этим избегать странных окликов, как например: «Эй, вы, идите сюда!» или «Эй, ты, как тебя зовут?»

По окончании окраски какого-нибудь места следует строго смотреть, чтобы штоки всех кистей выскабливались, сами же кисти выжимать и вытирать совершенно дочиста, а потом хранить их не иначе как в посуде с водой; сама же посуда из-под краски должна быть также выскоблена снаружи дочиста и хорошо остроплена[162]. Этими простыми мерами избегается всякого рода напрасное пачканье, когда приходится браться за эти вещи.

Необходимо также приучать маляров во время окрашивания не считать обязанностью марать себе в краске руки, лицо и платье, издерживая на это, как это теперь водится, столько же почти материала, сколько употребляется для самого дела.

Так как на военном судне всякий шум нетерпим, то предписываю г-м вахтенным начальникам наблюдать, чтобы при работах ни слова не было произносимо понапрасну ни ими самими, ни нижними чинами. Когда заговорят все, то неудивительно, если работа идет дурно. Шум же, по большей части, происходит от незнания дела, и от этого никогда ничего не бывает заранее предусмотрено. Когда же случится что-нибудь непредвиденное, тогда то начинается крик, шум, беготня и тому подобное, что мне удавалось видеть на одних только турецких и бразильских судах, на которых в подобных случаях, точно как и у нас, все блоки, не быв никогда смазаны, скрипят, начальство кричит, а команда со своей стороны нисколько не уступает ему.

Существующее у боцманов правило, отдав якорь, хлопать руками, произнося громким голосом: «Бросил», – как ни с чем не сообразное, отменяется. Гул и сотрясение в самом фрегате от цепи достаточно дает понять, что якорь отдан.

Дурное правило, что все, имеющие право носить дудки, имеют также право сколько угодно свистеть, и даже часто совершенно не вовремя, на вверенном мне фрегате отменяется. Свистеть же не вовремя называю, – когда это делается именно при следующих случаях: застопорить ли шпиль – свистят все; дурно ли ходят на шпиле – все унтер-офицеры, закрыв глаза, свистят без отдыха, переставая разве для того, чтобы повторять слова: «Ходи веселее, ребята!», «Ай да молодцы!», «Ходи шпиль – ходи же» и проч. и, несмотря на шум от невыносимых этих пустых слов, шпиль обыкновенно идет еще тише.

(Сборник приказов и инструкций адмиралов, с. 64–67)

Приказы начальника отряда вице-адмирала И.И. фон Шанца в кампанию 1855 года

Несмотря на то, что на современном флоте знаменитых после выхода на экраны фильма «Гардемарины, вперед!» (1987) гардемаринов нет, рекомендации вице-адмирала Ивана Ивановича фон Шанца во многом сохраняют актуальность по отношению к курсантам, проходящим практику и стажировку на кораблях Военноморского флота.

В уставе изложены весьма ясно и подробно обязанности командиров относительно гардемаринов; будучи вполне уверен, что всякий из них займет своих гардемаринов по уставу, считаю однако же не лишним присовокупить следующие наставления и замечания.

1) Объявить гг. молодым офицерам никогда не забывать, что гардемарины еще воспитанники и потому всякий разговор офицера с воспитанниками, не ограничивающийся пояснениями или толкованиями чего-либо, касающегося морской службы, есть потеря драгоценного времени и потому подобных бесполезных разговоров с ними отнюдь не позволять.

2) Внушать гардемаринам, что весьма неприлично в обществе молодых офицеров или между собой разбирать посторонние, до них не касающиеся по службе дела и порицать действия других; а вообще следует думать более о том, что приказано или поручено им самим, а также и о множестве предметов, им еще неизвестных, но с которыми, чтобы заслужить звание морского офицера, необходимо познакомиться поближе. Придерживаясь же постоянно этому правилу, они могли бы избежать упрека знаменитого адмирала Павла Степановича Нахимова о молодых флотских офицерах вообще, а именно: что им совершенно знакомы все отрасли морского дела, и что они знают вполне все, за исключением разве того, что необходимо знать всякому морскому офицеру.

3) Внушить им, что из общества, в котором допускаются подобные рассуждения, им следует удалиться, потому что получаемые в нем уроки никогда не могут послужить им в пользу – справедливость этого совета они, без сомнения, поймут со временем сами.

4) Внушить воспитанникам, что знание своего дела, опрятность, благородство в поступках и привычках, исправность и любовь порядка – есть главнейшие условия к достижению в нашей службе успехов; что хитрость и привычка говорить неправду не есть доказательство ума…

5) Внушить им также, что опрятность не заключается в одном только наружном виде, но в чистоте идей, белья и всего, что им принадлежит; и что неприятный и лукавый гардемарин, подобно грязному, неисправному гребному судну, всегда будет невыгодной вывеской корабля, на котором он служит.

6) Растолковать им, что чистота или белизна палубных досок не есть еще главное условие порядка; и что гораздо важнее этого содержание в опрятности самых отдаленных и сокровенных углов. Военное судно с чистой палубой, но с грязными закоулками походит на гардемарина с вычищенными пуговицами, но с грязным бельем и неблагородными идеями.

7) Стараться этих молодых людей приучать к обычаям, принятым во всяком хорошем обществе. Приобретя дурные привычки, гардемарин не отстанет от них и в офицерском звании и будет причиной стыда своих сослуживцев и командиров.

8) Внушить им, что гаерский[163] наружный вид, как то: с шапкой набекрень и с замаранным носовым платком, выпущенным из кармана, вовсе не есть признак отважности, предприимчивости и проч., но что о гардемарине с подобными привычками всякий порядочный человек только пожалеет.

9) Горька доля капитана, который на старости лет видит себя принужденным рисковать репутацией, приобретенной, быть может, большими трудами в продолжение многолетней службы, и должен проводить без сна в море ночи, бывать невольным свидетелем, как у него на судне делается не по-морскому; досадовать на беспечность и равнодушие молодых офицеров и, наконец, иметь в виду перспективу до гроба исполнять обязанность учителя неблагодарных, самонадеянных учеников с ложным самолюбием. Где же настоящая причина такого тяжкого наказания? Очень просто – в том, что офицеры в гардемаринском звании не были приготовлены надлежащим образом для моря.

(Сборник приказов и инструкций адмиралов, с. 73–75)

И.А. Шестаков. Воспитание моряка. (из статьи «Адмирал Нахимов»)

Долгие плавания рождали в командах парусных кораблей тот товарищеский экипажный дух, который издавна считался визитной карточкой моряков. В статье Ивана Алексеевича Шестакова анализируется, как условия морской службы оказывают влияние на формирование характера моряков.

Молодой человек без всякой опытности в жизни, поступая на корабль, скоро начинает чувствовать, что нельзя безнаказанно предаваться прихотям своего характера. Помимо постоянного бдительного надзора, на который обязывает начальника сам закон и существующие постановления, состав корабельного общества, всегда немногочисленного по неминуемой тесноте места, заставляет его скоро гасить в себе противообщественные наклонности и убеждает в нелепости нравственной необузданности. Во всяком обществе, собранном случаем в тесных стенах корабля, сначала, может быть, рождаются неудовольствия, даже ссоры, но со временем, в долгом плавании, все изменяется. При невозможности удалиться от человека, который не нравится, и по естественному отвращению к одиночеству, невольно начинаешь думать о средствах провести мирно и приятно два-три года в обществе, навязанном службой. После долгого совместного заточения всякий чувствует, что сделал уступку, пожертвовал более или менее для блага всех. Никто никому особенно не обязан, следовательно, нет тягостного упрека самолюбию. Уступки были общие и произошли от силы обстоятельств. Так как никакое общество не может долго держаться на ложных, недостойных началах, оказывается непременно, что всякий уступил с пользой для себя, отказался от чего-либо дурного. Ничто не увлечет корабельную семью по недолжному пути на долгое время. Все почти минуты проводятся вместе; всякий налицо – нужно быть созданным противно человеческой природе, чтобы целые годы носить личину.

Величие явлений, особенность морской жизни, наконец, сама односторонность бесед заставляют моряка искать по временам уединения в своей келии. Уединение есть колыбель мысли, и пища для нее на корабле предоставляется ежедневными случайностями. Можно жить мафусаилов век[164], проплавать от полюса до полюса и все-таки набрести на что-либо новое, дотоле не представлявшееся. Сама служба, перенося из края в край, открывает новые предметы, невольно притягивающие любопытство; отсюда рождается желание учиться, приобретать познания, дающие средство ценить и понимать видимое. И так в нравственном и умственном отношении невольно совершенствуешься.

Посмотрим ли на моряка как на члена своего отечества, обязанного ему служением, и мы увидим, что и на этом поле ему легче идти по должному пути. Небрежение к долгу, леность, уловки, которые придают вид ревностного исполнения служебных обязанностей – весь этот сор, легко прилипающий к человеку на берегу, где многое делается за глазами начальника и видны одни только результаты, не пристает на корабле, где очевидны принимаемые меры, где небрежность влечет за собой немедленно вред и даже гибель, где леность одного становится тяжким бременем для остальных, делящих с ним службу. Постоянное внимание к делу и неподдельное рвение внушаются силой обстоятельств и становятся привычкой. Тысячи непредвиденных случаев требуют общей деятельности вне времени труда, определенного постановлениями, – и моряк привыкает считать себя вечно на службе. Поэтому известное число часов, проведенных в исполнении обязанностей, не считаются правом на бездействие. Естественно, после долговременной службы моряк становится весь долгом.

(Морской сборник, 1855, № 8, с. 172–174)

И.А. Шестаков. Обзор действий на море в течение настоящей войны[165]

Гуманное отношение к подчиненным, забота о товарищах, в конечном счете, не просто прихоть прекраснодушного командира, облегчающая условия военной службы, но непременное условие воспитания у всех флотских чинов воинского духа и стремления побеждать – об этом говорится в статье Ивана Алексеевича Шестакова.

На море, чтобы «увидеть и победить», нужно долго ходить, и никакой адмирал никогда не мог привести кстати тирады Цезаря. Раскрыв морскую историю, мы увидим, что все почти решительные успехи были плодом долгого бдительного крейсерства, уделом лишь тех, кто изнурял тело и томил дух, сторожа день за днем горизонт в надежде открыть противника. Только таким неутомимым труженикам удавались пиры, вознаграждавшие за беспокойство и рвение.

С нетерпением и, без сомнения, со скорбью держался Нахимов у анатолийского берега в томительном ожидании вестника, который освободит его от несносного права «отражать, но не атаковывать», данного ему перед уходом из Севастополя, и легко угадать его чувства, с какими почтенный начальник делал 1-го ноября [1854 г.] эскадре утешительный телеграф: «Война объявлена! Отслужить молебствие и поздравить команду!» И 2-го ноября он высказал сотрудникам свою решимость, без хвастовства и чопорных фраз – коротко и ясно. «Неприятель не иначе может исполнить свое намерение [атаковать Сухум-Кале], как пройдя мимо нас и дав нам сражение, – писал адмирал в приказе. – В первом случае я надеюсь на бдительный надзор командиров и офицеров; во втором, с Божьей помощью и уверенностью в своих офицерах и командах, я надеюсь с честью принять сражение. Не распространяясь в наставлениях, я выскажу свою мысль, что в морском деле близкое расстояние от неприятеля и взаимная помощь друг другу есть лучшая тактика. Уведомляю гг. командиров, что в случае встречи с неприятелем, превышающим нас в силах, я атакую его, будучи совершенно уверен, что каждый из нас сделает свое дело».

Успех морских битв приготовляется заблаговременно и зависит от начальника только до первого выстрела. В этот торжественный момент главнокомандующий должен совершенно положиться на личные способности и опытность командиров, предоставив себе лестное право первым кинуться в бой. Если в течение крейсерства он сумел приучить экипажи к управлению кораблями, если он развил в командирах соображение, дал им возможность совершенно постичь качества судов своих, вселил в них уверенность, которая не может существовать без чувства собственного достоинства, тогда, подобно Нельсону под Трафальгаром, он может закрыть сигнальные книги; но если из излишнего педантизма, отсутствием системы или чем-либо подобным он изнурил команды; если, по нетерпению в маневрах, не допускал командиров обдумывать и выполнять мысль свою и, в довершение, клеймил их позорными сигналами; если он водил флот на помочах, уничтожая там всякий произвол мышления – тогда дело кончено, и в решительную минуту такому начальнику нет ни малейшего основания надеяться на успех. Силы величественные, стройные в маневрах, когда все доступно глазу и исправимо сигналом, в пылу битвы, при грохоте тысячи жерл в самом скором времени представят иное зрелище. Виновник раскается в своей угнетательной системе, но [будет] уже поздно.

Другое условие, не менее важное и чисто нравственное, есть тесная дружественная связь между командирами, и горе адмиралу, упустившему из виду это сильное ручательство за успех. На море взаимная помощь весьма важна, но степень такой помощи неопределима волей начальника, и в хаосе битвы только взаимная привязанность может понудить к наиболее решительным действиям.

Синопский бой есть дело многолетних трудов, взаимной уверенности, поселенной долгим служебным братством. Все участники Синопского боя, по желанию любимого начальника, исполнили долг свой истинно блистательным образом.

(Морской сборник, 1855, № 2, с. 217–220)

Глава 5

Герои и подвиги николаевского флота

О Наваринской битве. 8 октября 1827 года

Наваринское сражение украсило русский флот первым георгиевским флагом. На корабле «Азов» под командованием капитана 1 ранга Михаила Петровича Лазарева сражались будущие легендарные адмиралы, герои Севастопольской эпопеи: лейтенант Павел Степанович Нахимов, мичман Владимир Алексеевич Корнилов и гардемарин Владимир Иванович Истомин. И, что немаловажно, Наваринское сражение явило редкий пример боевого содружества флотов различных наций, соединенных идеей гуманизма, совместного служения интересам человечества.

Эскадра под начальством генерал-адъютанта вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина вытянулась на Кронштадтский рейд 18–21 мая 1827 года. Адмирал Сенявин поднял свой флаг на корабле «Азов», имея флагманов: вице-адмирала Егора Ивановича Лутохина на корабле «Князь Владимир» и контр-адмирала графа Логина Ивановича Гейдена на корабле «Св. Андрей».

Эскадра, снявшись с якоря 10 июня, прибыла в Портсмут через 17 дней, где разделилась на две: 1-я эскадра под начальством вице-адмирала Сенявина, перенесшего свой флаг с корабля «Азов» на корабль «Князь Владимир», возвратилась в Россию, а 2-я эскадра под начальством графа Гейдена, перенесшего свой флаг с корабля «Св. Андрей» на корабль «Азов», отправлена в Средиземное море и, вследствие противных ветров, после продолжительного плавания пришла в Мессину, где получила приказание отправиться в Архипелаг и присоединиться к английской и французской эскадрам. Не доходя острова Занта, граф Гейден узнал, что турецкий и египетский флоты вошли беспрепятственно в Наваринскую бухту, где их блокирует английский вице-адмирал Кодрингтон, вследствие чего граф Гейден и поспешил соединиться с английской эскадрой.

1-го октября русская и английская эскадра встретились на высоте острова Занта, и в тот же день пришла из Архипелага на соединение французская эскадра под начальством контр-адмирала де Риньи.

При свидании с вице-адмиралом Кодрингтоном граф Гейден узнал, что главнокомандующий в Морее Ибрагим-паша на другой же день после обещания нарушил данное им обязательство наблюдать перемирие до получения от своего правительства предписаний; а между тем союзные адмиралы, уважая данное пашой обязательство, не только сняли блокаду Наварина, но даже дали слово препятствовать покушению греческого флота сделать высадку на берегах Албании. Такой поступок и вообще деяния Ибрагим-паши, обратившего Морею в совершенную пустыню, доказали, что все средства убеждения и даже угрозы будут бесполезны, и что без сильной и скорой меры лондонский договор не только не исполнит желаний человечества и благих намерений заключивших его держав, но сделает еще сильнее и губительнее борьбу; почему на совете союзных адмиралов 7-го октября было решено: со всеми кораблями войти в Наваринскую бухту и стать на якорь возле турецко-египетского флота, которым командовали Тахир-паша, капудан-бей и Мухарем-бей, дабы присутствием и положением союзных эскадр принудить противников сосредоточить свои силы на этом пункте и таким образом заставить отказаться от нового вероломного предприятия против берегов Мореи и Греции.

Главное начальство над союзными флотами, все распоряжения и план вступления были предоставлены старшему в чине флагману – английскому вице-адмиралу сэру Кодрингтону.

8-го октября 1827 года в час пополудни союзный флот явился у входа в Наваринскую бухту двумя колоннами: Одну составляли суда англо-французской эскадры, а другую – русской. Адмиралы Кодрингтон и де Риньи по предварительному уговору находились на ветре и только стали на якорь, как с одного из турецких брандеров открыт был весьма сильный ружейный огонь, от которого был убит английский лейтенант Фицрой, посланный парламентером к командиру брандера с просьбой удалиться от союзной эскадры; вскоре с египетского корвета последовал первый пушечный выстрел против французского фрегата, а вслед за этим турецко-египетский флот начал общую канонаду.

В этот момент русский передовой контр-адмиральский корабль «Азов» входил на рейд, и по нем был открыт перекрестный огонь из 5 кораблей большого ранга, с фрегатов, а также с батарей, устроенных при входе в бухту; этому же перекрестному огню подверглись и прочие корабли по мере приближения их ко входу. Невзирая на сильную пальбу с батарей и тройной линии судов, составлявших правый фланг турецкого флота, «Азов» продолжал свой путь и без выстрела стал на якорь на назначенное ему место. Прочие суда русской эскадры исполнили то же и, осыпаемые ядрами, становились на якорь по диспозиции.

Союзные адмиралы еще надеялись, что турецкие начальники, увидев нежелание союзного флота начинать битву, прекратят пальбу, но ободряемые молчанием их орудий, турки дошли до дерзости и второй парламентер, посланный сэром Кодрингтоном к адмиралу Мухарем-бею, поплатился также жизнью. Тогда не оставалось уже другого средства, как отразить силу силой; союзный флот открыл огонь, истребивший в четыре часа времени флот, впятеро сильнейший союзных эскадр.

Контр-адмирал граф Гейден доносит, что единодушие, с которым действовали соединенные эскадры, превосходит всякое вероятие: три союзных флота соревновали один другому в храбрости. Такое искреннее единодушие между различными нациями и постоянная готовность к взаимной помощи бесспорно составляют редкость, так что казалось, что эти эскадры принадлежали к одной и той же нации, и что мысли всех были устремлены к одной и той же цели. Так, командир фрегата «Константин» капитан 2 ранга Хрущов взял на бакштов английский бриг, потерявший во время сражения все якоря, и охранял его в продолжение целой ночи; или капитан французского корабля «Бреславль» Ла Бретоньер, увидев, что корабль «Азов» сильно терпит от неприятеля, сражаясь одновременно против пяти военных судов, немедленно отрубил канат и занял место между «Азовом» и английским кораблем «Альбион», облегчив этим положение корабля «Азов». «Азов» же в свою очередь, несмотря на то, что окружен был сам турками, много помог английскому адмиралу, который сражался с 80-пушечным египетским кораблем под флагом Мухарем-бея, и когда последний по случаю перебитого у него шпринга повернул к «Азову» кормой, то 14 орудий через полчаса разбили у него всю корму; впоследствии, когда в констапельской каюте вспыхнул пожар, то потушить его воспрепятствовал сильный картечный огонь с «Азова», отчего египетский корабль был взорван.

Действие артиллерии с корабля «Азов» было выше всякой похвалы: он потопил два огромных фрегата и корвет, сбил 80-пушечный корабль на мель, где он и был взорван, и истребил фрегат под флагом главнокомандующего турецким флотом Тахир-паши; фрегат этот на другой день сгорел, и по признанию самого паши, из 600 человек команды 500 было раненых и убитых.

Командир корабля «Иезекииль» капитан 2 ранга Свинкин, в начале сражения тяжело раненный в бок, продолжал командовать во все время сражения, стоя около 4 часов на коленях на палубе своего корабля.

Лейтенант корабля «Азов» Бутенев, несмотря на нестерпимую боль от раздробленной ядром руки, оставался у батареи, бывшей в его распоряжении, и нужно было приказать ему оставить батарею; во время же ампутации, услыхав, что турецкий адмиральский корабль, сражавшийся с «Азовом», истреблен, наш раненый, желая участвовать в общей радости, почти вырвался из рук окружавших его и, размахивая оставшейся рукой, вместе с прочими кричал «ура» и ободрял находившихся вместе с ним в кубрике раненых.

Командир корабля «Гангут» капитан 2 ранга Авинов также явил пример редкого присутствия духа: турецкий фрегат, обращенный в брандер, ночью после сражения пробрался между «Гангутом» и «Азовом» и уже сцепился бушпритом с первым, как Авинов велел взять этот брандер на абордаж; матрос же с фитилем, готовящийся зажечь брандер, был убит. Таким образом Авинов спас от верной гибели оба наших корабля.

Один из турецких фрегатов, сражавшихся с кораблем «Александр Невский», сдался; команда его на другой день была отправлена на берег, а фрегат потоплен; флаг же взят на наш корабль и в настоящее время хранится в Морском училище.

Из 60 военных судов, составлявших 8 октября в Наваринской бухте турецко-египетский флот, остался только 1 фрегат и 15 мелких судов, но и те в таком положении, что едва могли быть в море. Суда эти, по выражению графа Гейдена, легко могли быть истреблены в 2 часа времени, но оставлены для того, чтобы доказать неприятелю, что действие с нашей стороны было не наступательное, а оборонительное. Артиллерия неприятельская состояла приблизительно из 1230 орудий, в действительности же гораздо более, так как этим числом орудий было вооружено только 21 судно. Потеря турок убитыми и ранеными простиралась от 6 до 7 тысяч человек. Пленные на другой день сражения были отпущены.

Из русской эскадры более других потерпели от неприятельского огня корабли «Азов», «Гангут» и «Иезекииль», в особенности «Азов», на котором все мачты были так пробиты, что при фальшивом вооружении с трудом можно было нести на них паруса. Кроме того, в одном корпусе корабля было 153 пробоины, в том числе 7 подводных, что отчасти и подтверждает хранящаяся в Морском музее модель носовой части корабля «Азов», снятая после сражения.

Союзные эскадры оставались в Наваринской бухте до 14 октября, занимаясь совершенно беспрепятственно исправлением главных повреждений, а для починки отправились на Мальту, куда прибыли 21 октября.

При входе русской эскадры в гавань крепость салютовала 21 выстрелом; на берегу выстроены были войска, которые кричали «ура» и салютовали беглым огнем.

В заключение граф Гейден упоминает, что наш флот вполне оправдал слова покойного императора Николая Павловича, произнесенные на корабле «Азов» у Красной Горки при прощании с эскадрой: «Надеюсь, что в случае каких-либо военных действий поступлено будет с неприятелем по-русски».

(Морской сборник 1877, № 9, с. 83–88)

Из письма П.С. Нахимова о сражении в Наваринской бухте

… 1 октября на меридиане Занта встретили мы английский флот, состоящий из 3 линейных кораблей, 4 фрегатов, 4 шлюпок и одного катера, которым командовал вице-адмирал Кодрингтон. Наш адмирал сейчас поехал к нему для переговоров, и он объявил ему, что он нас давно ожидал, что турецкий и египетский флоты прорвались из Кандии в Морею и стоят в порту Наварин, что их флот составлял 3 линейных корабля, 5 двухдечных фрегатов, 13 больших фрегатов от 60 до 36 орудий, 30 корветов, 19 бригов, 31 транспорт с десантом и провизией, которые почти все вооружены и 7 брандеров; что он имел переговоры с Ибрагим-пашой, главнокомандующим сухопутными и морским силами; требовал от него от имени трех дворов в силу Лондонского трактата, чтобы он непременно оставил Наварин и возвратился обратно в Александрию и что в противном случае дойдет дело и до неприятельских действий. (Лондонский трактат состоит в том, что три двора – русский, английский и французский – согласились восстановить Грецию и для того послали свои флоты к берегам Морей и в Архипелаг, чтоб только препятствовать и не позволить туркам делать нападений на греков). На что тот отвечал, что он сам не может решиться, но пошлет бриг в Константинополь испросить разрешение и до тех пор, пока тот не возвратится, не вышлет ни одного судна в море. Но не прошло и трех дней, как коварный Ибрагим изменил своему слову. Английский адмирал, имея недостаток в воде, спустился к о. Зант. Но Ибрагим, узнав, сейчас же вышел со своим флотом из Наварина и полетел в Патарс[166], Морейский порт.

Кодрингтон, будучи извещен через своих крейсеров, немедленно вышел из Занта, догнал его и заставил воротиться обратно в Наварин без всяких неприятельских действий. Он получил также разные письма от греческого правительства, в которых они жалуются, что Ибрагим, высадив войска, делает разные неистовства. И потому Кодрингтон предложил, когда придет французский флот, крейсирующий отсюда недалеко, собраться трем адмиралам, написать к Ибрагиму и требовать от него решительного ответа. Тем кончилось первое свидание нашего адмирала с английским. С этого числа мы поступили под команду английского адмирала.

На другой день пришел французский флот, состоящий из 3 линейных кораблей, 2 фрегатов, 1 брига и шхуны, которым командовал контрадмирал де Риньи. Немедленно наш и французский адмиралы были потребованы для совещания. Они решили послать ноту к Ибрагиму, в которой упрекали его в вероломном нарушении данного им слова и требовали, чтоб он немедленно оставил Наварин и возвратился обратно в Александрию. Но он не принял ноты. Итак, ты видишь, что турки никаких не хотели иметь дружественных сношений. Что оставалось делать? Каким образом заставить их выполнить требование наших дворов? Очевидно, что, блокируя Наварин в зимние месяцы, они легко могли прорваться и рассадить свои войска по разным островам, принадлежащим Морее. Оставалось одно средство: войти в Наваринскую гавань и через грозное присутствие соединенных эскадр предупредить кровопролитие. Вследствие чего 7 октября от английского адмирала отдан был следующий приказ: «Правила, коими должен руководствоваться соединенный флот при входе в Наварин. Известно, что те из египетских кораблей, на коих находятся французские офицеры, стоят более на SO, а потому желание мое есть, чтобы его превосходительство г. контр-адмирал и кавалер Риньи поставил эскадру свою против их кораблей, и как следующий к ним есть линейный корабль с флагом на грот-брам-стеньге[167], то я со своим кораблем «Азия» намерен остановиться против него с кораблями «Генуя» и «Альбионом». Касательно же российской эскадры, то мне бы желательно было, чтобы контр-адмирал граф Гейден поставил ее последовательно близ английских кораблей… Ни одной пушки не должно быть выпалено с соединенного флота прежде, нежели сделан будет на то сигнал. Разве только в таком случае, что откроют огонь с турецкого флота, в таком случае те из турецких судов должны быть истреблены немедленно. В случае же настоящего сражения и могущего случиться какого-либо беспорядка советую привести себе на память слова Нельсона: «Чем ближе к неприятелю, тем лучше».

Я нарочно здесь поместил приказ. Он покажет тебе все распоряжения насчет атаки. Мы должны были ожидать, что Ибрагим нас примет не совсем ласково, и потому вход в Наварин казался многим даже сумасбродством. Представь себе вход шириною менее мили; по обеим сторонам оного были устроены крепости, которые имели 125 больших орудий. 30 из них действовали в центр губы, а остальные обращены на вход; войдя же, ты должен сражаться с гораздо многочисленнейшим флотом, лежащим в виде полумесяца, совершенно готовым принять неприятеля. Но было решено идти, и 8 октября в час пополудни с английского адмиральского корабля был сделан сигнал спуститься в две колонны в Наварин и приготовиться атаковать неприятеля. Наветренную колонну составляли английские и французские флоты, передовым кораблем этой колонны был вице-адмиральский корабль. А подветренную – российский флот, передовым кораблем коего был наш корабль.

Когда вице-адмиральский корабль стал подходить к газани, тогда турецкий офицер, сопровождаемый переводчиком, приехал к нему на корабль сказать, что Ибрагим-паша не оставил приказаний касательно дозволения входа союзной эскадры в порт и потому он требует, чтобы адмирал далее не шел. На это адмирал отвечал, что он пришел не получать, а отдавать приказания и что после вероломного нарушения данного слова Ибрагимом он истребит весь флот, если один выстрел будет сделан на союзников.

В 2 часа 25 минут английский флот прошел крепости и стал на своем месте на якорь. Ни одного выстрела не было сделано по ним ни с крепостей, ни с флота. Но когда английский фрегат «Дартмут» подошел к неприятельскому брандеру и послал на него шлюпку для отвода его в безопасное место для соединенного флота, тогда с него открыли оружейный огонь по шлюпке, что и произвело взаимнооборонительный ружейный же огонь с того фрегата и французского под контр-адмиральским флагом фрегата «Сирены», проходившего в это время мимо него. Вскоре после сего брандер загорелся. Тогда с египетского передового фрегата открыли пушечный огонь по французскому контр-адмиральскому фрегату, который в ту же секунду возвратил ему его[168]. В это время корабль наш был в самом входе против крепостей, с которых и всего турецкого флота был открыт огонь, на который мы немедленно отвечали, и тогда сражение сделалось общим.

Таким образом мы прошли всю левую турецкую линию, коей весь огонь был обращен на нас и которой мы, проходя, взаимно возвращали свои выстрелы. В 3 часа мы положили якорь в назначенном месте и повернулись шпрингом вдоль борта неприятельского линейного корабля и двухдечного фрегата под турецким адмиральским флагом и еще одного фрегата. Открыли огонь с правого борта. Надобно тебе сказать, что «Гангут»[169] в дыму немного оттянул линию, потом заштилел и целым часом опоздал прийти на свое место. В это время мы выдерживали огонь шести судов и именно всех тех, которых должны были занять наши корабли.

О, любезный друг! Казалось, весь ад разверзся перед нами! Не было места, куда бы не сыпались книпели[170], ядра и картечь. И если бы турки не били нас очень много по рангоуту, а били все в корпус, то я смело уверен, что у нас не осталось бы и половины команды. Надо было драться истинно с особенным мужеством, чтоб выдержать весь этот огонь и разбить противников, стоящих вдоль правого нашего борта (в чем нам отдают справедливость наши союзники). Когда же «Гангут», «Иезекииль» и «Александр Невский» заняли свои места, тогда нам сделалось несравненно легче. Вскоре после сего пришел еще французский корабль «Бреславль», не нашедший в своей линии места, стал на якорь у нас под кормой и занял линейный корабль, совершенно уже оббитый нами. Тогда, повернувшись всем лагом к фрегатам, мы очень скоро их разбили. Они обрубили канаты, и их потащило к берегу, но вскоре один из них загорелся и был взорван на воздух, другой, будучи в совершенно оббитом состоянии, приткнулся к мели и ночью турками сожжен.

В 6 часов кончилось сражение совершенным истреблением всего турецкого и египетского флота. В продолжение сражения взорвано на воздух до 15 судов, не включая 7 брандеров. И я не понимаю, как ни одно судно из соединенного флота не сгорело во время сражения. До 6 судов было взято в плен. Остальные, будучи совершенно избиты, все рубили канаты, кидались на берег и там в продолжение ночи и следующего дня себя сжигали.

Ночь была ужаснее самого сражения. В беспрестанном ожидании новых нападений всю ночь стояли по пушкам, беспрерывно видели горящие и взрывающиеся на воздух суда так близко, что, стоя наверху, чувствуешь довольно сильный жар.

В 12 часов видим большое военное судно, идущее прямо на нас. Окликаем – не подает голосу. Мы сейчас догадались, что оно идет с тем, чтоб сцепиться с нами и зажечь себя. Но что делать? Ни одной не имеем целой шлюпки, которую могли послать абордировать его и потому отбуксировать. Он прошел нас и сцепился с «Гангутом», с которого вскочили на него, изрубили находившихся несколько человек турок, не успевших еще зажечь оного. Остальная половина ночи была гораздо покойнее.

На другой день турки, опасаясь, что мы будем брать в приз избитые нами суда, беспрестанно продолжали их жечь. Но адмиралы написали письмо к Ибрагим-паше, упомянув, что как эскадры союзных держав вошли в Наварин без неприятельских видов, но единственно, чтобы возобновить предложение, кои они поставили себе долгом привести в исполнение, то и не имеют намерения истреблять остальных судов турецкого флота, после того как получили столь полное удовлетворение за первый выстрел, который турки осмелились сделать по союзным флотам, и потому они извещают Ибрагим-пашу, турецких адмиралов и других начальников, что если одно ядро будет выпалено по какому-либо судну или шлюпке, принадлежащим союзному флоту, то они немедленно истребят все остальные турецкие суда, равно как и укрепления Наварина, и что всякое новое неприятельское действие они почтут настоящим объявлением войны со стороны Порты против союзных держав, но что, напротив того, если турецкие начальники, признав безрассудность открытия огня, ими учиненную, прекратят все неприятельские действия, то дружественные сношения, единственно ими нарушенные, снова возобновятся.

…Союзные эскадры оставались в Наварине до 13 октября, которого числа отправились в море, не претерпев более ни малейшего вреда.

О, любезный друг! Кровопролитнее и губительнее этого сражения едва ли когда флот имел. Сами англичане признаются, что ни при Абукире, ни при Трафальгаре ничего подобного не видали. Потерю турок полагают до 5 тысяч.

О, любезный друг, я до сих пор не знал цены нашему капитану[171]. Надо было на него смотреть во время сражения, с каким благоразумием, с каким хладнокровием он везде распоряжался. Но у меня не достанет слов описать все его похвальные дела, и я смело уверен, что русский флот не имел подобного капитана

(М.П. Лазарев: материалы по истории русского флота, т.1, с. 31–39)

Указ Николая I о награждении 12 флотского экипажа на корабле «Азов»

Обращая внимание на славные подвиги 12 флотского экипажа на корабле «Азов» в день 8 октября текущего года при истреблении соединенными эскадрами российской, английской и французской турецко-египетского флота у Наварина, всемилостивейше жалуем этому экипажу кормовой флаг со знамением св. великомученика Георгия в память достохвальных деяний начальников, мужества и неустрашимости офицеров и храбрости нижних чинов.

Флаг этот, препровождая при нем с принадлежащим к нему вымпелом, повелеваем, по прочтении этой грамоты пред всеми участвовавшими на корабле «Азов» в битве Наваринской, поднять эти знаки отличия по установлению и впредь поднимать на линейных кораблях 12 флотского экипажа, к коему пребываем императорской нашей милостью благосклонны.

17 декабря 1827 г.

НИКОЛАЙ

(М.П. Лазарев: материалы по истории русского флота, т.1, с. 334–335)

В.И. Мелихов. Подвиг «Меркурия»

Подвиг брига «Меркурий» под командованием Александра Николаевича Казарского вошел в летопись морской славы России. Многим современным исследователям кажется невероятным, что маленький 18-пушечный бриг смог отбиться от двух турецких линейных кораблей. Но тут следует иметь в виду, что турки, ободренные предшествующей бою сдачей в плен команды фрегата «Рафаил»[172], стремились и «Меркурий» принудить к спуску флага. Характер повреждения брига ясно об этом свидетельствует.

Но тут, как говорится, коса нашла на камень. Стрельба по парусам и такелажу с близкого расстояния не меньше, чем русскому кораблю, поставленному «в два огня», вредила и самим туркам. К тому же им приходилось считаться с тем, что доведенный до крайности экипаж был готов взорвать свой бриг; горящие обломки вполне могли подвергнуть той же участи и турецкие корабли. Так что после того, как их залпы в упор не произвели никакого впечатления на русского капитана и его геройскую команду, турки, скорее всего, предпочли не искушать судьбу. Нельзя исключать, что на них сильно подействовало такое несгибаемое мужество противника, а подвиги в то время умели ценить и уважать даже явные враги.

15 число [мая 1829 г.] С рассветом показался в виду Сизополя[173] фрегат «Штандарт»; в 9 часов он уведомил сигналом, что неприятель находится в море и вслед за этим был отправлен с фрегата на гребном судне офицер, доставивший следующее известие: фрегат «Штандарт», бриги «Меркурий» и «Орфей», следуя к Константинопольскому проливу и находясь от него вчера утром в 13 милях, встретили турецкий флот в числе 18 судов. Неприятель, завидев крейсеры, устремился за ними в погоню и два его корабля стали приметно сближаться с нашими судами, взявшим направление на Сизополь. Видя это, командир фрегата сделал сигнал, чтобы каждое судно взяло тот курс, при котором имеет наилучший ход; несмотря на это, бриг «Меркурий», находившийся позади прочих, был настигнут и окружен двумя неприятельскими кораблями.

По выслушании этого донесения главный командир… выступил в море и взял направление к Босфору.

В 5 часов показался бриг «Меркурий», вскоре соединившийся с флотом. Наружный вид брига вполне свидетельствовал об ужасном бое, им выдержанном: корпус, рангоут, такелаж и паруса – все было избито и исстреляно. Командир брига донес следующее: когда замечено было приближение к бригу турецкого флота, тогда «Меркурий» лег галвиндом на NNW, имея неприятеля на S, но вскоре оказалось, что перемена курса не принесла никакой пользы.

Лучшие ходоки неприятельского флота, два корабля, один 110-пушечный, под флагом капудан-паши, а другой 74-пушечный, под адмиральским флагом, приметно настигали бриг и в исходе второго часа пополудни они были от него в расстоянии полутора пушечных выстрелов.

В это время ветер стих, и ход преследующих кораблей уменьшился; пользуясь этим обстоятельством, Казарский прибегнул к единственному средству, которое было в его распоряжении – к веслам; посредством их он надеялся увеличить расстояние, отделявшее его от неприятеля; но не прошло и получаса, как ветер посвежел снова, корабли стали приближаться к бригу и открыли по нему огонь из погонных пушек.

Видя совершенную невозможность уклониться от неравного боя, командир брига собрал военный совет из находившихся под его командой офицеров. Поручик корпуса штурманов Прокофьев, от которого, как младшего, первого потребовано было мнение, предложил взорвать бриг, когда он будет доведен до крайности. Вследствие этого мнения, принятого всеми единогласно, было положено защищаться до последней возможности и если будет сбит рангоут, или откроется в судне сильная течь, тогда свалиться с ближайшим неприятельским кораблем, и тот из офицеров, который остается в живых, должен зажечь крюйт-камеру, для чего был положен на шпиль заряженный пистолет.

После этого командир брига счел своим долгом обратиться к нижним чинам и объяснил им, чего ожидает от них Государь и что требует честь Императорского флага и, к удовольствию, нашел в людях те же чувства, как и в офицерах; все единогласно объявили, что будут до конца верными своему долгу и присяге. Успокоенный таким общим одушевлением экипажа, Казарский приказал прекратить действие веслами, поставить людей по пушкам, сбросить в море ял, за кормой висевший, и открыть огонь из ретирадных портов. Вскоре 110-пушечный корабль начал спускаться с тем, чтобы занять место с правой стороны брига и дать продольный залп, но «Меркурий» избежал последнего, приспустившись вовремя.

Таким образом еще около получаса он подвергался выстрелам одних погонных пушек, но потом был поставлен между обоими кораблями. Каждый из неприятелей сделал два залпа по бригу, после чего с корабля капудан-паши закричали по-русски: «Сдавайся и убирай паруса». Ответом на это были залп всей артиллерией и дружный ружейный огонь при громком крике «ура!» Тогда оба корабля, сдавшись к корме брига, открыли по нем непрерывную канонаду ядрами, книпелями и брандскугелями, которыми произведен был пожар, вскоре, однако, потушенный.

Во все время «Меркурий» не прерывал огня, стараясь между тем уклоняться по возможности от продольных выстрелов, наконец ему удалось перебить ватер-штаги и повредить гротовый рангоут 110-пушечного корабля, что побудило его, закрепив бом-брамсели, привести к ветру и лечь в дрейф; но прежде прекращения действия он послал в бриг залп со всего борта. Другой корабль продолжал сражение, переменяя галсы под кормой брига, и бил его ужасно продольными выстрелами, которых никакими движениями избежать было невозможно; за всем тем «Меркурий» отпаливался до тех пор, пока счастливым выстрелом удалось перебить у неприятеля нок фор-марса-рея, падение которого увлекло за собой лисели; тогда и этот корабль в 5 % часа привел в бейдевинд.

В заключение капитан-лейтенант Казарский добавил, что он не находит слов для описания храбрости, самоотверженности и точности в исполнении своих обязанностей, какие были оказаны всеми вообще офицерами и нижними чинами в продолжение этого трехчасового сражения, не представлявшего никакой совершенно надежды на спасение, и что только такому достойному удивления духу экипажа и милости Божией должно приписать спасение судна и флага Его Императорского Величества.

Урон в команде брига состоял в 4 убитых и 6 раненых нижних чинов; пробоин в корпусе было 22, повреждений в рангоуте 16, в парусах 133 и в такелаже 148; сверх того разбиты гребные суда и повреждена карронада.

Письмо, написанное штурманом турецкого корабля «Реал-бей»

Биюлиман, 1829 г. 27 мая

22 числа этого месяца мы вышли из пролива, и к ночи, после различных эволюций мы стали править к О, чтобы взойти в залив Пендараклия, навстречу одного отряда русского флота…

Русский флот, состоящий из 14 судов, между которыми были шесть линейных кораблей, много потерпел от огня батарей, как узнали мы от коменданта крепости.

Мы пошли снова к проливу; и 25 взяли один 36-пушечный фрегат, который спустил флаг при нашем приближении. Капитан того фрегата оставался до вчерашнего дня на нашем судне; он украшен многими орденами и очень хорошо объясняется на итальянском языке, имя его Семен Михайлович, а фрегат называется «Рафаил».

Во вторник, с рассветом, приближаясь к Босфору, мы приметили три русских судна: фрегат и два брига; мы погнались за ними, но только догнать могли один бриг в три часа пополудни. Корабль капитан-паши и наш открыли тогда сильный огонь. Дело неслыханное и невероятное. Мы не могли заставить его сдаться: он дрался, ретируясь и маневрируя со всем искусством опытного военного капитана, до того, что стыдно сказать, мы прекратили сражение, и он со славой продолжал свой путь. Бриг этот должен потерять, без сомнения, половину своей команды, потому что один раз он был от нашего корабля на пистолетный выстрел, и он, конечно, еще более был бы поврежден, если бы капитан-паша не прекратил огня часом ранее нас и сигналом не приказал бы нам то же сделать.

В продолжение сражения командир русского фрегата говорил мне, что капитан этого брига никогда не сдастся, и если он потеряет всю надежду, то тогда взорвет бриг свой на воздух. Если в великих деяниях древних и наших времен находятся подвиги храбрости, то этот поступок должен все те помрачить, и имя этого героя достойно быть начертано золотыми литерами на храме Славы: он называется капитан-лейтенант Казарский, а бриг – «Меркурий». С 20 пушками, не более, он дрался против 220 в виду неприятельского флота, бывшего у него на ветре.

(Морской сборник, 1850, № 6, с. 489–493)

Приказ главного командира Черноморского флота от 4 июля 1829 года

В воздаяние блистательного подвига брига «Меркурий», вышедшего победителем из беспримерного боя 14 мая, им выдержанного против двух турецких кораблей, Государь Император всемилостивейше пожаловать соизволил: командира капитан-лейтенанта Казарского в капитаны 2 ранга, с назначением флигель-адъютантом к Его Императорскому Величеству, и сверх того кавалером ордена св. Георгия 4 класса; лейтенантов Скарятина и Новосильского, мичмана Притупова и поручика корпуса флотских штурманов Прокофьева следующими чинами, и первых орденами св. Владимира 4 степени, а Прокофьева, как предложившего мужественный совет взорвать бриг, орденом св. Георгия 4 класса.

Всем нижним чинам знаки отличия военного ордена. Всем вообще, как офицерам, так и нижним чинам, в пожизненный пенсион двойной оклад жалованья по окладу, какой они получали до настоящего времени. Вместе с тем Его Императорское Величество соизволил отличить и самый бриг, пожалованием на него Георгиевского флага. А чтобы увековечить в роде этих офицеров память примерной их храбрости и мужественной решимости на очевидную гибель, Государь Император соизволил повелеть, чтобы пистолет, как оружие избранное ими для взорвания на воздух при невозможности продолжать оборону, был внесен в гербы их.

Адмирал Грейг

Указ Николая I о награждении 32 флотского экипажа на бриге «Меркурий». 29 июля 1829 г.

32 флотского экипажа 18-пушечному бригу «Меркурий» за славные подвиги с двумя неприятельскими кораблями дарован флаг со знамением св. великомученика и победоносца Георгия. Мы желаем, чтобы память беспримерного дела этого сохранилась до позднейших времен, вследствие чего повелеваем вам распорядиться: когда бриг этот приходит в неспособность продолжать более служение на море, построить по одному с ним чертежу и совершенным с ним сходством во всем другое такое же судно, наименовав его «Меркурий», приписав к тому же экипажу, на который перенести и пожалованный флаг с вымпелом; когда же и это судно станет приходить в ветхость, заменить его другим новым, по тому же чертежу построенным, продолжая это таким образом до времен позднейших. Мы желаем, чтобы память знаменитых заслуг команды брига «Меркурий» и его никогда во флоте не исчезала, а переходя из рода в род на вечные времена, служили примером потомству.

НИКОЛАЙ

(Бриг «Меркурий», с. 233)

Г.И. Бутаков. Бой парохода «Владимир» с турецким пароходом «Перваз-Бахри»

29 октября 1853 г, с объявлением Турции войны, вице-адмирал В.А. Корнилов на пароходе «Владимир» отправился искать турецкий флот, который по слухам вышел в Черное море. Вот как описывал схватку парохода «Владимир» со встретившимся ему турецким пароходом «Перваз-Бахри» командир русского корабля капитан-лейтенант Григорий Иванович Бутаков, за победу в первом в истории бою пароходов награжденный орденом св. Георгия 4-й степени и чином капитана 2 ранга. Нельзя не отметить уважения, которое храбрый офицер отдавал своему мужественному противнику: турки отнюдь не были мальчиками для битья и почти всегда сражались отчаянно. Тем больше была слава русских моряков, одерживавших громкие победы над опасным противником. Заметим и читающееся между строк сожаление и отвращение человека при виде кровавых результатов дел рук своих, зрелища гибели храбрых людей – печального следствия исполнения сурового долга, делающих честь высокому нравственному сознанию русского офицера.

Вице-адмирал Корнилов, сдав эскадру контр-адмиралу Новосильскому, пошел навестить крейсирующую эскадру под флагом вице-адмирала Нахимова. На рассвете 5-го [ноября] с «Владимира» увидели с правой руки на горизонте эскадру, совершенно похожую на эскадру Нахимова, и с левой сзади, на горизонте, дым парохода.

Положив тотчас на правый борт, я пошел доложить об этом Корнилову. В 8 часов он вышел наверх, и так как при эскадре Нахимова не было видно его парохода «Бессарабия», а гонимый нами пароход имел направление к Севастополю, то Корнилов и заключил, что Нахимов послал «Бессарабию» за углем. Это мнение разделяли и другие, но по просьбе моей Корнилов согласился продолжать погоню до 9 часов. Тогда стали видны мачты и реи. Мы наконец увидели, что бежит от нас не русский пароход; это тем более сделалось ясно, что он вдруг переменил курс вправо и потом влево, т. е. засуетился, увидев, что к нему идет чужой пароход.

В исходе 10-го [часа] я поднял флаг при звуках барабанов и горнов и пустил ядро перед носом поднявшего турецкий флаг парохода. Он не замедлил ответить тем же, и завязалась перестрелка. Третьим выстрелом с «Владимира» сбит турецкий флаг с флагштоком. Наши обрадовались и давай кричать «ура», но турки, нисколько не прекращая огня, продолжали усиленно бежать. Ядра их были дурно направлены – все перелетали через «Владимир».

Увидев, что противник мой не имеет кормовой и носовой обороны, я направил два 68 ф. орудия по направлению своего бушприта и стал держать ему в кильватер. Когда же он, чтобы иметь возможность навести свои бортовые орудия, старался принять направление поперек моего курса, я уклонялся в ту же сторону и громил его 5-ю орудиями своего борта.

Хотя явно было, что наши ядра и бомбы производили страшное разрушение в корпусе, рангоуте, такелаже и дымовой трубе нашего отчаянного противника, что шлюпки его были избиты, неустрашимый капитан все время был виден на площадке и время от времени поворачивал пароход свой, чтобы пустить несколько плохих ядер.

Время шло. «Однако же, скоро ли мы с ним кончим? – спросил вице-адмирал Корнилов раздраженным тоном. – «Угодно сейчас?» – «Разумеется, угодно». Я скомандовал: «Полный ход! Картечь!» Через несколько минут адский дождь картечных пуль сотнями посыпался на египтян, и треск, производимый каждым ядром нашим, был внятно слышен.

Но противники наши не унывали: они также отвечали картечью и этим снарядом действовали гораздо удачнее, нежели ядрами. Убило адъютанта Железнова в грудь навылет; под ногами моими упал простреленный в голову горнист, у носовой пушки тяжко ранило в ногу комендора и на юте еще двух. В то же время упал на площадке гонимого парохода капитан его, но опять скоро поднялся. Новые выстрелы освирепелых при виде крови матросов наших – и вскоре неприятельский капитан скрылся, раненый второй пулей, и вслед за ним опрокинуло ядром площадку, на которой он так храбро распоряжался. Еще несколько ядер на расстоянии 50 саж., и неприятельский огонь прекратился. Машины остановились, и старик лоцман спустил свой флаг при восторженных «ура» нашей команды.

Посланные овладеть призом нашли на нем страшную картину разрушения и гибели: обломки штурвала, компасов, люков, рангоута и перебитые снасти, перемешанные с оружием, трупами, членами человеческими, ранеными, кровью и каменным углем, которым была завалена его палуба! В носовой каюте разорвало ядром офицера, спустившегося тушить пожар, в кормовой – рулевого. Ни одной переборки, которая была бы цела! И все обрызгано кровью и мозгами человеческими! Паровая и дымовая труба, как решето! От грот-мачты отщеплено в двух местах более трех четвертей толщины ее, и она едва держалась! В форстень-такелаже нашли череп с волосами – полагали, что он принадлежал часовому, высматривавшему помощи по горизонту, но оказалось из слов пленных, что близ фок-мачты разнесло в куски одного офицера, и что череп не мог быть ничей, кроме [как] его.

Не забуду никогда момента, когда на пленном пароходе подняли наш флаг, я закричал команде, указывая в ту сторону: «Ребята! Там поднимают русский флаг!» Нужно было слышать, каким единодушным «ура» мне ответили. – «Поздравляю!» – Новое «ура». – «Спасибо!»

7-го ноября пароход «Владимир» вошел на Севастопольский рейд, ведя на буксире «Перваз-Бахри» с русским флагом, поднятым над турецким. Погода была прекрасная и стечение народа огромное – всем хотелось поближе рассмотреть избитый и исковерканный пленный пароход, который 3 часа отчаянно защищался против сильного противника и сдался только тогда, когда командир был убит двумя картечными пулями и из команды 134-х человек осталось невредимыми не более трех четвертей.

(Адмирал Григорий Иванович Бутаков, с. 12–19)

Рапорт командира 44-пушеч. фрегата «Флора» капитан-лейтенанта Скоробогатова

от 11-го ноября 1853 года

Даже техническое превосходство противника не могло в полной мере воспрепятствовать победам черноморцев. Бой парусного фрегата «Флора» с тремя турецкими пароходами – лучшее тому подтверждение. При маловетрии русские моряки смогли не только успешно отбиться от превосходившего их маневренностью противника, но и спасли товарищей, которым грозила опасность.

9-го ноября в половине 2-го часа пополуночи на пути из Севастополя в Сухум-кале, находясь на высоте укрепления Пицунда, в 12 милях от ближайшего берега при тихом ветре, имея хода 2 узла, увидел впереди на ветре в одной миле расстояния три парохода, державшихся соединенно. На сделанный с фрегата опознавательный сигнал ответа не получил и заметил, что пароходы, выстроившись в линию и скрыв огни, взяли курс к фрегату; когда же приблизились на пушечный выстрел, вверенный мне фрегат был уже совершенно готов к бою.

В 2 часа пароходы, идя под малым ходом по направлению к носовой части фрегата, остановились, открыли порты и начали действовать по фрегату продольными выстрелами. Я уклонил фрегат под ветер и с левого борта открыл по пароходам батальный огонь, продолжавшийся около 20 минут. Маневр этот, соединенный с правильным огнем артиллерии, заставил пароходы замолчать и выйти из-под выстрелов фрегата; тогда, осмотрев и заделав полученную в борт пробоину, я привел в бейдевинд на прежний галс.

Пароходы же, сойдясь на близкую дистанцию, вероятно для совещаний, через 10 минут снова приблизились к фрегату по тому же направлению, как и в первый раз и вторично открыли огонь. Фрегат, повторяя свой первый маневр, отражал нападение пароходов, действуя от того же левого борта батальным огнем, продолжавшимся 30 минут, что и заставило пароходы с повреждениями в корпусе опять удалиться от фрегата.

Таким образом повторяя свои нападения, пароходы действовали с 2 до 6 часов, после чего, удалившись, остались вне наших выстрелов до рассвета. Фрегат же, находясь в 10 милях, на середине расстояния между укреплениями Пицунда и Бомборы, поворотил на правый галс, к берегу.

С рассветом пароходы подняли турецкие флаги и тогда замечено, что пароход, делавший ночью сигналы фонарями, имел на фор-брам-стеньге вице-адмиральский флаг и выкрашен был черной краской; два других имели по борту белые полосы и по 16 пушечных портов; все пароходы были трехмачтовые, с батареями. В половине 7 часа по сигналу с адмиральского парохода два других парохода взяли направление к фрегату на наветренную сторону; адмиральский же пароход следовал за кормой фрегата.

В это время мы увидели на ветре в 4-х милях к берегу шхуну «Дротик» с выкинутыми веслами; заключая по направлению взятому двумя пароходами о намерении напасть на шхуну и чтобы, сколь возможно, воспрепятствовать этому, я поворотил оверштаг и, приведя оставшийся адмиральский пароход против своего борта, открыл по нему усиленный огонь. Действия мои заставили пароходы оставить покушение на шхуну и идти на помощь адмиральскому пароходу, спешившему соединиться с ними и старавшемуся избегать моих выстрелов.

Таким образом, обращая на себя все внимание пароходов и не допуская их действовать продольно, я во все время сражения заставлял их держаться соединенно, что подавало мне возможность наносить им сильный вред. Так что к 9-ти часам утра пароходы решительно были не в состоянии выдерживать долее огня моей артиллерии и постыдно бежали, оставив поле сражения парусному фрегату, получившему от них только две надводные пробоины!

Во время действия днем я приказывал преимущественно целить в адмиральский пароход и с удовольствием заметил, что он был поврежден гораздо более прочих; и видел также, что, отойдя от меня на довольное расстояние, этот пароход был взят другими на буксир. Фрегат же, имея по маловетрии ходу 1 ½ узла, скоро потерял их из виду.

Движения адмиральского парохода и управление его артиллерией во все время сражения было гораздо правильнее остальных двух. Замечено также, что люди у него были не в турецких костюмах.

Экипаж фрегата во все время этого дела оказал беспримерное самоотвержение, мужество и храбрость. Убитых и раненых не имеется».

По доведении об этом деле до сведения Государя Императора, Его Величество соизволил: командира фрегата капитан-лейтенанта Скоробогатова произвести в капитаны 2-го ранга; офицеров представить к наградам и всем объявить Высочайшее благоволение; нижним же чинам пожаловано 6 знаков отличия Военного ордена и по рублю серебром на человека.

(Морской сборник, 1853, № 12, с. 159–159)

А.Д. Сатин. О Синопском сражении. (из записок офицера Черноморского флота)

Аркадий Дмитриевич Сатин в чине мичмана на корабле «Три святителя» участвовал в знаменитом Синопском сражении, которое по праву может считаться «русским Трафальгаром». Был награжден орденом св. Анны 4-й степени «За храбрость» и произведен в лейтенанты.

Нахимов располагал следующими силами: корабли – «Императрица Мария» – 84 пушки, под его флагом, «Париж» – 120 пуш., под флагом контр-адмирала Новосильского, «Три святителя» – 120 пуш., «Вел. кн. Константин» – 120 пуш., «Чесма» – 84 пуш., «Ростислав» – 84 пуш. и два фрегата: «Кагул» – 44 пуш., «Кулевчи» – 56 пуш., всего шесть кораблей и два фрегата. Оба фрегата по расписанию должны были остаться у входа в бухту и стараться не пропускать пароходов, в случае если б они захотели прорваться в море. Линейные же корабли должны были в две колонны, адмиральские впереди, войти на рейд и, разойдясь веером, стать против неприятеля на глубине шести сажен. Турецкая эскадра стояла дугообразно, имея на флангах и в интервалах сильные береговые батареи с ядрокалильными печами. Она состояла из 12 парусных фрегатов и корветов, при двух пароходах, из которых один «Таиф» – пароходо-фрегат.

Числом орудий и калибром мы были сильнее турок, но принимая во внимание, что одно орудие на берегу равняется четырем на море и что турки около десяти минут могли ранее открыть пальбу, покуда мы становились на якорь и тянули шпринг, можно положительно сказать, что первое время они имели преимущество над нами.

18-го числа [ноября 1854 г.] в 10 часов команде был дан обед. В 11 в исходе отслужили молебен, иеромонах обошел палубы, окропил всех святой водой, и ровно в 11 часов, построившись в две колонны, мы пошли на рейд.

Тревоги еще не было, но уже каждый стоял на своем месте, все ждали с нетерпеньем. Ровный попутный ветер нас быстро приближал к врагу; наконец, уже он и виден, бьют тревогу, смачивают палубу, опускают сукно над крюйт-камерами, комендоры берутся за шнурки ударных замков, у всех напряженное внимание, все ждут. Уж мы на пушечном выстреле, уж ближе, видно, как турки наводят орудия, но пальбы не начинают. Было 12 час. 20 мин. Но вот на турецком адмиральском фрегате показался клуб дыму, раздался первый выстрел, и не успело ядро просвистать, как неприятельская эскадра опоясалась белой пеленой, и ураган ядер проревел над нами. За залпом последовал батальный огонь[174]. Став бортом, мы, не крепя парусов, открыли огонь. Турки, кажется, этого не ожидали. Они воображали, что, бросив якорь, мы пошлем людей по реям убирать паруса, а потому орудия их были наведены по мачтам, и первый залп не причинил нам почти никакого вреда. Потом под нашим огнем и при густом дыме им было трудно взять верный прицел. Этим только и можно объяснить наш сравнительно малый урон. Что было первые пять-десять минут, сказать трудно. Мы стреляли, по нас стреляли. Не только в батареях, но даже с палуб ничего от дыму не было видно. Палили прямо перед собой по старому направлению.

Гром выстрелов, рев ядер, откат орудий, шум людей, стоны раненых – все слилось в один общий адский гвалт. Бой был в разгаре.

Я был в мидель-деке помощником батарейного командира. Ко мне подбегает штурманский кондуктор М., ординарец капитана, и с ужасом на лице кричит в ухо: «Бейте отбой!» Меня это удивило; но велено – значит, надо. Барабанщик бьет, никто не слышит. Бегу по орудиям, останавливаю комендоров, по дороге сообщаю о том же командиру батареи лейтенанту Т. «Вы с ума сошли!» – отвечал он. – «Велено!». Побежал и он останавливать.

Пальба прекратилась, порыв ветра рассеял немного дым, и что же мы видим? Шпринг у нас перебит, мы стоим кормой к неприятелю, а передние орудия нашего корабля приходятся против корабля «Париж», и несколько выстрелов попало в него. Полубаркас пустили ко дну и сидевшего на нем мичмана В. ранили картечью. Мы могли отстреливаться только половинным числом орудий. Бой продолжался; все тот же адский гвалт; вдруг он покрылся каким-то могучим треском, но еще более могучее «ура!» покрыло его!

Взорвали турецкий фрегат. В это время на корме у нас в деке закричали: «Пожар!» Бросаюсь туда, вижу – конопать от сотрясения выпала и от своих же выстрелов загорелась. Потом уже я узнал, что у нас был пожар на кубрике гораздо опаснее от каленого ядра, но, к счастью, ядро было не очень накалено и его успели потушить.

Ко мне подбегает опять ординарец и кричит: «Капитан требует!» Отправляюсь наверх – еще кричат «ура!». Что такое? Другой фрегат пустили ко дну.

Я подошел к капитану.

– Ступайте на грот-марс. Видите, как все перебито? Приведите в порядок и смотрите за полетом ядер.

В это время, когда капитан отдавал мне приказание, ядро ударило в сетки, вырвало три койки, и одна из них вместе с ядром пролетела над нашими головами. Сигнальщик, стоявший возле, пригнулся, но не успел он нагнуть головы, как капитанская труба уже была у него на плечах.

– Чему кланяешься, болван?

– Виноват, ваше высокоблагородие! – отвечает матрос, бойко смотря в глаза.

Я полез на марс. Бой, видимо, стихал. Сверху картина была восхитительная. Посредине рейда, как громадные кресты над могилами, торчали мачты потопленного фрегата с реями поперек. На отмели горел турецкий пароход. Город пылал в нескольких местах. В инструкции вице-адмирала Нахимова было сказано, чтобы по городу не стреляли, в особенности, чтоб ядра не попадали в дома, где подняты консульские флаги. Но бомбы, перелетая через турецкие суда, попадали в город, и первое загоревшееся здание было австрийское консульство. Русские корабли в дыму, как в облаках, извергали смерть и огонь. Турки не могли более бороться, они начали садиться на гребные суда, спасаясь на берег; другие, расклепывая цепи, бросались на отмели и оттуда спасались вплавь. В 4-м часу все было кончено; только два фрегата, свалившись на отмели, перпендикулярно один к другому, продолжали бой. Наконец, и их турки начинали оставлять, лишь несколько фанатиков отстреливались из трех орудий, и что ни выстрел – ядро у нас в корме или в корабле «Париж». Федор Михайлович Новосильский рассердился. «Париж» дал залп, и Синопский бой отошел в историю.

Участнику в сражении невозможно видеть все; могу только сказать, что соседи наши «Ростислав» и «Париж» действовали, как на маневрах. Когда на последний приехал Павел Степанович, то сказал адмиралу Новосильскому: «Я приказал во время сражения поднять вам сигнал «адмирал изъявляет свое удовольствие», но все сигнальные фалики были перебиты».

В самом начале сражения турецкий пароходо-фрегат «Таиф» (капитан англичанин) прорезал линию наших кораблей, ловко отманеврировался от парусных фрегатов и прорвался в море. В это время шли из Севастополя три наши парохода: «Крым», «Одесса» и «Херсонес», под командой контр-адмирала Панфилова, они завязали бой и погнались за ним, но «Таиф», имея громадное преимущество в ходе, ушел. Он-то и привез в Константинополь весть о Синопском разгроме.

Корабли были избиты страшно. Больше всех пострадали флагманский «Императрица Мария» и наш «Три святителя». Потеря наша людьми была незначительна, всего 265 человек и только 5 офицеров. Турок же погибло до 3000, если не более. Пропорция может показаться невероятною, но надо принять во внимание, что в начале сражения один фрегат был взорван, другой пущен ко дну, что дает уже около 1000 человек, также много тонуло, не достигая берега. Не могу воздержаться, чтобы не отдать должной похвалы русскому матросу; про офицеров я ничего не скажу, но команда вела себя выше всякой хвалы. Что за молодецкая отвага, что за дивная хладнокровная храбрость! Как теперь вижу: стоит красавец-комендор, знаменосец 32-го экипажа, Дехта, и держит большим пальцем правой руки запал у только что выстрелившего орудия. Вырвало ядром рядом с ним двух человек, он бровью не пошевельнул, только скомандовал, когда орудие было готово: «К борту!» И этот же самый Дехта, бледный, как полотно, через две недели дрожащей рукой вынимал жребий на Георгиевский крест. Достойных было слишком много!

Когда наступила ночь, картина сделалась еще величественнее, но ужаснее. Турецкая часть города пылала, фантастически освещая горы. Мириады белых голубей, выгнанные из своих жилищ, летали над пожарищем. Фрегаты горели и, догорая до крюйт-камер, взрывались, подымая столп дыма и пламя чуть не до облаков. На обгорелых остовах видно было ползающих людей. Турки с такой поспешностью оставляли свои суда, что, убегая, даже не разряжали по нас свои орудия. Теперь при пожаре они накаливались и стреляли. Сначала думали, что это из города, так что Павел Степанович послал парламентера объявить городским властям, «что если еще хоть один выстрел будет сделан по эскадре, то завтра утром не узнают места, где был Синоп». Парламентер не только не нашел властей, но даже ни одного турка не было в городе, все убежали в горы.

Всю ночь и следующий день мы чинились. Неприятельские суда, которые не сгорели во время сражения, на другой день отводили на отмель и, сняв оставшихся турок, сжигали. На одном из этих фрегатов нашли раненного в ногу командира турецкой эскадры вице-адмирала Осман-пашу. В их же глазах был сожжен и «Фазли-Аллах» («Данный богом»), бывший русский фрегат «Рафаил». В 1829 г., когда Казарский на 18-пушечном бриге «Меркурий» отбился от двух линейных турецких кораблей, один в 110 пушек, другой в 74 пушки, и ушел, фрегат «Рафаил» с рассветом очутился среди неприятельского флота. Командир растерялся и спустил флаг. Государь Император приказал «отнять его обратно и сжечь его в виду русского флота». Но вскоре заключен был мир. Князь Меншиков имел это в виду, когда доносил государю: «Приказание вашего императорского величества исполнено самым блестящим образом. Первая турецкая эскадра, показавшаяся на водах Черного моря, истреблена на Синопском рейде эскадрой вице-адмирала Нахимова».

(Русский Вестник, 1872, № 8, с. 770–782)

Глава 6

Флот на бастионах

Приказ командующего Черноморским флотом от 14 сентября 1854 г.

Как видим, привычное теперь обращение к военнослужащим как к товарищам по общему ратному труду практиковалось в армии и на флоте значительно раньше 1918 года. Особые обстоятельства военной службы всегда требовали и особых слов военачальника.

Товарищи! Войска наши, после кровавой битвы с превосходным неприятелем, отошли к Севастополю, чтобы грудью защищать его.

Вы пробовали неприятельские пароходы и видели корабли его, не нуждающиеся в парусах. Он привел двойное число таких, чтоб наступить на нас с моря. Нам надо отказаться от любимой мысли – разразить врага на воде; к тому же мы нужны для защиты города, где наши дома и у многих семейства. Главнокомандующий решил затопить 5 старых кораблей на фарватере. Они временно преградят вход на рейд, а вместе с тем свободные команды усилят войска.

Грустно уничтожать свой труд! Много было употреблено нами усилий, чтобы держать корабли, обреченные жертве, в завидном свету порядке. Но надо покориться необходимости.

Москва горела, а Русь от этого не погибла, но напротив, стала сильнее. Бог милостив! Конечно, Он и теперь готовит верному Ему народу Русскому такую же участь. Итак, помолимся Господу и не допустим врага сильного покорить себя! Он целый год набирал союзников и теперь окружил царство Русское со всех сторон. Зависть коварна! Но Царь шлет уже свежую армию; и если мы не дрогнем, то скоро дерзость будет наказана, и враг будет в тисках!

Подписал: вице-адмирал Корнилов

Ф.М. Новосильский. Воспоминание об одном из доблестных защитников Севастополя

Подвиги моряков на бастионах Севастополя не укладывались в стандартные формулировки реляций того времени: опрокинуть, врубиться, истребить… Это был подвиг ежедневного, ежечасного терпения, выживания в условиях, которые не имели ничего общего с нормальной человеческой жизнью. И при этом – подвиг сохранения искренней веры, теплой человечности, воинского братства и патриотизма. Пример всего это являет личность капитана 2 ранга Николая Никитича Липкина, раскрывающаяся в его письмах брату и в воспоминаниях вице-адмирала Федора Михайловича Новосильского.

Во время осады Севастополя мне не раз приходило в голову, что если бы я был гениальным музыкантом, то я переложил бы на ноты эту гармонию выстрелов, эти странные и необыкновенные звуки, принадлежащие полету различных снарядов. Пули ружейные, штуцерные, картечные, ядра большого и малого калибра, гранаты, бомбы, бомбовые осколки, камни, ракеты – все это, летя и падая, издает свой особенный отличительный звук. Свист, визг, жужжанье, мяуканье, шипенье, хлопанье, щелканье и еще кроме того какой-то звон, наподобие колокольчиков, несущихся в воздухе, – все это вместе и порознь в соединении с беспрерывным грохотом орудий, с разрывом бомб и в небе и на земле, с треском разрушающихся зданий, со стонами раненых и умирающих, с криками «ура», которыми сопровождались взрывы неприятельских пороховых запасов, и с оглушительной канонадой с моря – все это никогда еще, конечно, от сотворения мира не было соединено в таком малом пространстве, в таких исполинских размерах, как 5-го октября 1854 года над огненными бастионами тогда полного жизни, а ныне усопшего Севастополя!

В эту-то минуту подходит ко мне мой товарищ по корпусу капитан-лейтенант Николай Никитич Липкин и просит, чтоб я взял его себе в помощники. A friend in need is a friend indeed[175] – и я, разумеется, поспешил исполнить его желание, и с того дня мы делили с ним и опасности, и горе, и радость (впрочем, радости-то не делили, потому что ее не было).

Николай Никитич Липкин был замечательный военный характер; это был образец воина-христианина, всем сердцем преданного Царю и Отечеству, любивший ходить к заутрене и слепо веровавший в неодолимость русской рати. Зависть была совершенно чужда благородной его душе; он принадлежал к числу тех офицеров, которых когда-то в насмешку называли «философами», то есть, не стараясь подделываться и не умствуя лукаво, Николай Никитич со стоическим равнодушием «тер лямку» двадцать семь лет, пока не настала минута тяжкого испытания, выказавшая всю блестящую сторону этого героического характера.

Для доказательства справедливости этих суждений приводим здесь несколько последних писем Николая Никитича брату в Петербург и думаем, что мы достойным образом почтим как память писавшего их, так и всех прочих моряков, подвизавшихся на обороне Севастополя.

«1 сентября прошел мимо нас неприятельский флот и стал в Евпатории на якорь; 2-го числа занял десантом город, где был всего один батальон. Русские ушли, а татары предложили туркам свои услуги. 2-го же все наши полки двинулись на позицию, а город, флот и остальное войско поручены В.А. Корнилову. Город наш объявлен в осадном положении. Кругом Севастополя воздвигаются батареи, где уже стоят корабельные орудия большого калибра. Все в движении. 7-го сентября приходили английские пароходы, по ним стреляли, но безуспешно. 8-го сентября в день Куликовской битвы хорошо слышна была у нас канонада. Сражение проходило при Альме, в нескольких верстах к северу от Севастополя. Неприятельских судов такое множество, что из их мачт образовался совершенный лес. 9-го доставлены к нам наши раненые, тысячи три, это оттого, что неприятель прикрывался орудиями с кораблей; но ничего – дело конец венчает. Вечером наши войска оставили позицию, чтобы заманить окаянных поближе к городу и отдалить от моря. 11-го сентября пять наших кораблей: 120-пуш. «Три святителя», 84-пуш. «Варна», «Уриил», «Силистрия» и «Селафаил» и два фрегата «Флора» и «Сизополь» затоплены на фарватере, так что враги не пройдут уже на наш рейд. Жаль было кораблей, да делать нечего. Дорого же они обойдутся друзьям; они были стары, а им придется уплатить как за новые[176], и у нас будут лучшие корабли и винтовые. Команды с затопленных судов поступили на батареи.

Французы заняли Евпаторию 2-го сентября; будет им то же, что в Москве, которую они заняли тоже 2-го сентября. Едва ли кто из них уйдет. Наши их караулят. Теперь они в четырех верстах от Севастополя и располагаются кругом, ну да ничего, – отваляем на славу. В день сражения при Альме было много убитых, в том числе и шурин мой. Адъютанту Сколкову оторвало кисть руки, штаб-ротмистру Жолобову ногу, он уже умер. Неприятель имел дерзость требовать сдачи Севастополя, но, говорят, что Корнилов отвечал, что тело его будет последним, по которому они войдут в город. Теперь чужих судов набралось, я думаю, поболе испанской армады. Лагерь их хорошо виден из города простым глазом. Войска к нам прибывают, и слышно, что вскоре ударят на них с поля, а мы в то же время угостим из города. На сотню лет отобьем охоту воевать с нами. У нас три дня 12, 13 и 14 сентября были крестные ходы вокруг города и по всем батареям. Умилительно было видеть как воины, стоящие на биваках, прикладывались к кресту и образам, кои многие дамы несли по обещанию[177]. Наши все граждане взяли ружья, арестантам же, на всякий случай, раздали колья. Владимир Алексеевич Корнилов удивляет всех своей деятельностью, он постоянно на коне, ежедневно везде бывает, сам во все входит и распоряжается. Ожидаем с часу на час общей атаки с моря и с сухого пути. Вот, брат, наши дела на сей день, а что будет далее – известно Богу…»

26 октября 1854 года Николай Никитич приказал писарю написать своему брату письмо, из которого извлекаем следующее:

«По поручению братца вашего извещаю, что он 11 числа сего месяца ранен в обе руки осколком 5-пудовой бомбы; раны его состоят в переломе обоих предплечий лучевых костей; в настоящее время обе руки находятся в лубках, а потому писать он не может. Сегодня уже 22 день как бомбардируют наш Севастополь; жители почти все выехали из города. Домна же Ивановна с детьми и поныне живет в городе; это происходит более оттого, что Домна Ивановна нездорова и большей частью лежит, а в таком положении и при ранах вашего братца выехать нельзя, да сказать по правде, и средств на это нет. Николая Никитича кроме его ран беспокоит еще то обстоятельство, что по случаю бомбардирования ихнюю супругу лечить нельзя, а приказано ей носить на шее коралл, почему братец покорнейше просит вас, будьте так добры, если есть возможность, пришлите ей хоть две ниточки кораллов красных; при случае же они оба будут вам признательны; у нас в Севастополе не только что коралл, но даже хлеба с трудом достать, все лавки заперты и жители стеснены. Бомбы и ядра почти не дают ходить по улицам; нет дома, который не был бы поврежден ядром или бомбой, и вдобавок еще конгре-вовыми ракетами[178]».

14-го января 1855 года Николай Никитич сам продиктовал письмо следующего содержания:

«Долгое твое молчание, любезный брат, меня тревожит и при болезненном моем состоянии увеличивает боль от ран, которая так сильна, что я часто не сплю целую ночь; правая рука моя и поныне на перевязке, и я ею не могу владеть и даже перекреститься. Страдания мои увеличились еще душевной скорбью: 5-го числа сего месяца лишился я жены; она, бедняжка, долго болела, истощены были все посильные средства к ее выздоровлению, но Богу угодно было окончить ее жизнь, и я вторично остался вдовцом с двумя дочерьми, младшей 8 лет, старшей 10. Они обе зачислены в казенное заведение, и этим благодеянием я обязан обожаемому нами генерал-адмиралу, который отечески заботится о своих моряках. Кроме этой милости я награжден еще чином и орденом св. Владимира с бантом. Не буду тебе описывать наших действий, одним словом скажу, что мы, моряки, отстаиваем наш Севастополь; многие наши раненые вторично явились на бастионы, и я сам намереваюсь, бросив лечение, пойти опять на 4-й бастион, где начальник вице-адмирал Новосильский.

Ф.М. Новосильский

Я постоянно каждый день по совету медиков втираю руки мазью и делаю ванны, и это мне так надоело, что скоро брошу лечиться и, поручив себя Богу, пойду по-прежнему на бастион, где намерен доказать, что я вполне достоин монарших милостей и внимания нашего благодетеля генерал-адмирала. К нам послан известный оператор[179]Пирогов, и вообще заботливость о нас правительства заставляет нас не щадить себя».

4 февраля 1855 года.

«Располагая говеть на первой неделе[180], а 13-го февраля опять идти на бастион, перед отправлением отслужу молебен и, поручив себя и детей своих заступничеству Божией Матери, смело буду находиться на бастионе; ежели ждать выздоровления, то пройдет слишком много времени; я же хочу весь принадлежать моему Отечеству и по возможности быть ему полезным. Я могу служить на бастионе и с подвязанной рукой».

Мы часто имеем счастье видеть великих князей[181], они почти ежедневно бывают в городе, посещают перевязочные пункты и в каждое свое посещение привязывают к себе все более и более не только войска и жителей нашего города, но даже и пленных, с которыми милостиво разговаривают».

17 марта 1855 года.

«Извини, любезный брат, что я замедлил ответом! О себе скажу, что я теперь командую правым флангом нашего бастиона, где и живу постоянно, сплю, не раздеваясь, имею в ведении своем 9 обер-офицеров, 352 рядовых и 36 орудий. Общество офицеров прекрасное – люди образованные, и мы все, включая генералов и рядовых, готовы принести себя в жертву России и Церкви православной, и за то Бог нас не оставляет, и все ухищрения наших врагов поэтому недействительны. О матросах же наших и говорить нечего: именно люди удивительные, так же веселы, как и в мирное время в своих казармах, несмотря на то, что уже 6 месяцев находятся под непрестанными неприятельскими выстрелами, и теперь сам представь, как я счастлив, что командую такими людьми; время это я считаю лучшим в своей жизни и только прошу Бога, чтоб я был достойным начальником этих храбрых. 1 марта наш 4 бастион был приведен к присяге новому Государю[182]. Это происходило на горже бастиона.

P.S. С 10 на 11 марта дети мои всю ночь просидели в подвале».

10 апреля 1855 года.

«Праздник Светлого Христова Воскресения я проводил на бастионе и вовсе не видал своих детей, которые спасались в подвале, что меня крайне тревожило, и ко всему этому присоединилась душевная скорбь моя о потере доброй моей Доминьки…

Мы все, находящиеся на 4 бастионе, буквально не спим целые ночи, ежели днем и позволяем себе заснуть, то одевшись, в сапогах и не более чем часа на три, потому что неприятель от нас в нескольких саженях. Мы сторожим Севастополь, как цепная собака своего хозяина, и несмотря на вторичную усиленную бомбардировку, продолжающуюся сегодня уже четырнадцатый день, мы отстаиваем город как русские, знающие свой долг Царю и Отечеству. Правда, что в эту бомбардировку многие из наших моряков пали, но смерть за Отечество есть награда для каждого христианина.

Люди наши нисколько не унывают, о матросах же и говорить нечего, это люди железные, которым удивляются и свои и враги; поэтому в Севастополе все совершенно спокойны и нам остается только ожидать приказания уничтожить неприятеля, которому уж пощады не будет.

Завтра будет шесть месяцев, с тех пор как я ранен. Левой рукой кое-как владею, правая же все в прежнем состоянии, и кажется нет надежды, чтоб она когда-нибудь действовала. Вдобавок ко всему этому 3-го апреля я еще контужен в голову, но остался на бастионе, хотя и ныне чувствую сильную головную боль и вижу неясно, что заставило меня надеть очки; но я исполню свой долг до тех пор, пока не понесут на носилках. Вот, брат, чувства всех, обороняющих город.

На днях Царь обрадовал нас производством Павла Степановича Нахимова в полные адмиралы. Весь Черноморский флот любит его, как дети любят своего отца. Он постоянно объезжает всю оборонительную линию и надо видеть восторг при встрече его; каждое его пребывание воспламеняет всех нас, и мы все молим Бога сохранить его.

Обе мои малютки отправлены уже в Николаев. Я с дозволения адмирала провожал их на Северную, и вместе помолившись на могиле Доминьки, посадил их в дилижанс и благословил их. Сам же я немедленно возвратился на бастион, где я нахожусь безотлучно и под выстрелами неприятельскими диктую это письмо».

Наконец вот извлечение из письма от 21-го апреля 1855 года, последнего, писанного Николаем Никитичем.

«Еще благодарю тебя, любезный брат, за попечение твое о моем здоровье… Постоянно бываю окружен тысячью смертей, и только по молитвам твоим и милых моих малюток еще жив.

В адмиралах Корнилове и Истомине[183] мы, моряки, много потеряли; одна только надежда на Павла Степановича, он только нас радует; да еще поддерживает внимание к нам Государя Императора и обожаемого генерал-адмирала.

Письмо это диктую буквально под дождем неприятельских снарядов, а потому не взыщи за краткость. Прошу тебя поцеловать за меня детей моих, и я молю Бога, чтоб милые малютки росли на утешение мне.

Я и поныне чувствую сильную головную боль.

P.S. Сию минуту земля дрогнула, против нашего бастиона неприятель сделал два взрыва, но благодаря Бога, потерь с нашей стороны нет. Третьего дня лейтенанту Скаловскому, служившему на нашем бастионе, ядром оторвало голову».

В тот день, когда капитан 2-го ранга Липкин получил смертельную рану, 4-й бастион не представлял уже ни малейшего сходства с тем, что он был при начале осады. Все казармы, бараки и другие здания, прежде тут бывшие, уже сравнялись с землей. Все многочисленные деревья, составлявшие бульвар, или были вырублены на засеки или сокрушены бомбами до такой степени, что даже вырваны все корни, и ходить нельзя было иначе, кроме как ходя по ямам, которые равно как и траншеи, часто были наполнены водой и грязью. Землянки были единственные убежища, чтобы обсушиться и отдохнуть, если вы были так счастливы, что крысы и разные насекомые вам это позволяли. В этих-то норах при вечном огне и вне и внутри их, сосредоточивалось все наше житье-бытье; иногда даже, тоски ради, составлялись в них правила преферанса. Эти подземные жилища, – начиная со щегольской норы лейтенанта Константина Андреевича Лазарева, этого, так называемого тогда, «заколдованного» храбреца, который остался жив, несмотря на то что почти ежедневно был осыпаем пулями и всем прочим, – до скромной норки штабс-капитана Мещерякова, убитого во время молитвы, разнообразились в мелочах до бесконечности, судя по средствам и характеру их строителей, но общий и самый главный характер их был один и тот же: углубиться как можно более в землю и насыпать сверху как можно более земли; так что весь 4-й бастион вместе с пороховыми погребами и блиндажами для людей представлял собой нечто вроде поля, усеянного муравьиными кочками. Многие из этих кочек обратились в могилы для своих обитателей, ибо редкая могла противиться удару 5 или 7-пудовой бомбы. Блиндаж, в котором помещался штаб и канцелярия начальника бастиона был выстроен с особенным тщанием, и я не знаю сколько сотен бомб упало на него, так что можно было почти надеяться на его испытанную прочность, как вдруг в одну прекрасную ночь граната нашла-таки в каком-то углу слабейшую точку, влетела и разорвалась внутри блиндажа, побив и поранив многих. И много пало тут из наших храбрых; случались раненые и убитые даже навесными штуцерными пулями; тут между прочими был убит и лейтенант Ивашкин, отличный офицер, который, придя в блиндаж по какому-то служебному делу, только шагнул за дверь, как получил пулю прямо в лоб. На этом же месте был смертельно ранен и капитан 2-го ранга Липкин; пуля ударила его в правую сторону груди и вылетела в левую. Коль скоро услышал я о несчастье, постигшем Николая Никитича, то пользуясь правом ходить на перевязку, я поспешил навестить доброго товарища, которого по приказанию Павла Степановича положили в доме контр-адмирала Истомина, потому что на перевязочных пунктах уже не было места. Увидев меня, Николай Никитич, кажется, обрадовался, показывал мне свои раны и весело говорил, что это ничего, что он чувствует себя хорошо, и что доктор сказал, что он скоро поправится, а между тем, прежде, нежели я вошел к нему, мне уже сказали, что этот же самый доктор объявил, что рана смертельна.

Побыв несколько минут, я поцеловал страдальца последним целованием[184] и вышел поплакать за дверью, повторяя в уме слова, сказанные мне на прощанье: «Надеюсь снова явиться на свое место… впрочем, я сдержал обещание… ушел на носилках… воля Божия».

«I have done my duty I thank God for it»[185], – сказал умирающий Нельсон, также простреленный пулей.

(Морской сборник 1857, № 2, с. 357–378)

Приказ главнокомандующего сухопутными и морскими силами в Крыму. № 32 от 2 февраля 1855 г.

«Сам погибай, а товарища выручай!» – этот суворовский завет всегда помнили на бастионах Севастополя.

Товарищи! Каждый день вы являете себя истинно храбрыми и стойкими русскими воинами; каждый день поступки ваши заслуживают и полного уважения и удивления; говорить о каждом отдельно было бы невозможно, но есть доблести, которые должны навсегда остаться в памяти нашей, и с этой целью я объявляю вам:

30-го флотского экипажа матрос Игнатий Шевченко, находившийся во всех вылазках около лейтенанта Бирюлева, явил особенный пример храбрости и самоотвержения в вылазке, бывшей на 20-е января, когда молодцы наши штыками вытеснили уже неприятеля из траншей, пятнадцать человек французов, отступая, прицелились в лейтенанта Бирюлева и его спутников; Шевченко первый заметил, какой опасности подвергается его начальник, перекрестясь, кинулся к нему, заслонил его и молодецкой грудью своей принял пулю, которая неминуемо должна была поразить лейтенанта Бирюлева.

Шевченко пал на месте, как истинно храбрый воин, как праведник.

Сделав распоряжение об отыскании его семейства, которое имеет все права воспользоваться щедротами Всемилостивейшего Государя, я спешу, мои любезные товарищи, сообщить вам об этом, поздравить вас, что вы имели в своих рядах товарища, которым должны вполне гордиться.

Приказ этот прочесть во всех экипажах, батальонах и эскадронах.

Подписал: генерал-адъютант князь Меншиков

(Морской сборник, 1855, № 2, с. LIV–LV)

Сутки на Малаховом кургане. 20 мая 1855 года

Безыскусные воспоминания безвестного очевидца севастопольской страды рисуют картину происходившего в ближнем тылу обороны, если он был, этот тыл, у Севастополя. Интересен также рассказ простого матроса о Синопском сражении, участником которого он был.

Солнце еще не всходило, как мы вышли из своего домика и отправились на Малахов курган; доктор В. на дежурство, а я – ради сильных ощущений. Город спал еще, и только кое-где двигались часовые да проходили рассыльные.

Мы отправились по улицам Корабельной слободки, стараясь держаться как можно ближе к строениям, чтобы в случае опасности, например, появления бомбы или гранаты, иметь хотя какое-нибудь убежище под ненадежным кровом лачужек. Поднялись в гору между развалившихся, разбитых, расстрелянных домиков, встречая буквально на каждом шагу под ногами то ядро, то картечную пулю, то осколки бомб; место было, как видно, не совсем безопасное. На последней улице, которая опоясывает внутреннюю сторону кургана, увидали мы у одной хаты красный изорванный флаг и близ него кучу окровавленных носилок – то был передовой перевязочный пункт.

У дверей хаты была куча какого-то странного народа; костюм и лица этих людей говорили вовсе не в пользу их, так что если бы увидал себя среди такого общества не в Севастополе, а где-нибудь в лесу, то счел бы себя в большой опасности.

– Что вы за люди? – спросил я.

– Арестанты, ваше благородие, – отвечал один из них; другой поспешил прибавить, что они именно из тех арестантов, которых покойный адмирал Корнилов освободил 4 или 5 октября прошлого года, чтобы заслуживали прощение.

Я живо помню его лицо: худое, бледное, с каким-то тревожным и вместе грустным выражением; видно было, что он провел не один бурный день и не одну страшную ночь.

– Думали, – говорил он, – что мы уж и не люди, что в нас и души человеческой нет и чувства никакого нет, коли арестанты. Дай Бог вечную память и небесное царствие покойному адмиралу Корнилову! Если бы не он, до сих пор не видали бы люди, что мы тоже не звери какие… А что же, ваше благородие, вот вы изволите нас слушать, разве мы не показали 5 октября во время блендировки[186], что и мы не хуже солдат, как палил француз, шибко палил, и с моря, и с окопов. И говорит покойный адмирал, сам я слышал, ваше благородие, так близко был, говорит эдак: братцы, не отступать, не будет отступления, и не слушай, говорит, кто скажет отступать; не смей, говорит, слушать, и коли я, говорит, скажу, чтоб отступать, – убей, говорит, меня. Вот как! Сам так и сказал.

Оставив своих новых знакомых, я вошел в хату; она была совершенно пуста. Мебели было только один стол и лавки по стенам; среди комнаты на камнях лежала сорванная с петель дверь; ядро сидело в одной стене; вместо потолка была тесовая крыша, в двух местах пробитая ядрами. Здесь расположились два фельдшера со своими страшными инструментами.

Уже раздавались выстрелы; сначала вдали, потом, кажется, с нашего кургана, и закипела перестрелка. Вот принесли четверо солдат раненого; бледное лицо его было покрыто крупными каплями пота – у него была раздроблена левая нога. Солдаты в подобранных шинелях, усталые и разгоревшиеся от скорой ходьбы с тяжелой ношей, толпились вокруг раненого и утешали его по-своему.

– Братцы, – шинель моя там осталась, – говорил он совсем нетвердым голосом, – да и ружье куда-то отнесло с ногой… Спасибо, братцы, что вынесли.

– Прощай, брат Михеич, видно уж так надо, и шинель принесем, – так утешал стоящий ближе к нему солдат.

– И слышим мы, – говорил другой, – кричит махальный: маркела! и не успели отшатнуться, как ввалилась проклятая. Раз! – лопнула; двоих как есть разнесло, его зацепило, да еще троих конфузило.

– Что ж, страшно, небось, на бастионах?

Один из солдат, казалось, хотел сказать, страшно, но не смел и только переминался; на лицах и в покойных положениях других было совершенное равнодушие.

Пальба гремела со всех сторон; ядра часто так близко пролетали, что слышен был их неприятный визг; бомбы и гранаты нередко врывались в соседние хижины, доканчивая их разрушение. Послышался крик «ура!». Мы вскочили и взбежали выше на холм, с биением сердца думая быть свидетелями штурма. Один из арестантов объяснил нам, новичкам, что часто «ура!» бывает выражением какого-нибудь удачного выстрела или ответом на неприятельское «ура», и что «ура» штурмовое не такое, а продолжительное и громкое.

Когда крымское солнце стало сильно греть, в комнату вошла женщина лет 35, полная и красивая, с двумя хорошенькими дочерьми; одной было лет 14, другой лет 6; в руках у них были узлы, коробки, связки, ящики. Это была хозяйка хаты. Из их все общей болтовни узнал я, что хозяйка, нигде не нашла убежища и возвратилась домой.

К полудню канонада ослабла. На улице играли дети, и я увидел любопытную для осажденного города сцену. Толпа мальчишек и девчонок затеяла играть в войну; составили батарею из опрокинутой телеги, брали ее штурмом, кричали, командовали, сражались и кончили действительной дракой.

Я сходил в город обедать и узнать дневные новости. В десять минут ходьбы я очутился в прекрасном городе, где на гром выстрелов не обращают никакого внимания, разъезжают красивые экипажи, открыты лавки, пестреет публика на бульваре, на базаре шумят офицеры, дамы, чиновники ездят с визитами в щегольских нарядах. Разговоры публики показались мне странными: я слышал рассказы о городских новостях, вовсе не касавшихся военных дел, разговоры о покупках, о коннозаводстве, о преимуществах крымских борзых собак перед английскими, о переменах в офицерской форме, об урожае в России, об одесском и петербургском театрах, о романах Теккерея. А о Малаховом кургане никто ничего не говорит. Странный город Севастополь, думал я, возвращаясь на грозный Малахов курган.

В хате у своих хозяев услышал я местные новости совершенно другого рода: сколько пронесли раненых, какие из них будут живы, где сильнее стрелял француз, которая батарея хорошо действовала. День прошел, против моего ожидания, очень скоро; солнце садилось за неприятельским флотом, который, казалось, стоял так близко, что можно было попасть в корабль из штуцера; оживленный город пестрел внизу, по бухте скользили лодки и баркасы, и изредка двигался пароход.

К вечеру пальба опять усилилась, стали носить много раненых. «Француз, видно, проснулся, – говорил один из арестантов, – как ночь, так ему и не спится, словно домовому, а нам спать не дает».

У хозяйки я застал беседу – на столе самовар, за столом гостей, двух матросов в куртках с георгиевскими ленточками. Оба были уже в летах; в движениях и разговорах их была заметна степенность, важность, значительность и уверенность; нельзя было также не заметить на их мужественных лицах следов труда, суровой боевой жизни и некоторых следов водки. А какая же порядочная беседа матросов обходится без водки? Я стал слушать их разговоры, сначала отрывистые, но потом общие и оживленные, с приличными жестами и интонациями.

Зашел, наконец, разговор о П.С. Нахимове, и я спросил, не был ли кто из них в Синопском сражении.

– Я был, ваше благородие, при Павле Степановиче горнистом, – сказал один из них. – Жаркое было дело, – продолжал он, прихлебнув чаю с водкой. – От грома пушек ходуном все ходило, пуще, чем здесь. И турки стреляли сначала важно; и нас и самого адмирала так и обсыпало ядрами и гранатами! Павел Степанович, как на ученьи – строгий такой, все видит, за все взыщет; держи ухо востро! Иной бы и поробел, да куда! не смей. А о выстрелах он и не думает – Бог с ним, словно не для нас. А какое! зацепило порядком, в самом что ни есть огне были. Ничего не слышно, только гул стоит, почитай ничего и не видно; все трещит и валится, ядра прыгают… Жарко!.. Стреляли, стреляли, все стояли на месте, словно на суше на батарее, с места не сошли. Как там было, какие у них маневры пошли, не могу сказать, а видел, как бомба наша зажгла один турецкий корабль. Горит, как свечка, а люди на нем; беготня, суета; а мы им уж и выстрелов не посылаем – не до того уж им, сердечным, помощи ниоткуда нет. Вот как пламя-то видно уж дошло до пороха – как треснет корабль, да и взлетел на воздух вместе со всеми людьми! Как взглянул я наверх и вижу: бревна, турки, бочки, пушки – все летит на нас – так и осыпало адмиральский корабль!.. Возни было с этими гостинцами! Замолчали вражьи пушки, замолчали и с берегов, а сначала куда горячо палили. Турки завсегда уж так. И ждет адмирал, когда они поднимут белый флаг. Нет как нет! И право чудно: палить не палят и флага не выкидывают. Приказал П.С. выбросить сигнал. Ответа нет. Что за притча!.. Смотрим: все перебито, и некому на сигнал ответить.

– Господи Боже мой, – воскликнула хозяйка, – так вы всех и перебили?!.

Мужчины молча прихлебывали свой пунш и только поддакивали повествователю киванием головы.

– Всех не всех, – продолжал он, – а поднять сигнала было некому. Разбежалось их много; и из города-то толпы, все толпы бегут; мы в них и не стреляли. Да и любо было возвращаться домой, сюда: народ валит навстречу, кричат «ура!», шапки бросают. Пошли поздравления, целовались, нанесли калачей, яблок, водки. Начальство вышло нам навстречу; Павлу Степановичу почет, что называется, на руках носили; и наши тут, нечего сказать, пошалили. А уж молодец был покойный адмирал; своего, бывало, не выдаст…

В это время принесли раненого офицера, и я пошел к нему. Молодой человек, почти юноша, был прострелен пулей в грудь; он говорил прерывающимся голосом:

– Скажите, доктор, откровенно – умру ли я? Не скрывайте.

И он жал руку доктора, который утешал его, говоря, что рана может быть опасна, но не смертельна. Молодой человек оживился и продолжал говорить, несмотря на запрещенье:

– Был на трех вылазках и оставался цел, а теперь – Боже мой, Боже мой!.. А дома-то будут ждать письма. Скверно умирать; лучше бы еще пожить да еще побить французов и англичан. Драться еще ничего, увлекательно, а страдать – так не дай Бог.

– Пройдет, пройдет, авось, скоро, слушайтесь только во всем врача. Бог даст, через месяц, через два опять пойдете в вылазку – вы еще молоды.

– Ах, хорошо бы, доктор!.. Я им припомню эту пулю.

Наступила ночь; под свистом ядер и ракет перевязывал доктор приносимых раненых, число которых сильно прибывало; некоторые из них, за неимением места в хате, лежали во дворе. Группы солдат, почерневших от дыма и пыли, везде кровь, стоны и лежащие без движения раненые – все это при свете фонарей и блистании ракет и бомб составляло мрачную и грустную картину.

Когда я возвратился в хату, гостей уже не было. Лампада едва теплилась: мне хотелось заснуть, но сон был далек – сцены перевязочного пункта не давали мне спать. Близкие выстрелы потрясали хату; один осколок бомбы врезался в черепичную крышу, и с треском и громом посыпалась черепица. Крестясь, вскочила хозяйка, прислушалась и, читая тихонько молитву, опять завернулась в одеяло. Природа взяла, однако, свое – под утро и я заснул и проснулся, когда В., сменившийся с дежурства, растолкал меня, чтобы идти вместе домой. Слава Богу, благополучно прошли первые сутки на Малаховом кургане; мы пробыли на нем только 24 часа и 24 раза, если не больше, видели и чувствовали себя на волос от смерти.

(Морской сборник, 1856, № 6, с. 76–92)

Приказ по Севастопольскому порту

12 апреля 1855 г.

Подвига нельзя требовать в приказном порядке. Чтобы воодушевлять подчиненных на подвиги, командир должен демонстрировать им величие собственной души, увлекать их примером нравственного превосходства. Только тогда можно ожидать службы не за страх, а за совесть. В приведенном приказе проявились все величие и благородство Павла Степановича Нахимова, которые заставляли окружающих считать его поистине душой обороны Севастополя. Надо заметить, что привычка благодарить подчиненных за полученные отличия была характерной чертой очень многих русских адмиралов.

Геройская защита Севастополя, в которой семья моряков принимает такое славное участие, была поводом беспримерной милости Монарха ко мне, как старшему в ней. Высочайшим приказом я произведен в адмиралы. Завидная участь иметь под своим начальством подчиненных, украшающего начальника своими доблестями, – выпала на меня.

Я надеюсь, что гг. адмиралы, капитаны и офицеры дозволят мне здесь выразить искренность моей признательности сознанием, что геройски отстаивая драгоценный для Государя и России Севастополь, они доставили мне милость незаслуженную.

Матросы! Мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного вам Севастополя и флота? Я с юных лет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию, мы сдружились давно; – я горжусь вами с детства. Отстоим Севастополь, и если Богу и Императору будет угодно, вы доставите мне случай носить мой флаг на грот-брам-стеньге с тою же честью, с какой я носил его, благодаря вам, и под другими клотиками; – Вы оправдаете доверие и заботы о вас государя и генерал-адмирала и убедите врагов православия, что на бастионах Севастополя мы не забыли морского дела, а только укрепили одушевление и дисциплину, всегда украшавшие черноморских моряков.

Прошу всех частных начальников приказ сей прочесть при собрании своих команд.

Исправляющий должность командира Севастопольского порта Адмирал Нахимов

(Морской сборник, 1855, № 6, с. CXLI–CXLII)

Извлечение из писем мичмана Фесуна, служащего на фрегате «Аврора»

Героическая оборона горсткой русских моряков Петропавловска-Камчатского представляет собой одну из самых ярких страниц Восточной войны, которой по праву может гордиться флот. Подавляющее количественное и техническое превосходство неприятелей разбилось о стойкость, хладнокровие и горячий патриотизм русских людей.

Достигнув Петропавловска, мы официально узнали о войне с Англией и Францией, и что порты Тихого океана объявлены в блокаде, а следовательно, надо быть во всегдашней готовности встретить врага. Фрегат наш стоял поперек входа в малую бухту, имея позади себя транспорт «Двина» под командой капитана 2 ранга Васильева. На фрегате остался капитан и старший офицер. Лейтенант Федоровский командовал нижней батареей, в помощь ему был назначен я; лейтенант Пилкин был командиром верхней батареи. Кроме этого на берегу были образованы две стрелковые партии и пожарная, а на фрегате в готовности к действию четыре партии. Командирами их назначены: 1-й – мичман Фесун, 2-й – лейтенант Анкудинов, 3-й – лейтенант Пилкин, 4-й – лейтенант Скандраков. Офицеры и гардемарины наши были расписаны по батареям.

Приготовившись таким образом, ждали мы недолго. 17 августа [1854 г.] с дальнего маяка был сделан сигнал «в море видно эскадру военных судов»; потом сигналом же показано, что их шесть. Тотчас же в городе ударили тревогу, мы собрались на фрегат, а губернатор со штабом отправился на сигнальный мыс, на передовой пост. Команда на фрегате стала по орудиям, священник, отслужив молебен, окропил фрегат святой водой, а капитан, обойдя по батареям, напомнил слова генерал-адмирала[187]. Укрепившись таким образом душевно, мы с совершенным спокойствием ожидали, что будет.

В половине пятого часа увидели входящий в губу трехмачтовый пароход. И что же: американский флаг! Двигаясь малым ходом, на пароходе бросали лот, но лишь только от порта отделилась для опроса шлюпка, как он, поворотив назад, соединился с ожидавшей его эскадрой. Мы удивлялись, что господа англичане, идя бомбардировать маленький Петропавловский порт, решились на подлог флага!

Августа 18-го с утра неприятельская эскадра маневрировала для входа в губу, а в начале 5-го часа пополудни вошла в нее. Войдя в губу, эскадра приблизилась на пушечный выстрел, и потому с батареи на перешейке командовавший ей лейтенант князь Александр Максутов открыл огонь, сигнальная батарея, батарея № 2 и батарея Красного Яра сделали то же; неприятель, продолжая идти вперед, отвечал несколькими выстрелами. Перестрелка продолжалась несколько минут, потом неприятель, прекратив огонь, вышел из-под выстрелов и бросил якорь ближе к Тарьинской губе. Пароход не обошелся без повреждений. Став на якорь, эскадра спустила гребные суда и в этот день более никакого движения не предпринимала.

Августа 19-го в 6 часов утра три шлюпки делали промер, не подходя на пушечный выстрел. В 7 часов ближайший неприятельский фрегат начал стрелять бомбами, которые все разрывались, не долетая до берега. В два часа пополудни увидели идущий из Тарьинской губы портовый бот, который, приняв неприятельскую эскадру за отряд адмирала Путятина, нисколько не беспокоясь, шел мимо нее. На боте с кирпичом было 7 безоружных матросов. Неприятель, как только заметил его, тотчас послал 7 больших катеров для овладения им и еще 3 для конвоирования. Хоть и жаль было людей, попавших в плен, но нельзя было удержаться от смеха: семь катеров, держась в кильватер, вели на буксире бот, по бокам держалось по катеру, и наконец все шествие замыкалось вооруженным баркасом; все эта процессия напоминала то, как мыши кота хоронили.

Наконец наступил день 20-го августа, достопамятный для каждого из нас. В 9 часов 5 минут началось сражение выстрелом с батареи № 4. Все неприятельские суда отвечали ядрами и бомбами; выстрелы следовали весьма часто. Батареи №№ 1,2 и 4 действовали не торопясь и рассчитано меткими выстрелами. Батарея № 1, находящаяся на Сигнальном мысу, выдерживала самое жестокое нападение; каждый из ее выстрелов шел в дело, ни одно ядро не пролетало мимо. Батарея Красного Яра, имевшая самое небольшое число орудий, полтора часа выдерживала непрерывный огонь с фрегата и отвечала так, что все были в восхищении.

Как и должно было предвидеть, все это не могло длиться долго; несмотря на крайние усилия команд, несмотря на примеры бесстрашия, являемые командирами батарей (так, лейтенант Гаврилов, раненый в голову и ногу, не оставлял своего места и продолжал ободрять людей) должно было оставить орудия: платформы были засыпаны выше колес, станки, тали и блоки перебиты, ворочать и действовать ими не было возможности, тем более, что неприятель уже свозил десант к Красному Яру. Командир батареи на этом месте мичман Попов, при повреждениях орудий не находя возможным защищать вверенный ему пост против 600 человек неприятельского десанта, заклепал орудия и отступил к 1-й стрелковой партии мичмана Михайлова.

Французы, вскочив первыми в Красный Яр, при восторженных криках подняли французский флаг; только он развился, как бомба с английского корабля, ударяясь в самую середину толпы, произвела в ней страшное замешательство; прежде чем бедные французы опомнились от ошибки своих милых союзников, наши транспорт и фрегат открыли по ним меткий батальный огонь. Все это, соединенное с движением подоспевших с фрегата партии мичмана Фесуна и от порта 2-й стрелковой партии поручика Губарева, которые, соединившись с партиями мичманов Михайлова и Попова, при криках «ура» стремительно бросились вперед, все это имело последствием, что неприятель, несмотря на многочисленность его, начал отступление бегом… Крики «ура» всего гарнизона были наградой за стремительное наступление наше.

Между тем неприятель не зевал; подавшись вперед, он открыл по батарее № 2 сильнейший огонь. Командир этой батареи лейтенант князь Дмитрий Максутов был изумительно хладнокровен. У нас на батарее пушки были 36-фунтовые, следовательно, стрелять из них можно было тогда только, когда неприятель, увлекаясь, подтягивался, чтобы действовать всеми своими орудиями. Князь пользовался этим как нельзя лучше: не горячился, не тратил даром пороха, а стрелял только тогда, когда по расстоянию мог судить, что его ядра не потеряны. Прекрасную картину представляла батарея № 2. Три фрегата построены в линию, производят неумолкаемый огонь; ядра бороздят бруствер во всех направления, бомбы разрываются над батареей, но защитники ее холодны и тверды; весело балагуря, они выжидают своего времени.

В половине 12-го часа пароход, желая попытать счастья, высунулся из-за мыса, но, встреченный батальным огнем фрегата и батареи № 2, в ту же минуту задним ходом удалился. В полдень, взяв несколько десантных шлюпок, от побуксировал их, но на перешейке не зевали и лейтенант Анкудинов с прапорщиком Можайским начали действовать так удачно, что ядро попало в пароход, а другое потопило шлюпку.

Между тем неприятельские фрегаты делали свое дело, и огонь против батареи № 2 становился все сильней. Канонада прекратилась около шести часов, так что можно смело сказать, что в продолжение 9 часов батарея № 2 выдерживала огонь с лишком 80 орудий. Редкий пример в истории войн, редкий тем более, что несмотря на весь этот ураган ядер батарея устояла. Князь Дмитрий Максутов до того приучил людей к хладнокровию, что когда неприятель действовал только бомбами и из наших 36-фунтовых нельзя было отвечать, кантонисты, мальчики 12 и 14 лет, служившие картузниками, чтобы убить время спускали на воду кораблики. И это делалось под бомбами, коих осколками было усеяно все побережье. Одному из этих мальчиков-воинов оторвало руку; когда его принесли на перевязочное место и начали резать обрывки мяса, он сморщился; но на вопрос доктора: «Что, очень больно?» – отвечал сквозь слезы: «Нет! Это за Царя».

К вечеру пароход еще раз попытался выйти из-за мыса, но возбудил только смех фрегатских орудийных комендоров; они ожидали его появления с какой-то особенной радостью, говоря: «Иди, иди, дружок, авось удовольствуем так, что больше не захочешь!»

В начале седьмого часа сражение было прекращено, и неприятель вышел из-под выстрелов; у нас ударили отбой. В семь часов губернатор, приехав на фрегат, объявил нам, что, по его мнению, теперь должно ожидать решительного нападения на «Аврору»; он надеется, что мы постоим за себя, на что получил единодушный ответ: «Умрем, а не сдадимся!»

День 21-го августа показал, что мы ошиблись в расчетах: решительно нападения не последовало, хотя не обошлось без тревоги и выстрелов. Вечером пароход ходил в Тарьинскую губу и сделал там много пушечных выстрелов. Как после узнали, он хоронил начальника английского отряда контр-адмирала Прайса.

Дни 22-го и 23-го августа неприятель, видимо, исправлял повреждения. Вечер 23-го числа был прекрасен, какой редко бывает на Камчатке. Офицеры провели его в воспоминаниях об Отечестве, о далеком Петербурге, о родных и близких; стрелковые партии чистили ружья и учились драться на штыках. Вообще же все были спокойны, так спокойны, что видя эти веселые лица, этих видных, полных здоровья и силы людей, трудно было верить, что многие из них готовятся завтра на смерть, трудно было верить, что многие, многие из них проводят свой последний вечер.

В семь с половиной часов утра пароход, взяв адмиральские фрегаты на буксир, повел их по направлению к перешеечной батарее, состоявшей под командой лейтенанта князя Александра Максутова. Подойдя на пушечный выстрел, французский фрегат «La Forte», став на шпринг, открыл жестокий батальный огонь; такой огонь, что весь перешеек был изрыт так, что не было аршина земли, куда не попало бы ядро. Князь отвечал сначала с успехом, но земляная открытая небольшая батарея уже более получаса выдерживала огонь тридцати пушек огромного калибра – остается одна пушка, ее наводит сам князь, стреляет, и большой катер с неприятельским десантом идет ко дну: крики отчаяния несутся с судов, французский фрегат, мстя за своих, палит целым бортом; ураган ядер и бомб носится над батареей, но ее твердый защитник не теряет присутствия духа. Сам заряжает орудие, сам наводит его, но здесь судьба положила конец его подвигам, и при повторенных криках «vivat» с неприятельских судов, он падает с оторванной рукой.

Между тем английский фрегат под флагом адмирала стал против батареи капитан-лейтенанта Кораллова и, пользуясь всем преимуществом своей артиллерии, начал громить ее неумолкающим огнем. Пароход помогал ему, и шлюпки с десантом со всей эскадры спешили к нему. Вот и эта батарея приведена в неспособность действовать, и двадцать три неприятельских гребных судна и два десантных бота устремились к берегу.

Вы были на Камчатке, а следовательно знаете Никольскую гору. Командир 2-й стрелковой партии поручик Губарев занимал возвышенность; видя, что неприятель вышел на берег и начал строиться против озерной батареи, Губарев спустился с высот, не замечая, что с другой стороны вторая половина неприятельского десанта, несмотря на крутизну тропинок, бросилась в гору. Положение губернатора было более чем критическим. Заняв гору, неприятель рассыпался на всем ее протяжении… Отдав лейтенанту Анкудинову и мичману Михайлову решительное приказание сбить англичан с горы, губернатор послал на «Аврору» с приказанием отрядить еще две партии для прорыва неприятельской цепи. Оставив при себе небольшой резерв, он двинул 3-й портовый отряд на высоты с той же целью.

Действуя вместе с полевым 3-х фунтовым орудием, озерная батарея произвела смешение в неприятельских рядах и отбросила его к горе; с другой стороны которой лейтенант Анкундинов и мичман Михайлов, рассыпав свои отряды цепью как на учении поднимались наверх, несмотря на непрерывный огонь засевшего там неприятеля. Капитан наш еще до получения приказания, слыша на горе выстрелы, велел свести с фрегата часть первой стрелковой партии; вверяя мне командование этой партией, поручил, взобравшись на гору, ударить на десант с тылу в штыки.

Подойдя к неприятелю на ружейный выстрел, я рассыпал отряд в цепь и начал действовать, но слыша у себя на правом фланге «ура» партии прапорщика Жилкина, желая покончить дело разом, я скомандовал вперед в штыки. Это движение, исполненное с быстротой и стремительностью, обратило неприятеля в бегство. Лейтенант Пилкин с 3-й стрелковой партией и лейтенант Скандраков с 4-й гнали по гребню ту часть неприятельского отряда, которая была у меня на левом фланге и стреляла по фрегату.

Бегство врагов было самое беспорядочное; они, преследуемые штыками наших лихих матросов, бросались толпами с крутых и высоких обрывов, так что изуродованные трупы их едва успевали уносить в шлюпки. Концом сражения по всему протяжению горы было штыковое дело. Всякому военному покажется невероятным, что маленькие отряды наши, поднимаясь на высоты под сильным, жестоким ружейным огнем, осыпаемые ручными гранатами, смогли сбить, сбросить и поразить англичан и французов, славящихся своим умением делать высадки. Нужно было видеть маневры лейтенанта Анкудинова, нужно было видеть мичмана Михайлова, нужно было видеть, как они вели свою горсть людей, чтобы понять ту степень бесстрашия, которой может достигнуть русский офицер, одушевленный прямым исполнением своего долга. Проходя со своей командой мимо князя Максутова, которого несли в лазарет, лейтенант Анкудинов, считая его убитым, обращаясь к своим, сказал: «Ребята, смотрите, как нужно умирать!», и эти люди, идущие на смерть, приветствовали примерную смерть другого восторженными оглушительными «ура!», надеясь, так же как и он, заслужить венец павшего за Отечество!

Сбросив неприятеля с горы, все стрелковые партии, усевшись на обрывы, поражали удаляющихся ружейным огнем, когда они садились в шлюпки. Страшное зрелище: по грудь, по подбородок в воде спешили англичане и французы к своим шлюпкам и баркасам, таща на плечах раненых и убитых; пули летали градом; мы видели английский баркас сначала битком набитый народом, а отваливший с 8-ю гребцами. Все остальные переранены, перебиты и лежали грудами, издавая страшные, раздирающие душу стоны; французский 14-ти весельный катер был еще несчастнее – он пошел назад всего при 5 гребцах. Но при всем этом и при всей беспорядочности отступления удивительно упрямство, с каким эти люди старались уносить убитых! Убьют одного – двое являются взять его, убьют тех – являются четыре.

В час ударили отбой и, спустившись с горы, все мы собрались к пороховому погребу, где на коленях вместе с губернатором благодарили Бога за дарованную нам победу. Приносили убитых, раненых наших и врагов, и между убитыми неприятельскими офицерами найден начальник всего десанта, так, по крайней мере, должно полагать по оказавшимся при нем бумагам. Трофеями было английское знамя морских полков, семь офицерских сабель и множество ружей и холодного оружия.

Заключаю свои описания, сказав, что неприятель, исправив повреждения, 27-го августа в 8 часов утра снялся с якоря и, поставив паруса, ушел в море. Признаться, нам долго не хотелось верить, мы боялись, не обманывают ли нас глаза наши, но это было так: порт освобожден от блокады, город спасен, Бог помог нам, и мы победили!

(Морской сборник, 1854, № 12, с. 464–478)

Приказ 1 и 2 флотским дивизиям адмирала П.И. Рикорда. № 13 от 27 апреля 1854 г.

Усилиями адмирала Петра Ивановича Рикорда враг был отражен и на Балтике. Неся свой флаг на корабле «Император Петр I», он организовал оборону Кронштадта, создав первую в истории минно-артиллерийскую позицию, преградившую английскому флоту подступы к русской столице. Приказ адмирала, находившегося уже в очень почтенных летах, свидетельствует, что сердце, полное любви к Отечеству, не стареет никогда.

По миновании шестидесяти лет моей службы удостоился я самой лестной, неоцененной награды высочайшим назначением меня в начальники двух дивизий Балтийского флота, готовых встретить идущего на нас врага; удостоился чести поднять свой адмиральский флаг на корабле, соименном бессмертному основателю русского флота и действовать на глазах великого нашего монарха.

Следует ли мне, доблестные мои сподвижники, напоминать вам о священных ваших обязанностях! Вам ли, храбрые русские моряки, слушать увещание о том, чего ожидают от нас Государь и Отечество! Ваш долг начертан в сердцах ваших. Если кому из нас суждено принести в жертву жизнь свою, вспомним, что смерть есть удел каждого, а умереть за Веру, Царя и Отечество – награда избранникам Божиим. Не знаем, кому в предлежащих боях обречен тот или другой жребий, но твердо знаем то, что славный русский флаг не достанется врагам, и что всех нас ожидает торжество правды и честь нашего дела, бессмертная слава Государя и России.

Итак, с Богом! Идем туда, куда зовут нас долг наш и слово царское!

(Сборник приказов и инструкций адмиралов, с. 51–52)

Пребывание черноморских моряков в Москве

Подвиг моряков в годы войны был высоко оценен всей Россией. Статья, повествующая о чествовании севастопольцев в первопрестольной столице, показывает, что герои рождаются там, где умеют чтить и искренне любить героев, поскольку ведь и воинский подвиг есть прежде всего подвиг любви к своему народу и отечеству. Речь профессора С.П. Шевырева может служить блестящим образцом торжественной риторики, выражающей и воспитывающей высокие гражданские и нравственные чувства.

16 февраля [1856 г.] вся Москва узнала, что по Николаевской железной дороге прибудут из Петербурга офицеры Черноморского флота для встречи морских черноморских экипажей. При выходе из вагонов славные гости были приветствованы общим «ура!» вырвавшимся невольно из груди присутствовавших. «Ура!» – вмиг было подхвачено всем народом.

На другой день 18 февраля вступал в Москву первый эшелон моряков, состоявших из 29 и 32 флотских экипажей. Вперед отвезены были вновь пожалованные медали и за версту розданы и повешены на груди матросам, так что все они вступили в Москву уже новыми кавалерами.

Толпы народа предшествовали гостям, приветствовали их криками «ура!», кидали вверх шапки и, с почтением глядя на георгиевские кресты и медали черноморцев, говорили: «Смотри-ка, и простые-то все кавалеры!» Вот как описывает эту встречу одни из жителей Москвы («Московские ведомости», 1856, № 28): «Лишь только увидели мы длинный их строй, спускающийся с горы, слезы прошибли каждого и полились из глаз. Обыватели густыми толпами валили им навстречу. «Ура!» – отвечали гости. Кокорев с Мамонтовым[188] несли на серебряном блюде хлеб-соль, какую-то испеченную гору, для которой чуть ли не сложена была особая печка. Сравнявшись с гостями, Кокорев передал поднос старшему офицеру: «Служивые! Благодарим вас за ваши труды, за пролитую вами кровь за нас, за защиту родной земли. Примите наш земной поклон», – и поклонился им в землю. За ним поклонились в землю и все следовавшие. Удивительная, умилительная минута! Все плакали. Матросы составили каре. Военный генерал-губернатор поздоровался с ними, обошел все ряды, поздравил их с прибытием и выпил за их здоровье чарку водки. В старых, истертых шинелях, в низеньких шапочках, эти заскорузлые лица, эти утомленные лица, эти рубцы – как они были хороши! Купцы наперехват рвали к себе матросов; кто спрашивал себе 10, кто 20, кто даже 100. Некоторые наняли харчевников, угощать их по вкусу. Любовь, любовь, отеческие отношения – вот наша сила, вот русское могущество. Любовь и доверие – вот чего ожидает русский народ, и с чем русский Царь славен, велик и непобедим».

21 февраля предложил у себя в доме угощение градоначальник Москвы. Профессор С.П. Шевырев сказал: «Милостивые государи! От этих палат до последних смиренных домов Москвы, от старцев до младенцев, всюду в нашем городе теперь думают и чувствуют одно: как выразить любовь и благодарность нашим гостям – богатырям Севастополя за подвиг, совершенный ими во славу и благо отечества. В этом подвиге любви и самоотвержения человеческого повторилось вмале чудо, сопровождавшее вечный подвиг Любви Божественной, который раз совершился на земле. Когда сама Любовь, приняв за нас смерть, сошла в могилу – земля потряслась, камни расселись, гробы отверзлись, усопшие встали, пришли в святой город и явились многим. Не тряслась ли земля под стенами Севастополя? Не темнело ли солнце? Не умирали ли за нас тысячью смертей наши братья, подражая подвигу Любви Божественной? И вот, чудом спасающей силы Божией, из самых уст гроба Севастопольского восстали они и пришли в наш город, и сотворили нам Пасху красную, и мы приняли их в теплые объятия любви и благодарности.

Радостна эта встреча, весело это свидание им после ужасов смерти, нам после страха за них. Но если вглядываться в их лица, если отгадывать думы их сердца, то с радостью возвращения они несут и чувство скорби по тем вождям и братьям, которые там пали, и мне кажется, что мы ничем так сильно не можем так выразить им любви своей, как разделив с ними это тяжелое чувство. В день скорби всенародной в первый раз вступали они в Москву: совершалась годовщина памяти по Государе Николае Павловиче. Отрадно было думать, что в последнее время жизни своей он столько утешался ими, и последние дни его царствования были озарены славой их подвигов. С этой священной памятью о почившем в бозе Императоре соединяется память его верных слуг и славных сподвижников, положивших души свои за Царя и Россию.

Кто из нас не вложил в сердце свое и не передал детям слов, которым всем русским, умирая, завещал Корнилов: «Если я сам прикажу отступать – коли меня! Скажите сыновьям моим, чтобы они верно служили Царю и Отечеству! Господи! Спаси Царя и Россию! Сохрани Севастополь и Черноморский флот! Я счастлив, что умираю за Отечество! Кланяйтесь всем и скажите, как сладко умирать, когда совесть чиста!»

А Нахимов – отец матросский! В герое Синопа воплощались исполнение долга, доброта и смирение моряка русского. «Берегите Тотлебена[189], – а я что-с?» – слова незабвенные. Защищая Севастополь, он находил время посылать ежедневно цветы раненому Тотлебену и доставлял лакомства раненым своим офицерам.

О! свято то место, где лежат вместе с наставником своим – Лазаревым – Корнилов, Нахимов, Истомин и все до последнего матроса и солдата, павшие за отчизну, и часто к этому месту вслед за молитвой и думой моряков наших будет обращаться молитва и дума всякого русского человека.

Но утешимся. Они не умерли. Дух их воскрес и живет в каждом сердце, которое бьется здесь под морским мундиром. Красота их доблестей сияет в каждой ране, в каждом увечье, в каждом ордене, которыми украшены эти гости Москвы – богатыри черноморские.

Война кончается. Бурные тучи ее сходят с небосклона России. Мир озаряет его. Но да не будет время мира для нас временем дремы и усыпления! Более чем когда-нибудь каждый русский должен стоять на страже деятельности самой неусыпной. Война будит силы народов. Она много пробудила и наши, породила нам героев, обнаружила достоинства и недостатки отечества. Постараемся воспользоваться ее уроками.

Среди надежд на будущее России светло сияют надежды наши на деятельность русского флота. Богатое духом семя моряков его, которые здесь перед нами стоят в сиянии совершенного ими подвига, да собирает около себя все народные морские силы России! Восемь морей, как восемь зеркал, по выражению Державина, окружают престол русского царства. Да отражаются же в этих зеркалах разум, могущество, слава и любовь народа русского! Да утешаются Государь Император и августейший брат его, генерал-адмирал, подвигами моряков своих!

А мы впишем севастопольскую службу навсегда в сердца наши и будем брать с нее пример для исполнения обязанностей на всех поприщах в великом деле служения нашей возлюбленной Матери России и нашему Ангелу – Отцу Государю!

За процветание русского флота и за здоровье черноморских богатырей его!»

Слезы, которые многие из присутствовавших обнаружили во время речи, отнес он искренно к присутствию защитников Севастополя, которые делами своими выше всяких слов могли возбудить самые высокие чувства любви и благодарности.

(Морской сборник, 1856, № 6, с. 127–133)

Глава 7

Кругосветки и открытия

Ю.Ф. Лисянский. У берегов Бразилии

Начало XIX в. ознаменовалось первой русской кругосветной экспедицией (1803–1806) на шлюпах «Надежда» и «Нева» под командованием Ивана Федоровича Крузенштерна и Юрия Федоровича Лисянского. Перед русскими моряками открывался доселе невиданный мир, полный удивительных существ и явлений.

1 февраля [1804 г.]. Поставив на корабль «Нева» две новые мачты, мы уже 1 февраля были готовы к отправлению в дальнейший путь. Обе мачты сделаны были из дерева олио[190] Здесь растет три рода олио: черный, белый и красный. Первый из них самый крепкий, но весьма тяжелый, второй – хрупкий, а третий – самый удобный для мачт. Цветом он красноват, растет в великом множестве по берегам. Он столь высок и прям, что может быть употребляем на цельные мачты для самых больших кораблей. Доставлять этот лес весьма трудно, потому что нет удобных дорог. Дерево, полученное нами, хотя и не такое гибкое, как сосна, и целой третью тяжелее ее, но чрезвычайно крепкое. Мы могли отправиться в путь 1 февраля, но так как губернатор и многие наши знакомые из жителей города желали нас посетить, то и пришлось простоять на якоре до 4 февраля. Губернатор с несколькими офицерами на короткое время посетил оба корабля. При этом в знак уважения к нашему посланнику, который прибыл вместе с губернатором на корабль «Надежда», была произведена с крепости пушечная стрельба.

Остров Св. Екатерины находится близ бразильских островов и принадлежит Португалии. В длину он простирается не более 30 миль [55 км], а самая большая ширина его около 10 миль [18 км]. Леса острова наполнены плодовыми деревьями, а поля, почти без всякой обработки, производят весьма полезные растения. Первое население острова образовали, как говорят, выходцы из окружающих мест. Ныне живет на нем множество семейств, по собственному желанию переселившихся из Европы. Число жителей, по сообщению губернатора, простирается до 10 143. Между ними находится около 4 000 негров. Эти несчастные хотя и содержатся здесь, подобно прочим местам, в неволе, но, кажется, в лучшем состоянии, нежели в других европейских колониях, в которых мне случалось быть самому. Португальцы успели почти всех своих невольников обратить в христианскую веру.

Главный город острова, в котором живет губернатор, называется Ностра-Сеньора-дель-Дестере. Он построен близ берега, в том месте, где остров отстоит от материка только на 200 сажен [366 м], и содержит немалое число жителей. Путешественники могут запасаться в нем всякой провизией и весьма хорошей водой. Европейская и индийская пшеница, сарацинское пшено[191], сахар, ром, кофе и плоды находятся там в великом изобилии. К этому следует прибавить, что многие из указанных продуктов весьма дешевы.

Эта часть Бразилии производит хлопчатую бумагу, кофе, сарацинское пшено, самые крепкие деревья и множество других весьма полезных и дорогих вещей, но не имеет никакой торговли с иностранцами. Поэтому, при всех своих выгодах, она находится в бедности. Если бы португальское правительство позволило жителям острова Св. Екатерины торговать прямо с Европой, а не через Рио-де-Жанейро, то они скоро могли бы приобрести великое богатство. Когда там при всевозможном угнетении находится множество драгоценных произведений природы, то чего же надлежало бы ожидать без этого угнетения? Нет сомнения, что Португалия знает о всех вышеуказанных выгодах. Но, давая преимущество одному Рио-де-Жанейро, она, конечно, имеет особенные немаловажные к тому причины.

Но так как нет почти ни одного места на земном шаре, которое не имело бы каких-либо недостатков, то и остров Св. Екатерины не совсем их лишен. На нем, подобно всему бразильскому берегу, находится великое множество змей и вредных насекомых. Хотя здешние жители и имеют надежные средства излечения от их укусов, однако, чужестранцам надлежит быть весьма осторожными. Я нередко удивлялся многим из наших спутников, которые не подверглись никакому несчастному случаю, каждый день гоняясь за бабочками. Здесь их несметное множество, и наипрекраснейших в свете.

Губернатор же уверял меня, что посылаемые им курьеры в Рио-де-Жанейро, во избежание укуса ядовитых змей, лежащих иногда поперек дороги целыми стадами, принуждены бывают скакать на лошадях верхом с возможной скоростью. Лишь только настанет вечерняя заря, повсюду слышен ужасный шум. В одном болоте лягушки издают голос, подобный собачьему лаю, в другом будто колотят часовые в доски, в третьем скрипят, а в четвертом раздается чрезвычайный свист. Мне часто случалось проходить мимо таких мест, где были слышны все указанные голоса. Таково, например, болото, находящееся близ губернаторского дома, и многие другие. Офицеры наши назвали их адмиралтействами. В самом деле, иностранец, проходя ночью мимо этих мест, легко может подумать, что там с большой поспешностью занимается работой тысяча человек.

Я не знаю, находятся ли около берегов этого острова морские змеи, как у Коромандельского[192] берега или в других местах жаркого климата, где мне случалось бывать. Напротив того, могу уверить в существовании аллигаторов (род крокодилов, водящихся в Америке), ибо мы сами поймали одного молодого и отослали его на «Надежду» к натуралисту, который весьма искусно срисовал его, а кожу положил в спирт. Хотя это животное имело в длину не более аршина [0,7 м], но чешуя на нем была так крепка, что пробить ее острогою мы никак не могли и потому принуждены были втащить его на корабль петлей.

Из насекомых более всех забавляли нас огненные мухи, которых находится здесь два рода. Одни походят на обыкновенных мух с тем отличием, что у них нижняя часть зада издает блеск или некоторый свет. Другие подобны продолговатым козявкам. На голове они имеют два желтых круглых пятнышка, производящих в темноте удивительный свет. Взяв в руки трех из них, можно читать книгу ночью. Мне самому случалось однажды с помощью такой мухи отыскать в темноте платок. Этими светящимися насекомыми столь наполнены здешние места, что от вечерней до утренней зари повсюду бывает довольно светло. К ним можно причислить также и червя, похожего на гусеницу, середина которого имеет блестящий желтый цвет, а голова и хвост – красно-огненный.

Жители острова Св. Екатерины вежливы и принимали нас везде с великой любезностью. Я согласен с мнением Лаперуза, который называет их чрезвычайно честными и беспристрастными, хотя есть между ними, как и во всех других местах, люди противоположных свойств.

Гостеприимство и помощь, оказанные нам губернатором острова Св. Екатерины, обязывает меня изъявить ему торжественную мою благодарность, тем более, что его обхождение с нами основано было не на расчете, но на искреннем к нам расположении. Он не только с охотой удовлетворял все мои запросы, но и сам всячески старался занять меня предметами, заслуживающими особенного внимания любопытного путешественника.

Проводя большую часть времени на берегу, я имел случай видеть, каким образом здешние жители, как белые, так и черные, празднуют Святки. Первые забавлялись увеселениями по обычаю европейских католиков, а последние – по африканским обрядам. Разделившись на разные партии, они веселились до самого Крещения, занимаясь по улицам пляской и представлением своих сражений. Не знаю, когда эти люди имели отдых, ибо они шумели повсюду как днем, так и ночью. Впрочем, мне нигде не случалось видеть столь тихих и порядочных невольников, как на этом острове. Во все время моего пребывания я не видал ни одного пьяного или развратного человека.

Природных американцев[193] видеть нам не случалось. Они, по словам губернатора, не имеют никаких сношений с португальцами. Как меня уверяли, американцы всех вообще арапов[194] считают за обезьян и, встречаясь с ними, подчас убивают.

Кажется невероятно, чтобы могли существовать люди столь ограниченных понятий. Басня эта, по мнению моему, выдумана для того только, чтобы удержать арапов от побега.

Главную пищу здешних жителей составляет корень маниок[195], а потому его разводят в большом количестве. Он весьма здоров, питателен и на вкус приятен. Из него делается мука, которую можно употреблять с молоком или с водой, наподобие толокна, и для печения хлеба. Белизной своей он не уступает нашему крупчатому, но на зубах жесткий.

Когда мы пришли к этому острову, то погода была весьма умеренная. Но с половины января сделалось теплее, вплоть до самого нашего отправления. Термометр на корабле все время показывал от 21 до 29 °C. В последнем случае жара была несносная.

Хотя около этого времени ветры дуют здесь, вообще, с северо-востока, но бывают также и южные ветры с дождем и продолжаются до двух суток. С нашего прибытия последние дули изредка, а после случались чаще и несколько мешали нам в работе.

Приливы и отливы при острове Св. Екатерины невелики, если только ветры умеренные.

Полагаясь на чужие слова, я весьма опасался этой местности, однако же, опыт доказал, что бояться было нечего. Занимаясь непрестанно работой с утра до вечера в такое время, когда солнце находилось почти в самом зените, мы не чувствовали ни малейшего расстройства в своем здоровье. Несмотря на это, надлежит остерегаться на первый случай употребления воды и сна на открытом воздухе. В первые две недели на моем корабле было от трех до шести человек больных, которые страдали резями в животе и чувствовали небольшую лихорадку. Но все это проходило через двое или трое суток. Кажется, что чай, который я велел давать матросам каждое утро, и слабый грог, вместо воды, были для них весьма полезны.

(Лисянский Ю.Ф. Путешествие вокруг света на корабле «Нева», с. 55–62)

О.Е. Коцебу. При дворе гавайского короля

Замечательный мореплаватель Отто Евстафьевич Коцебу проделал свою первую кругосветку с И.Ф. Крузенштерном и Ю.Ф. Лисянским. В самостоятельном плавании на бриге «Рюрик» (1815–1818) Коцебу было открыто множество земель в архипелаге Маршалловых островов. Интересно, что события недавней великой борьбы России с Наполеоном были хорошо известны даже на далеких Гавайских (Сандвичевых) островах и слава русского имени высоко чтилась туземными правителями.

24 ноября [1816 г.]. Итак, я стоял перед знаменитым Тамеамеем [Камеамеа I], обратившим на себя внимание всей Европы[196]. Благополучием, непринужденностью и ласковостью при обращении он вызвал у меня величайшее доверие. Он повел меня в свой соломенный дворец, состоявший по здешнему обычаю только из одного обширного зала и построенный подобно всем здешним домам таким образом, что береговой и морской ветер может свободно продувать его и умерять жестокость здешней жары. Нам подали красивые европейские стулья и поставили перед нами стол красного дерева: в этом состояла вся мебель здешнего дворца. Хотя король и имеет каменные дома в европейском вкусе, но предпочитает это простое жилище, чтобы не нарушить обычай; он подражает всему, что признает полезным, и старается вводить это в своем народе; каменные дворцы кажутся ему излишними, он же печется только о счастье своего народа, а не об увеличении его потребностей.

Странным показался мне наряд Камеамеа, состоявший из белой рубашки, синего исподнего платья, красного жилета и черного платка на шее; в своем воображении я представлял его совершенно в ином уборе. Сказывают, однако, что он иногда одевается весьма пышно, ибо имеет несколько мундиров, шитых золотом, и разное другое одеяние. Наряд знатных вельмож, присутствовавших при нашей аудиенции и сидевших на полу, был еще страннее, чем королевская одежда; было чрезвычайно смешно видеть их в черных фраках, надетых на голое тело; к тому же фраки редко бывают им впору, ибо вымениваются на американских кораблях, на которых люди не бывают такого высокого роста и так дородны, как знать на Сандвичевых островах. У одного из министров лиф сидел между плечами и фрак застегивался с большим трудом; он потел в этом узком наряде, по всему видно было его страдание, но мода запрещала освободиться от этой тягости. Удивительно, что дикари превосходят европейцев в перенесении неудобств, налагаемых силой моды. Стоявшие у дверей часовые были совсем нагие; сумка и пара пистолетов привязаны были к телу, а ружье держали в руках.

Когда король попотчевал нас хорошим вином и сам выпил за наше здоровье, я объяснил ему мое желание запастись здесь свежими припасами, водой и дровами. Король имел при себе только одного белого; это был Кук, ловкий молодой человек, не без образования, весьма хорошо говоривший на здешнем языке; он служил прежде штурманом, но несколько лет назад поселился на этом острове, где пользовался особенной милостью короля и владел значительным участком земли; он-то служил нам теперь вместо толмача. Камеамеа велел сказать мне следующее: «Слышу, что вы начальник военного корабля и совершаете путешествие; следовательно, не занимаетесь торговлей. Поэтому и я не намерен производить с вами торг, но хочу снабдить вас безденежно всеми произведениями моих островов. Это дело решенное, и нет более надобности о нем упоминать. А теперь прошу сказать мне, по воле ли вашего императора его подданные обеспокоили меня в преклонных моих годах. С того времени, как Камеамеа воцарился на этих островах, ни один европеец не имел причины жаловаться на какую-либо несправедливость, причиненную ему здесь. Из моих островов я сделал убежище для всех народов, и каждый корабль, нуждающийся в припасах, снабжается ими честно. Несколько времени тому назад сюда прибыли русские из Ситки, колонии Американской компании, с которыми я до этого никаких сношений не имел; они были приняты дружелюбно и снабжены всем нужным; но они воздали мне злом, поступив неприязненно с моими подданными на о. Вагу и угрожая военными кораблями. Русский врач, именем Шеффер, прибывший сюда несколько месяцев тому назад, объявил себя посланным от императора Александра для ботанических изысканий на моих островах; так как я наслышался много хорошего об императоре Александре, и особенно нравилась мне его храбрость, то я не только позволил Шефферу производить свои изыскания, но обещал ему всякую помощь и подарил участок земли с крестьянами, так что он никогда не мог иметь недостатка в жизненных потребностях; словом, я старался сделать его пребывание здесь как можно приятнее и не отказывал ему ни в каких его требованиях. Что, однако, было ответом на мое гостеприимство? Уже на о. Овайги показал он свою неблагодарность, но я терпеливо это перенес; потом он стал путешествовать с одного острова на другой и, наконец, поселился на плодородном о. Вагу, где показал себя самым злым моим врагом. Он разрушил там наше святилище, му-рай (капище), а на о. Атуай [Кауаи] возмущает против меня короля Тамари, с давних лет покорившегося мне. Там находится Шеффер и теперь и теперь угрожает моим островам».

Таково повествование короля, за справедливость которого я могу ручаться только в том, что Камеамеа в самом деле дает преимущества каждому европейцу с хорошим поведением, поселяющемуся у него, и что он вообще известен как честный и прямодушный человек. Шеффера лично я не знаю, но впоследствии узнал, каким образом он попал на Сандвичевы острова. Он служил доктором на корабле «Суворов» Российско-американской компании, который в 1813 г. был отправлен под командой лейтенанта Лазарева из Кронштадта в Ситку; там командир судна оставил его, решившись совершить обратное плавание в Россию без доктора. Баранов, главный правитель всех российско-американских поселений, который имеет обыкновение пребывать на Ситке, принял Шеффера под свое покровительство и отправил его на Сандвичевы острова, но неизвестно с какой целью.

О.Е. Коцебу

Я клялся Камеамеа, что дурное поведение Шеффера нельзя приписывать воле государя императора, не возлагающего никогда на своих подданных ни малейшего несправедливого поручения, но что из-за чрезвычайной обширности империи чьи-либо дурные поступки не могут быстро становиться ведомыми его величеству; в тех случаях, когда становится известным о таком поступке, то он не остается без должного наказания. Уверение мое, что государь император отнюдь не имеет желания овладеть островами, до такой степени его обрадовало, что они и все присутствующие стали пить за здоровье его императорского величества; он сделался еще искреннее прежнего, и мы поистине не могли желать более приятного хозяина.

С удивительной для его лет живостью он вел разговор, спрашивал нас о России, и на получаемые ответы делал свои замечания, которые, однако, Кук не всегда мог переводить, поскольку они делались особенными свойственными овайгийскому языку выражениями; я заметил, что замечания короля должны быть довольно остроумны, ибо его министры нередко громко смеялись. С его позволения мы предприняли прогулку в сопровождении Кука, нам был дан почетный караул из пяти нагих солдат.

Мы посетили любимую жену короля, Кагуману, встретили у нее двух других жен и были приняты дружелюбно. Дом Кагуманы очень красив и внутри отменно чист; пол, на котором все трое сидели по-азиатски, был покрыт тонкими, искусно сплетенными циновками; сами они были закутаны в тончайшую здешнюю материю. Между тем подали несколько арбузов; Кагумана, соблюдая учтивость, сама разрезала один арбуз и поднесла мне кусок. Главнейшее занятие королевских супруг состоит в том, что они кушают, курят табак, расчесывают волосы и отгоняют мух опахалами. Один Камеамеа не курит табак, но этот обычай так распространился на Сандвичевых островах, что младенцы курят прежде, чем научатся ходить, а взрослые неумеренны в курении табака настолько, что часто падают в обморок и нередко даже от того умирают…

Кагумана закурила трубку и с большим наслаждением глотала даже дым, выпускала его через ноздри и, когда дошла почти до бесчувственности, то подала трубку мне; я, поблагодарив ее за учтивость, отказался; удивляясь моей европейской глупости, отдала она трубку своей соседке, которая, покурив, передала третьей королевской супруге; выкуренную трубку набивали вновь, и она опять переходила из рук в руки.

В полдень мы возвратились к жилищу Камеамеа, где я был крайне удивлен, увидев у берега грузовые лодки, имеющие в длину около 60 или 70 футов, построенные по образцу европейских и употребляемые для перевозок между островами. Камеамеа старается привлекать к себе европейских корабельных мастеров и платит им весьма щедро. Во время нашей прогулки нас окружало множество мужчин и женщин, которые хотя много шумели и шутили, но вели себя благопристойно. Камеамеа принял нас очень ласково и, сделав несколько вопросов о том, как нам понравилась страна, велел поднести вина и повел нас в построенный подле самого мурая весьма красивый шалаш, где уже был накрыт стол по-европейски. Он нам сказал, будто в том доме, в котором мы находились, нельзя есть свиного мяса, поскольку его супруги живут поблизости, но Юнг, который знал короля и проникал в его мысли, объяснил это совсем иначе; он был того мнения, что король выбрал дом подле капища, в котором он обыкновенно совершает жертвоприношения своим идолам, потому что желал изжаренную для нашего угощения свинью принести в жертву своим богам в знак благодарности за примирение с русскими. Стол был накрыт только для одних нас, европейцев; король и его министры ничего не ели по той причине, что, по его словам, свиное мясо нынешний день для него табу, т. е. запрещено. Назначенная к жертвоприношению свинья была поставлена на пальмовой ветви посреди стола, один из министров разложил ее с большими церемониями; кроме этого, угощали нас сладкими земляными яблоками, ямсом и таро.

Король во время обеда был весьма разговорчив, беседовал со мной, обращался к своим министрам, которые от его выдумок не переставали смеяться. Он любит вино, но не употребляет его в излишестве; выпив за здоровье каждого из своих гостей порознь, он предложил выпить за здоровье нашего государя императора; после этого один из его министров вручил мне сделанный с большим искусством из пестрых перьев воротник, который король сам носил в торжественные дни, например, в военное время. Король, хотя и сам изрядно говорил по-английски, сказал мне через Кука следующее: «Я слышал, что ваш монарх великий герой; поэтому я люблю его, будучи сам таким, в доказательство моей любви посылаю ему этот воротник».

Отобедав, мы вышли из дому, а король стал заботиться о том, чтобы и гребцы мои были хорошо угощены: стол был немедленно накрыт снова, матросы сели, и им прислуживали с той же внимательностью, как и нам. Я уверен, что матросы во всю свою жизнь не угощались с такими почестями, как здесь: позади каждого из них стоял, как и у нас, канак с пучком перьев и отгонял мух. Вслед за этим Камеамеа отправился к мураю, обнял одну из статуй, которая больше других была обвешана плодами и кусками свиньи, и произнес: «Вот наши боги, которым я поклоняюсь; заблуждаюсь ли я или нет, не знаю, но исполняю правила своей веры, которая не может быть дурна, поскольку запрещает мне быть несправедливым». Это заявление дикаря, самостоятельно достигшего какой-то степени образованности, обнаружило весьма здравое рассуждение и поразило меня.

Камеамеа сказал мне, что послал за доверенным чиновником, который должен проводить меня на о. Вагу и наблюдать за точным исполнением королевских повелений… Такое отменно великодушное обращение полудикого монарха превзошло мои ожидания, и я все более и более убеждался, что трудно будет заменить короля Камеамеа, поскольку его царствование столь блистательным образом отличается правосудием, просвещением подданных и введением разных полезных искусств. Чтобы хоть некоторым образом выразить мою благодарность, я подарил ему от имени императора две медные 8-фунтовые мортиры со всеми принадлежностями, на лафетах которых было вырезано имя «Рюрик». Этот подарок доставил ему большое удовольствие. Кроме того, я доставил ему вина, поскольку имевшийся у него запас истощился, и обещал прислать с о. Вагу полосу железа, которая была нужна при постройке лодок. Мне было очень приятно отдарить его такими вещами, которые были полезны. Несколько отменно хороших больших яблок, привезенных мною из Калифорнии, король кушал в первый раз в своей жизни; он уделил часть их своим министрам; так как яблоки всем понравились, то они сберегли зерна, чтобы сделать опыт; попробовать развести здесь эти деревья…

(Коцебу О.Е. Путешествия вокруг света, с. 205–214)

Ф.Ф. Беллинсгаузен. В гавани Санта-Крус

Из школы И.Ф. Крузенштерна вышел и первооткрыватель Антарктиды Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен. Предпринятое им вместе с Михаилом Петровичем Лазаревым плавание на шлюпах «Восток» и «Мирный» (1819–1821) имело целью исключительно географические открытия. Прежде чем столкнуться с суровой Антарктикой, русским морякам выпадало немало приятных минут при посещении экзотических портов. Тем более приятно было встречать в них людей, верно послуживших в свое время русскому флагу.

15 сентября [1819 г.]. При тихом ветре мы подошли к мысу Наго, и в 6 часов утра направили курс прямо на Санта-Крусский рейд. Берег между мысом Наго и городом Санта-Крус состоит из груд огромных камней, набросанных в различных положениях, слоями, которые вероятно составились от подземного огня, как и самый остров. Неподалеку от города Санта-Крус мы прошли местечко Сент-Андре, находящееся в ущелине. Все с большим любопытством навели зрительные трубы, и каждый из нас сказал: и здесь люди обитают! И подлинно! Смотря на эти островершинные неприступные скалы, между коими образовались, узенькие ущелины, временем и водою из гор текущею, по наружному виду невозможно и подумать о внутренней красоте и изобилии сего острова, на котором живут 80 000 человек.

В час пополудни мы были в двух милях от города Санта-Крус; в сем расстоянии уже все предметы нам ясно открылись. Тогда представился глазам нашим красивый город, выстроенный на косогоре в виде амфитеатра, украшенного двумя высокими башнями, из коих одна возвышалась на западной стороне города, с колоннадою вверху, а другая посреди города с такою же колоннадою и с куполом; первая в доминиканском, а последняя в францисканском монастыре. По берегу, для защиты города, выстроены четыре небольшие крепости; одна и самая главная называется Сан-Христоваль, на которой развевается испанский флаг. За городом, по косогору вся земля разделена на разные участки, а далее красно-синеватые горы; когда же облака не покрывают остров, что обыкновенно, случается по вечерам, является взорам серебристая вершина пика, огромного исполина, поставленного на неизмеримом плоском пространстве; он первый встречает и последний провожает восхождение и захождение благотворного солнца.

В 2 часа пополудни мы положили якорь на глубине двадцати пяти саженей, грунт ил с песком, на самом том месте, где за шестнадцать лет перед сим капитаны Крузенштерн на шлюпе «Надежде» и Лисянский на «Неве» стояли на якоре.

Вскоре приехала с берегу к шлюпу «Востоку» под испанским флагом шлюпка, на коей был капитан порта, королевского флота лейтенант дон Диего де Меза; он делал обыкновенные вопросы: откуда, куда, нет ли больных и прочее. На вопрос мой, можно ли нам иметь сообщение с берегом? Лейтенант Меза сказал, что для нас нет никаких в том препятствий; почему спустив ял, я послал лейтенанта Демидова к губернатору генерал-лейтенанту шевалье де Лабуриа, уведомить о причине нашего прибытия и переговорить о салюте. Мичман Демидов, возвратившись с берега, донес, что губернатор очень вежливо его принял, о салюте отозвался, что крепость будет отвечать выстрелом за выстрел, почему с шлюпа «Востока» салютовали из семи пушек; с крепости, на коей был поднят флаг, ответствовано равным числом.

16 сентября. Следующего утра я с лейтенантом Лазаревым ездил на берег к губернатору, он принял нас с отличною приветливостью, изъявил готовность вспомоществовать во всем, и сказал, что имеет на то повеление от своего правительства; губернатор присовокупил: мне очень известно неподражаемое гостеприимство россиян, и я крайне рад, что при старости лет моих еще имею случай быть им полезен.

Мы удивились, увидев в числе многих орденов, его украшающих, российский военный орден св. Георгия 4-го класса; почтенный старец предупредил наше любопытство, сообщил нам, что он находился в российской службе в царствование императрицы Екатерины II, был в сражении против шведов под начальством принца Нассау и участвовал в победах фельдмаршала Румянцева, о котором многое рассказывал; восхищался воспоминанием, что крест за храбрость и заслуги получил из рук государыни.

Приехавшим на лодках жителям острова с фруктами позволено было продавать их, но с тем, чтоб не привозили горячих[197] напитков. Покупку свежих фруктов я позволил производить во всех портах, зная на опыте, что приносят большую пользу, очищая кровь, и предохраняют от расположения к цинготной болезни.

При прогулках в городе я имел в кармане искусственный магнит, касался им до земли в разных местах на улицах и всегда усматривал множество железных частиц, пристававших к магниту; приказал привезти на шлюп песку, выбрасываемого морем на берег, и также нашел, что [он] наполнен железными частицами. Привезенная мною в С.-Петербург часть сего песка хранилась в музее Государственного адмиралтейского департамента в минеральном кабинете и в С.-Петербургском Минералогическом обществе. Вероятно, что и весь вулканический остров Тенериф наполнен этим песком, и потому полагаю, что всякое испытание над магнитною стрелкою на берегу города Санта-Крус не принесет никакой пользы.

Город Санта-Крус ныне один из лучших маленьких городов; улицы хорошо вымощены, городская площадь почти вся вымощена наподобие тротуара большими плитами, где по вечерам жители прогуливаются. Ныне не видно уже того множества монахов и развратных женщин, которые путешественникам здесь встречались; первых не видно потому, что архиепископ и инквизиция переселились, и многие монахи померли от бывшей в 1810 году чумы. Вероятно, от той же болезни уменьшилось и число развратных женщин, а особенно от принятых правительством строгих мер, препятствующих их размножению.

Площадь украшают мраморный крест и мраморное изображение Богоматери с крестом в руках; на подножии изображены гванчи, древние жители острова, принявшие христианскую веру, обращающие взоры свои на Богоматерь; все сделано из лучшего белого мрамора, доставлено за дорогую цену из Генуи и посвящено городу.

Дома в Санта-Крус все построены из камня; нижняя часть из твердого, а верхняя из мягкого. Лучшие дома имеют крыши плоские, огражденные стенами в три фута вышины так, что самая крыша служит балконом в хорошую погоду; в дождливое время собирающаяся на крышах вода стекает по водопроводам в водохранилища, которые почти при каждом доме, чтобы, в случае летней засухи, или повреждения труб, ведущих воду с гор, не терпеть в ней недостатка.

Ядовитых змей и других пресмыкающихся нет на острове.

Долина Оротавская прелестная, изобилует всеми дарами природы; имели удовольствие видеть место, которое некогда принадлежало завоевателю острова Тенерифа, Иоанну Бетанкуру, а ныне во владении его потомков. Достойное удивления драконово дерево, растущее недалеко от поместья Бетанкура, обратило внимание наших путешественников, оно на десяти футах высоты от земли имеет тридцать шесть футов в окружности.

В Крыму, на даче генерал-майора Говорова, называемой Албат, находится дуб в полной высоте, и не менее этого дерева достоин удивления: на пяти футах от земли – толщиной в окружности тридцать шесть футов. Дуб в особенности знаменит тем, что под тенью его завтракали Екатерина II и римский император Иосиф во время путешествия их по Крыму.

В пятидневное наше пребывание в Санта-Крус ночью дул тихий ветер с берега, а с 6 часов утра свежий с моря от NO и продолжался во весь день, а к вечеру стихал.

(Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света, с 95-101)

Ф.Ф. Беллинсгаузен. Плавание у берегов Антарктиды

Удивительно, насколько бодр был дух русских моряков в тяжелейших условиях плавания в высоких широтах. Нетрудно заметить, что командиры кораблей уделяли его поддержанию неослабное внимание, входя во все мелочи матросского быта. Этому служило и отмечание церковных и светских праздников командами, и частое (по возможности) общение офицерского состава. Интересно также, как высоко современниками оценивалось значение победы над Наполеоном.

23 декабря [1819 г.]. Поутру впереди нас к северу висели сгустившиеся черные тучи, которые как будто не переменяли своего положения; это служило поводом к заключению, что в близости должен быть берег, и мы пошли на север к облакам. В самом деле, пройдя несколько, увидели остров; по приближении рассмотрели на юго-западной стороне жерло, из которого беспрерывно поднимались густые смрадные пары. Когда мы проходили под ветром острова, пары сии составляли непрерываемое густое облако и издалека были подобны выходящему из трубы парохода дыму, только в большем виде. Я назвал остров, в честь первого по мне на шлюпе «Востоке» капитан-лейтенанта, островом Завадовского.

24 декабря. Ночью теплота по термометру была 0,5°, и мы прежде 10 часов утра подошли к юго-западному мысу; на расстоянии полторы мили легли в дрейф и спустили ялик, на котором отправились на остров капитан-лейтенант Завадовский. астроном Симонов и лейтенант Демидов. Вскоре шлюп «Мирный» приблизился, через телеграф испросив позволения отправить также ялик с офицерами на остров.

В час после полудня ялик возвратился; капитан-лейтенант Завадовский мне донес, что они пристали хорошо, между каменьями, влезали на 18 или 20 футов вышины и нашли множество пингвинов, которые сидели на яйцах. Наши путешественники, достигнув почти до половины горы, везде находили топкий грунт. Необыкновенно дурной запах от множества помету пингвинов понудил их вскоре возвратиться на шлюпы; привезли с острова несколько пингвинов и перегорелых камней.

Эти обретенные мною, в совокупности лежащие три острова, назвал я островами маркиза де Траверсе, бывшего тогда министра, который при отправлении шлюпов доказал свое доброжелательное к нам расположение.

Желая воспользоваться находящеюся по близости нас небольшою льдиною, подошли к ней, спустили ялики и отправили людей, чтоб нарубить льду и привезти на шлюп. В продолжение полутора часа привезено было столько, что наполнили шесть больших бочек, братские котлы и все артиллерийские кадки, после чего гребные суда были подняты, и мы опять наполнили паруса. Из растаявшего льда я для опыта велел, не сказав офицерам, приготовить воду на чай; все нашли, что она была превосходная и чай вкусен. Это обнадежило нас, что во время плавания между льдами всегда будем иметь хорошую воду.

25 декабря. В полночь термометр опустился на 0,8° ниже точки замерзания. Мы лавировали при том же противном ветре от юга. Через телеграф я требовал, чтобы с шлюпа «Мирного» прибыл священник для совершения молебствия по случаю воспоминания – избавления России от нашествия галлов и с ними двадесяти язык[198]. Молебствие было совершено с коленопреклонением. Служителям в обыкновенные дни производили солонину пополам со свежею свининой, но для этого дня приготовили любимое кушанье русских, щи с кислою капустою и свежею свининою, пироги с сорочинским пшеном и нарубленным мясом. После обеда роздано каждому по полкружки пива, а в 4 часа по стакану пунша с ромом, лимоном и сахаром. После того служители были столько веселы, как бы и в России в праздничные дни, не взирая, что находились в отдаленности от своей отчизны, в Южном Ледовитом океане, среди туманов во всегдашней почти пасмурности и снегах.

31 декабря. С полуночи при западном ветре с небольшими порывами и при пасмурной погоде удерживались на одном месте; по термометру было морозу 0,4°; в палубе, где спали служители, 8,4° теплоты; лотом на 150 саженях дна не достали.

В 4 часа прошли подле большого плоского ледяного острова. Пасмурность все скрыла от глаз наших и не прежде половины девятого часа несколько очистилась; тогда увидели мы три небольших островка по западную сторону мыса Бристоля. В начале 12-го часа, по причине продолжавшейся густой пасмурности с великим мокрым снегом, встречая беспрерывно множество плавающего льда, принуждены были привести шлюпы к ветру на левый галс.

В полдень термометр стоял выше точки замерзания 0,2°. Шлюп «Мирный» был у нас в кильватере, великий снег продолжался; по причине часто встречающихся ледяных островов и мелких льдин были расставлены люди кругом по бортам, чтобы прислушиваться к шуму буруна, разбивающегося о льды и служащего доказательством близости их. Выпадающий снег был так густ, что мы впереди далее пятидесяти сажен ничего не видели; в таковом случае оставаться на том же румбе и в том же положении было бы весьма опасно, почему я решился поворотить на другой галс; шлюпу «Мирному» сделал сигнал также поворотить, что им исполнено. В 10 часов, встретив непроходимый мелкий лед, принуждены поворотить, и остаться под одними марселями, чтоб уменьшить ход. Снега ложилось на паруса столько, что чтобы стряхнуть его, часто приводили шлюпы круче к ветру, и обезветривали паруса. Вахтенные матросы во все время едва успевали выметать и выбрасывать с палубы выпадающие снежные хлопья; наконец, в полночь снег перестал. В продолжение суток летало около шлюпов множество разных родов морских птиц; пингвины ныряли и сидели на обломках льда в большом числе.

1820 г., 1 января. В первый день Нового года мы пожелали друг другу счастливо выйти из опасного положения, и, окончив предлежащее нам затруднительное плавание в Ледовитом океане, увидеть любезное отечество.

Термометр стоял ниже точки замерзания 0,2°. Ветер дул свежий, от севера шла большая зыбь, мы было обрадовались, что перестал снег; но радость наша недолго продолжалась, вместо снега в 2 часа сделался густой туман с ветром; мы встречали множество мелкого льда, крик пингвинов повсюду был слышен. В начале 5-го часа утра, увидели сквозь туман много ледяных островов в близком от нас расстоянии. Шум буруна, разбивающегося на льдины, с криком пингвинов, производил неприятное чувство. По сделанном сигналу шлюп «Восток» и «Мирный» поворотили от ледяных островов на правый галс; во время поворота, когда паруса заполаскивало и приводило весь такелаж в движение, падали с него сосульки и лед намерзший около снастей; обмерзшие веревки казались продернутыми сквозь стеклярус, толщиною от полуторы до двух линий[199]. Служители каждый час на вантах и стень-вантах околачивали лед.

Невзирая на дурную погоду и опасное положение между неизвестными льдами, все служители с утра оделись в мундиры для празднования Нового года. Поутру был завтрак, чай с ромом; к обеду добрые щи с кислой капустой и свининой; после обеда сверх обыкновенной порции дано по стакану горячего пунша, а в вечеру перед кашей, из сорочинского пшена приготовленной, по стакану грогу; все служители были здоровы и веселы на обоих шлюпах; мы жалели только, что по причине опасного положения и дурной погоды не могли день Нового года провести вместе с капитаном Лазаревым и офицерами шлюпа «Мирного».

7 января. При переменном маловетрии и небольшой мрачности термометр стоял на 0,9° ниже точки замерзания. В половине пятого часа сделался густой туман; мы убавили парусов, дабы шлюп «Мирный» к нам приблизился. В 6 часов утра морозу было 1 градус; в десять часов увидели кита подле шлюпа; чтоб показать «Мирному» наше место, выпалили из пушки, но ответа не было; при выстреле кит тотчас скрылся в глубину.

К полудню туман прочистился, и мы увидели шлюп «Мирный». В 4 часа пополудни задул свежий ветер со снегом, и мы не могли много уходить к югу. До 6 часов, пройдя несколько льдин, остановились в дрейфе у одного низменного ледяного острова, на котором сидело множество пингвинов. Астроном Симонов и лейтенант Демидов отправились на ялике к острову ловить пингвинов; когда одних ловили руками и клали в мешки, другие спокойно сидели, а некоторые бросались в воду и, не дождавшись отхода ялика, при помощи волн вскакивали на льдину. Добыча наша состояла из 30 пингвинов; я приказал несколько раздать в артели для употребления в пищу, и несколько обратить в чучела, а остальных оставить в шлюпе живыми. Пингвинов посадили в курятниках и в ванне, поставленной нарочно для того на юте.

Служители сдирали шкуры, делали себе фуражки; жир или сало употребляли для смазывания сапог. К офицерскому столу изжарили пингвина, и мы удостоверились, что от нужды они годятся в пищу, особенно если продержать несколько суток в уксусе, как поступают с некоторой дичью.

Взорам нашим представлялось непрерывное единообразие вод и льдов, а потому ловля пингвинов всех занимала и доставляла свежую пищу, которая была приготовляема пополам с солониною в братской кашице, и приправлена уксусом; мясо пингвинов служители охотно ели, видя, что и за офицерским столом хвалили. Мы отдали до пятидесяти пингвинов на шлюп «Мирный».

16 января. Пасмурность с снегом, при крепком ветре продолжалась во всю ночь. В 4 часа утра увидели дымчатого альбатроса, летающего около шлюпа. В 7 часов ветер отошел к N, снег временно переставал и благотворное солнце из-за облаков изредка выглядывало.

Продолжая путь на юг, в полдень в широте 69° 21′ 28″, долготе 2° 14′ 50″, мы встретили льды, которые представились нам сквозь шедший тогда снег в виде белых облаков. Ветер был от NO умеренный; по причине снега зрение наше не далеко простиралось; я привел в бейдевинд на SO, и, пройдя сим направлением две мили, мы увидели, что сплошные льды простираются от востока чрез юг на запад; путь наш вел прямо в это ледяное поле, усеянное буграми. Мы поворотили на NWtW, в надежде, что в этом направлением не встретим льдов[200].В продолжение последних суток видели летающих снежных и синих бурных птиц и слышали крик пингвинов.

17 января. Пасмурность и снег не переставали во всю ночь. В 6 часов мы увидели прямо пред носом ледяной остров, от которого, однако же, успели поворотить. Термометр стоял на точке замерзания; в то же время ветер начал крепчать, что и принудило нас взять по два рифа у марселей. В 8 часов шлюп «Восток», поворотив по ветру, сблизился с шлюпом «Мирным». К полудню небо несколько прочистилось от снежных облаков и проглянуло солнце. Мы недолго наслаждались сиянием солнца, которое в этих местах так редко бывает видимо: туман и снег, непременные спутники мореплавателя в Южном Ледовитом океане, опять настали.

В больших широтах, в коих мы простирали плавание, море прекраснейшего синего цвета, что некоторым образом служит доказательством отдаленности берега. Пингвинам, коих мы слышали крик, нет нужды в береге; они также покойно, и еще, кажется, охотнее живут на плоских льдах, нежели другие птицы на берегу. При этом не лишне будет упомянуть, что мы в больших южных широтах никаких рыб, кроме принадлежащих к породе китов, еще не встречали.

18 января. По термометру на открытом воздухе было теплоты 0,2°, в палубе, где спала команда, до 9,5°. К полудню ветер почти совсем утих, но продолжался от N. Погода прояснилась, а горизонт остался мрачным; льдов не было видно.

Пользуясь безветрием и ясным днем с утра, посредством телеграфа мы пригласили к обеду с шлюпа «Мирного» лейтенанта Лазарева и всех от должности свободных офицеров; они прибыли в 1 час пополудни и не ранее 11 часов вечера возвратились на «Мирный». Погода была ясная, штиль и маловетрие от севера. День этот соответствовал 18 июля в северном полушарии; термометр стоял на полградуса выше точки замерзания.

Лейтенант Лазарев между прочим донес мне, что 9-го числа января в половине третьего часа утра, когда проходил в тесноте между полями льдов и мелкими плавающими льдинами, шлюп набежал на довольно большую низменную льдину и ударился так сильно, что все выбежали наверх. Последствием удара было, что у форштевня под водой выломило греф около четырех футов длиною и в один фут толщиной. Таковой удар, вероятно, устрашит и самых смелых.

Мы проводили сей день в дружеской беседе, рассказывая об опасностях и приключениях после последнего нашего свидания и совершенно забывая, что находимся в стране, никем необитаемой, кроме китов, пингвинов и бурных птиц, в стране, в которой почти беспрерывно господствуют густые туманы и часто выпадающие снега.

21 января. Мы продолжали путь на юг, при тихом ветре и ясной погоде. Киты пускали фонтаны; полярные и снежные бурные птицы, предвестницы близости льда, летали около шлюпов; на юге становилось час от часу светлее. В 1 час пополуночи увидели впереди льды, а в 2 часа уже находились между мелкими плавающими льдинами; далее к югу представилось до пятидесяти ледяных разнообразных громад, заключающихся в средине ледяного поля. Обозревая пространство поля на восток, юг и запад, мы не могли видеть пределов его; конечно [оно] было продолжением того, которое видели в пасмурную погоду 16 января, но по причине мрачности и снега хорошенько рассмотреть не могли[201].

В этом месте уже не было никакой возможности продолжать путь далее на юг. Поворотив на другой галс на NOtN, мы крайне сожалели, что ветер не позволял идти вдоль льда или хотя по той параллели на восток, чтобы в другом месте достигнуть большей широты.

23 января. Поутру видели впереди к востоку четыре больших ледяных острова, а так как я уже давно ожидал хорошей погоды, чтобы запастись льдом, то сегодня и придержался к одному из сих островов.

Пользуясь благоприятною погодою, мы в 3 часа пополудни обошли ледяной остров и с левой стороны под ветром в близком расстоянии легли в дрейф; я приказал спустить катер и два яла и послал несколько человек, чтоб наколоть льда. Нужно заметить, что почти около каждого ледяного острова можно встретить плавающие льдины, отпавшие от ледяной громады; таковой лед не всегда бывает хорош, ибо носимый долго в море, по малой своей высоте омываем волнением, делается рыхл и наполняется морскою водою, несколько солоноватою. Впрочем, по нужде можно ее употреблять, сделав предварительно следующее: набрав такового льда, подержать сутки в мешках, чтобы вся морская вода, в куски попавшаяся, могла вытечь. В Южном Ледовитом океане весьма много высоких льдин, от которых можно откалывать чистый лед, и нет надобности прибегать к этому средству.

Льдина, с которой мы брали лед, имела с одной стороны в вышину до двухсот, с другой до тридцати футов; вид плоский с наклоненною поверхностью, в длину около ста двадцати пяти, а в ширину до шестидесяти сажен. Матросы с трудом взобрались на сию мерзлую громаду, и как откалывать лед от краев было неудобно и опасно, то я приказал кончить работу, возвратиться обратно на гребные суда; между тем велел зарядить карронады и произвести стрельбу ядрами в самый угол. Силой выстрелов не только что отломили несколько кусков льда, но потрясли в основании огромную льдину, так что большие части с громом и треском ринулись в воду, произвели брызги, поднимавшиеся до трети высоты острова, произвели на несколько времени немалую зыбь. Все это и притом нечаянное появление китов, которых мы пред тем не видали, представило взору нашему необыкновенное величественное зрелище, каковое можно видеть только в Южном Ледовитом океане.

Мы немедленно послали катер и два яла нарубить льду от отпавших кусков. С 3 часов пополудни до 10 часов вечера наполнили льдом сорок девять бочек средней руки, все котлы и кадки и несколько мешков для первого употребления.

5 февраля. Ночь была светла; вскоре после полуночи ветер несколько стих. С 9 часов утра на юге по горизонту показался яркий блеск, признак сплошного льда. К полудню пасмурность и временно выпадавший сухой снег прекратились; небо осталось покрыто облаками; морозу на открытом воздухе было два градуса.

Пред полднем усмотренный с салинга к югу лед чрез час виден был с бака отдельными ледяными островами. В исходе третьего часа мы уже входили в средину льдов; тогда волнение приметно уменьшалось, и чем далее мы шли, тем лед становился чаще и чаще, наконец, в четверть четвертого часа пополудни увидели множество ледяных островов, затертых плавающими мелкими льдами, и местами один на другом лежащими. Льды к SSW примыкают ко льду гористому, твердо стоящему; закраины его были перпендикулярны и образовали заливы, а поверхность возвышалась отлого к югу, на расстояние, пределов которого мы не могли видеть с салинга[202]. Между плавающим мелким льдом усмотрели несколько китов, в разных местах; пускающих фонтаны.

Видя ледяные острова, поверхностью и краями сходные с поверхностью и краями большого вышеупомянутого льда, пред нами находящегося, мы заключили, что эти громады и все подобные льды от собственной своей тяжести, или других физических причин, отделились от матерого берега, ветрами отнесенные, плавают по пространству Ледовитого Южного океана.

8 февраля. В последние три дня Сырной недели, следуя нашим русским обыкновениям, я велел к обеду для служителей печь блины из муки, которую матросы натолкли из сорочинского пшена в ступах; в эти же три дня производили, сверх обыкновенной порции, по стакану хорошего пунша и пива, сделанного из эссенции.

Я почитал обязанностью на обоих шлюпах по возможности исполнять все относящееся до обрядов веры и до обычаев наших соотечественников: в каждый праздник все одевались в праздничное платье; в торжественные дни, сверх обыкновенной порции, производилась свежая свинина с кислою капустой, пунш или грог и вино. Доставляя таким образом удовольствие, я отвращал уныние и скуку, которые могли родиться в столь продолжительное время единообразия и опасности, когда льды, беспрерывный снег, туманы и слякоть были нашими спутниками. Кому неизвестно, что веселое расположение духа и удовольствие подкрепляет здоровье; напротив, скука и унылость рождают леность и неопрятность, а от этого происходит цинготная болезнь.

(Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света, с 153–197)

А.К. де Ливрон. Плавание на корвете «Калевала»

Самой, пожалуй, романтической страницей истории русского военного парусного флота стали кругосветные походы, значительно участившиеся во второй половине XIX в., в бытность генерал-адмиралом великого князя Константина Николаевича. Кругосветные плавания, длившиеся нередко 3–5 лет, представляли собой не только прекрасную школу морской выучки экипажей боевых кораблей, но и служили средством демонстрации российского флага и, как сказали бы теперь, свидетельствовали о русском военно-морском присутствии в Мировом океане. Кругосветки приобщали к романтике дальних плаваний, воспитывали дух, давали массу впечатлений, значительно расширявших кругозор моряков.

Район NO-го пассата Атлантического океана считают дамским морем; здесь дует вечный умеренный ветер в неизменном направлении; ветер этот не разводит большой волны, и поэтому никого в этих водах не укачивает.

Жизнь наша текла однообразно, но не скучно. Материала для развлечений было очень много. Помимо общих учений, занятий с командой и службы по кораблю каждый находил себе какое-нибудь дело: писали письма, вели дневники, читали книги, играли в шахматы и занимались музыкой и пением. Офицеры отдавали очень много времени команде. С ней вели длинные поучительные беседы и рассказывали им из прочитанного в книгах. Около более общительных офицеров на баке часто собирались большие кучки слушателей, и этому нередко способствовала прелесть чудных топических ночей.

В большие праздники офицерство, согласно уставу, надевало мундиры, и тогда капитан делал нам и судну парадный смотр; для этого офицеры выстраивались по старшинству чинов на шканцах в одну шеренгу, а по другую сторону корабля во фронт становилась команда. По докладе старшего офицера, командир выходил наверх, со всеми здоровался, поздравлял с праздником и иногда говорил команде речь, а затем обходил части судна в сопровождении тех чинов, которые ими заведовали. В таких случаях все подвергалось очень строгой критике, ввиду чего каждый старался чем-нибудь особенно отличиться. Бывали такие офицеры, которые не довольствовались только тем, что их части находились в чистоте и порядке, но они опрыскивали их еще духами.

В тропическом плавании команда и офицеры окачивались из шлангов помп и брандспойтов по два или три раза в день, и сама палуба постоянно смачивалась, дабы не рассыхалась от жары; над всей верхней палубой и мостиком обыкновенно натягивались тенты, чтобы предохранить людей от солнечного удара.

Команде также некогда было скучать в море: помимо обилия работы, у нее бывали и развлечения. После ужина, до раздачи коек пели песни и затевали пляску. Когда было не так жарко, капитан устраивал гонку через салинг на призы. Также устраивали разные игры вроде бега взапуски в мешках, завязанных подмышками, игры в жмурки и кегли.

В новый год у нас подняли стеньговые флаги и произвели установленный уставом салют. Капитан произвел нескольких матросов в унтер-офицеры, причем сам надел им дудки; был также прочитан приказ о переводе многих из 2-й статьи матросов в 1-ю. На шканцах затем был поставлен большой накрытый стол для обеда боцманов и унтер-офицеров; каждому поставили по бутылке пива, сластей и фруктов, а обед состоял из трех блюд. Прочая команда также получила более изысканный обед и фрукты сверх даровой капитанской чарки вина. Офицеры и гардемарины обедали в тот день у капитана. Капитана мы все любили и уважали, и каждый из нас чувствовал на себе его доброе, гуманное влияние. Он заботился о нас как о младших братьях. Жалованья он нам сполна никогда не выдавал, а держал его у себя, записывая каждую выдачу в общей расходной книге. По приходе в какой-нибудь новый порт, молодежь отправлялась к нему, и он давал каждому, сколько спрашивали, но всегда уговаривал брать меньше; так он приучал нас к расчетливости. Ведь мы были очень молоды, а гардемарины – это уж совсем были дети. Кадет Стогов даже не решался просить своих денег для табака и папирос; на это ему капитан и не дал бы. За столом у капитана мы держали себя довольно развязно, но конечно вполне прилично. Он охотно шутил и трунил над некоторыми, чтобы никто не чувствовал никакой натянутости в его присутствии.

В тропиках как офицеры, так и команда обыкновенно ночевали наверху. Ночи тропические – это такие ночи, которые Гоголь назвал очаровательными и божественными. Они действительно восхитительны, и мы ими вполне упивались. После ужина все обыкновенно высыпали на верхнюю палубу погулять и помечтать: более дружные между собой попарно прохаживались на подветренных шканцах и вели тихий разговор, строя какие-нибудь планы на будущее или же обсуждали какие-нибудь вопросы судовой жизни; между тем другие кучками или в одиночку собирались на юте и, облокотившись о гака-борт, смотрели на дивные звезды южного небосклона. Вообще плавание в тропических морях восхитительно. Мечтатель всегда найдет себе много пищи в окружающем. В то время как судно быстро плывет попутным ветром, неся все свои паруса, бесчисленное множество разнообразных обитателей моря и воздуха принимают на себя его внимание; повсюду кипит жизнь в самых ярких и радужных цветах.

Стоя ночью на вахте, приятно было иногда мысленно перенестись за тысячи миль на наш родной далекий суровый Север и в памяти перебрать всех близких сердцу. На небе при появлении луны и мириадов звезд, отражавшихся в волнах океана, становилось светло, и ночь превращалась в день. Пена, отбрасываемая вокруг корвета, превращалась в огонь и золото, а струя, оставшаяся за кормой, казалась похожей на огненную реку. Бывало, только вскинешь глаза на небо, как непременно встретишь дивное созвездие Южного Креста, всегда горевшее чистейшим светом. Никакой бриллиант не дает и слабого понятия о чудном и изумительном блеске той звезды, которая находится на нижнем конце этого дивного креста.

Волны Атлантического океана мало похожи на волны Балтийского моря. В океане волны движутся более равномерно; волны там длиннее и они не бросают корабль во все стороны, но плавно его поднимают и опускают, тогда как на Балтике происходит подобие какой-то судорожной толчеи, которая нервно подбрасывает и дергает все, что плавает на поверхности. В шторм волны океанские доходят нередко до высоты в 70 ф. Непривычному глазу даже страшно наблюдать, как иногда огромная волна в виде гигантской стены направляется к кораблю с готовностью накрыть его и затопить, но в действительности она только нежно подойдет под его корпус и потом высоко-высоко поднимет его на гребень следующего вала. Иногда бывает жутко без свидетелей смотреть на эти страшные валы; вот так и кажется, что сейчас море тебя поглотит, и ты навсегда исчезнешь, как ничтожная, никому не нужная былинка.

Время наше в море распределялось на службу и занятия. К 8 час. утра все обязательно выходили наверх, чтобы присутствовать при церемонии подъема флага. Тут обыкновенно рассказываются разные приключения на ночных вахтах: какие паруса несли ночью, кого встретили и наконец приплеталось что-нибудь о ночных похождениях макак; этих забавных зверьков у нас было много. Выходя из порта, заведующий офицерским столом делал обыкновенно большой запас бананов; их всегда брали зелеными и развешивали против мостика, где постоянно находились вахтенный офицер и сигнальщики, а потому макаки не осмеливались приближаться к бананам днем, но зато ночью они постоянно делали успешные вылазки. Пойманным задавали порку, но этим воровства не могли прекратить.

Как-то раз наши обезьяны очень зарезвились и одна из них, поскользнувшись, упала за борт. Командир приказал немедленно спустить шестерку; но прежде чем шлюпка подошла к утопавшей обезьянке, та уже выбилась из сил и пошла ко дну. Надо было видеть, что в это время происходило с другими обезьянами: все они стояли на планшире и глядели на барахтавшуюся в воде подругу, причем одна даже истерически плакала.

6-го января[203] после обедни священник окропил наши каюты, палубы, а также флаг, гюйс и вымпел, а вечером мы пересекли экватор. Чтобы поразвлечь команду, капитан поручил устроить торжественное празднование этого события. Это представление было устроено таким образом: на лафет десантного орудия поместили ванну, до краев наполненную морской водой, поперек ванны была положена дощечка, послужившая троном для Нептуна и Амфитриты; в кормовой части ванны высился флагшток со штандартом Нептуна, в данном случае с сиамским флагом. Амфитрита держала в руках черного поросенка, который все время страшно кричал, пока ему рыльце не перевязали каболкой. Шутки и забавные разговоры шумно и весело наполняли воздух, и все в ожидании торжественной минуты были возбуждены. Но вот послышалась с бака дикая музыка, и на шканцах воцарилась тишина; заиграли в трубы, застучали в кастрюли и сковородки – виноват, в литавры, и с носовой части корабля к нам приблизилась парадная колесница Нептуна. «Кто осмелился задеть килем по носу мою супругу?» – зарычал он глухим басом. Старший офицер пресерьезно ответил: «Российский Императорский корвет «Калевала»!

Колесницу везли на лямках шесть полунагих матросов, изображавших страшных водяных чудовищ. Тела их были раскрашены разными колерами: ноги желтые, а лица и руки полосатые – черная и красная краска. За колесницей свита Нептуна распевала песню «Полоса ль моя полосынька». Свиту Нептуна составляли: адъютант его, который несмотря на +28°R., укутался в овчинный тулуп; в руках у него были книги, счеты, списки и перья. Возле адъютанта стоял статный брадобрей с аршинной деревянной бритвой в руках, а на голове – шапка, украшенная альбатросовыми перьями; стан его прикрывался мантией и юбкой из синего флагдука с белыми звездочками. С виду брадобрей был величествен и грозен, а бритва его казалась скорей принадлежностью головореза или мясника, чем цирюльника. Помощник его был приблизительно в таком же костюме, и при нем было ведро с черной краской и большая кисть – принадлежности бритья. За свитой показались еще русалки с распущенными пеньковыми волосами.

Царь водяной мановением бровей приказал остановить колесницу. Обратившись с речью к европейцам, дерзнувшим явиться в его владения, владыка морей преважно задал капитану несколько вопросов, а тот серьезно отвечал ему.

– Здравствуйте, господин капитан, – приветствовал его Нептун, – откуда идете?

– Из Кронштадта, ваше блистательство, – отвечал капитан.

– А, знаю, знаю; это из той грязной лужи, которую вы называете Балтийским морем?

– Так точно, ваше блистательство.

– Желаете ли вы плавать попутными ветрами?

– Очень желаем.

– Так вот что: день вступления в мою столицу вы должны отпраздновать как следует ромом, и тогда я вам обещаю попутные ветры, а если вы этого не исполните, то никогда не раздернете булиней.

– Этого бы мне не хотелось.

– Да, будете ходить по узлу вперед и по тридцати назад, а ветер будет у вас меняться до 20 раз за склянку. Выбирайте же!

– Конечно, первое условие, ваше блистательство.

– Так помните же мой уговор. Однако, я замечаю здесь многих, которые и носа не высовывали из вашей лужи… Вот это старый знакомый, – говорил его блистательство, величественно кланяясь Полянскому[204], уже совершившему одно кругосветное плавание. – Дайте-ка мне сюда остальных, я хочу их побрить и вымыть.

При этом он потребовал от капитана строевой список всего экипажа. Капитан вручил ему список с тем же серьезным и почтительным видом, а затем уж началась забавная сцена обливания со всеми ее причудами.

По приказанию Нептуна, адъютант его начал выкликать некоторых по списку. Капитан и офицеры изъявили желание освободиться от купания, но водяной царь был неумолим; только сказанное шепотом «ведро рому за выкуп» имело на него магическое влияние, и он тотчас соглашался, повторяя: «Ведро рому!». Адъютант записывал. Наконец дело дошло до команды – брадобрей мылил приводимых к нему черной краской, да не только бороду, а все лицо; потом брил их, сажая на перекладину над ванной. Перекладину из-под выбритого выдергивали, и он падал в ванну; окунувшись, вылезал и бежал на бак, но тут каждый был вдобавок встречаем еще струями океанской воды из брандспойтов, чтобы отмыть следы чудовищного бритья. Нептун читал нотации подходившим бриться, и в его речах иногда проглядывало остроумие. Люди были довольны и веселы.

Во время тропического плавания команде были розданы азбуки и книги для чтения, а офицеры и гардемарины должны были учить людей грамоте и читать им рассказы и повести. Последнее было одним из любимых наших занятий, тем более что мы были всегда окружены очень внимательной аудиторией. Многие матросы с восторгом слушали чтение. Им читали Гоголя, Некрасова, декламировали «Братьев-разбойников» Пушкина и пр. Особенно им нравились русские сказки. Матросы также в свою очередь рассказывали на баке свои сказки. К.М. Станюкович, служивший у нас кадетом, всегда держался далеко от команды; никто в нем в начале 60-х годов не замечал зачатков будущего талантливого морского писателя[205].

Корвет «Калевала» считался хорошим ходоком под парусами. Однажды мы неслись бакштаг со скоростью выше 12 % узл., что было в те времена большой редкостью. Капитан наш пожелал поделиться своим удовольствием с командой и приказал свистать в палубу: «Пошел наверх, кто хочет видеть, как «Калевала» делает 13 узлов!» И действительно, почти все вылезли, чтобы полюбоваться этой картиной. Такое восхищение понятно только моряку, который любит свое судно и привязывается к нему всей душой, как к любимой женщине. Красивее нашего корвета не было, по нашему мнению, другого судна.

Индийский океан встретил нас так же миролюбиво, как и Атлантический. За все плавание мы не видали ни одного настоящего шторма, хотя на ночь почти всегда убирали бом-брамсели и брам-лисели, и при сомнительности барометра у марселей брали по одному рифу. Эти предосторожности нашего гуманного командира считались обычными; он не желал делать затруднений ночному вахтенному отделению. Ночью никогда не вызывали «всех наверх», ибо все предусматривалось и предупреждалось с вечера. Люди это вполне понимали и высоко ценили такую о них заботливость. Среди экипажа у нас никогда не бывало серьезных больных, хотя весь комплект команды доходил до 204 человек.

Штили и маловетрие значительно задерживали наше движение; пришлось раза два увидеть в этом океане даже так называемый «мертвый штиль»; это было там, где другие встречают жестокие штормы. Н.А. Ратьков-Рожнов[206] писал про встреченные им штормы такими страшными красками, какими в сказках описывают двенадцатиглавого змея или Соловья-Разбойника. За все время его плавания все книжки «Морского сборника» были запружены бурными ужасами Индийского океана.

Обойдя морем большую часть земного шара, «Калевала» добралась до наших тихоокеанских владений, совершив все плавание от Кронштадта до Посьета за 219 суток. По тем временам это было очень скоро.

(де Ливрон А.К. Корвет «Калевала». СПб., 1909)

Г.Ф. Армфельт. Вокруг света

Конечно, впечатления о морской службе офицера, гардемарина и матроса сильно различались. Читая воспоминания Густава Федоровича Армфельта о кругосветном плавании на корвете «Варяг» в 1863–1867 гг, следует понимать, что принадлежат они гардемарину, не имевшему на корабле твердо определенных обязанностей, и потому больше склонному к созерцательности и некоторому скептицизму стороннего наблюдателя. Тем не менее они живо рисуют картину не только романтики, но и «тягот и лишений военной службы» в дальних походах.

Хотя мы прошли Немецкое море скоро, свежими попутными ветрами, но качка, довольно значительная, преследовала нас все время. Ветер разведет волнение, а стихнет – пойдет огромная зыбь, и изредка, в хороший бакштаг, она уменьшалась до 5°. Я потому так жалуюсь на качку, что она не давала мне остановиться ни на какой мысли, пока я к ней совершенно не привык, и не давала возможности удовлетворить моему желанию посмотреть все, что было ново. Увидят ли стадо морских свинок или моллюсков, позовут посмотреть, а у меня не хватает сил выйти наверх… Но привыкнув к ней, я вдоволь насмотрелся и свинок, и моллюсков, и светящуюся воду за кормой, и северное сияние, изредка показывавшееся. Вскоре мы вошли в Атлантический океан. Он нас встретил недружелюбно – свежий противный ветер, огромное волнение, с трудом позволявшее действовать машиной, и туман. Брызги ударявших волн обдавали палубу, и наверху было скверно. Тут только я представил себе удовольствие пройти здесь между небом и водой дней 30–40, а оказалось и все 50. Эта мысль почему-то не беспокоила моего воображения раньше…

Да, «хорошо ты море, кипящее бурею и с ревущим и стонущим ветром, валами, медленно и величественно ходящими, как горы, и вдохновляющее душу моряка-поэта, со смелостью и уверенностью борющегося с тобой; хорошо ты, море, в ясную, теплую тропическую ночь с тихим и ровным пассатом; хорошо ты, море, в мертвый штиль, когда ты гладко, как зеркало, и величественная океанская зыбь качает моряков»; – хорошо ты, море, когда подумаешь о тебе, сидя перед камином в теплом и сухом кабинете… но хорошо ты, море, и тогда, когда простоишь шестичасовую вахту наверху при свежем противном холодном ветре с дождем – тогда уж прелестям твоим нет конца. Продрогший и промокший до костей вахтенный начальник с нетерпением достаивает восьмую склянку – и вот в надежде пообедать и улечься спать в теплой и сухой каюте, спускается вниз и идет переодеться; с трудом отыскивает сухое белье и платье в промокших от текущей палубы комодах, – и садится за стол. Вот подали ему суп; он берет тарелку в одну руки, ложку в другую и, балансируя, чтоб не вылить суп и самому не свалиться со скамейки, кое-как съедает половину; но вот размах посильнее, и вторая пара штанов не ожидавшего этой оказии вахтенного начальника должна будет выжиматься от супа; он оставляет тарелку и хватается за салфетку, чтоб обтереться, и нехорошо установленная палочками перечница или солонка летит ему в грудь. Поэтично ты, море!.. в особенности в качку! Но вот он идет в каюту, ложится спать и уж дремлет, как капля просочившейся сквозь конопатку воды безжалостно опускается ему на нос; он вскакивает – а огромная волна вкатилась на верхнюю палубу и, шумя у шпигата, протискивается во все щели – и койка бедного вахтенного начальника представляет лужу. «Чтоб те пусто было!» – говорит он и ложится на диван в кают-компании; но вот опять сильный размах – и, не удерживаемый ничем, он летит под стол. Красиво?

Что делается на корвете?[207] Первые дни беседы оживлены воспоминаниями стоянки, эпизоды которой рассказываются до тех пор, пока не надоедят всем; затем за факты идут уже собственные фантазии, пока и им не перестанут верить, а потом… что потом? Читают. Но ведь нельзя же читать целыми днями; хорошо, что я был гардемарином, у которых всегда есть занятия уже потому, что они гардемарины, и я всегда был занят более серьезно, но что делали те, которым уже учение не идет в голову? А знаете ли, что они делали? Кругом корвета летает огромное количество чаек, и матросы ловят их на удочку как рыбу и пойманную сажают на палубу, откуда она сама не может подняться; скажите в кают-компании, что поймали чайку, и все, кто на ногах, выскочат наверх. Понимаете, что делалось на корвете? Или увидят судно. Но что может быть интересного? Близко мы друг от друга не будем, значит, переговоров не будет; да и что нам за дело до него? У него другие цели, другие расчеты заставили его выйти в море и идти, может быть, не останавливаясь, из Австралии; нет, – все выйдут и будут следить за ним, пока не скроется или не надоест смотреть на него. Однообразно и скучно проходят дни: утром выпьешь кофе и норовишь пить чашку полчаса, до полудня занимаешься чем-нибудь или стоишь вахту, в полдень завтракаешь и в ожидании обеда гуляешь наверху, читаешь, если в силах, или занимаешься какими-нибудь шашками, а нет – так пристаешь к штурманам о широте и долготе в полдень, а там обед и чай. После чая отправляешься на задний мостик, присядешь или приляжешь, посмотришь на море, на облака, на звезды и перенесешься туда, где:

Не темнеют неба своды,

Не проходит тишина.

Но вот я веду огромную грозную эскадру, и благородное белое поле с синим андреевским крестом гордо развевается на гафеле и грот-брам-стеньге. Вдали виднеются темные амбразуры, в которых чернеют чудовищные пушки; навстречу выходят фрегаты с надменным флагом Old England. Первое ядро пролетает под носом; начинается жаркое дело, я ранен в правую ногу, но едва чувствую рану, а нет уже флага на грозных фрегатах, и крепость спускает свой синий Jack[208]. А легкая тучка прошла над корветом и спрыснула меня со всеми уснувшими рядом товарищами. «О, уж спать пора!» – говорю я, просыпаясь, и еле ступая отлежалой раненой ногой, спускаюсь вниз и. засыпаю, как мертвый.

(Армфельт Г. Корвет «Варяг», с. 7–8, 50–57)

Г.И. Невельской. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России

Героическое отражение русскими моряками нападения англофранцузского флота на Петропавловск-Камчатский не принесло бы никакой пользы, если бы не деятельность одаренного замечательным государственным чутьем Геннадия Ивановича Невельского. Действуя фактически на свой страх и риск, зачастую в нарушение прямых указаний правительства, руководствуясь только верно понятым долгом воина и гражданина, он сумел закрепить за Россией территории современного Хабаровского и Приморского края. Именно сюда смогли отступить защитники Петропавловска, вынужденные блокадой неприятеля оставить Петропавловский порт. Заслугами морских офицеров, и прежде всего самого Г.И. Невельского, Россия твердой ногой стала на берегах Тихого океана.

Мы не успели еще бросить якоря, как вышел навстречу нам на катере генерал-губернатор[209] со всем своим штабом; не приставая еще к транспорту, он спросил меня, откуда я явился. На это я отвечал: «Сахалин – остров, вход в лиман и реку Амур возможны для мореходных судов с севера и юга! Вековое заблуждение положительно рассеяно. Истина обнаружилась; доношу об этом князю Меньшикову[210] для представления государю, а ныне Вашему превосходительству».

Если бы я ограничился выполнением только той программы, для которой специально был отправлен «Байкал»[211], то есть доставил бы груз в сибирские наши порты, подобно многим моим предшественникам, и не принял бы вышеупомянутых мер к раннему приходу в Петропавловск, чтобы иметь свободными летние месяцы 1849 года; наконец, если бы я не решился по собственному усмотрению, без прямого на то повеления идти из Петропавловска прямо в Амурский лиман, чтобы раскрыть истину, то мы, русские, под давлением распространившегося тогда мнения о положительной недоступности Амурского лимана и устья Амура могли бы не обратить на этот край должного и энергичного внимания. Тогда бы в минувшую войну доблестные защитники Петропавловска, имущество этого порта со всеми судами были бы в самом критическом положении и могли бы, возможно, составить трофей в несколько раз более сильного чем мы неприятеля. Кроме того, плававшие около этих мест иностранные суда могли бы занять берег Татарского пролива и даже устье самой реки, и тогда суда союзной неприятельской эскадры не имели бы повода блокировать эти места, а вследствие этого не имели бы повода фактически признать их принадлежащими России, а не Китаю. На это обстоятельство, при заключении трактата с Китаем, ссылались как на один из главных аргументов. Из этого ясно, что без своевременных исследований и занятия устья реки и берегов Татарского пролива, эти места могли бы быть навсегда потерянными для России. Вот те важные последствия наших открытий, которые не замедлили обнаружиться.

Г.И. Невельской

27 марта [1850 г.] явился к Н.Н. Муравьеву в Иркутск, а 3 апреля на транспорте «Охотск» с 25 человеками команды прибыл 27 июня в залив Счастья. Тщательно осмотрев берега залива Счастья, мы нашли, что кошка, образующая восточный берег этого залива, представляет единственную местность, к которой могут подходить суда с моря для передачи грузов, почему 29 июня 1850 года мы и заложили здесь зимовье, названное мною Петровским.

Взяв с собою переводчиков, с шестью человеками вооруженных матросов я отправился из Петровского по северному каналу лимана на шлюпке, вооруженной однофунтовым фальконетом, в реку Амур.

Подойдя к мысу Тыр, я увидел на берегу нескольких маньчжуров и толпу гиляков и мангунов до 200 человек; они, по-видимому, были озадачены появлением нашей шлюпки. Выйдя здесь на берег в сопровождении переводчиков Позвейна и Афанасия, я подошел к старшему из маньчжуров, которого гиляки называли джангин, что значит богатый старик; купец. Этот маньчжур сидел с важностью на обрубке дерева и тем оказывал свое начальническое влияние на окружавшую его толпу маньчжуров и гиляков. Он важно и дерзко спросил меня, зачем и по какому праву я пришел сюда. В свою очередь и я спросил маньчжура, зачем и по какому праву он здесь находился. На это маньчжур с еще большей дерзостью отвечал, что никто из посторонних, кроме них, маньчжуров, не имеет права являться в эти места. Я возразил ему, что так как русские имеют полное и единственное право быть здесь, то я требую, чтобы он, со своими товарищами маньчжурами, немедленно оставил эти места. На это маньчжур, указывая на окружавшую его толпу, потребовал от меня, чтобы я удалился и что, в противном случае, он принудит меня сделать это силой, ибо никто, без дозволения маньчжуров, не может сюда являться. Вместе с этим он дал знак окружавшим его маньчжурам, чтобы они приступили к исполнению его требования.

В ответ на эту угрозу я выхватил из кармана двухствольный пистолет и, направив его на маньчжур, объявил, что если кто-либо осмелится пошевелиться, чтобы исполнить его дерзкое требование, то в одно мгновение его не будет на свете. Вооруженные матросы, по моему знаку, немедленно явились ко мне. Такой совершенно неожиданный для всех поступок так ошеломил всю эту толпу, что маньчжуры сейчас же отступили, а гиляки, отделившись от них, начали смеяться над их трусостью и, видимо, были довольны этим действием, давая тем понять, что будут на моей стороне. Джангин побледнел, немедленно соскочил с своего места и, кланяясь мне, объяснил, что желает со мной быть в дружбе и просит меня к себе, в палатку, в гости. Я согласился и узнал от него: 1) что им запрещено спускаться сюда по Амуру, что они бывают здесь самовольно, с ведома только лишь мелких чиновников города Сензина (около 300 верст от устья Сунгари), за что этим чиновникам они дают взятку соболями, которых выменивают у гиляков, гольдов и мангунов на товары и большей частью на водку (араки); 2) что на всем пространстве по берегам Амура до Каменных гор (Хинган) нет ни одного китайского или маньчжурского поста. Что все народы, обитающие на этом пространстве, по рекам Амуру и Уссури, до моря, не подвластны китайскому правительству и ясака не платят.

Гиляки и мангуны, прибывшие сюда с юго-западного берега Сахалина и берегов Татарского пролива, сообщили, что ранней весной ежегодно в Татарский пролив приходят большие суда, останавливаются часто у берегов, берут насильно у них рыбу и делают различные бесчинства, за которые их никто не наказывает.

Вследствие этих сведений я объявил маньчжурам, гилякам и гольдам, что хотя русские давно здесь не бывали, но всегда считали реку Амур от Каменных гор (Хингана), а равно и всю страну вдоль моря, с островом Карафуто (Сахалином), своей принадлежностью. Что же касается прихода в эту страну иностранных судов и причиняемых ими жителям насилий, то они решились принять против этого меры и поставить вооруженные посты в заливе Искан (Счастья) и в устье Амура для защиты всех обитающих в упомянутом крае жителей, которых русский великий царь (Пила-пали джавгин) принимает отныне под свое высокое покровительство и защиту, о чем я, как посланный сюда от царя для этой цели, им и объявляю. Для того же, чтобы было известно это и иностранным судам, приходящим к берегам этого края, я приказываю предъявлять им мое объявление.

Это объявление, переданное мною гилякам и маньчжурам, было такого содержания.

«От имени Российского правительства сим объявляется всем иностранным судам, плавающим в Татарском заливе, что так как прибрежье этого залива и весь Приамурский край, до корейской границы, с островом Сахалином составляют Российские владения, то никакие здесь самовольные распоряжения, а равно и обиды обитающим народам, не могут быть допускаемы. Для этого ныне поставлены российские военные посты в заливе Искай и в устье реки Амура. В случае каких-либо нужд или столкновений с местным населением нижеподписавшийся, посланный от правительства уполномоченным, предлагает обращаться к начальникам этих постов».

Засим, уладив к обоюдному удовольствию жалобы гиляков на маньчжуров, я отправился обратно. 1 (13 августа) 1850 года я достиг мыса Куегда и здесь, в присутствии собравшихся из окрестных деревень гиляков и при салюте из фальконета и ружей, поднял русский военный флаг. Оставив при флаге военный пост, названный мною Николаевским[212]и состоявший из шести человек матросов при фальконете и шлюпке, я сам отправился на оленях через горы в Петровское. Оставленному здесь топографу я приказал сделать береговую съемку реки Амура от этого поста до лимана, северо-восточного материкового берега лимана и берегов залива Счастья, до Петровского зимовья.

По прибытии в Петровское я предъявил стоявшим на рейде гамбургскому и американскому китобоям такого же содержания объявление о принадлежности России Приамурского края, до корейской границы и Сахалина.

Между тем, генерал-губернатор уехал из Иркутска в Петербург, оставив распоряжение, чтобы я по прибытии в Иркутск следовал немедленно за ним в Петербург. Поэтому в половине декабря 1850 года я прибыл в Петербург, в то самое время, когда мое сообщение, посланное из Аяна, по повелению государя было передано на рассмотрение Особого комитета, составленного под председательством графа Нессельроде.

Николай Николаевич объявил Комитету, что действия мои были согласны с его представлением и мнением. Князь А.С. Меньшиков, поддерживая генерал-губернатора, указал, что, кроме того, действия мои были вызваны важными обстоятельствами, встреченными мною на месте, и что после этого следует не только усилить Николаевский пост, но в устье реки, ее лимане и в Татарском проливе необходимо иметь постоянно военное судно. Однако большинство членов Комитета, в особенности граф Чернышев (военный министр) и Нессельроде (министр иностранных дел), считали, что эти действия в высшей степени дерзки и должны повлечь для меня строжайшее наказание (постановив меня разжаловать), поскольку они были противны воле государя и, кроме того, могут иметь вредные последствия для наших дружеских отношений с Китаем и для выгодной для нас торговли.

В особой аудиенции государь Николай Павлович, выслушав со вниманием объяснение генерал-губернатора о важных причинах, побудивших меня к таким решительным действиям, изволил отозваться, что поступок мой он находит молодецким, благородным и патриотическим и изволил пожаловать мне орден св. Владимира 4 ст., а на журнале Комитета написал: «Комитету собраться вновь под председательством наследника великого князя Александра Николаевича[213]», – и сказал: «Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен».

Проездом из Петербурга 16 (28) апреля 1861 года я женился в Иркутске на девице Екатерине Ивановне Ельчаниновой, только что вышедшей из Смольного монастыря. Моя молодая супруга решилась переносить со мной все трудности и лишения пустынной жизни в диком негостеприимном крае, удаленном на десяток тысяч верст от образованного мира.

С геройским самоотвержением и без малейшего ропота она вынесла все трудности и лишения верховой езды по топким болотам и дикой гористой тайге Охотского тракта, сделав этот верховой переезд в 1 100 верст за 23 дня. Моя жена с первой же минуты прибытия своего в Петровское показала необыкновенное присутствие духа и стойкое хладнокровие. Барк «Шелехов», на котором я с ней находился, подходя к заливу Счастья, по случаю внезапно открывшейся течи, несмотря на все меры, начал погружаться в воду, так что только благоприятный ветер, дувший в направлении берега, и близость мели дозволили немедленно спуститься на последнюю и тем избавить всех от гибели. Когда «Шелехов» встал на мель, все палубы его уже были наполнены водой, и барк погружался. В то же время перед входом в залив Счастья сел на мель и сопровождавший нас транспорт «Байкал». Выстрелов наших не было слышно в Петровском, и мрак не позволял видеть наши суда. Положение наше у пустынного негостеприимного берега, вблизи судов, из которых одно лежало на банке затонувшим, а другое сидело на мели, было весьма опасное и критическое.

В это время капитан барка просил мою жену первой съехать на транспорт «Байкал». «Муж мой говорил мне, что при подобном несчастии командир и офицеры съезжают с корабля последними, – отвечала им Екатерина Ивановна. – Я съеду с корабля тогда, когда ни одной женщины и ребенка не останется на нем; прошу вас заботиться о них». Так моя жена и поступила.

К половине октября в Николаевском были готовы две юрты, обнесенные засеками, а в Петровском – флигель в 3 сажени (5,5 м) ширины и 5 сажен (9 м) длины для нашего помещения. Само собой разумеется, что все это делалось из леса прямо с корня; печи же, или, лучше сказать, чувалы (вроде каминов), были или сбиты из глины, или сложены из сырого кирпича. Ясно, что жить в подобных хоромах было далеко не комфортабельно: во время метелей (нург), случавшихся нередко на открытой кошке, все строения были заметаемы снегом, так что попадать в них было возможно не иначе, как через чердаки, много стоило труда, чтобы разгрести окна для света и двери для входа. Ближайший к нам сколько-нибудь цивилизованный пункт – Аян – лежал в 1000 верстах пустынного и бездорожного пространства, по которому тунгусы верхом на оленях едва могли добираться в 5 или 6 недель.

Несмотря на все это и на различные лишения и недостатки в самых необходимых потребностях для цивилизованного человека, офицеры и команды по примеру образованной и молодой женщины, моей жены, заброшенной судьбой в эту ужасную пустыню и разделявшей наравне с нами без всякого ропота все эти лишения и опасности, переносили их твердо и бодро, сознавая долг свой и пользу от их трудов для Отечества.

Раз предупрежденное энергическими мерами готовившееся восстание нескольких гилякских селений, подстрекаемых к этому маньчжурскими купцами, которым мы делались соперниками в торговле и, главное, не дозволяли опаивать гиляков и нахально обирать их, наказывая за это по-русски, в присутствии гиляков; строгое соблюдение нами как бы священных для гиляков их обычаев и, наконец, строгое взыскание при них же и с наших людей за всякую причиненную им обиду – постепенно располагали гиляков в нашу пользу. Вместе с тем наши пушки, вооруженный вид команды, обычная церемония при подъеме и спуске военного флага, при которой дозволялось им присутствовать, поселяли к нам уважение и убеждение, что мы пришли к ним не с тем, чтобы их поработить, но, напротив, защищать их от всяких насилий. Они скоро поняли, что мы не хотим благодетельствовать их нашими реформами, несродными им, и, наконец, что мы глубоко вникаем в их нравы и обычаи и маньчжуров не боимся.

Сделав, таким образом, все возможное для предупреждения внешних покушений на этот край и усиления экспедиции, мы принялись за постройку к предстоящей навигации ботика и баркаса и за постройку необходимых зданий в Петровском и Николаевске. Так началось в неведомом доселе пустынном крае распространение цивилизации и судостроения.

…Наконец, наступил достопамятный день 16 мая [1858 г.]. Спутники генерал-губернатора с шампанским в руках поздравили его с совершившимся великим событием, доставившим России более полумиллиона квадратных верст хотя и пустынной, но богатой территории, открывшей Сибири водный путь к океану и, наконец, давшей ей на отдаленном Востоке твердое политическое значение.

Н.Н. Муравьев от того же числа, 16 мая 1858 года, почтил меня следующим письмом:

«Любезный Геннадий Иванович! Сегодня подписан трактат в Айгуни, Приамурский край утвержден за Россией. Спешу уведомить Вас об этом знаменательном событии. Целую ручки Екатерины Ивановны, разделявшей наравне с Вами и со всеми Вашими достойными сотрудниками труды, лишения и опасности и поддерживавшей Вас в этом славном и трудном подвиге. Отечество никогда Вас не забудет, как первого деятеля, создавшего основание, на котором воздвигнуто настоящее здание. Искренно обнимаю Вас, благодарю и еще поздравляю».

17 мая ночью Н.Н. Муравьев возвратился в Благовещенск. В тот же день, на церковном параде, генерал-губернатор отдал следующий лаконический приказ: «Товарищи! Поздравляю вас! Не тщетно трудились мы! Амур сделался достоянием России!.. Россия благодарит! Ура!..»

20 мая генерал-губернатор отправил подлинный трактат при своем донесении императору Александру II. Таким образом, первое известие, посланное в С.-Петербург из вновь основанного за 10 дней перед этим города Благовещенска, была благая весть о присоединении Приамурского и Приуссурийского краев к русским владениям.

…Таковы были окончательные результаты открытий, совершенных в 1849 году на маленьком транспорте «Байкал», и затем деятельности наших морских офицеров, составлявших Амурскую экспедицию с 1850 по исход 1855 года!

Они, возбудив погребенный, казалось, на веки Амурский вопрос, представили вместе с этим и практическую возможность к его разрешению, доказав доступность устья реки Амура и ее лимана для плавания морских судов.

Они, не получив еще высочайшего соизволения, не теряя ни минуты времени, решились идти из Петропавловска к устью Амура и в его лиман, к местам, считавшимся тогда нашим правительством и всем образованным миром, китайскими и, несмотря на ничтожнейшие средства, с преодолением величайших затруднений и опасностей, положительно доказали, что считавшиеся недоступными устье реки Амура и ее лиман вполне доступны, и что Сахалин не полуостров, а остров.

Они, при ничтожестве средств, с каковыми была снаряжена на побережье Охотского моря частная торговая экспедиция в 1850 году, несмотря на тяжкую ответственность, единственно по своему усмотрению, решились дать этой ничтожной торговой экспедиции важное государственное направление; заняли военным постом устье реки Амура и от имени российского правительства объявили местному населению, маньчжурам и иностранным судам, бывшим тогда близ лимана реки Амура, что этот край Россия всегда признавала своей принадлежностью и тем, отстранив всякое на устье реки Амура постороннее покушение, сделали первый, твердый и бесповоротный шаг к признанию Приамурского края русским.

Они, несмотря на ничтожество средств, с перенесением неимоверных лишений, трудов и опасностей, возбудили и разрешили важнейший там морской вопрос, обусловливавший важное значение для России этого края. Они исследовали побережья Татарского пролива до 49° северной широты, открыли поблизости от реки Амура залив Де-Кастри, представляющий ближайший рейд с юга к Амурскому лиману; открыли под 49° северной широты превосходнейшую гавань Императора Николая I[214]; собрали положительные данные о существовании почти круглый год открытых мест для навигации по прибрежью Татарского пролива, близ корейской границы и на реке Уссури. Всем этим они положительно доказали, что обладание одним левым берегом реки Амура без Уссурийского бассейна с его прибрежьями не представляет возможности утверждения надлежащего политического значения за Россией на отдаленном ее Востоке, и, ввиду проявлявшегося уже тогда иностранного покушения на эти прибрежья, единственно по своему усмотрению, под личной тяжкой ответственностью, решились занять постами на реке Амуре селение Кизи, залив Де-Кастри и Императорскую Гавань, и от имени русского правительства объявлять всем появлявшимся у этих берегов иностранным судам, что прибрежья Татарского пролива до корейской границы с островом Сахалином составляют российские владения.

Они справедливым и глубоким вниманием к коренным обычаям местного населения, изучением их образа жизни, потребностей и отношений, устранением различных столкновений между отдельными жителями, несмотря на ничтожную численность по сравнению с окружающими их со всех сторон гиляками, мангунами, гольдами и миллионным населением соседних маньчжуров, распространили в этом крае русское влияние в такой степени, что генерал-губернатор нашел страну эту как бы давно принадлежавшей России.

Они, утвердившись в главных пунктах Амурского бассейна, приобрели в нем господствующее влияние и приготовили надежный безопасный приют для наших судов и их экипажей в самую критическую для них минуту[215] и, понудив неприятеля блокировать прибрежья края, заставили его этим заявить перед Европой, что Приамурский и Приуссурийский бассейны принадлежат не Китаю, а России.

Наконец, они всеми упомянутыми действиями своими, совершенными вне данных им повелений, единственно по своему усмотрению и под своей ответственностью, фактически доказали правительству, что только в Приамурском и Приуссурийском бассейнах с омывающим их морем и возможно создать надлежащее политическое значение России на отдаленном ее Востоке и школу для образования экипажей нашего флота.

Вот почему деятельность наших морских офицеров, составлявших экипаж транспорта «Байкал» в 1849 году и затем Амурскую экспедицию с 1850 по исход 1855 года, преисполненная гражданской доблести, отваги и мужества, представляет незыблемое основание в окончательному присоединению к России в 1858 году Приамурского и Приуссурийского краев и одну из видных страниц истории нашего флота и истории отдаленного Востока.

(Невельской Г. И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России)

Г.Ф. Армфельт. Первый визит в Америку

Воспоминания Г. Армфельта о первом посещении русской эскадрой Америки относятся ко времени обострения отношений между Россией, с одной стороны, и Англией и Францией – с другой, по поводу восстания в Царстве Польском (1863–1864). Россия вывела в порты Нью-Йорка и Сан-Франциско две эскадры военных кораблей, которые в случае войны с Англией и Францией могли бы создать угрозу морским коммуникациям противников. Корвет «Варяг», на котором служил Армфельт, входил в эскадру под командованием контр-адмирала С.С. Лесовского, базировавшуюся на Нью-Йорк.

Мы съехали первый раз в военных сюртуках, за неимением штатского, и почти бегом отправились на Broadway, чтобы не так долго быть преследуемыми взорами любопытных янки, в первый раз видевших русских, и криками мальчишек, вроде «Russian clean boots»[216], и завернули в великолепный магазин готового платья, в котором переоделись и, уже свободные от взоров, пошли по улице… А что за движение на улицах после Петербурга! Если бы вы не знали, что вы в Америке, вы могли бы решить, что. да хоть бы пожар. Последите за каким-нибудь прохожим, куда он шагает? Если он идет из дома в business, вы его не поймаете, если же он возвращается из office^, он завертывает в отель пообедать, поиграть на бильярде, прочесть газету. Вот леди какая-нибудь переходит улицу; ее ведет полисмен под руку с палочкой в руке и свистком останавливает все – воз с товарами, обещанными к сроку, и дилижанс с нетерпеливыми пассажирами. чего-чего ни делает палочка полисмена! Вот этого нигде не увидите, кроме Америки. Находившись, мы сели в стедж[217]; вдруг входит леди, но уж места нет; ближайший кавалер встает и, держась за поручни, простаивает всю дорогу. Выходит джентльмен – он только поедет тише, выходит леди – опять full stop – что ни шаг, везде виден янки.

Прием, сделанный жителями Нью-Йорка эскадре нашей, как первым русским, выше всяких описаний. Тут выразилось полное ненатянутое сочувствие двух молодых великих наций. Вся пресса заговорила о нас; описаниям и догадкам не было конца. Самым первым объяснением столь неожиданного прихода русских было, что Россия хочет показать свое сочувствие северным штатам в их деле с сепаратистами; но это несколько забавное мнение скоро уничтожилось, и вот в «New-York Gerald» уже объясняется наш приход собственным положением дел России, причем янки не упустили случая послать несколько угроз торговым флотам ненавистных англичан.

Не успели фрегаты стать на якорь, как ferry[218] с многочисленнейшей публикой проходили поближе, и раздавалось «ура»! То же повторялось часто и с пассажирскими пароходами, летавшими по всем направлениям, и иногда отдельные пароходы с любителями окружали все суда с музыкой и «ура».

Через несколько времени офицеры эскадры в полных[219] мундирах были собраны на «Александре Невском». Ждали парохода с лордом-мэром и огромной депутацией – нам хотели сделать официальный прием. Пароход подошел: шлюпки с фрегата перевезли депутацию. При входе на шканцы музыка фрегата играла «Yankee Doodle»[220]. Все спустились в каюту адмирала. разлито было шампанское и начались спичи. Предложен был тост за американскую нацию; вся эскадра с поднятыми флагами, нашим и американским, салютовала 21 в[ыстрелом]. Предложили за Императора, потом за президента Соединенных Штатов, и в обоих случаях та же церемония. Особенно хорош был тост адмирала Фаррагута: «The memory of Peter the Great – founder of Russian Empire, and George Washington – founder of American Republic». Не правда ли, эти несколько слов гораздо скорее могут внушить благоговение перед памятью этих двух колоссальных личностей, чем всякая напыщенная спич?.. И какая величественная параллель! Вашингтон сделал больше своему отечеству, но сделал бы он то, что сделал Петр, если бы был на его месте?..

Сжегши 1200 фунтов пороха, мы отправились на пароход, который с поднятым русским флагом, перевез нас на край Broadway; нас встретил национальный салют. Мы расселись в великолепные коляски; впереди ехал мэр с адмиралом, потом офицеры и депутация; по обе стороны каждой коляски шли по 4 policemen^. Военная музыка раздавалась по всему Broadway. Преклонялись знамена. Дома украшены русскими и американскими флагами, и во всех окнах, полных, как ложи театра, махали платками и флагами… Нас привезли к зданию городской думы, и милиция, регулярная и иррегулярная, проходила мимо нас парадом. Какой-то господин, приведший, должно быть, в восторг от этой невидали, обратился ко мне с наивным вопросом, видал ли я когда-нибудь такие полки? «О, разумеется, никогда не видал», – пришлось мне ответить. Но вот проходит довольно стройный батальон, которого янки, видно, сильно ждали: он состоит из миллионеров и капиталистов. После парада мы вошли в залу губернаторов, где публика проходила мимо нас, как бы знакомясь, и говорились спичи. Описывая этот прием, янки писали, что они так принимали только японских послов и принца Уэльского.

… Два раза я видел, как большие военные пароходы приводили на рейд призы, с поднятыми флагами южных штатов, под гордым флагом Союза.

Я о этом упоминаю не без цели. Чем глубже мы будем вникать в существо этой великой республики, чем мы больше будем давать воли нашему удивлению при виде этой огромной массы людей, живущих и дышащих одной идеей – идеей благодарного труда, – и чем глубже мы будем вглядываться в эту общественную жизнь, так роскошно установившуюся в столь, по-видимому, различных массах, тем досаднее становится видеть эту убийственную войну. Отчего судьбе неугодно было, чтобы это благородное знамя оставалось навсегда незапятнанным и мирно приобретало бы себе все больше и больше звезд в свой крыж[221]; отчего это «E pluribus Unum»[222] так безжалостно, так нерасчетливо обратилось в пустой звук; отчего корыстолюбие так неуместно встало поперек дороги одного из святейших и лучших желаний не только Соединенных Штатов, но и всего человечества – желания сделать осуществимыми те самые «liberte, egalite, fraternite»[223], которые так нелепо профанировали французы в своих революциях!.. Да, «под гордым флагом Союза», сказал я, потому что этому флагу есть чем гордиться…

Но вот еще несколько приключений на нью-йоркском рейде. 26 октября в одну из шлюпок корвета, посланную на берег, прибежал пожилой человек в одежде вольных американских матросов и, как от быстрой погони, вскочил в шлюпку; оказалось, что это был завербованный в пьяном виде в Сан-Франциско матрос с корвета «Рында». Увидев русские суда, он сбежал с судна, только что пришедшего в Нью-Йорк. Видно, янки не совсем соблюдают правила humanity[224] на своих коммерческих судах. Как должно было отлечь в груди этого несчастного существа, когда он сидел в шлюпке под защитой родного флага. И у нас на эскадре сбежало порядочно трудами разных жидов и поляков, занимавшихся поставкой солдат. У нас сбежало 6 человек, из них 3 музыканта, и теперь они вольные сыны великой республики, citizens of the Empire State. Тяжело им будет разочарование, но раскаиваться поздно.

На наших фрегатах давались вечера, на которые стекалось, конечно, много публики. Кто знал, что один из таких вечеров на «Александре Невском» наделает много шума. Приехала на него жена редактора «Herald», одного из важных органов нью-йоркской прессы, и ожидала, что, будучи такой важной птицей, на нее будет обращено исключительное внимание русских. Но этого не случилось, и на следующий день мы являемся в «Herald» – Barbarian’сами[225], с которыми не должна иметь ничего общего такая республика как United States^TO тут прикажете делать? Но янки мало обратили внимания на эту выходку.

В ответ на гостеприимство жителей Нью-Йорка мы сделали все, что могли – подписку в пользу госпиталей и сиротских домов. Но пора было уходить. Адмирал сел на «Ослябю», и эскадра вышла утром 15 ноября в океан для следования к Вашингтону.

(Армфельт Г. Корвет «Варяг», с. 19–31)

Глава 8

К броненосному флоту

Ф.Д. Нордман. Гибель 84-пушечного корабля «Лефорт»

Морская служба во все века была сопряжена со множеством опасностей. От ударов стихии не были застрахованы даже крупные парусные военные корабли, как показывает печальный пример гибели в водах седой Балтики линейного корабля «Лефорт».

Провидению было угодно заставить меня быть очевидцем самого страшного явления в море – мгновенной гибели одного из кораблей моего отряда от причины неразгаданной.

В несколько минут 84-пушечный линейный корабль, прекрасно державшийся в продолжение бурной, темной осенней ночи под защитой высокого, гористого остова, был буквально при рассвете дня поглощен морем. Ни единый вопль, несмотря на то что мы были в четырех кабельтовых у него под ветром, не дошел до нас, и кажется, что по сей момент нет никого в живых, кто мог бы объяснить нам причину этого события.

Зимовавшая в Ревеле эскадра, состоявшая из четырех линейных кораблей, получила повеление приготовиться к переходу в Кронштадт. Корабли были вооружены, снабжены на месяц провиантом и водой. Трюмы их были в том же порядке, в каком они окончили кампанию 1856 года.

9-го сентября [1857 года] задул от SSW тихий попутный ветер. Воспользовавшись попутным ветром, пошли мы в Кронштадт. В половине 9-го часа вечера прошли створы Гогландских маяков, ветер стал крепчать; ходу на лаге было 11 узлов. Между тем ветер беспрестанно изменялся: в половине 12-го перешел к W, в полночь дул от NW, а в 4 часа утра от N со шквалами и снегом. Делая небольшие галсы, нас сносило все более к югу, и когда рассвело, что было около 5 часов, курс наш вел несколько севернее острова Большого Тютерса. Мы шли правым галсом, за нами «Лефорт».

Не доходя до меридиана Тютерса миль около 5, должны были поворотить через фордевинд; занятые этим поворотом, казалось нам, что и «Лефорт» хотел поворотить, как налетевший сильный шквал повалил его на левый борт. Крен был ужасный, надо было ожидать, что мачты слетят. Корабль, так сказать, утвердился в этом положении, наклоняясь все более и более, и едва мы привели на левый галс, как «Лефорт» опрокинулся и на несколько мгновений его не стало. С благоговением сотворив крестное знамение, смотрели мы на место, где за несколько минут перед сим был корабль, как вдруг он всем правым бортом еще раз поднялся на волнении и вслед за этим исчез. Он погрузился на дно и с ним командир, 12 офицеров, 743 человек нижних чинов, 53 матросские жены и 17 детей.

После этого страшного события по причине все усиливающегося ветра закрепили мы фор-марсель и крюйсель, потом и грот-марсель, и решились на глубине 31 сажени стать на якорь, бросив два якоря и вытравив обе цепи. После 53-часовой якорной стоянки заштилело, и пришедшие пароходы прибуксировали нас в Кронштадт.

(Морской сборник, 1857, № 10, с. 183–189)

Приказ начальника эскадры Средиземного моря контр-адмирала И.А. Шестакова. № 52 от 29 марта 1861 г.

Манифест об уничтожении крепостного права положил начало формированию русского флота на новых началах. Менялись не только вооружение и тактика кораблей, кардинально изменялся характер взаимоотношений офицеров и нижних чинов.

Предписываю завтра 30 числа марта в 10 ч. утра прочитать при собрании команды на шканцах Высочайший манифест об уничтожении крепостного состояния, изданный в 19 день февраля сего года и после этого отслужить благодарственное молебствие Его Императорскому Величеству. По окончании молебствия, следуя фрегату «Генерал-адмирал», поднять Императорский штандарт на грот-брам-стеньге и флаг генерала-адмирала на крюйс-брам-стеньге и произвести салют. Национальный флаг поднимается как выражение сочувствия России к великому христианскому подвигу нашего Государя, а флаг генерал-адмирала – в знак общей нашей радости, что в важном деле этим усердно помогал Царю наш Великий Князь.

Ребята!

Настоящий манифест не касается вас лично. С той минуты, как вы поклялись служить Царю и России под флагом с голубым крестом, вы зависите только от законов и их блюстителей – начальников; но ваши отцы, сестры и братья оставались в личной зависимости от нас, помещиков. Настоящим милостивым манифестом эта зависимость скоро пресекается. Порадуйтесь же за ваших кровных и пожелайте от глубины доброго русского сердца, чтобы они были достойны новой светлой доли.

(Сборник приказов и инструкций адмиралов, с 196–197)

Из воспоминаний о Г.И. Бутакове

С именем адмирала Григория Ивановича Бутакова связана целая эпоха. Возглавляемая им практическая эскадра Балтийского флота послужила кузницей кадров русского броненосного флота. Как показывают воспоминания его сослуживца, скрывшегося под псевдонимом «Старый механик», Григорий Иванович был замечательным военным педагогом, чьи приемы речевого воспитания подчиненных могут оказаться полезными современным военным руководителям.

По складу ума, деятельности и особенностям своего характера Григорий Иванович резко отличался и не походил на других; он не любил много говорить и вообще отличался молчаливостью, но если он о чем говорил или писал, то все это было в высшей степени умно, ясно и просто.

В 1860 году Григорий Иванович был назначен начальником практического отряда судов Балтийского флота. Эскадренное плавание паровых судов носило совершенно новый и особый характер. Беспокойный адмирал часто переносил свой флаг с одного корабля на другой и перемещался со своим небольшим штабом неожиданно. Приблизительно недельное пребывание адмирала на каждом из кораблей его эскадры всегда клонилось к осмотру во всех подробностях как самого корабля, так и ознакомлению с его личным составом; многие крепко этого побаивались, тем более, что со стороны адмирала возникали новые и неожиданные вопросы, которым, как тогда говорили строптивые, нет конца. Очевидно, что при таких условиях службы умственной в соединении с внешней энергичной деятельностью, направленной к систематичному и основательному обучению своему делу команд, занятия представлялись таким бременем, с которым многим справляться было не по силам. Лгать адмиралу или обманывать его было нельзя, так как памятные слова его: «Будто бы?» или: «Так ли это?» имели последствием как бы останавливание говоруна и приравнивались к выговору. Приходилось выбирать одно: работать или уходить.

Способности приходилось совершенствовать, главное же – надо было как на словах, так и на деле избегать мелочей, а говорить и писать о деле по возможности кратко, ясно и понятно. Выслушав докладчика, Григорий Иванович имел обыкновение подавать ему небольшой листок бумаги и внушительной длины карандаш со словами: «Присядьте вон там, за столик и начерните, что надо написать»… Написанное подается ему, Григорий Иванович прочитывает, берет со стола карандаш, более половины из написанного зачеркивает и приписывает своей рукой два или три слова, а затем читает всем вслух. Новичок-автор не мог узнать своего произведения, оно так изменилось к лучшему, что трудно и сказать. «Отдайте делопроизводителю, чтобы так и написать». Последующие уроки были также поучительны и все клонились к усвоению мудрого изречения, что в многоглаголании несть спасения, или народной пословицы: бойся вышнего, не говори лишнего.

Новичкам по службе в штабе Григория Ивановича не менее тяжело было защищать на первых порах свои проекты и предложения. Адмирал любил во все всесторонне и глубоко вникать: он прекрасно понимал и вдумывался в чертежи. Предоставляя докладчику полную возможность высказаться, Григорий Иванович во многих случаях, прежде чем высказать свое решение, вступал как бы в спор, задавая ему множество вопросов, начинавшихся примерно с того: нельзя ли обойтись без выполнения вашего предложения? Нельзя ли сделать это попроще, отчего бы не сделать так? Если докладчик умно и доказательно защищал свое предложение, то оно принималось, и наоборот, при недостатках возвращалось с предложением получше обдумать и исправить.

Во время рейдовых стоянок, в особенности после аварий, на флагманском корабле поднимался сигнал: адмирал приглашает таких-то на вечернюю чашку чая. Таких приглашений ужасно боялись, так как некоторые поодиночке призывались до начала чая к адмиралу. Что он с ними говорил, это оставалось неизвестным, но по выражению и цвету лиц выходящих можно было думать, что головомойка им была внушительная.

Гораздо хуже чувствовали себя те, которые на единоличные объяснения адмиралом не призывались, так как они предвидели над собой суд гласный, а главное – общий и, позволительно думать, беспристрастный, потому что из присутствующих никто заранее не мог предвидеть, кому предстоит доля обвинителя, а кому роль защитника, свидетеля, эксперта и проч.

Это происходило так: после довольно продолжительной обычной беседы, когда чаепитие кончалось, адмирал возбуждал вопрос сам или предлагал лицу, им выбранному, рассказать, как он видел и объясняет случившееся? Если происходило отклонение от действительности, то докладчик останавливался вопросом адмирала – так ли это? И если находился свидетель, готовый опровергнуть неправду, то просил слова, и его слушали, а если такого не было, то адмирал, называя кого надо, спрашивал, что тот думает и может сказать, так как видел и был близок к случившемуся.

При особом, свойственном только Григорию Ивановичу умении вести дело правдиво, ясно и просто, всякие ошибки, случайности и ненадлежащее исполнение дела обсуждалось своевременно, по свежим у всех впечатлениям, когда нельзя было ничего скрыть, когда нельзя было отозваться запамятованием или спрятаться за ширму какого-нибудь вида. Тем, на кого падала тень обвинения, предоставлялась полная возможность оправдаться и защищаться против доводов обвинения и мнения экспертов; допускалась полная свобода слова даже с юмором и оспариванием доводов, но только при условии быть почтительным ко всем, иметь уважение к мнению других и не употреблять резких, обидных выражений. Иногда после таких импровизированных судов объявлялись приказы, в которых категорически предписывалось, что и как нужно делать в назидание тем, которые жаловались на новизну дела и отсутствие законоположений.

Григорий Иванович держал и обучал свою эскадру, как бы в военное время. Всякого рода повреждения надо было устранять средствами плавучей мастерской. Подчиненным адмирал часто напоминал мудрое изречение Петра Великого, что промедление времени невозвратной потере жизни подобно и требовал, чтобы суда из-за повреждений не теряли способности нести боевую службу.

(Морской сборник, 1913, № 5, с. 1–7)

А.Н. Витмер. Школа Бутакова

Эпизод из совместной службы Александра Николаевича Витмера с Г.И. Бутаковым относится ко времени Русско-турецкой войны (1877–1878), когда Григорий Иванович командовал крепостью Свеаборг. Как видим, сдержанность адмирала действовала на его подчиненных значительно лучше громоносных разносов.

Вообще Григорий Иванович Бутаков умел поставить отношения с подчиненными в высшей степени правильно, спокойно, без малейших неровностей, не только капризов. За четыре с лишним месяца совместной службы я ни разу не слышал, чтобы он крикнул на кого-нибудь, даже чтобы сказал что-нибудь в повышенном тоне.

Совсем другого образа отношений и воспитания подчиненных придерживался Григорий Иванович, всегда спокойный, всегда ровный, требовательный по службе, но требовательный без неразумных излишеств; полагаю, он формировал еще лучшую, более прочную школу – школу людей долга, гуманности, разумных требований и спокойного отношения к обстановке, в какой бы потрясающей форме она ни проявилась, что так важно в морской службе, полной опасности, неожиданности, сюрпризов и требующей рассудительной находчивости.

Г. И. Бутаков

Прекрасный парусник, он требовал того же от своих офицеров и чуть выдавалось свободное время, даже в свежую погоду, устраивал гонки на катерах, причем молодое офицерство щеголяло друг перед другом в искусстве «резать корму» адмиральского корабля, а Григорий Иванович, как теперь вижу, стоит спокойный, наблюдающий, звонким голосом, иногда даже в рупор делающий замечания, отдающий приказания. И лица у молодежи не только не угнетенные, но светлые, радостные, да и на простых, загорелых лицах матросов нельзя было не прочесть особого, любовного отношения к своему на вид несколько суровому, очень редко улыбавшемуся адмиралу. Было очевидно, что за ним они пойдут в огонь и в воду.

Для иллюстрации приведу следующий случай.

[В 1878 году] время было дорого: война казалась неизбежной, и неприятель через три-четыре дня по объявлении войны мог уже появиться под стенами Свеаборга. По крайней мере, так говорили, а газеты и писали, что у англичан экспедиция на Балтику вполне готова.

Я отправился к адмиралу и попросил его, чтобы на следующий день, еще до восхода солнца, был готов катер у городской пристани для доставления офицера на крайний левый фланг обороны.

Григорий Иванович сказал, что отдаст приказание. Вставал я тогда обыкновенно в 6 часов. Адмирал вставал в 7.

В 6-м часу слышу стук в дверь. Будят.

– Что такое?

Слышу голос офицера. Наскоро одеваюсь, впускаю его.

– В чем дело? Отчего вы не выехали, ведь я же просил вас отправиться до восхода солнца.

– Я так и сделал, но катера на пристани нет. Я прождал около часа и решил доложить вам, полковник.

Между тем, адмирал уже встал, и я отправляюсь к нему.

«Да не может же быть, – отвечает он на мои слова, что катера на пристани нет. – Я вчера приказал Терентьеву (флаг-офицер адмирала). Не может быть, чтобы он не исполнил приказания».

В первый раз вижу адмирала взволнованным и, раздосадованный, сам подливаю масла в огонь.

– Ужасно, – говорю, – досадно. Время-то ведь дорого, зевать нельзя.

Адмирал молчит и хмурится.

Входит Терентьев.

– Отчего катер не на пристани? – спрашивает Григорий Иванович.

Симпатичное молодое лицо лейтенанта сразу делается чуть ли не багровым.

– Виноват, – отвечает он, – забыл, ваше превосходительство.

Мало еще знакомый с адмиралом, судя по его взволнованному виду, я ожидал бури, но вижу, что лицо его делается более спокойным, он медленно берет сигару, обрезывает ее, медленно зажигает спичку; закуривает. Пыхнув три раза дымом, успокаивается окончательно и говорит одно только слово: «Нехорошо».

А затем добавляет: «Немедленно распорядитесь».

Лейтенант, весь красный, выбегает; через час катер был уже на месте, и офицер отправился по назначению.

Я просто залюбовался Григорием Ивановичем. Его выдержкой, его спокойствием и глубоким пониманием человеческой души.

– А что, – спрашиваю через час молодого человека, – ведь я думаю, с удовольствием отсидели бы неделю под арестом, вместо полученного «нехорошо»?

– С удовольствием месяц отсидел бы, полковник, – отвечает бравый лейтенант.

Вот таким-то образом, без криков, распеканий и арестов заставлял Григорий Иванович своих подчиненных относиться к долгу службы с величайшим рвением, не за страх, а только за совесть.

(Морской сборник, 1914, № 5, с. 45–49)

Извлечения из приказов Г.И. Бутакова

Обзор плавания практической эскадры Балтийского флота в кампании 1861 года

Я сказал, что в военное время риск есть необходимость. Прибавлю, что в мирное время нужно выучиться рисковать, чтоб в военное время уметь рисковать, т. е. получить уверенность и крепость нервов

(Морской сборник, 1862, № 7, с. 5)

Необходимо помнить, однако же, что вся наша служба основана на чуть-чуть: чуть-чуть в одну сторону – так скажут молодец, а чуть-чуть в другую?.. Слепец! Расстояние между этими крайностями всего каких-нибудь полфута, которые и нужно найти. Можно же найти их только постоянным внимательным изучением.

(Морской сборник, 1862, № 7, с. 8)

Приказ от 11 августа 1868 г.

Офицер, который неверно определил расстояние до неприятеля, или тот, у которого комендор второпях не поставил прицела на надлежащее возвышение, – не израсходовал ли каждый из них втуне ту часть сотен миллионов, которых стоило правительству строить поколения кораблей, воспитывать практикой поколения офицеров?

Итак, все лежит на нас. Суждения о нас будут зависеть только от успеха или неудачи нашей, и никто, кроме нас, личного боевого состава, не будет ответчиком. Будем же гоняться не за тем, чтобы в отчетных ведомостях о пальбе у нас стояли высокие проценты попавших ядер, а употребим все старания, чтобы пальба наша подходила возможно более к тем условиям, которые предстоят в действительном бою, т. е. будем стрелять с не определенных заранее расстояний и в движущиеся предметы.

(Адмирал Григорий Иванович Бутаков, с. 70–71)

Приказ № 32 от 14 августа 1876 г.

9 августа в 11 часов вечера был сделан внезапно сигнал: сделать два холостых выстрела. Не дождавшись окончания сигнала, которое могло относить его исполнение к другому времени, на всех судах стали бить тревогу и потом стрелять.

…Какое непонимание того, что ночь накладывает свои пределы на наши сигнальные переговоры! Днем вам подняли бы разом все четыре сигнала, но ночью ведь нельзя сделать этого! Сигнал относится к завтрашнему дню, а исполняют его сегодня, сейчас!

Я вполне понимаю, что главная причина такого беспорядка лежала в ревности исполнить скорее требуемое, в соревновании очень похвальном, но зачем упускать из виду сигнальные правила, зачем мало вникают в писанное и печатанное. Неужели это очень трудно?

Наша служба – служба сюрпризов, и спокойствие более всего необходимо при неожиданных случаях.

(Морской сборник, 1877, № 6, с. 128–129)

Приказ № 34 от 19 августа 1876 г.

Исполнив печальную обязанность конфирмования[226] приговора молодого офицера за неисполнение приказаний старшего и за оскорбление его предосудительным поведением, считаю нужным присовокупить следующее: более строгие меры со стороны командира при первых признаках возникавших несоответственных отношений младшего к старшему офицеру могли бы предупредить дальнейшее развитие постепенно возраставших между ними вредных для гармонической службы отношений. Командиру следовало внушить старшему офицеру о необходимости держать себя с большим достоинством, показывая пример сдержанности и спокойного, но твердого исполнения своих обязанностей, что не могло быть и вида раздраженной придирчивости со стороны старшего или неохотного повиновения младшего.

Выяснившиеся на суде оскорбительные приемы старшего офицера в своих замечаниях младшему по службе побуждают меня сделать выговор капитан-лейтенанту NN.

(Морской сборник, 1877, № 6, с. 133–134)

Потопление турецкого броненосца

Отрадно сознавать, что первыми георгиевскими кавалерами в Русско-турецкую войну (1877–1878) были моряки. Поскольку по Парижскому договору 1856 г. России было запрещено иметь военный флот на Черном море, сражались они с современными броненосными кораблями противника на вооруженных пароходах и на утлых скорлупках паровых шлюпок. Способ минной атаки последних иначе как самоубийственным теперь назвать нельзя. И тем не менее, движимые чувствами воинской чести и горячего патриотизма русские моряки сражались и побеждали в этой войне.

Ровно в 4 минуты 1-го часа ночи с 13-го на 14-е мая [1877 г.], когда шел проливной дождь, лейтенант гвардейского экипажа Дубасов[227] отвалил от Браиловской пристани с четырьмя паровыми катерами и направился в Мачинский рукав [р. Дуная] с целью отыскать место стоянки турецких судов и попытаться взорвать посредством мины хотя одного из них. В состав этой рискованной экспедиции входили следующие суда и офицеры:

Паровой катер «Цесаревич», взятый от румынского правительства; на нем офицеры: лейтенант Дубасов и охотником – майор румынской морской службы Муржеско; матросов 14 человек.

Паровой катер «Ксения» с пароходо-фрегата «Олаф»; на нем офицеры: лейтенант Шестаков и пожелавший участвовать в экспедиции охотником гвардейского экипажа лейтенант Петров; матросов 9 человек.

Паровой катер «Джигит»; офицер – мичман Персин, матросов 8 человек.

Паровой катер «Царевна»; офицер – мичман Баль, матросов 9 человек.

Все эти катера в половине третьего часа пополуночи вышли на вид трех турецких судов, занимавших следующую позицию: в самой середине Мачинского рукава стоял один монитор, несколько впереди его и вправо под берегом вырисовывалась во мгле ненастной ночи темная масса другого монитора, а влево от среднего – двухтрубный военный пароход.

Решившись атаковать средний, как самый большой из стоявших мониторов, лейтенант Дубасов приказал лейтенанту Шестакову ожидать результатов его атаки и быть готовым в свою очередь к нападению; остальным же шлюпкам велено было поддерживать нападение.

Взяв направление на левую кормовую раковину монитора, Дубасов приказал дать полный ход и стал приближаться к неприятелю. На окрик, сделанный часовым с монитора, он отвечал наудачу известный ему турецкий отзыв «сизын адам», что значит «ваш человек», но Дубасов произнес его неправильно, а именно «сени адам». Это должно было обратить внимание турецкого стража в особенности потому, что в османской армии на окрик часового «ким дыр о?» (кто идет, или, вернее, кто это есть?) по уставу принято отвечать «янанджи деиль» (я не чужеземец).

Неприятель, конечно, тотчас же понял, что это отзыв фальшивый и дал по шлюпке выстрел из ружья. Вслед за ним почти одновременно последовало по такому же выстрелу с остальных судов. Тогда часовой на среднем судне схватился за ударный шнур 9-ти дюймового орудия. Осечка. Он второй раз – снова осечка, также и по третьему разу. На палубах всех трех судов, встревоженных сторожевыми выстрелами, поднялась суматоха, и в это-то самое время лейтенант Дубасов с первой шлюпки нанес монитору удар правой носовой миной в левый борт выше левой кормовой раковины. От взрыва поднялся большой водяной столб, и вода в ту же минуту наполнила катер Дубасова. Тогда лейтенант Дубасов приказал машинисту дать полный задний ход, а всей команде откачивать из катера воду. Монитор, сильно осевший кормой, еще держался на поверхности. Тогда Дубасов крикнул второй шлюпке: «Шестаков, подходи!» Тотчас же, дав полный ход вперед, лейтенант Шестаков под убийственным ружейным и пушечным огнем всех трех судов нанес монитору второй удар в тот же левый борт против самой середины, после которого неприятельское судно окончательно погрузилось в воду.

Лейтенант Шестаков, после взрыва запутав свой винт в обломках монитора, должен был очищать его, оставаясь почти у самого неприятельского борта и отстреливаясь из револьвера с помощью четырех своих стрелков-матросов от штуцерного огня, направленного в него с башни погружавшегося монитора.

Катер мичмана Персина, подкреплявший нападение, получил пробоину ядром в корму и одновременно с этим был залит с носа всплеском воды от другого снаряда. Мичман Персин тотчас дал своему катеру полный ход и, приткнувшись к берегу, поспешил заделать пробоину пенькой с салом, но, запутав винт в кустах, долго не мог высвободиться. Катер Дубасова был в это время еще полон воды и не мог маневрировать; он употребил все усилия, чтобы запустить паровой эжектор и откачать воду. В этом успели только благодаря энергии и находчивости майора Муржеско, который лично полез в машинное отделение и во всем помог машинисту.

Катер мичмана Баля оставался все время в готовности снять с «Цесаревича» людей.

В это время восток стал уже быстро заниматься зарей, а вместе с рассветом и огонь с турецких судов, оставшихся на воде, усиливался все более и более. Вследствие этого, как только шлюпки оказались в состоянии управляться, Дубасов приказал им начать отступление, и они все вместе двинулись к Браилову.

По поверке у нас не оказалось ни убитых, ни раненых. «Только волей Всемогущего Провидения, – пишет лейтенант Дубасов, – я могу объяснить себе тот факт, что мы вышли невредимыми из того неистового огня, который турки в поспешности открыли по нас и поддерживали по крайней мере двадцать минут».

По отзыву лейтенанта Дубасова, как офицеры, так и команда выказывали так много спокойствия, самообладания и поистине геройского мужества в исполнении порученного каждому из них дела, что каждый отдельный маневр исполнялся так же отчетливо, как на учении. Во все время боя с нашей стороны не слышно было даже ни одного громкого возгласа; только дружное и торжественное «ура» вырвалось у всех одновременно, когда взорванный монитор окончательно погрузился в воду.

Сегодня за завтраком Его Высочество главнокомандующий провозгласил тост «за наших молодцов-моряков». К обеду Его Высочества уже прибыли вызванные телеграммой герои свершившегося события, украшенные крестами св. Георгия 4-й степени по воле государя Императора, приславшего о том телеграмму главнокомандующему. Его Высочество лично изволил навесить на грудь каждому из них свои собственные георгиевские кресты и предложил за обедом тост в честь этих первых в настоящую войну георгиевских кавалеров и за здоровье всего русского флота.

(Морской сборник 1877, № 7, с. 21–28)

Дело нашей минной шлюпки с турецким пароходом

8(20) июня [1877 г.] неприятельский пароход, вышедший из Рущука, открыл огонь по нашим шлюпкам. Капитан 1-го ранга Новиков[228] приказал лейтенанту Скрыдлову[229] атаковать пароход на шлюпке наследника цесаревича «Шутка». Тронувшись в 8 часов утра, шлюпка на полном ходу под пушечным и сильнейшим ружейным огнем с берега ударила носовым шестом в борт парохода; к сожалению, взрыва не последовало, так как проводники были перебиты пулей. Скрыдлов вынужден был отступить, тем более что в носовой части шлюпки оказалась пробоина – приходилось все время отливать воду… Сам лейтенант Скрыдлов ранен в обе ноги, что не мешало ему до конца командовать шлюпкой; также ранен легко находившийся на шлюпке волонтером художник Верещагин[230]; других потерь не было.

Телеграмма главнокомандующего Действующей армии

великому князю Константину Николаевичу[231]

(13 июня 1877 г.)

Бесстрашие моряков невообразимое, неимоверное и неслыханное. Дело Скрыдлова тебе известно. Гвардейского экипажа Нилов и гардемарин Аренс[232] третьего дня чудно отличились: атаковали монитор под сильным огнем из орудий, ружей, револьверов и картечниц; подойдя, нашли монитор, окруженный кринолинами и с трех сторон минами; они обошли кругом монитор в поисках места куда ударить и не могли ничего сделать; вернулись с тремя ранеными матросами. Новиков, молодец из молодцов, устроил в двух местах линию заграждения, работая по шести и восьми часов под неприятельским огнем.

Подписано Николай[233]

(Морской сборник 1877, № 7, с. 8–10)

Вот как этот боевой эпизод выглядел в изложении известного русского журналиста В.В. Крестовского: «11-го числа, происходил бой монитора с паровыми катерами, оставленными у Фламунды под начальством мичмана Нилова. Монитор, выйдя из никопольской пристани, пошел вниз, к нашим катерам, с очевидным намерением атаковать их. Мичман Нилов тотчас же снарядился с двумя шлюпками и, не выжидая начала действий со стороны противника, сам пошел навстречу монитору. Чуть лишь показался Нилов на фарватере, как с монитора открыли по обеим шлюпкам сильный ружейный и картечный огонь. Впереди летела шлюпка «Мина», под командой гардемарина Аренса; ей предстояло первою атаковать монитор, но минный проводник был перебит гранатою, которая повредила и самую шлюпку, так что Аренс вынужден был отступить. Тогда наступила очередь мичмана Нилова, шедшего на шлюпке «Шутка». Он правил на носовую часть монитора и вдруг чуть не наткнулся на подставленную ему носовую мину. Необычайно счастливый случай уберег «Шутку» от гибели, по-видимому, неизбежной. Нилов, благополучно проскользнув мимо носа, стал резать корму монитора в расстоянии одной сажени. Капитан этого судна – судя по наружности, типичный рыжебородый англичанин – насмешливо снял фуражку и отвесил ему поклон. Нилов ответил тоже поклоном и пустил в него из револьвера три пули, из которых последняя ранила капитана, так что он отскочил назад уже без поклонов. Идучи к корме мимо правого борта монитора, «Шутка» вдруг получила пробоину в свою правую часть. Это обстоятельство замедлило ход миноноски и дало возможность неприятельскому броненосцу «положить право на борт» и таким образом отвести свою корму от удара нашей мины. Тогда Нилов пошел по левому борту монитора, но «Шутка», наполовину залитая водою, хлынувшею в пробоину, уже лишилась прежнего хода, и минный шест ее только на несколько вершков не дохватил до неприятельского борта. Избавившись от опасности, монитор дал задний ход, потом сделал поворот и на всех парах ушел к Никополю. Отступлению его немало способствовал чрезвычайно меткий огонь дивизиона 15-й конной батареи: не попали в цель только три первые гранаты, остальные же почти все разрывались на палубе, причем была погнута и насквозь прострелена труба монитора. Подвиг мичмана Нилова признан блистательным. В награду за него юноша-офицер получил георгиевский крест 4-й степени, а гардемарину Аренсу пожалован знак отличия военного ордена».

(Крестовский В.В. Двадцать месяцев в Действующей армии (1877–1878), т.1, с. 304–305)

Из письма С.О. Макарова о готовности команды парохода «Великий князь Константин». 17 апреля 1877 г.

Выдающийся русский флотоводец вице-адмирал Степан Осипович Макаров, военный ученый и педагог, полярный исследователь, кораблестроитель прославился в годы Русско-турецкой войны, впервые в мире успешно применив торпедное оружие. Лихие минные атаки парохода «Великий князь Константин» фактически парализовали активность многократно превосходящего по силам турецкого флота на Черном море. За подвиги, оказанные в эту войну, лейтенант Макаров был награжден орденом св. Георгия 4-й степени, Золотым оружием и получил два чина.

Известие о войне с Турцией застало нас совершенно готовыми идти в дело и было встречено с большим воодушевлением. Я вызвал всех наверх в 9 час. вечера и сказал команде следующее: «….Война объявлена. Мы идем топить турок. Знайте и помните, что наш пароход есть самый сильный миноносец в мире и что одной нашей мины достаточно, чтобы утопить самый сильный броненосец. Клянусь вам честью, что я не задумаюсь вступить в бой с целой турецкой эскадрой, и что мы дешево не продадим нашу жизнь.»

Ужасное «ура», которое мне когда-либо удалось слышать, прерывало меня несколько раз.

Пишу вам все это для того, чтобы убедить ваше превосходительство, что мы встретили весть о войне с радостью и общим одушевлением, и что от первого до последнего мы искренне желали дела.

(С.О. Макаров: Документы, т.1, с. 157)

Крейсерства наших пароходов (извлечение из рапорта начальника приморской обороны г. Одессы о миноносной экспедиции к Сулину в ночь с 28 на 29 мая 1877 г.)

Располагая значительными средствами активной обороны, я решился произвести нападение на турецкую эскадру, расположенную на Сулинском рейде. Представив план действий командующему войсками Одесского военного округа и главному командиру Черноморского флота и портов, я получил надлежащее разрешение.

Согласно плану, данная мной лейтенанту Макарову инструкция была им исполнена с величайшей точностью. Командиров катеров он снабдил самыми ясными приказаниями и, хотя его собственная роль усложнилась непредвиденной случайностью, его энергия и распорядительность выручила пароход из большой и близкой опасности.

В 8 часов вечера на пароходе пропели молитву, после чего лейтенант Макаров сказал краткую воодушевляющую речь, на которую команда парохода ответила троекратным «ура». Затем спущены были на воду четыре паровых катера: катер «Чесма», на котором находились лейтенант Зацаренный; катер «Синоп» – лейтенант Писаревский; катер «Наварин» – лейтенант Вишневецкий и катер Минер» – мичман Нельсон-Гирст.

На катере № 2[234] я разрешил идти в качестве волонтера дворянину Владимиру Обручеву, который просил меня об этом, как о величайшей милости.

Катера пошли на буксире парохода двумя колоннами. У всех катеров пары были готовы, и на пароходе зорко смотрели вперед, чтобы в случае появления неприятеля немедленно пустить на него катера.

Не найдя неприятеля ни на пути к Фидониси, ни на пути к Сулину, лейтенант Макаров решил, что броненосцы должны быть на Сулинском рейде, и потому, подойдя в половине первого часа на расстояние пяти миль от рейда, лейтенант Макаров остановил машину, объявил командирам катеров пункт нахождения парохода, подтвердил им вкратце ранее отданные приказания и пустил катера вперед.

Весьма сильным течением их относило от надлежащего курса; незадолго до встречи с неприятелем они отдали фалини и пошли фронтом в виду друг друга. Первым увидел неприятеля и выскочил вперед катер «Чесма», лейтенант Зацаренный, который указал виденное им судно катеру № 2 и затем пошел вперед и вправо. К сожалению, этому бравому офицеру пришлось потерпеть неудачу: как только он бросил мину за борт, проводник запутался в винт, и машина остановилась.

Действительную атаку удалось провести только катеру № 2. Завидев неприятеля, лейтенант Рожественский пошел на него самым тихим ходом, причем машинная рубка была прикрыта брезентами, и машина работала чуть слышно. Перед ним ясно обрисовывались очертания большого двухмачтового броненосца, потом он увидел еще два броненосца, из чего заключил, что забрался в глубину Сулинского рейда.

Огней не было ни на одном корабле. Слышно было, как перекликаются часовые. Около двух часов, саженях в десяти от броненосца, часовой окликнул катер, и тотчас же был открыт по катеру штуцерный огонь, вследствие чего поднялась тревога на всем рейде. В самый момент первого выстрела катер прибавил ход, и взрыв произошел автоматически, почти в упор, но все-таки, по расчету Рожественского, несколько рано. Со взрывом раздался и первый пушечный выстрел. Столб воды залил боевую рубку; оказалось, что штур-трос и ось штурвала лопнули. Выскочив наверх, Рожественский вместе с механиком отвязали кормовой штурвал и отрезанными концами перевязали штур-трос, что было исполнено геройски, под градом штуцерных и картечных пуль со всех судов. Окончив эту работу, дали передний ход и вскоре вышли из-под усиленного огня.

Вскоре после первого взрыва был слышен второй, вероятно произведенный катером № 1.

Выйдя из-под выстрелов, лейтенант Рожественский остановил катер и стал поджидать прочие шлюпки, но за ним в погоню пошел турецкий пароход, открывший по катеру огонь и подававшийся вперед столь быстро, что катер успел от него уйти лишь с большими усилиями.

Между тем, пароход «Константин» столь сильно был прижимаем течением к берегу, что сел на мель. Тотчас было приступлено к выбрасыванию за борт угля и заводу верпа; дали полный ход назад и благополучно сошли с мели, продолжая затем держаться у самой отмели, чтобы катера, отступая, не миновали парохода.

В 5 часов пополудни 29-го мая пароход «Великий князь Константин» возвратился в Одессу со всеми катерами, кроме катера № 1. Не отказываясь от надежды на спасение доблестного командира этого катера лейтенанта Пущина и четырех человек команды, на рассвете 30-го мая был послан пароход «Аргонавт», который возвратился, не отыскав катера[235].

Только после осмотра подводной части катера № 2 вполне обнаружилось, в каком критическом положении он находился. Очевидно, броненосец был огражден бонами на значительном расстоянии от борта, и нужно предполагать, что мина опустилась в воду, когда часть шеста уже миновала бон. Затем, может быть, автоматический взрыв почти в упор последовал от сильного сотрясения при ударе кормовой части, которая затем поднялась от углубления носа [под] массой упавшей на него воды, и вследствие этого, когда дали задний ход, катер получил возможность перескочить обратно через бон.

В «Standard»[236] 22 июня сообщалось, что результатом сражения минных шлюпок с броненосцами 29 мая у Сулина стало исчезновение одного из броненосцев.

(Морской сборник, 1877, № 7, с. 37–42)

Сражение «Весты» с «Фетхи-Булендом»

Бой вооруженного парохода «Веста», принадлежавшего «Русскому обществу пароходства и торговли», с турецким броненосцем является одним из самых славных эпизодов русской военно-морской истории.

Вечером 9 июля [1877 г.] на пароходе «Веста», ошвартованном в одесской Карантинной гавани для погрузки угля и окончания некоторых мелких работ по установке аппаратов автоматической стрельбы, получено было предписание главного командира Черноморского флота и портов идти в море для крейсерства вдоль Румелийского и Анатолийского берегов с целью уничтожения военных транспортов и коммерческих судов с военной контрабандой, а равно и нанесения при случае посильного вреда боевым судам турецкого флота.

В течение всей ночи с 10-го на 11-е июля, идя без огней и с заряженными орудиями, пароход не встретил ни одного судна, и только в 7Уг часов утра, не доходя 35 миль до Кюстенджи[237], часовым усмотрен был черный дым.

Прошло не более 10 минут, как с палубы парохода «Веста» можно было уже различить рангоут приближающегося судна. Еще через 10 минут открылся корпус, проектировавшийся на миделе таким образом, что получалось темное очертание среднего поперечного сечения и контуры кожуховых свесов, окрашенных в светло-серый цвет. Около 8 часов утра «Веста» приблизилась к встреченному судну до 3-х миль, и уже с этого расстояния всем стало очевидно, что встреченное судно не колесный пароход, а большой турецкий броненосец типа «Фетхи-Буленд», и что воображаемые кожухи есть не что иное как выходящие наружу свесы его средней казематированной батареи. Уже с этого расстояния «Веста» могла бы открыть огонь, но убеждение в том, что раз выстрелившее судно теряет нравственный перевес над противником, а большая ошибка и в особенности недолет первого залпа могут иметь деморализующее влияние на собственный экипаж, заставило командира продолжать безмолвное наступление.

Ровно в 8 часов утра с подъемом флага пробита была тревога, и через несколько секунд команда парохода «Веста» приветствовала дружным «ура» первую турецкую бомбу, перебившую проволочные фок-ванты левой стороны. Пароход «Веста» продолжал сближаться с броненосцем до расстояния 1000 сажен, с которого сделан был первый залп из баковых мортир. Обе бомбы упали за кормой противника на расстоянии нескольких футов друг от друга. Вслед за падением снарядов положено было лево на борт, и сделан был благополучно маневр поворота. При этом оказалось невозможным держать курс на Одессу, так как пришлось бы иметь противника не в кильватере, а позади левого траверза и, следовательно, имея возможность стрелять в него только одной из трех кормовых мортир и мелкими орудиями. Вследствие этого был взят курс правее, неприятель приведен в кильватер, и открыт огонь из трех кормовых мортир.

Заметив наши маневры, неприятель выскочил на направление нашей левой раковины и во все продолжение боя удерживал свое положение, стреляя то из носового орудия, уклоняясь для каждого выстрела несколько вправо, то залпом из 2-х казематных орудий, отводя нос перед каждым залпом влево.

Уже после третьего выстрела из кормовых мортир было замечено, что расстояние не только не увеличивается, как того ожидали, но напротив уменьшается, несмотря на то, что можно было предполагать, что насколько «Веста» теряет в скорости, маневрируя для удержания неприятеля в кильватере, настолько же и неприятель проигрывает, выбираясь из-под мортирного огня влево. Между тем, каждый выстрел броненосца отличался замечательно верным направлением, но благодаря зыби одни снаряды перелетали, поражая рангоут и такелаж, другие не долетали и, рикошетируя, наносили повреждения того же рода. С 8-ми до 10-ти часов продолжалась перестрелка с непрерывно приближавшимся броненосцем, причем стремление постоянно удерживать его в кильватере приблизило курс парохода «Веста» к направлению на Севастополь.

Около 10-ти часов расстояние уменьшилось до 5 кабельтовых. Держась той же системы маневрирования, пришлось бы, в результате, взять направление к неприятельскому берегу, а потому решено было не уклоняться далее к югу от курса на Севастополь, подставлять ему корму для сосредоточенной стрельбы залпами, пользуясь только теми моментами, в которые он сам уклоняется влево для производства своего залпа из 2-х казематных орудий. Первый из последовавших затем автоматических залпов трех наших мортир попал в корму неприятеля, подняв много осколков. Следующий залп неприятеля совпал с залпом парохода. Результаты автоматического залпа не наблюдались, потому что неприятельский залп произвел сильное опустошение в кормовой части парохода. Одним из его снарядов [был] раздроблен вельбот, подбита левая мортира, убиты: подполковник Чернов, прапорщик Яковлев и 4 матроса, ранены: лейтенант Кротков, вся прислуга 2-х шканечных мортир и двое из прислуги ютовой мортиры.

Другой снаряд этого залпа пробил борт, разорвался на жилой палубе и произвел пожар над кормовой крюйт-камерой, который, впрочем, в несколько минут был потушен. В то же время неприятель открыл ружейный огонь и стрельбу из мелких орудий шрапнелью и картечью.

В то же время [было] замечено, что неприятель перестал действовать залпами обоих казематных орудий правого борта, а продолжал стрелять баковым и передним казематным, уклоняясь поэтому менее вправо, чем до сих пор. Вероятно, заднее казематное орудие правого борта было подбито последним залпом, произведенным умершим подполковником Черновым.

Расстояние между противниками продолжало уменьшаться вплоть до последнего момента боя. Одна из гранат, разорвавшись над самым гака-бортом, вывела из строя еще три номера прислуги ютового орудия, одним из разорвавшихся снарядов повредило левый паровой катер, уже имевший готовые пары, и смертельно ранило лейтенанта Перелешина, другим – разрушило минную каюту. Оставался только правый минный катер, но на спуск его потребовалось бы по меньшей мере пять минут, а в течение этого времени броненосный противник наверняка успел бы пусть пароход ко дну таранным ударом.

В начале 2-го часа мортирная бомба парохода, ударившись в носовую часть палубы броненосца, вероятно, подбила большое баковое орудие, так как с этого момента оно перестало действовать, между тем как от снаряда переднего казематного орудия неприятеля, разорвавшимся близ планширя, одним из осколков перебило штуртрос, другими – оторвало голову одному из стоящих на мостике стрелков, ранило другого и контузило в голову и плечо командира. Пароход, лишенный на минуту возможности управляться, бросило лагом к неприятелю, который, к счастью, не имел возможности снова делать выстрел из большого орудия, а должен был удовольствоваться стрельбой картечными гранатами и из ружей, причем опасно контужен мичман Петров, лейтенант Вл. Перелешин и легко ранен юнкер Яковлев.

Одним из осколков перебило кран свистка, в который начал вырываться пар, что несколько усилило эффект поражения и укрепило всех в уверенности, что остаются только два выхода: абордаж и взрыв собственного судна в момент тарана, если бы лишенный возможности управляться пароход не был бы в состоянии уклониться от неприятеля. Но исправление штуртроса заняло не более минуты, бомба, удачно попавшая в переднюю часть каземата противника, заставила его остановить машину, причем из палубы его повалил густой пар и дым. С этого момента расстояние, уменьшившееся до 350 сажен, сразу начало возрастать, а минут через десять бомба парохода, брошенная под углом 42Уг градуса, не долетела до цели. Тогда пароход начал было поворачивать на противника, но лишь только было замечено, что тот, оправившись, дал полный ход к Румелийскому берегу, причем навстречу ему стали открываться рангоуты двух других судов, а на фор-брам-стеньге бежавшего взвился какой-то сигнал, то снова был взят курс на Севастополь, а после отбоя пропета благодарственная молитва за дарованную победу и провозглашено троекратное «ура».

Рапорт главного командира Черноморского флота и портов управляющему Морским министерством от 14 июля 1877 г.

С отрадным благоговейным чувством благодарности Всевышнему за спасение парохода «Весты» и его экипажа в столь неравном бою с неприятельским сильным броненосцем я посылаю вашему превосходительству копию донесения его командира капитан-лейтенанта Баранова в котором изволите увидеть все подробности славного пятичасового боя, благоразумную во всем распорядительность и подвиги отваги, выказанные в этом деле от командира до последнего юнги. Честь русского имени и честь нашего флага поддержаны вполне. Неприятель, имевший броню, сильную артиллерию и превосходство в ходе, вынужден был постыдно бежать от железного слабого парохода, вооруженного 6-ти дюймовыми мортирами и 9-ти фунтовыми орудиями, но сильного геройским мужеством командира, офицеров и команды. Ими одержана полная победа, и морская история должна будет внести в свои страницы этот блистательный подвиг, поставив его наравне с подвигом брига «Меркурий».

Рапорт командира парохода «Веста» главному командиру Черноморского флота и портов. 12 июля 1877 г.

11-го сего июля, находясь в 35 милях от Кюстенджи, в 7½ утра с салинга «Весты» был усмотрен черный дым.

Около 8-ми часов утра можно было рассмотреть, что встреченное судно был большой, сильный турецкий броненосец, который, подняв флаг, выстрелил по пароходу «Веста» из орудия большого калибра. Тогда на «Весте» был поднят русский военный флаг, и дан залп из баковых орудий. Затем, поворотив, я лег на курс NO, дабы иметь возможность бить турецкий броненосец из трех 6-ти дюймовых мортир и одного 9-ти фунтового нарезного орудия, могущих действовать почти на корму.

Я вскоре заметил, к удивлению моему, что мы не обладаем скоростью хода, несмотря на то, что последняя была развита до 12-ти узлов, а турецкий броненосец с каждым моментом выигрывал в расстоянии…

Подполковник морской артиллерии Чернов, с неподражаемым мужеством распоряжавшийся огнем кормовых орудий, пришел ко мне на мостик и шепотом доложил, что неприятель так быстро приближается к нам, что в промежуток полета нашего снаряда расстояние становится все менее и менее. Я поручил ему вместе с лейтенантом Рожественским[238] попробовать сделать еще сосредоточенный залп. Два залпа сошлись. Снаряды турецкого броненосца ударили в корму: был разрушен капитанский вельбот, затем пробита верхняя палуба. На верхней палубе разрыв ее был ужасен: он залил палубу кровью, уничтожил одну из мортир и положил на месте двух артиллерийских офицеров, управлявших действием орудий. Прапорщику Яковлеву вырвало часть горла и правое плечо, подполковник же Чернов, смертельно раненый, прежде чем упасть, сказал: «Прощайте, бейте из правой кормовой, она наведена!», – и упал мертвый. Перед самым этим залпом я решил приготовить кормовой шест с минами, положив лево на борт в момент его залпа, и пойти прямо на него, дабы его абордировать, или, если бы он от того увернулся, взорвать его кормовыми минами. Для выполнения этого я попросил к себе на мостик минного офицера лейтенанта Михаила Перелешина и поручил ему осмотреть, не перебиты ли проводники шестовых мин и изготовить шест. На это Перелешин заявил мне, что он и лейтенант Жеребко-Ротмистренко просят разрешить им броситься на двух минных катерах в море и атаковать средь бела дня. Несмотря на весь риск, связанный с исполнением подобной просьбы, я ее исполнил бы, но зыбь была так велика, что паровые катера, вероятно, не выгребли, и я отказал. Едва Перелешин спустился с мостика, как лопнувшая вдоль палубы бомба одним из осколков оторвала ему ногу у самого паха, и в этом виде несомый раненый желал мне сообщить еще несколько данных об употреблении минных катеров.

Страшная рана Перелешина, разбитая мортира, два убитых офицера, четыре раненых, пожар на жилой палубе не могли устрашить лихой экипаж вверенного мне судна; офицеры, начиная со старшего и кончая молодым мальчиком юнкером Яковлевым, братом убитого, явили себя героями; на место убитых артиллерийских офицеров встал лейтенант Кротков, и хотя в тот момент, как наводил орудие, граната, лопнувшая сзади, пробила его платье по крайней мере в сорока местах и опалила волосы на голове, он, опаленный и с 17-ю ранами на теле, продолжал наводить мортиру Лейтенант же Рожественский, заняв место подполковника Чернова, распоряжался действием другой мортиры. Благодаря ему, брошенная бомба ударила неприятеля в крышу башни и лопнула внутри, около амбразуры большого орудия. На палубе турок произошло сильное замешательство, которым, к несчастью, мы вполне не могли воспользоваться, ибо осколком бомбы согнуло штуртрос и руль, к ужасу моему, перестал действовать: пароход бросило лагом и дало возможность туркам осыпать нас гранатами, начиненными всякой гадостью. Одна из гранат перерезала паровыпускную трубу и обдала осколками весь мостик, убив наповал двух стрелков, действовавших из малокалиберных скорострельных орудий по амбразурам неприятельских погонных орудий. В это же время последний артиллерийский офицер – Кротков – был ранен осколками в лицо, я же легко контужен в голову и левую руку; ординарец мой юнкер Яковлев тоже контужен в голову… Это был последний серьезный залп неприятеля. Из его большой погонной пушки он действовать более не мог, и он заметно стал отставать, так что вскоре вместо ружейных пуль перестали долетать до неприятеля и наши 9-ти фунтовые снаряды. Затем у него из палубы повалил густой пар или дым и после еще двух-трех наших выстрелов неприятель стал быстро уходить.

Видя два орудия у себя подбитыми, имея в корпусе две пробоины, двух офицеров убитыми и четырех ранеными, и палубу, заваленную осколками и человеческим мясом, и, главное, видя, что машинисты и кочегары едва держатся на ногах после 5-ти часового боя, я не решился энергично преследовать убегавшего быстроходного врага, тем более, что он поднял какой-то сигнал, и на горизонте стали показываться еще рангоуты судов.

Доносить о подвигах особенно отличившихся гг. офицеров я по совести не могу; как честный человек могу сказать одно: что кроме меня, исполнявшего лишь свой долг, остальные заслуживают удивления по геройству их и тому достоинству, с которым они показывали пример мужества и необычной храбрости. Старший офицер лейтенант Владимир Перелешин был мной послан тушить пожар на жилой палубе; пробегая туда, он наткнулся на носилки со страдальцем его братом; Владимир Перелешин несмотря на то, что творилось у него на душе, не останавливаясь, пробежал к месту пожара и погасил пожар над пороховыми и бомбовыми погребами.

Долг мой заставляет упомянуть о самоотвержении князя Голицына-Головкина; заметив, что мостик особенно осыпается снарядами, Голицын под всякими предлогами старался заслонить меня, желая лишь служить живым щитом.

Штурманский офицер штабс-капитан Корольков стоял все время у штурвала спиной к неприятелю, не отрывая глаз от картушки компаса и от души сердясь на лопанье гранат, заставлявшее картушку прыгать, а во время одного из неприятельских залпов, не обращая внимание на то, что сзади его делалось, он приказал сигнальщику убрать исковерканный ружейный ствол, брошенный к самому компасу, не замечая, что ружье это принадлежало одному из несчастных стрелков, разорванных бомбой на мостике.

Увидев бегство броненосца, я велел подобрать трупы и, предполагая, что прибыль воды от пробоин не позволит рассчитывать на сохранение порядочного хода, я приготовил судно насколько мог к новому бою, затем приказал команде пропеть громко молитву в благодарность Богу за победу, после чего дружно прокричали троекратно «ура» вдогонку уходящему врагу, не отвечавшему более на наши выстрелы.

Из нижних чинов также отличны были все.

Подлинный подписал: капитан-лейтенант Баранов.

(Морской сборник 1877, № 9, с. 19–33)

Рапорт С.О. Макарова о подрыве турецкого броненосца на Сухумском рейде от 12 августа 1877 г.

Выйдя из Новороссийска вечером 10 августа, я на другой день утром подошел к Сочи для собрания сведений. В полдень пошел далее, следуя на расстоянии 35 миль от берега.

В 10 час. вечера подошел к Сухуму на расстояние 6 миль и спустил минные катера: «Синоп» – лейтенант Писаревский, мичман Подъяпольский, пять нижних чинов; «Чесма» – лейтенант Зацаренный, 4 нижних чина; катер «Минер» – мичман Нельсон-Гирст, 5 нижних чинов; «Наварин» – лейтенант Вишневецкий, 5 нижних чинов.

Катера отвалили, как всегда, в полном боевом порядке. Начальство над всеми катерами поручено было минному офицеру вверенного мне парохода, лейтенанту Зацаренному, на опытность и распорядительность которого я всегда рассчитывал. Катера подошли к рейду и, как только началось затмение, вошли на рейд, освещавшийся пожаром госпиталя и большими кострами. На рейде нашли только один броненосец типа «Шевкет». Лейтенант Зацаренный послал все катера в атаку к правому борту броненосца. Катера смело пошли вперед в линии кильватера, ведя за собой крылатые мины[239]. Каждый был вполне уверен, что в резерве лучший катер с бравым офицером, который всегда выручит из беды и окажет помощь.

Вслед за окликом неприятель открыл ружейный и пушечный огонь, а с берега посыпалась туча пуль и картечь.

Первым шел и взорвал мину катер «Синоп», вторым «Наварин», третьим «Минер». Лейтенант Зацаренный на катере «Чесма» кинулся вслед за катерами, чтобы помочь кому нужно, попал в кучу обломков и

громадное волнение от раскачавшегося взрывами броненосца, но браво и благополучно выпутался. Через пять минут после начала атаки все катера были уже далеко от броненосца и, согласно моему приказанию, должны были, не дожидаясь результатов действия своих мин, немедленно возвратиться на пароход.

По сборе не было катера «Минер»; лейтенант Зацаренный на своем быстроходном катере кинулся искать его, и когда все собрались, то направились к пароходу. Благодаря Бога, все целы. Но оказалось, что катер «Сипоп» сцепился с гребным катером, стоявшим у борта[240]; произошла рукопашная схватка. Турки дрались веслами, пробили лейтенанту Писаревскому голову, а отпорным крюком почти стащили его в воду. Бравая команда спасла своего лейтенанта и меткими выстрелами отбилась от неприятеля.

Все три взрыва были очень хороши. Из них взрыв катера «Синоп» поднял столб черной воды: вероятно, пришелся у угольной ямы. Взрыв катера «Наварин» был на глубине 30 ф. и потому сильно раскачал броненосец. Взрыв катера «Минер» был глубокий, хорошо прочувствованный взрыв. Я полагаю, что броненосец потоплен. Каждый взрыв сопровождался громким криком «ура» на всех катерах. Веселый дух офицеров и команды, твердо верящих в силу своего оружия, не имеет границ.

После первого взрыва на броненосце поднялся ужасный крик и вопль отчаяния, после чего слышна была чья-то отчетливая команда и тревога. Вообще он сопротивлялся слабо, тогда как по всему берегу открыт был сильный огонь. Когда уже значительно рассвело, лейтенант Зацаренный, распорядительностью которого я не могу нахвалиться, возвратился на пароход с катерами, при громких криках «ура», которым мы от души отвечали.

Узнав, что все здоровы, я приказал как можно скорее поднимать катера. В это время штурманский офицер крикнул, что виден в тумане рангоут с правой. Люди утроили свои силы, катера взлетали кверху один за другим. Когда три катера были подняты, показался с другой стороны дым, рангоут и корпус броненосца типа «Османие», который находился не далее 3 миль. В это время четвертый катер отделился от воды, и машина работала полным ходом. Весь подъем продолжался около 7 минут, и только благодаря этой быстрой работе катера были спасены.

Вообще потопление купеческих судов у входа в Константинопольский пролив и вылазки, подобные тем, которые мы произвели… можно делать безопасно только при той лихорадочной любви к делу и своему судну, с которой все до последнего матроса исполняют свой долг на вверенном мне пароходе.

(С.О. Макаров: Документы, т.1, с. 201–203)

Нашему Черноморскому флоту (Императорская грамота на 100-летие флота)

Императорская грамота, дарованная Черноморскому флоту, подытоживала век верного соблюдения традиции «лихорадочной любви» к морскому делу и Отечеству, при которой только и возможно считаться русским моряком.

Черноморский флот достиг ста лет своего славного существования. Мне отрадно по этому случаю вспомнить о трудах флота на пользу России, о подвигах его на ее славу.

Всеобъемлющий дух Петра и мудрость Екатерины предначертали утвердить господство России на берегах древнего Понта Эвксинского. С появлением нашим на берегах этих вновь стали возникать цветущие поселения и развилась торговля и промышленность. Распространение границ Империи до берегов Черного и Азовского морей было делом всего народа русского; но мирные успехи новых поселенцев и благосостояние их не упрочились бы без покровительства охраняющей морской силы. Содействовав успехам нашей доблестной армии в покорении Крыма, Черноморский флот закрепил там наше владычество.

Под его защитой, согретые лучами его славы, возросли по берегам моря плоды благодатного мира. К этому отрадному явлению повели доблестные деяния моряков наших на водах Средиземного и Черного морей и на Дунае, под стенами Кавказа.

И не в сиянии успехов, не в громе побед только явил Черноморский флот свою доблесть. Она не покидала его в горниле страданий, в долгие, кровавые дни защиты Севастополя.

Начатой ныне постройкой кораблей призываю вновь сей доблестный флот на преемственное для него поприще чести, пользы и славы и вместе с признательной Россией вспоминаю с гордостью имена Чичагова,

Сенявина, Мордвинова, Ушакова, Грейга, Казарского, Лазарева, Нахимова и Корнилова.

Связуя знамение минувшего с упованием на славное будущее, я повелел окончить стоящийся в Севастополе над могилами адмиралов храм св. равноапостольного князя Владимира и в нем сохранять для потомства имена всех черноморцев, которые подвигами своими или полезными для отечества трудами украсили и украсят жизнь свою.

Воздвигнутый там, где Россия через своего вождя озарилась светом Божественной истины, священный памятник этот да послужит символом сочетания христианского рвения с доблестями воина. Да будет и впредь заветом черноморцев: «Крепость в вере, верность престолу, польза и слава отечества».

Мая 15-го дня 1883 года

АЛЕКСАНДР

(Сборник приказов и инструкций адмиралов, с. 3–4)

П.В. Безобразов. Практические указания для обучения нижних чинов в морских командах

Методические рекомендации «Положения по обучению молодых матросов» (1903 г.) могут быть полезными и современным офицерам и военным преподавателям.

Военное образование имеет конечной целью подготовку нижних чинов к бою. Средствами же к этому служат воспитание матроса в преданности Царю и своему долгу, выработка в нем строгой дисциплины, обучение действию оружием и развитие физических сил, способствующее перенесению всех тягот службы.

Успех обучения молодых матросов много зависит от надлежащего выбора и подготовки учителей и от умения последних терпеливо и понятными словами объяснять то, что требуется исполнять. Нескорое и неточное усвоение молодыми матросами объясняемого им происходит в большинстве случаев не от недостатка доброй воли, а от непонимания; поэтому исправлять ошибки следует кротко и с терпением; к взысканиям же прибегать только при неисполнительности, происходящей от явного нерадения.

Учить следует только тому, что необходимо, отдавая всегда предпочтение сущности дел перед формой.

Обучение должно быть основано, по возможности, на наглядности. Показ следует предпочитать рассказу и если без изустных объяснений обойтись нельзя, то разъяснения следует дополнять наглядными пособиями.

Все сведения должны быть восприняты матросами вполне сознательно. Не должно допускать заучивания непонятого или того, что может быть объяснено своими словами.

В один урок не следует объяснять слишком много; книжные и специальные выражения заменять, по возможности, общеупотребительными.

Если можно удостовериться в знании без словесного ответа, то не требовать его вовсе, а поверить знание на деле. Нужно приучить матросов отвечать спокойно, внятно и громко. Ответы требовать краткие, отчетливые, не заученные, не гоняясь за гладкостью изложения. Следует также требовать от нижних чинов, получивших приказание, чтобы они повторяли таковое, выговаривая каждое слово вполне ясно.

Не требовать заучивания всего того, что должно проходиться путем бесед.

Избегать делать вопросы в форме, раз навсегда принятой, ибо это ведет к бессознательным и заученным ответам. Особенный вред в этом отношении представляют так наз. опросники.

Вопросы, по мере возможности, задавать в виде служебных задач.

(Безобразов П.А. Положение об обучении молодых матросов в морских командах, с. 31–34)

Приказ начальника эскадр в Тихом океане вице-адмирала С.П. Тыртова 2-го № 128 от 30 августа 1895 г.

Наставление адмирала Сергея Петровича Тыртова наряду с гуманным отношением к подчиненным отражает возросшее во второй половине XIX в. значение флотского специалиста и понимание, что военная служба есть только этап в жизни гражданина страны, которого флот обязан вернуть его семье и Родине живым и невредимым.

Умереть в бою, положив живот за Царя и Отечество – таков священный долг каждого из нас. В бою каждый подвергается ежеминутной опасности, и остаться невредимым или погибнуть – все в руках Божиих, но смерть в бою украшает славой погибшего героя и не может навлекать ответственности на начальника, поставившего подчиненного в опасное положение. Начальник, на котором лежит, между прочим, обязанность «отечески пещись о благосостоянии вверенной ему команды» (ст. 4 Военно-морского дисциплинарного устава) целым рядом уголовных постановлений находится под угрозой ответа за произошедшую от его невнимательности смерть его подчиненного…

Не могу не заметить, что вахтенная служба на некоторых судах вверенных мне эскадр не всегда несется приставленными к тому лицами с полным сознанием важности своевременно предусматривать и предупреждать случайности. Все сказанное вызывает с моей стороны необходимость напомнить вам, гг. офицеры, что цвет нашего рабочего люда отрывается от дома, от своих насущных обязанностей, кормящих их семьи, в силу священной обязанности, когда-либо по воле нашего монарха отдать свою жизнь только за защиту престола и отечества, но что жизнь этой молодежи в мирное время вверяется вам и должна всячески беречься.

(Сборник приказов и инструкций адмиралов, с. 321–322)

К.М. Станюкович. Вестовой Егоров

В рассказе известного писателя Константина Михайловича Станюковича прекрасно показаны близкие и дружеские отношения, традиционно связывавшие командный состав русского флота с матросами.

1

В эти предпраздничные дни в большой, красиво убранной квартире контр-адмирала Лещова шла такая же усердная чистка, какая происходила и во всех домах столицы. Из всей прислуги адмирала особенно неистовствовал по приведению адмиральского кабинета в порядок пожилой, небольшого роста, плотный и коренастый человек, в куцей измызганной черной тужурке, в стоптанных парусинных башмаках, какие носят в плаваниях матросы, с широким, далеко неказистым, несколько суровым лицом, на красноватом фоне которого алел небольшой нос, похожий на луковицу, а из-под густых черных бровей блестела пара темных зорких глаз, умных и необыкновенно добродушных. Слегка искривленные ноги и здоровенные жилистые руки пополняли неказистость этой, на вид неуклюжей, сутуловатой фигуры. Столь непрезентабельный для такой роскошной квартиры слуга, возбуждавший иронические улыбки в франтоватом молодом лакее, в горничной и кухарке, был Михайло Егоров, отставной матрос, служивший у Лещова безотлучно пятнадцать лет. Сперва он был у него вестовым, а после отставки остался при нем в качестве камердинера и доверенного лица, на испытанную честность которого можно было вполне положиться. Егоров совершил со своим барином немало дальних и внутренних плаваний, и все имущество барина было на руках Егорова. Оба они за это долгое время до того привыкли один к другому, до того Егоров был верным человеком, заботившимся о своем командире и о его интересах с какою-то чисто собачьей преданностью, что, несмотря на обоюдные недостатки, хорошо изученные друг в друге, они не могли расстаться, хотя и нередко грозились этим оба в минуты раздражения.

Не расстались они даже и тогда, когда адмирал, по словам Егорова, «на старости лет ополоумел» и, несмотря на самые едкие предостережения своего вестового, выслушанные адмиралом с сконфуженным видом, женился два года тому назад на молодой, хорошенькой и очень бойкой блондинке, которую Егоров сразу же невзлюбил и прозвал почему-то «белой сорокой».

Он тогда же просил адмирала «увольнить» его.

– Жили мы с вами, Лександра Иваныч, слава богу, одни, а теперь мне оставаться никак невозможно! – говорил Егоров своим мягким баском, поглядывая не без сожаления на смуглое, заросшее бородой, некрасивое и радостное лицо своего «ополоумевшего» адмирала.

– Это почему?..

– Сами, кажется, можете понять… Теперь у вас другие порядки пойдут с адмиральшей-то… Адмиральша потребует, чтобы вы взяли форменного камардина, а не то, чтобы держать такого, как я. Известно, молодой супруги надо слушаться, – прибавил не без иронической нотки в голосе Егоров.

– Ты, скотина, язык-то свой прикуси!..

– Прикуси не прикуси, а я верно говорю…

Адмирал, несколько смущенный, выругал Егорова на морском диалекте и приказал остаться.

– При мне будешь по-прежнему… Слышишь?

– Слушаю, ваше превосходительство…

– Только смотри… Не вздумай грубить барыне…

– Чего мне грубить?.. Я до барыни и касаться не буду… У их свои слуги будут… А я при вас…

Во всем угождавший своей молодой жене, в которую был влюблен по уши, адмирал, однако, решительно отстоял своего старого вестового, далеко не изящный вид которого и громкий грубоватый голос несколько шокировал изящную адмиральшу. Адмирал обещал, что Егоров не станет показываться ни в гостиной, ни в столовой, – для этого можно нанять приличного лакея, – а будет исключительно служить ему и ходить с ним в плавания. Он ведь так привык к Егорову.

На этот компромисс адмиральша пошла, и довольный адмирал с прежней терпеливостью выслушивал ворчливые замечания, которые позволял себе Егоров, особенно в плавании, когда белая сорока жила на даче, и главным образом после побывок на берегу, откуда Егоров возвращался по большей части «урезавши муху».

Эти замечания в последнее время касались преимущественно женитьбы адмирала. Молодая жена, тратившая много денег и заставлявшая адмирала сильно ограничивать свои расходы в плавании, возбуждала в Егорове негодование. Кроме того, и поведение адмиральши ему не нравилось, и он, не без некоторого основания, предполагал, что белая сорока обманывает адмирала, злоупотребляя его доверчивостью и «путается» с мичманами. И нередко, вернувшись с берега, Егоров появлялся в адмиральской каюте и, прислонившись к двери, говорил заплетающимся языком:

– А еще адмирал… Адмирал, а звания поддержать не можем… Прежде, бывало, офицеров честь честью, призовем обедать… угостим… Каждый день, как следовает, по очереди три или четыре офицера у нас кушали, а нонече – шабаш!.. Одни кушаем… И денег у нас нет… Тю-тю денежки… Айда на берег… А по какой такой причине?.. Дозвольте вас спросить, Лександра Иваныч? Как вы об этом полагаете, ваше превосходительство?

– Егоров! Ты пьян, каналья!.. Иди спать…

– И пойду…

Но вместо того чтобы уйти, Егоров оставался в каюте и продолжал:

– А все-таки я вам, Лександра Иваныч, всю правду скажу… Очинно мне жалко тебя, моего голубчика… И сертучишко-то старенький… и сапоги в заплатках, и припасу у нас никакого… А кто виноват?.. Сами, Лександра Иваныч, виноваты… Не послушались Егорова… Небось Егоров, даром что из матросов, а с понятием… С большим понятием!.. Жили мы с вами холостыми, то ли дело?.. Слава тебе господи! И деньги у нас завсегда были, и всякого припасу вдосталь, и звание свое поддерживали… «Егоров! Шимпанского!» – «Есть!» И несу, что вгодно… А теперь, как глупость-то сделал…

– Егоров! Пошел вон! Искровяню рожу!

Но эта угроза не только не пугала Егорова, а, напротив, приводила его даже в несколько восторженное состояние.

– Что ж, искровяните. Сделайте ваше одолжение… Со всем моим удовольствием! Я ведь любя говорю… Слава богу, пятнадцать лет служу вам честно… А все-таки вижу: хоша вы и адмирал, а рассудку в вас мало… Ну… хорошо… положим, бес взыграл на старости лет… Так женись, братец ты мой, на какой-нибудь степенной сахарной вдове в теле и с понятием, а то…

Обыкновенно Егоров не доканчивал, потому что взбешенный адмирал срывался с дивана и, схватив вестового за шиворот, ввергал Егорова в его крошечную каютку и запирал ее на ключ.

«Непременно прогоню эту пьяную скотину!» – решал адмирал в пылу гнева.

Но гнев проходил, и эта «пьяная скотина» снова являлась в глазах адмирала близким, преданным человеком, а воспоминание нашептывало, как эта «пьяная скотина», жертвуя собой, спасла во время крушения своего командира. И адмирал прощал Егорову его дерзкие речи во хмелю и ворчанья в трезвом виде, как и Егоров, в свою очередь, прощал адмиралу его ругань и кулачную расправу во время вспышек гнева.

И оба любили друг друга.

2

Егоров – вообще аккуратный и исправный, по морской привычке, человек – довел кабинет и маленькую спальню адмирала до умопомрачающей чистоты. Все в этих комнатах блестело и сверкало. Нигде ни соринки, нигде ни пылинки. Все окна были вымыты и протерты суконками. Подоконники сияли своей белизной, и дверные ручки и замки просто горели. Ковры были выбиты. Все адмиральское платье было вынесено на двор, проветрено, выбито и, вычищенное, аккуратно повешено в шкафу. На случай, если адмирал поедет во дворец к заутрене, Егоров надел на мундир ордена и привинтил звезды. Нужно ли прибавлять, что несколько пар адмиральских сапог так блестели, что хоть смотрись в них, как в зеркало.

До остальных комнат, до «ейных», как не без некоторого презрения Егоров называл другие комнаты, находившиеся под наблюдением адмиральши, он не касался и только при виде беспорядка в них презрительно скашивал губы и поводил плечами. Убиравшие эти комнаты лакей и горничная не пользовались его расположением. Он их считал лодырями, и притом напускающими на себя «форцу», и относился к ним недружелюбно, как и к кухарке, и к барыне. Молодую хорошенькую адмиральшу он втайне просто ненавидел и только дивился «дурости» адмирала, который ничего не видит и, вместо того чтобы оттаскать эту вертлявую белую сороку за косы, лебезит перед ней, словно ошалелый кот, и не переломает ребер молодому господину из «вольных»[241], который, шельма, повадился ходить каждый день и выбирает время, когда адмирала нет дома.

– Совсем глупый мой адмирал, – часто думал вслух Егоров и искренне жалел своего адмирала.

Вообще и адмиральша и вся прислуга были в глазах Егорова одной шайкой, обманывавшей и обкрадывавшей адмирала. Все они были одни люди, а он с адмиралом – другие, ничего не имеющие с теми общего. Ах, если б адмирал прогнал их всех вместе с женой, а то доведут они его до беды!

Однако Егоров никогда не заикался об этом адмиралу. У самого глаза, мол, есть, а кляузы заводить он не намерен. И Егоров, зная, что и адмиральша далеко не расположена к нему и сейчас бы прогнала его из дому, если б не адмирал, – старался не показываться ей на глаза и при редких встречах держал себя с угрюмой почтительностью знающего дисциплину матроса. А в отношениях с прислугой напускал на себя суровость, избегал с ней разговаривать и водил дружбу только с кучером. Его одного он удостаивал своими воспоминаниями о дальних плаваниях и рассказами о разных диковинах вроде «акул-рыбы» или черномазых людей, которые всякую пакость жрут и ходят как мать родила, и у приятеля своего в кучерской протрезвлялся, когда, случалось, приходил домой пьяный и не желал идти к себе в маленькую комнатку, находившуюся вблизи спальни адмирала.

В свою очередь и Егоров пользовался среди прислуги репутацией «грубого и необразованного матроса», с которым не стоит и связываться – облает. За обедом на кухне его дарили ироническими усмешками, на которые Егоров не обращал обыкновенно ни малейшего внимания. И в редких только случаях, если франтоватый лакей, в угоду горничной, задевал Егорова, он совершенно спокойно выпаливал такое морское ругательство, что деликатная горничная и дебелая «кухарка за повара», жившая, как утверждала, только у генералов, в страхе взвизгивали и убегали из кухни.

3

Предвкушая удовольствие получить на светлое Христово воскресение от адмирала обычные пять рублей и по этому случаю «взять все рифы», то есть напиться вдребезги в компании с кумом, мастеровым из адмиралтейства, Егоров накануне под вечер сидел в своей крошечной, чисто прибранной комнатке, где у образа теплилась лампадка, и исправлял кое-какие погрешности своего праздничного туалета, в котором он собирался честь честью идти к заутрене, – как в двери раздался стук.

– Что надо? Входи.

– Барыня вас требует! – объявил молодой лакей.

– А где твоя барыня?

– В столовой, и ваш барин там! – подчеркнул лакей.

Егоров, по старой морской привычке, рысцой понесся в столовую.

Там сидела адмиральша в капоте, несколько томная и уставшая от хозяйственных хлопот, и около нее адмирал.

– Вы свободны, Егоров?

– Точно так, ваше превосходительство! – гаркнул Егоров и кинул взгляд на адмирала, словно бы спрашивая его: «свободен ли он?»

– Ах, не кричите так громко! Он тебе, Александр, не нужен? Я Антона посылаю к портнихе…

– Нет.

– Так, пожалуйста, Егоров, сходите за окороком, за куличами и за пасхой и привезите поскорей все это сюда… Можете оттуда взять извозчика…

И адмиральша не без некоторой брезгливости протянула свою маленькую ручку и, словно бы боясь прикоснуться к большой и жилистой руке Егорова, осторожно опустила на его широкую ладонь деньги и квитанции с написанными на них адресами.

– Слушаю, ваше превосходительство!

И, зажав в своей руке все, что ему передала адмиральша, он вышел из столовой.

В коридоре его нагнал адмирал и заботливо сказал:

– Смотри, Егоров, не запоздай… Не заходи никуда…

– Куда же заходить, Лександра Иваныч, окромя туда, куда приказано?.. Будьте покойны. Духом слетаю…

И Егоров действительно «духом» слетал из Сергиевской на Конюшенную за куличами и за пасхой, оттуда на Литейную за двумя окороками и фаршированным поросенком и уже рядил извозчика, чтоб везти домой все эти припасы, как его хлопнул по плечу «кум мастеровой» и весело воскликнул:

– Михаилу Нилычу, наше вам.

– Здорово, кум…

Тары-бары, разговорились, и так как на улице разговаривать было не совсем удобно, то кум предложил зайти в заведение.

– Выпьем по случаю кануна, Нилыч, по сорокоушке и айда – по своим делам. Ты к своему адмиралу, а я к своей хозяйке… К заутрене пойдем… Завтра ведь какой праздник!..

Кум так резонно говорил, что Егоров, нисколько не подозревая опасности, какой подвергается и его слабость к спиртным напиткам, и все эти порученные ему припасы, с удовольствием принял предложение, и оба приятеля, бережно забрав кульки и картонки, вошли в заведение, чтобы наскоро раздавить по сорокоушке.

– А то мне надо, кум, торопиться, – говорил Егоров, процеживая водку с медленностью настоящего пьяницы.

– То-то я и говорю… И мне нужно, кум.

4

Был одиннадцатый час вечера, а Егоров еще не возвращался. Адмиральша сперва вздыхала, потом злилась и наконец пришла в отчаяние.

Ведь это ужасно! К ней обещали приехать разгавливаться некоторые близкие знакомые и… и до сих пор ничего нет! Нечего и говорить, что более всего досталось адмиралу.

– Вон ваш преданный и верный человек… Нечего сказать, хорош! Первый раз я решилась дать ему поручение…

– Да ты не волнуйся, Катенька!.. Он все принесет! – успокаивал жену адмирал, давно уже и сам волновавшийся, так как знал, что если Егоров не удержится и выпьет, то беда.

– Как тут не волноваться?.. Это ведь бог знает что такое… И ты еще держишь при себе такого пьяницу… Неужели и после этого ты не прогонишь его?..

– Но, Катенька…

– Ах, что вы все: Катенька да Катенька!.. Это, наконец, просто глупо! – воскликнула Катенька с раздражением и заперлась в спальне.

Адмирал, взбешенный, ходил по кабинету, мысленно осыпая Егорова самою отборною бранью, какую он позволял себе только в море. Уж он хотел было идти к жене и предложить ехать немедленно в лавки и все купить, как в кабинет вбежала жена и крикнула голосом, полным раздражения:

– Подите… полюбуйтесь, что привез ваш преданный человек! Идите!

Адмирал покорно и с виноватым видом пошел вслед за женой в столовую, и – о ужас! – вместо двух пасох были какие-то приплюснутые лепешки. По счастию, окорока, поросенок и куличи были целы.

– Ах, мерзавец! – проговорил только адмирал.

– Как же мы будем без пасхи! – охала адмиральша.

Адмирал тотчас же велел лакею ехать за пасхами и крикнул:

– Позвать сюда Егорова!..

Через минуту-другую в столовую вошел Егоров. Он довольно твердо держался на ногах, хотя и был сильно пьян.

– Христос воскресе, Лександра Иваныч… Виноват, ваше превосходительство… Это точно, помял пасхи… потому кума встрел… – говорил Егоров заплетающимся языком.

– Он совсем пьян! – промолвила в ужасе адмиральша.

– Точно так, ваше превосходительство… Пьян, но вас это не касается… Я Лександры Иваныча вестовой, а не ваш. Адмиральский слуга… Пусть он меня расказнит!.. Бейте меня, Лександра Иваныч, подлеца…

Не жалейте Егорова за пасхи… Все от вас приму, потому жалко мне вас… Жили мы, слава богу, прежде хорошо, а как вы на старости лет…

– Вон! – заревел адмирал и вытолкал Егорова из столовой.

Целую неделю Егоров пьянствовал и, отрезвившись, явился к адмиралу и просил его «увольнить».

Но адмирал, уже упросивший жену простить Егорова и, взявши с нее слово никуда его не посылать, не уволил Егорова и летом взял с собой в плаванье.

(Станюкович К.М. Морские рассказы)

Г.К. Граф. Первый бал

Как видим из рассказа Георгия Карловича Графа, в устроении жизни Морского кадетского корпуса его руководство придерживалось принципа М.П. Лазарева: «Окружите человека порядочностью, и он станет порядочным человеком». Этому, в том числе, служила и блестящая атмосфера бальной роскоши, к которой с юных лет приобщали кадет и гардемаринов.

Корпус встретил новых питомцев очень приветливо. Нас долго выстраивали во фронт по ранжиру и распределяли номера коек, шкафов, конторок и т. д. Как только все это кончилось, начались шум, беготня, а кое-где и драки. Для классных занятий нас разделили на пять отделений, так как принято было около 125 человек. Такой прием в 4-ю роту был произведен оттого, что Морское ведомство приступило к постройке большого числа новых кораблей и нужда в офицерах предвиделась большая.

Номера давались нам по росту, т. е. самый высокий – правофланговый – имел номер первый и так далее. Рост связывал нас как во фронте, так и в столовой. Только в учебном отношении распределение по отделениям было сделано по успешности выдержанных экзаменов, так что самое последнее отделение состояло из наиболее слабых по познаниям.

Затем много времени пошло на переодевание новичков с ног до головы, на пригонку шинелей, брюк, голландок, фуражек и т. д. Но как шинели, так и голландки оказались без погон, а фуражки – без кокард и ленточек, так что мы несколько напоминали арестантов. В таком виде предстояло ходить до корпусного праздника, который был 6 ноября. До этого дня нас усердно учили отданию чести – проходя и становясь во фронт. Все старались делать отчетливо, чтобы на испытаниях не провалиться и не остаться еще на некоторое время без погон. Для нашего обучения были приглашены унтер-офицеры лейб-гвардии Финляндского полка, которые усердно обучали нас военной выправке.

Вначале меня многое поражало в Корпусе, и я проникался к нему все большим уважением. Само здание было большим и величественным, с длинными коридорами, огромной столовой и светлыми обширными ротными помещениями. Чудные картины морских сражений в картинной галерее, роскошный аванзал, музей с массой интересных вещей, бриг «Меркурий» в столовой и зеркальное окно, выложенное мрамором, с датами посещения Корпуса Императором Николаем Павловичем, когда он сидел на этом окне и разговаривал с кадетами, – все казалось таким интересным и красивым.

Кормили нас, безусловно, недурно, и хотя и не слишком разнообразно, но очень сытно, и все приготовлялось из доброкачественных продуктов. Мы каждый день получали к завтраку или обеду рубленые котлеты или зажаренное кусками мясо и на третье блюдо вкусные пирожные, нередко служившие предметом мены или расплаты за какие-нибудь услуги. Сервировка была тоже хорошая: серебряные вилки и ножи, квас подавался в больших серебряных кубках по одному на каждый конец стола; скатерти и салфетки всегда чистые. За столом прислуживали дневальные.

Особенно нам нравились бесконечно длинные коридоры, по которым приходилось много раз в сутки нестись в классы. Самым длинным и прямым был классный коридор, пересеченный посередине совершенно круглым компасным залом Пол этого зала представляет картушку компаса, с нанесенными румбами, и замечателен был тем, что, когда кадет выгоняли из классов за плохое поведение, их ставили на эти румбы до окончания урока.

В 7 ч. 30 мин. начиналась гимнастика, а без четверти восемь шли пить чай с французской булкой. Ровно в восемь возвращались в роты и отправлялись по классам.

Уроки начинались в 8 часов 10 минут утра, и потому нас будили около семи. Утреннее вставание было самым неприятным моментом: в спальнях еще только затапливали печи, зимой было совершенно темно, и вдруг слышаться неприятные резкие звуки горна, игравшего «побудку».

Морской корпус в те времена был очень своеобразным учебным заведением. Он существовал, уже два века, и за эти два века в нем выработались особые обычаи и традиции, которыми, по-видимому, пропитались даже стены и их выветрить было почти невозможно. Хотя в Корпус ежегодно поступали новые воспитанники и каждая рота была совершенно отделена от другой, но и одного воздуха было достаточно, чтобы новички быстро проникались «корпусным духом» и через два-три месяца оказывались такими же, как и их предшественники.

Мы все любили Корпус и им чрезвычайно гордились. Своеобразная атмосфера Корпуса сразу поглотила и меня. Появились особые интересы, новые взгляды на вещи и страстное желание поскорее сделаться «настоящим кадетом».

Конечно, первым условием для этого было бы надеть форму, а это, как я упоминал выше, свершится только 6 ноября, в день корпусного праздника, до которого оставалось еще два месяца.

Об этом дне мы между собой много говорили, и всякий строил свои планы. Но вот наконец и дождались: мундиры были заранее подогнаны, пуговицы начищены, и бляхи портупей блестели, как солнце. Новые кадеты чувствовали себя в форме вполне счастливыми.

Церемония праздника, день св. Павла Исповедника, началась с богослужения в красивой корпусной церкви. Две младшие роты, которые не входили в состав батальона, присутствовали в церкви, а остальные роты в новых мундирах, высоких сапогах и с ружьями, выстраивались в обширной столовой, из которой все столы, конечно, были вынесены. На богослужение обычно приезжали генерал-адмирал, начальник Главного Морского штаба, члены Адмиралтейств-совета и вообще адмиралы и морские офицеры, находившиеся в Петербурге и Кронштадте.

После богослужения обе младшие роты быстро выводились в столовую и выстраивались за батальоном. В это время все начальство, в полной парадной форме, медленно шло через музей туда же. Когда генерал-адмирал в сопровождении директора Корпуса входил, батальонный командир командовал: «Батальон, слушай, на-краул» и подходил к нему с рапортом. После этого генерал-адмирал обходил фронт, здоровался и поздравлял с праздником. Особенно он останавливался перед младшей ротой и многих новичков расспрашивал, как их зовут, из каких они семей и т. д. Если встречались кадеты со знакомыми морскими фамилиями, то он часто вспоминал их отцов, с которыми встречался по службе. После обхода фронта было краткое молебствие, и затем батальон проходил церемониальным маршем мимо генерал-адмирала, а за батальоном и обе младшие роты.

Этим кончался парад, и кадеты расходились по своим помещениям, а в столовой быстро расставлялись уже заранее накрытые столы, так что в 12 часов дня все роты опять вводились и чинно становились у своих столов. В углу, у брига, накрывались особые столы для почетных гостей.

Меню этого обеда было глубоко традиционным и состояло из трех блюд: борща с кулебякой, гуся с яблоками и пломбира, кроме того, всем полагались полуфунтовые коробочки с конфетами. Сами коробочки были особенные – с гербом Корпуса, и все кадеты обязательно их приносили домой. Во время обеда играл наш оркестр, который считался одним из выдающихся в Петербурге. Самым замечательным блюдом был гусь с яблоками – в память тех гусей, которых однажды на праздник Корпуса прислала Императрица Анна Иоанновна, и с тех пор они стали традиционным блюдом 6 ноября.

В конце обеда старший из присутствующих произносил тост за Государя Императора, покрываемый оглушительными криками «ура». Затем следовали тосты за генерал-адмирала, директора Корпуса и т. д. и читались приветственные телеграммы. Этим обед оканчивался, и по сигналу гардемарин и кадет выстраивали во фронт перед столами. Генерал-адмирал прощался, и все гости проходили вдоль фронта, после чего нас уводили по ротам и до бала отпускали по домам.

Первый праздник на нас, новичков, произвел сильное впечатление. Все эти блестящие, золотом шитые мундиры, эполеты, ордена и сабли так красиво играли в лучах солнца, снопами врывавшихся в огромные окна столовой! Ровные ряды батальона, в новых мундирах и фуражках, и блеск штыков. Красивое корпусное знамя, старенькое, совершенно обтрепанное от ветхости и походившее на выдержавшее много сражений. Все это наполняло умилением юные души, которые так рвались скорее влиться в общую морскую семью и под впечатлением увиденного проникались особым чувством ко всему, что принадлежало флоту. Невольно мы проникались все большей любовью и к самому Корпусу, из стен которого вышли все эти седые адмиралы, которых мы видели на празднике, и нам тоже хотелось сделаться выдающимися морскими офицерами и спустя годы также присутствовать на празднике Корпуса.

После обеда сразу же начинались лихорадочные приготовления к известному всему Петербургу балу Морского корпуса. Им открывался петербургский бальный сезон, и на него вывозились барышни, которые впервые начинали выезжать. Бал был нашей гордостью, и мы прилагали огромное старание, чтобы все выходило возможно красивее и веселее. Младшие роты, конечно, никакого участия в украшениях зала и других приготовлениях не принимали, главные заботы ложились на старших гардемарин. Это был их бал, последний перед выпуском.

Для гостей открывались почти все ротные помещения. Необходимо было превратить их в уютные гостиные, буфеты и танцевальные залы. Времени для этого оставалось совсем мало, и оттого мобилизовались все местные художники под предводительством кого-нибудь из корпусных офицеров, понимавших в этом толк. Каждое помещение, точно по волшебству, превращалось в подводное царство, царство льдов, тропический уголок, хвойный лес и так далее, насколько хватало фантазии и средств. Главная же трудность заключалась в том, чтобы не повториться и не походить на прошлые годы.

К 8 часам вечера все уже должно быть готовым к приему гостей, которых набиралось до трех-четырех тысяч. Все кадеты и гардемарины были налицо: кто стоял у входных дверей и проверял билеты, кто находился в буфетах, кто в танцевальных залах, а кто и просто толкался по всем направлениям или ждал приезда своих знакомых. Так называемые «распределители» имели особые значки, которые сами выдумывали и чаще всего делали из лент цветов Андреевского флага, пропущенных под левый погон, в виде аксельбантов, и завязанных бантом с лежащим на нем золотым якорем.

Новички к началу съезда гостей не успевали, конечно, всюду побывать. Осмотрели музей с бесконечным количеством корабельных моделей и чертежей старых и новых кораблей, коллекциями минералов, раковин, кораллов и медалей, прежними формами Корпуса и предметами вооружения военных судов. Осмотрели убранство помещений и не забыли бриг «Меркурий», который по случаю праздника был в полном блеске: с поставленными парусами, с красивым георгиевским флагом на гафеле и длинным вымпелом на грот-брам-стеньге. Очень соблазнительно было полазать по вантам, да это строго запрещалось. Наконец, совсем уже уставшие, неслись к выходу смотреть на приезжающих.

Вот съезд начался. Потекли бесконечные ряды одетых в зимнее пальто и ротонды дам в чепцах и теплых платках, в сопровождении офицеров и штатских. Вся эта вереница торопилась прежде всего попасть в классы, где были устроены раздевальни, и оттуда роскошно одетой толпой беспрерывно направлялись в главный зал. Каких тут только не было туалетов: белые, голубые, розовые, зеленые, всех оттенков и цветов радуги, декольтированные и закрытые, с драгоценными украшениями и без них. Из этих туалетов выглядывали то строгие лица мамаш и тетушек, то веселые и сияющие девичьи личики. Мужчины были тоже во всем блеске своего величия, морские мундиры перемешивались с сухопутными. Каких только эполет тут не было, каких лент и орденов!

Эта красивая и пестрая картина в первый раз меня совершенно ошеломила: я никогда еще не видел такого блестящего зрелища. Как ни велик был наш зал, как ни обширны многочисленные помещения, предоставленные для гостей, но все же места не хватало, и с большим трудом удавалось продвигаться вперед. Только мы тогда еще были такого маленького роста, что могли успешно шмыгать между парами.

Теперь наш главный интерес сосредоточивался на танцах, которые в первый раз мы видели на балу. Огромный зал был полон парами, красиво кружащимися под плавные звуки музыки. Один танец сменялся другим, и казалось, что все сливается в одно непрерывное движение. Томные, нежные звуки вальсов захватывали душу, хотелось слиться с этими кружащимися парами и без конца танцевать.

Вся эта роскошь туалетов – шелка, бархат, кружева и драгоценности, запах духов, блеск военных форм – пьянила душу и наполняла ее восторгом. Мне казалось, что я попал в какое-то волшебное царство, и долго не мог оторваться от этого зрелища. Не скоро я стал различать отдельные лица танцующих и, когда наконец освоился, даже заметил прелестное личико молоденькой барышни, которая шла под руку с кадетом.

Так незаметно время перешло за полночь, и, утомленный всеми впечатлениями, теснотой и жарой, я решил идти домой. Довольно было на первый раз перечувствовано, и, наверное, в последующие годы эти впечатления не будут уже такими яркими, и бал не будет казаться таким великолепным и интересным.

Быстро сбегав в роту за шинелью, я вышел на набережную и полной грудью вздохнул свежий морозный воздух. Была чудная лунная ночь. Всего несколько дней тому назад выпал снег, и потому улицы и крыши казались в темноте совершенно белыми. Мне приходилось идти с Васильевского острова на Кирочную улицу – большое расстояние, но от полноты чувств хотелось пройтись пешком и подышать свежим воздухом. Да и как красива набережная Невы в такую ночь! Ровный ряд огней газовых фонарей, слабо освещавших гранитные плиты панелей, дворцы, особняки, Адмиралтейство, Исаакиевский собор, на другой стороне темнеющая Петропавловская крепость. Все покрыто снегом и освещено бледным светом луны, а внизу чернеет Нева, и по ней плывут большие льдины, медленно налезая друг на друга, издавая какой-то особый скрип и треск. Точно какие-то сказочные чудовища борются между собой.

Пока я шел по набережной, мне навстречу летели роскошные сани, запряженные парой или одиночкой, попадались и скромные извозчики, везущие сонных седоков, закутанных в меховые воротники шуб, изредка шли пешеходы. Кое-где в окнах роскошных особняков еще виднелся свет, и там, по-видимому, шло веселье. Хотелось подняться с земли и взглянуть, что происходит за этими зеркальными окнами и спущенными шторами. Я незаметно подошел к Летнему саду, свернул на набережную Фонтанки, дошел до Воскресенского проспекта и наконец был дома. С удовольствием лег я в кровать. Завтра можно было долго спать, так как после бала нам давали день отдыха.

(Граф Г.К. Моряки, с. 19–24)

Б. Апрелев. Впервые под парусами

Воспоминания капитана 2-го ранга Бориса Апрелева, волею судеб оказавшегося после революции в эмиграции, показывают, что будущие морские офицеры блистали не только на балах – огромное значение придавалось и владению ими тяжелым матросским ремеслом.

Мы были тогда младшим выпуском Морского корпуса и в первый раз в жизни пошли в летнее плавание. Наши сухопутные соратники, кадеты различных корпусов, в это время могли пользоваться дорогим для каждого летним отпуском, а мы с этого памятного дня должны были понять, что будем на всю жизнь оторваны от земли, от родных и близких и что лишь по окончании плавания получим короткий отпуск в три недели.

Как ни молоды мы были, но многим из нас пришлось жестоко сломать свои привязанности и привычки, а некоторым так и не удалось переработать себя и пришлось покинуть морскую службу. Вот почему для того, чтоб сделаться настоящим моряком, надо с юных лет привыкать к морю, вот почему так необходимы плавания питомцев морских училищ.

В это первое плавание мы были назначены на парусный корвет «Моряк». Корабль был приспособлен для жизни и обучения кадет, машины он не имел вовсе, но зато имел полное корабельное парусное вооружение. Однако под парусами «Моряк» не ходил, ибо благодаря его валкости, считали его небезопасным для плавания под парусами. Поэтому фактически этот корабль был плавучей казармой, на котором младшие кадеты Морского корпуса обучались началам морского дела на якоре.

Для нас жизнь на «Моряке» была прямо санаторием. Щеки наши порозовели, мускулы окрепли, сон стал таким глубоким и безмятежным, какого мы никогда не имели на берегу, лица загорели, мы все стали неузнаваемы. Но тяжело нам пришлось. В первое же утро нас подняли в 6 час. утра. Нам раздали летнее судовое обмундирование – белые форменки, рабочее платье. Каждому еще накануне была выдана койка-гамак с пробковым матрацем. Нас научили убирать койки, то есть вязать их валиком, похожим на муравьиное яйцо. Наконец, к 8 часам утра нас построили на верхней палубе к церемонии подъема флага. Суровый, угрюмый, неразговорчивый командир вышел, отрывисто поздоровался с нами: «Здравствуйте, кадеты», – прошел по фронту. По окончании церемонии команда была распущена, а к нам командир обратился с краткой речью. Он напомнил, что для того, чтобы командовать, надо прежде научиться повиноваться. Для того чтобы быть офицером, надо лично проделать все, что требуется от матроса.

Наконец, он подчеркнул, что для того, чтобы быть воином и моряком, надо прежде всего быть спартанцем по воспитанию, а не «неженкой» и не «маменькиным сынком», поэтому от нас будет требоваться самым суровым образом выполнение всех судовых работ; мы должны жить и работать, как работает матрос и выучить в совершенстве за это лето парусное дело, которое необходимо для развития ловкости, энергии, мужества и воли а также шлюпочное дело, которое должен знать каждый офицер и матрос.

С этого памятного дня началась наша тренировка. Многие из нас, привыкшие к изнеженной семейной обстановке, обладавшие застенчивым, робким характером поистине страдали от этой суровой школы, но зато к концу лета нас так обработали, сделали такими смелыми и ловкими, что теперь я просто не верю, что когда-то я проделывал то, что от нас требовали.

Началось наше обучение с того, что нас разбили на смены. В каждую смену был назначен лихой сверхсрочнослужащий унтер-офицер, прошедший хорошую парусную школу. Первое, что надо было одолеть – это терминологию. Кадетам дана была для обучения задняя мачта, называемая бизанью. В первый же день мы выучили составные части мачты: шпор и топ, то есть нижняя и верхняя ее части. Узнали, что ко всем названиям рангоута и такелажа бизань-мачты прибавляется слово «крюйс», что продолжением мачты является крюйс-стеньга, а еще выше крюйс-брам-стеньга. Что к шпору крепятся рожки салинга, «куда вас, господа кадеты, будут сажать в наказание», – пояснил обучающий унтер-офицер. Посмотрев наверх на этот самый салинг, мало кто из нас поверил в ту минуту, что можно туда влезать, не то что «сидеть там в наказание».

Выучили мы название реев нашей мачты – нижний крюйсель-рей, повыше находится крюйс-брам-рей, а еще выше крюйс-бом-брам-рей. Наконец, узнали мы, что паруса делятся на косые, которые ставятся вдоль судна, и прямые, которые ставятся поперек реев. На нашей мачте косым парусом была бизань, а прямым крюйсель, а затем крюйс-брамсель и крюйс-бом-брамсель. А потом пошли мудреные названия бегучего такелажа, чем я не могу утруждать внимание моих читателей. К концу дня у нас голова кружилась от этих новых терминов, и мы увидели, что одолеть это только памятью и наспех невозможно. Надо заняться серьезно и систематично.

На другой день за полчаса до подъема флага мы услышали авральные дудки – «все наверх через салинги бегать».

Мы выбежали нестройной толпой к нашей бизань-мачте как раз к моменту, когда стоявший на мостике старший офицер, презрительно покосившись в нашу сторону, скомандовал сочным густым баритоном: «По вантам», – и вслед за тем бросил снисходительно в нашу сторону: «Кадетам бежать только через марс». Команда, прижавшись, как кошки, к вантам грот- и фок-мачт, точно ждала чего-то. Для нас все это было новостью. На палубе мертвая тишина. Через секунду ее нарушил тот же звучный баритон: «По марсам и салингам». Мы бросились по вантам взбираться на крюйс-марс. Помнится, что еще в середине трепещущих под ногами вант я задохнулся – казалось, невозможно так быстро взбежать на марс, а между тем, команда на грот- и фок-мачтах, бывшая к тому же без сапог, когда мы были обуты, уже перебежала марсы и карабкалась выше, на салинги. Едва кадеты добрались, запыхавшись, до марса, как команда уже спускалась по вантам противоположного борта вниз. Сильно отставшие, спустившись на палубу, мы тяжело дышали; воздуха не хватало, у многих кружилась голова. Хотя бы бежали по вантам, стараясь не смотреть вниз, но все же, невольно бросив взгляд на палубу, казалось, что вот-вот сорвешься и костей, что называется, не соберешь. Этот первый урок многих из нас привел в уныние, что мы никогда не догоним команду в искусстве лазать по мачтам, а между тем, к концу этого лета мы смело могли сказать, что наша «кадетская» мачта всегда оказывалась первой не только в лазании, но и во всех учениях с парусами и реями. К концу лета мы стали гибкими и ловкими, словно акробаты. Мы могли работать в дождь и ветер на страшной высоте, цепляясь только ногами за рожки салинга. Однако никто из нас не чувствовал ни головокружения, ни страха перед высотой и этой работой.

Вот почему, несмотря на наш век пара и электричества, я остаюсь убежденным в том, что для воспитания морского офицера парусная школа остается необходимой. Она не нужна технически, но она и только она дает ту закалку и морскую выправку, без которой вы не создадите моряка. Обучая людей только на современных кораблях, вы получите военных рабочих, военных мастеров, военных инженеров, но никогда не создадите настоящих моряков.

Только тогда я понял, почему на парусном флоте вырабатывались такие лихие капитаны и адмиралы как Ушаков, Лазарев, Нахимов и Корнилов. Я понял, почему парусный флот дал такие команды, с которыми мы одержали победы под Роченсальмом, Ревелем, Калиакрией, Керчью, Чесмой, Наварином и Синопом.

Не есть ли механизация современного флота, как и механизация всей нашей жизни, грозным признаком упадка военно-морского искусства и вырождения нашей цивилизации?

(Апрелев Б. Исторические очерки, с. 24–37)

Глава 9

«Последний парад наступает…»

С.О. Макаров. Рассуждение по вопросам морской тактики

Знаменитый труд адмирала Степана Осиповича Макарова без преувеличения можно назвать «Наукой побеждать» эпохи броненосного флота. Если бы его рекомендации были учтены, Россия не изведала бы горечи Цусимы. Многие положения, касающиеся обучения и воспитания моряков, сохраняют актуальность и будут полезны современным морским офицерам.

…Принцип взаимной помощи морякам надо понимать в смысле дружного нападения на врага. Лучшая помощь своим есть дружное нападение на чужих (с. 123).

… Выгода тактических занятий в том и заключается, что занимавшийся тактикой и много работавший над этим скорее приобретает глазомер – т. е. умение ясно оценить обстановку. Ждать, когда мы научимся из одной практики, значит ждать несбыточного и предрешить большие потери при первых же встречах с неприятелем (с. 133).

… Дело духовной жизни корабля есть дело самой первостепенной важности, и каждый из служащих, начиная от адмирала и кончая матросом, имеет в нем долю участия. Принятие того или другого оружия, того или другого боевого материального средства зависит от высшего начальства, но бодрость духа на кораблях по преимуществу находится в руках строевых чинов, а потому изучение способов, как достигнуть успеха в этом направлении, составляет их прямую обязанность (с. 134).

… В морском бою нравственный элемент имеет еще большее значение, чем в армии. Там обыкновенно дело начинается исподволь, люди успевают осмотреться; тут же, при современных огромных скоростях, счет времени надо делать не часами, а секундами (там же).

…Состояние духа экипажа военных кораблей много зависит от взаимных отношений всех лиц. Если мы возьмем два совершенно одинаковых корабля, с одинаковыми командирами, но дух одного из них поднимем несколькими успехами, даже в каких-нибудь неважных и небоевых делах, а дух другого удручим выговорами, замечаниями и неудовольствиями, не оставив при этом луча надежды на исправление в мнении начальства, то первому из них все будет удаваться, а от второго нельзя ожидать инициативы и смелых решений, а скорее робости и неуверенности в действиях. Это различие может проявиться и в военное время с той разницей, что неудачи мирного времени неважны, а от удачи или неудачи на войне зависит все. Наставление о том, как поддерживать нравственную энергию и поднимать дух в экипажах военных кораблей, заключалось бы во множестве советов, а между тем люди так различны по складу своего ума, и характера, что один и тот же совет не годится для двух различных лиц. Одного следует удерживать, другого надо поощрить и лишь обоим следует не мешать (с. 136).

… Бодрость духа, энергия, спокойствие в бою много зависят от старшего начальника. Мы можем дать один пример, который красноречиво говорит о благородном спокойствии адмирала Нахимова перед Синопским боем. Эскадра подходила к неприятелю, и незадолго до полудня все с нетерпением ждали подъема красного флага, означающего сигнал «открыть огонь». Наконец, давно жданный флаг быстро взлетел на грот-брам-стеньге, но когда флаг разобрали, то оказалось, что это был полуденный флаг – адмирал показывал полдень. Мое перо чересчур слабо, чтобы передать весь глубокий смысл и нравственное значение этого простого, но красноречивого сигнала (с. 138).

… Из суворовской системы обучения моряки могли бы почерпнуть для себя кое-что поучительное. Слов нет, для начальника гораздо спокойнее не обременять свою голову никакими измышлениями и делать все по установленному шаблону, но шаблонное обучение, приучая к стройности маневров, отучает помнить о случайностях, которыми так полно военное время. Чем менее люди видят эти случайности во время мирных упражнений, тем труднее им будет на войне (с. 143).

… Надо не забывать, что русский человек со времени Суворова не переменился и что одет ли он в солдатскую шинель или в матросскую рубашку, он в умелых руках будет все тот же суворовский богатырь, готовый на всякие подвиги! (с. 148).

…Администрация хорошо понимала, что для флота нужны люди энергичные, а между тем она находила, что Нельсон беспокоен: точно как будто в самом деле можно быть энергичным, не беспокоя никого из окружающих (с. 150).

… Одно появление Нельсона на флоте поднимало дух на всех кораблях и связывало всех в преследовании одной общей цели – уничтожения неприятеля. Каждый получал уверенность, что во всех углах поля сражения его товарищи дерутся с полной энергией и что с Нельсоном во главе успех обеспечен. Колебания не было, а в бою это очень важно (с. 151).

… Своим личным примером, своими наставлениями, своим деятельным сочувствием к славному несчастью, Нельсон научил своих капитанов считать сбережение судна – вещью второстепенной, а первой главной обязанностью – почитать исполнение получаемых приказаний (с. 152).

… Нельсон часто говорил, что «нельзя быть хорошим морским офицером, не соединяя в себе практических знаний матроса и благородных привычек джентльмена» (с. 154).

… В морском сражении оставление неприятелем поля сражения не служит признаком победы. Победой можно признать лишь уничтожение неприятельского флота – всего или части (с. 157).

… Главной причиной преданности офицеров Нельсону и стремления всех содействовать ему во всем была необыкновенная простота и ясность его приказаний, его инструкций. Каждый из подчиненных знал, что именно хочет адмирал, и это весьма важно, чтобы не было сбивчивости и колебаний (с. 158).

… Наука о военно-морском воспитании – военно-морская педагогика – должна преследовать главным образом цели военные; надо создавать офицеров и нижних чинов, годных для войны. Все остальные условия второстепенные; надо давать общее развитие, но ни в каком случае не в ущерб главной задаче (с. 177).

… Может случиться обратное, что военно-морская педагогика, увлекаясь желанием всестороннего развития молодых людей в общеобразовательном отношении, упустит из виду самое существенное, т. е. развитие в них смелости, глазомера и находчивости – трех качеств, столь необходимых на войне. Если педагогика будет внимать голосу тактики, то она никогда не вдастся в столь нежелательную крайность (там же).

…Многие из военных писателей касаются подробно вопроса о желаемых в полководце качествах и все согласны в том, что хотя ум есть бесспорно качество весьма важное, но характеру отдают предпочтение перед умом (с. 180).

… Командующий флотом должен иметь морской глаз, т. е. умение на глаз оценить положение своего судна и эскадры относительно чужих судов и берега. Человек, не имеющий хорошего морского глаза, не может хорошо управиться со своим кораблем и, следовательно, своей эскадрой. Морской глаз есть качество врожденное, но воспитанием и практикой можно в этом деле значительно усовершенствоваться (с. 183).

… Предварительной подготовкой человек может не только сделать себя восприимчивым к воззванию свыше, но и способным лично действовать на других своим увлечением и примером. Каждый военный человек должен воспитать в себе сознание того, что ему придется пожертвовать свою жизнь (с. 191).

… Если под огнем у кого-нибудь явится чувство страха, то надо этому не удивляться, а следует только сознательно побороть в себе это чувство, и самообладание сейчас же явится. Чем человек развитее, тем в большей мере он может усвоить себе самообладание (с. 192).

… Офицеры должны знать, что им придется обадривать команду. На артиллерийских учениях батарейный командир дает поправки на расстояния и прочие данные для стрельбы. В бою он мог бы делать то же лишь при первых выстрелах, пока не будет потерь, а когда начнутся потери, то ему надобно прежде всего ободрить команду и своим спокойствием подать пример хладнокровия, иначе ошибки в наводке пушек будут сторицею превышать деривацию и другие табличные поправки (с. 192–193).

… Тот флот, на котором личный состав еще в мирное время освоится с мыслью погибнуть с честью, будет иметь большое нравственное преимущество над противником (с. 194).

… Школьное, умственное развитие нарушает равновесие между силой воли и нервной впечатлительностью… необходимо с юного возраста развивать волю, дабы иметь способность не терять самообладания при различных событиях. Чем развитее субъект умственно, тем большее внимание должно быть обращено и на воспитание воли (с. 198).

…Человек не может не слышать пальбы пушек, стоящих вокруг него, но он может приучиться к тому, чтобы шум этих пушек не мешал ему исполнять свое дело, хотя бы оно требовало сильного мозгового напряжения. Человек не может не страдать от вида раненых, но сила воли должна заставить его действовать при этом так же правильно и хладнокровно, как будто всего этого не было. Человек не может не чувствовать, что ему мешают, когда во время одной работы его поминутно отвлекают вопросами о других, но он может приучить себя не раздражаться подобными случайностями, ибо в бою командиру предстоит действовать именно в этих условиях (там же).

… Развитие офицера зависит много от выбора чтения… Наш совет молодому человеку – читать побольше оригинальных сочинений и в выборе книг не столько руководствоваться интересом излагаемого предмета, сколько достоинством автора. Мы хотим сказать, что поучительнее читать произведения великого писателя, хотя бы об очень незначительной эпохе, чем незначительного писателя о самой великой эпохе. Изучению истории все великие люди придавали большое значение (с.199).

… Кроме чтения, надо еще усваивать себе все необходимое из самой жизни. Недостаточно присутствовать при событиях, чтобы чему-нибудь научиться; надо, кроме того, стараться из всего виденного извлечь для себя полезные указания. Когда адмиралу Лазареву сказали об одном малоспособном офицере, что он много плавал, то он, указывая на свой сундук, возразил: «Вот этот сундук сделал три кругосветных плавания, но так сундуком и остался» (с. 199–200).

… Прежде всего надо помнить, что военный флот существует для войны, и сопряженные с большими расходами плавания судов в мирное время совершаются для того, чтобы подготовить к войне личный состав; из этого основного положения будет исходить все последующее. Если во время плавания условие это не соблюдается, то плавание не приносит желаемой пользы (с. 201).

… Боевая подготовка судов в особенности много страдает от желания достичь идеальной чистоты (с. 202).

… Весьма трудно давать общие наставления о том, как вести службу на корабле, чтобы каждый из чинов воспитывался в том духе, который предписывает морская тактика. В общем лишь можно сказать, что от командира и офицеров требуется справедливость, жизненный такт и выдержка (там же).

…Великое знание для начинающего офицера имеет добрый пример командира. Все признают это и часто, говоря про офицера, указывают, что он служил у такого-то командира. Молодой человек должен научиться из добрых примеров не находить ни в каком деле затруднений. Человек, который, получив приказание, говорит о затруднениях, стоит на ложном пути, и чем скорее его направят на путь истинный, тем лучше (там же).

… Замечательное дело, что всякое поручение кажется легким, когда исполнение его представляется неизбежным; работа при этом делается охотно, даже с увлечением, и дело удается. Напротив, если у исполнителя западает сомнение, то этим самым половина его сил парализуется (там же).

… Автор лично всегда держался того правила, что офицер должен исполнять поручение разумно и не бояться ответственности (с. 203).

… Как применить суворовское учение на корабле? При выборе учений на корабле нет ничего легче, как проделывание шаблонных упражнений. Чистота работы от этого чрезвычайно выигрывает, но дело страдает, ибо при этом находчивость и прочие качества, нужные военному человеку в бою, не развиваются, а убиваются. Шаблонные учения можно все пройти в первые два-три месяца плавания, после чего необходимо разнообразить задания. Надо помнить, что как бы велико ни было разнообразие в наших мирных упражнениях, оно никогда не сравнится с тем, что нас ждет в военное (с. 204–205).

… Условия мирного плавания отличаются коренным образом от условий военного времени, и можно замучить людей беспрерывной работой по достижению результатов, полезных только для мирных целей. Эта разница лучше всего характеризуется анекдотом о капрале в войсках Фридриха Великого; по возвращении в казармы из тяжелого боевого похода капрал этот обратился к солдатам приблизительно со следующей речью: «Смотри, теперь держи ухо востро! Это не то, что в походе! Теперь льгот больше не будет и начнется серьезная служба». Нет ничего вреднее в боевом отношении, чем подражать взглядам этого фридриховского капрала, ставя высоко мелкие интересы мирного времени (с. 205).

… Случается иногда слышать такое мнение командиров, что в мирное время надо стараться сберечь материальную часть; что риск не оправдывается условиями мирного плавания, но что в военное время каждый будет рисковать. Всякая подобная осторожность с тактической точки зрения вредна, и те действия, которые разрешены в военное время, должны возможно чаще практиковаться в мирное время, а то, чего нельзя практиковать во время мира, не следует употреблять в бою (с. 208).

…Чтобы сделаться хорошим моряком, надо подолгу оставаться в море и этим приобрести привычку быть между небом и водой и считать море своим домом. Был случай, что Нельсон в течение двух лет ни разу не был на берегу (там же).

…Каждый корабль имеет свои особенности, с которыми во время боя надо считаться, а потому каждый из командиров должен письменной инструкцией дать каждому офицеру особые наставления и определить, что он может делать сам, на что он будет получать указания от других лиц, что он должен докладывать и на что испрашивать разрешения. В дополнение к этим инструкциям каждый офицер должен принять к руководству совет Тюренна: «Outre a, messieurs, je vous recommande le bon sens»[242] (с. 294).

… He худо, чтобы офицеры запомнили ту простую истину, что в бою каждый должен делать свое дело и не отвлекаться расспросами о том, что не касается его прямого дела (там же).

… Командиры, обадривая людей и поощряя их энергию, должны помнить, что свои потери видны, а неприятельские не видны, а потому надо от времени до времени объявлять о видимых или предполагаемых потерях неприятеля. От времени до времени командиры посылают по батареям известия о потерях у неприятеля; известия эти объявляются громко по батареям и палубам, встречаются громкими криками «ура» и сопровождаются усиленной меткой пальбой (с. 295).

… Собирание большого числа лиц пользы не приносит, а поговорить с одним толковым человеком – всегда полезно, ибо при разговоре с подходящим человеком даже свои мысли яснее обрисовываются. Далеко не каждый знающий человек подходит для делового совещания. Мы знаем много примеров людей весьма сведущих, которые не дают себе труда вникать в то, что им говорят, а ищут случая высказать свои мысли, иногда весьма светлые, но совершенно не относящиеся к разбираемому вопросу(с. 297).

…При всяком решении вопроса надо помнить лишь о деле, смело брать на себя ответственность за свои поступки и руководствоваться собственным здравым смыслом, принимая во внимание обстановку. Наполеон сказал, что на войне обстановка повелевает. Решение по здравому смыслу дает наибольший шанс на успех (с. 299).

… Перед выходом в море или перед боем адмирал должен собрать к себе всех командиров. Это полезно не для того, чтобы с ними совещаться, а чтобы личным разговором поддержать в командирах должную энергию и уверенность в успехе. Круговая порука и взаимопомощь на флоте заключаются именно в том, чтобы каждый был уверен в том, что во всех углах поля сражения все дружно дерутся и полны желания разбить неприятеля (там же).

… Все авторитеты сходятся в том, что надо напрягать все силы для того, чтобы выиграть сражение. Никогда не надо пренебрегать каким-нибудь средством, которое могло бы увеличить шанс на успех, и стремиться к тому, чтобы наличие средств значительно превосходило кажущуюся потребность в них. Совет этот не следует понимать в том смысле, что не начинать ничего с малыми средствами, но если, начиная дело, возможно подкрепить свои силы прибавкой того или другого отряда или корабля, то, разумеется, это полезно сделать (с. 300).

(Макаров С.О. Рассуждение по вопросам морской тактики, 1943.)

Ф.В. Дубасов. Тост за Наследника

Путешествие на Дальний Восток, предпринятое в 1891 году наследником русского Императорского Престола, будущим русским Императором Николаем Александровичем Романовым, проходило в сопровождении фрегата «Владимир Мономах». Оно было омрачено покушением на жизнь Цесаревича в японском городе Оцу. Событие это, по выражению командира фрегата Федора Васильевича Дубасова, не могло не посеять у русских моряков «чувство очень враждебное по отношению к этой стране и этому народу». Тем не менее, в прощальном тосте, произнесенном Ф.В. Дубасовым, нет и намека на оскорбление национального чувства как со стороны русских команд, так и на озлобление по отношению к японцам со стороны самого цесаревича. Высокий нравственный строй русского воинства и тесная, кровная связь его с правящей династией очень чувствуются в этой краткой застольной речи.

Ваше Императорское Высочество, позвольте мне, как командиру одного из судов, на долю которого выпало счастье сопровождать Вас от начала плавания, постараться, насколько это в моих силах, выразить те чувства, которые мы испытываем в настоящую минуту, т. е. в ту минуту, когда мы готовимся спустить флаг Вашего Императорского Высочества, а Вы, оставляя нас, изволите переступить с палубы кораблей своей эскадры на твердую землю.

Я не беру на себя смелость говорить об общем значении путешествия Вашего Императорского Высочества на Дальний Восток, в ту сторону, куда лежит историческая дорога, по которой подвигается русский народ; я позволю лишь указать на то значение, какое путешествие имеет для нас, его счастливых участников, и в лице нашем для русского флота, который мы здесь представляем. Впервые Наследник Русского Престола совершает столь дальнее и столь продолжительно путешествие на своих военных кораблях. Впервые нашим военным судам выпадает счастье гордо нести флаг своего Цесаревича через океаны и чужеземные моря к самым дальним пределам русского государства, – и мы не можем не сознавать, что в этом счастливом событии на долю нашего флота выпала особенно высокая честь; что ему оказано особенно милостивое доверие. Я думаю, что я могу сказать за всех, что мы до такой степени проникнуты сознанием этой высокой чести, до такой степени полны чувства гордости за оказанное нам доверие, что эти чувства мы сохраним навсегда не только в нас самих, но и передадим их и следующему поколению моряков. Но не одно сознание чести и не одно чувство гордости остаются нам в настоящую минуту; пребывание Его Высочества между нами оставляет еще более глубокий след в другом отношении: редко кому из нас в течение этих семи месяцев не выпадало счастье лично соприкасаться с Его Высочеством, и в сердце нашем запечатлелся навсегда тот простой, добрый и сердечный привет, которым Его Высочество дарил при этом каждого из нас.

Наконец, как ни хотелось бы забыть только что пережитые нами тяжелые впечатления, умолчать о них в настоящую минуту невозможно – вопреки всякому ожиданию, внезапно совершено было дерзкое покушение на жизнь Цесаревича! Предательской рукой бешеного фанатика была пролита кровь Его Высочества, драгоценная для всей России кровь, за каждую каплю которой мы были бы счастливы отдать нашу жизнь… И в этих чрезвычайных обстоятельствах Его Высочество остался верен себе: он сохранил то же светлое спокойствие, всепрощающую доброту и доверие к окружающим. Я думаю, что вправе сказать, что тяжесть и боль тех тревог, которые мы перенесли, опасаясь за здоровье и саму жизнь Его Высочества, и счастье видеть его спасенным и в светлом настроении, привязали нас к нему такой привязанностью, которая может порваться только с биением сердца. Оставаясь теперь позади Цесаревича, мы сердцем всегда будем сопровождать и окружать его, и наша постоянная молитва будет заключаться в том, чтобы Провидение, которое сохранило нам Цесаревича в настоящем случае, сохранило бы и все будущие дни его от всего того, что могло бы омрачить его счастливое настроение и светлое отношение к жизни и окружающим. Я предлагаю еще раз здоровье нашего Августейшего флагмана Его императорского Высочества Наследника Цесаревича.

(Дубасов Ф.В. На фрегате «Владимир Мономах», с. 200–202)

Г.К. Граф. «Царский» выпуск

Поражающий сегодня горячий патриотизм русских людей основывался на теплом чувстве личной любви армии и флота к своему Верховному Вождю и членам Царствующей фамилии и это чувство было взаимным, как о том свидетельствуют мемуары Георгия Карловича Графа. Обращает внимание факт единодушного разбора лучшими выпускниками Морского корпуса вакансий на войну, рассматривавшихся как награда.

Когда мы явились в Корпус после Нового [1904] года, то все были настроены серьезно и старались усердно учиться: экзамены все приближались.

Газеты хотя до нас и доходили, но политикой мы интересовались мало и оттого не замечали, как сгущаются тучи на Дальнем Востоке и уже носятся призраки приближающейся войны. Однако в двадцатых числах января угроза войны стала столь ощутимой, что разговоры о ней в обществе захватили и нас. Мы начали усердно следить за событиями на Дальнем Востоке, но как-то мало верили, что война действительно может вспыхнуть.

Вдруг 27 января пришли телеграммы из Порт-Артура о нападении японских миноносцев на нашу эскадру еще до официального объявления войны. Мы все страшно взволновались и сразу бросили учение. Стало ясно, что война началась. В тот же вечер нам объявили, что на следующий день Корпус посетит Государь Император.

Ночь накануне 28 января мы провели тревожно и, увлекшись обсуждением происходящего, заснули только под утро.

Поздно вечером в этот день из отпуска вернулся один гардемарин, который виделся с кем-то из чинов Главного Морского штаба, и от него узнали, что Государь Император завтра нас произведет в офицеры. Но и к этому известию все отнеслись с большим недоверием.

Наконец наступил и памятный день для каждого из нас, день 28 января 1904 года. Все занятия были отменены, и мы готовились к встрече Государя. Обычно это сопровождалось переодеванием в голландки и брюки так называемого первого срока, то есть совершенно новые, которые нам должны были быть выданы для ношения в следующем году. По коридорам расстилался красный ковер, и главный швейцар надевал парадную красную ливрею. Помещения еще тщательнее прибирались, хотя надо отдать справедливость, что все содержалось и так настолько чисто, что если бы Государь приехал невзначай, он, наверное, остался бы доволен.

Соответственно и офицеры, преподаватели и низший служебный персонал надевали все новое. Все эти приготовления делались не для того, чтобы ввести в заблуждение высокого гостя, а только по случаю его посещения. Мы это отлично понимали, и сами строго следили, чтобы все было в полном порядке. Не знаю, как начальство устраивало, чтобы заблаговременно знать о приближении царских саней или кареты, но кем-то и как-то об этом вовремя сообщалось, и по всему Корпусу раздавались тревожные звонки. Если Государь приказывал нас не отрывать от уроков, то мы продолжали оставаться в классах до тех пор, пока он обойдет их. Иногда нас собирали по ротам. В классах Государь всегда расспрашивал преподавателей о наших успехах и, если кто-либо отвечал, некоторое время слушал его. Некоторых он сам спрашивал о занятиях и жизни в Корпусе, и мы после этих смотров всегда бывали в полном восторге и от приветливости Государя, и от внешнего его облика, и, вообще, от чего-то такого, чего и сами не могли толком объяснить.

На этот раз все было несколько иначе, и приезд заранее был точно назначен в 2 часа дня. К этому времени гардемарины и кадеты, а также начальство были собраны в столовой. Мы, старшие гардемарины, очень нервничали в ожидании прибытия Государя, так как были убеждены: то, что он скажет, должно коснуться главным образом нас, но начальство продолжало хранить молчание. Наконец по телефону из Зимнего дворца дали знать, что Государь с Государыней выехали. Через четверть часа раздался предупредительный звонок, который означал, что Их Величества подъезжают к Корпусу.

Император Николай II в форме морского офицера

Все замерли. Раздалась команда: «Смирно, г-да офицеры», и в дверях появились Государь, Государыня и дежурный флигель-адъютант Великий Князь Кирилл Владимирович. За ними следовали: директор Корпуса, управляющий Морским министерством, начальник Главного Морского штаба и ряд других начальствующих лиц.

Государь вышел на середину фронта и поздоровался со всеми. Это мы еще сознавали и понимали. Но с того момента, как он приказал старшим гардемаринам выйти вперед и приблизиться к нему, все последующие события ощущались и переживались, как во сне. Его теплые и приветливые слова, обращенные к нам, поздравление с производством в офицеры и затем неистовый восторг, охвативший нас, – все это слилось в одно неизгладимое ощущение.

Нас с трудом удержали во фронте, чтобы дать возможность Государю попрощаться. Но когда он и Государыня повернулись, чтобы направиться к выходу, то залы не выдержали и бросились за ними. Часть побежала через музей, а другие через картинную галерею, чтобы скорее попасть в швейцарскую и там встретить Их Величества. За ними бросились и младшие роты, которых тоже не успели сдержать дежурные офицеры.

В швейцарской мы обступили Государя и Государыню и стали умолять всех нас сейчас же отправить в Порт-Артур на эскадру. На это Государь возразил, что кто же тогда будет служить на кораблях в

Балтийском и Черном морях. Но все же, так как по положению десять первых могли выбирать вакансии сами, то Государь разрешил отправить их в Порт-Артур.

Остальные были разочарованы, но понимали, что иначе и быть не может. Затем мы стали упрашивать Их Величества дать нам что-нибудь на память, и, не удержи нас окружающее начальство, мы готовы были разорвать шубу Государыни и пальто Государя. Все же царские пуговицы, носовые платки и перчатки исчезли в одну секунду, разодранные на куски.

Наконец Их Величества оделись и, еще раз попрощавшись со всеми, стали выходить. Мы бросились за ними и облепили карету. Несколько человек взобрались даже наверх и к кучеру на козлы, но их оттуда согнали.

Мороз был около 10 градусов, а мы выскочили без фуражек и в одних голландках. Однако это нам не помешало, когда карета тронулась, с криками «ура» броситься за нею. Как начальство ни останавливало, но порыв был так велик, что, казалось, и сам Государь не мог бы воспрепятствовать бежать за ним. И мы неслись все дальше и дальше, не отдавая себе ясного отчета, куда. Около Николаевского моста уже стали уставать, но и не думали прекращать проводы. Когда же Государь остановил карету и взял к себе ближайших, испугавшись, что они могут простудиться, то остальные гардемарины бросились на извозчиков, а некоторых взяли лица свиты. Так мы и продолжали сопровождать царскую карету и все время кричали «ура». Публика в удивлении останавливалась, но, поняв, в чем дело, тоже кричала и снимала шапки. Вид получался совершенно необычайный, и, наверное, полиция была очень смущена и не знала, что и предпринять.

Наконец царская карета остановилась у подъезда Зимнего дворца на набережной, а за ней подкатили и наши извозчики. Их Величества, видя нас, стали ласково упрекать за то, что мы по морозу, без всякой верхней одежды, совершили это путешествие, и приказали в таком виде назад не возвращаться.

В ожидании же присылки наших шинелей из Корпуса Государь велел войти во дворец и отдал распоряжение, чтобы нас напоили горячим чаем и вином. Мы страшно обрадовались и скромно вошли во дворец. Потом нас провели в какое-то помещение и скоро подали чай и вино. Вскоре доставили шинели, и мы отправились восвояси.

В назначенный день все собрались в роте. Завернутые в трубочку билетики были брошены в фуражку, и началось «вытягивание судьбы».

На каждом билетике стояли буквы: «Б» – Балтийский флот или «Ч» – Черноморский флот и, наконец, «К» – Каспийский. Билетиков для Дальнего Востока не было, так как вакансии были уже разобраны окончившими в первом десятке.

Дни перед принесением присяги пролетели. Все сияли счастьем. Внесли знамя, пришел священник. Сказал коротенькое поучение, затем мы подняли руки со сложенными пальцами, как для крестного знамения, и повторили за ним слова присяги и в заключение поцеловали Крест и Евангелие.

Нам теперь предстояла самостоятельная жизнь, а ведь до сих пор нас так опекали, что мы чувствовали себя застрахованными от всяких житейских забот, которых не лишены молодые люди, учащиеся в гражданских высших учебных заведениях и которым иногда приходится одновременно учиться и вести борьбу за существование. Мы всегда были прекрасно одеты, хорошо накормлены, жили в чистых, здоровых и теплых помещениях. Нас учили, как мы должны себя вести, и заботились о нашем здоровье. О многих ли так заботятся даже родители? Да, мы с любовью покидали вековые стены Корпуса, которые навсегда останутся родными и которые мы всю жизнь будем вспоминать с теплым чувством

Наш выпуск стал особенным выпуском, потому что нам объявил о производстве в мичманы лично сам Государь. Гордясь этим, мы называли свой выпуск «царским». После принесения присяги, которая делала нас настоящими офицерами, все чувствовали себя особенно счастливыми. Мечты детских лет наконец осуществились, и мы достигли того, к чему так долго стремились.

(Граф Г.К. Моряки, с. 80–88)

Приказ командующего флотом Тихого океана № 21 от 4 марта 1904 г.

В приказе Степана Осиповича Макарова, отданном в осажденном Порт-Артуре в годы Русско-японской войны (1904–1905) нашли отражения его заветы, изложенные в «Рассуждении по вопросам морской тактики». К сожалению, война не оставляет времени исправлять ошибки, допущенные в мирное время. Адмиралу Макарову, как и командующему 2-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмиралу З.П. Рожественскому и всем русским героям-морякам, оставалось спасать честь России.

Командиры судов должны внушать комендорам, что в их руках поражение неприятеля. Пусть они забудут о себе, сосредоточив все свое внимание на наводку орудий, и приложат все свое старание, чтобы отличиться и разбить врага.

Победой можно назвать лишь уничтожение неприятеля, а потому суда подбитые надо добивать, топя их или заставляя сдаться. Подбить корабль значит сделать одну сотую дела. Настоящие трофеи – это уничтоженные или взятые корабли.

Дело офицеров – руководить артиллерийским и минным огнем, но они не должны забывать ободять команду. Команда видит свои потери и не видит потерь неприятеля. О потерях неприятеля надо ей все время напоминать, чтобы команда чувствовала, что ее артиллерийский огонь производит опустошение на неприятельских кораблях.

С мостика должны как можно чаще посылать в батарею, башню и машину известие о нашем успехе, который встречается в батареях криком «ура» лишь на одни момент, а затем снова должна начинаться хладнокровная работа точной наводки орудий.

Флот, на котором личный состав сохранит в бою все свое хладнокровие, будет стрелять метко, а потому непременно разобьет неприятеля, если бы даже находился в невыгодных тактических условиях.

Побеждает тот, кто хорошо дерется, не обращая внимания на свои потери и памятуя, что у неприятеля этих потерь еще больше.

Вице-адмирал С. Макаров

(Секретные приказы, с. 33–35)

Высочайшая грамота

В Порт-Артуре флот сражался, отбивая атаки японских миноносцев, деятельно поддерживая огнем и десантом войска сухопутного фронта крепости. Подвиги русских моряков «драгоценными самоцветами величия духа русских воинов осветили ее траурные ризы, как звезды – небосклон безлунной ночи», как писал современник тех великих и трагических дней. Вот как со времен Екатерины Великой принято было излагать обстоятельства совершения подвига в Высочайшей грамоте, вручавшейся награжденному вместе со знаком ордена.

БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ

МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРОЙ

Император и Самодержец Всероссийский,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский

и проч., и проч., и проч.

Нашему лейтенанту Адриану Непенину[243]

за отличие, оказанное Вами при отражении в ночь с 1 на 2 декабря 1904 г. минной атаки на эскадренный броненосец «Севастополь» и лодку «Отважный», когда Вы, командуя миноносцем «Сторожевой», обнаружили действием прожектора нападавшие миноносцы и, несмотря на открытую по Вас стрельбу и выпущенные мины, продолжали светить, чем способствовали успешному отражению атаки, а равно за самоотвержение, проявленное Вами в следующую ночь, когда Вы, жертвуя собой, приняли минную атаку, направленную на «Севастополь» и, невзирая на удар миной в носовую часть, не прекратили огня по неприятелю.

Всемилостивейше пожаловали мы Вас по удостоению Кавалерской думы военного ордена Св. Георгия Указом в 3-й день сентября 1905 г., Капитулу данным, кавалером императорского ордена нашего Святого Великомученика и Победоносца Георгия IV-й степени.

Грамоту сию во свидетельство подписать, орденскою печатью укрепить и знаки орденские препроводить к Вам повелели мы Капитулу Российских императорских и царских орденов.

Дана в Петербурге в 5-й день сентября 1905 г.

Управляющий делами Капитула ордена подпись

Делопроизвод. подпись

(Дудоров Б.П. Адмирал Непенин, с. 74)

Г. Колоколов. На крейсере «Россия»

(дайджест)

Походы владивостокского отряда крейсеров, можно сказать, были самыми удачными действиями нашего флота за всю войну. О том, как они проходили, рассказывает дневник вахтенного офицера крейсера «Россия» лейтенанта Георгия Колоколова.

27 января 1904 г. Около 9,5 часов утра принесли телеграмму командующему отрядом крейсеров. Не прошло и пяти минут, как выбегают командир со старшим офицером, оба сильно взволнованные, приказывают сделать три холостых выстрела из пушки и поднять сигнал – сигнал тревоги. Мы уже были предупреждены, что значит такой сигнал, и теперь у всех замерло сердце: вот она, вот как начинается война. У всех защемило сердце, каждый старался разгадать свое будущее.

Между тем, в воздухе развевались сигналы «крейсерам приготовиться к походу». Такого подъема духа еще не приходилось испытывать: спокойно сидеть не мог, хотелось бегать, кричать всем на улице, что война объявлена, что мы сейчас уходим. К 12 часам дня все были уже в сборе на крейсере, и ледоколы обкалывали лед кругом корабля. На Адмиралтейской пристани, на берегу и на льду стояла масса народа – весть о войне и нашем уходе уже успела облететь весь город – многие плакали, слышались пожелания. Мы все, и офицеры, и команда, толпились наверху по бортам, желая может быть в последний раз взглянуть на близких и знакомых, на дорогой нам всем Владивосток. Вот, наконец, отдали концы от бочек. На берегу послышалось «ура!», замахали шляпами, платками; команда, посланная по вантам, из всех сил старалась отвечать. Развернулись и медленно пошли среди колотого льда из бухты. Крепость салютует, по берегам выстроены войска, провожают нас криками ура!.. На душе жутко от неизвестности и горделивое чувство: идем, мол, вас защищать.

Около 4-х часов дня уже весь отряд из четырех крейсеров: «Россия» впереди, потом «Громобой», «Рюрик» и «Богатырь», в кильватерной колонне, направлялся к острову Аскольд, около 30 миль от Владивостока.

28 января. Идем Японским морем к неприятельским берегам. Оказывается, мы собираемся произвести демонстрацию у Сангарского пролива с целью отвлечь к нему часть японского флота с юга и оттуда пойти на рекогносцировку бухты Гензан, где, по нашему предположению, происходит высадка японских войск.

29 января. На горизонте чернеет дымок, к которому мы приближаемся. Мы поворачиваем на дым и увеличиваем ход. Нагнали поближе и сделали холостой выстрел – приказание остановиться и показать флаг. Поднимает – японский. Пароход небольшой, тонн в 1000. Делаем сигнал «оставить корабль». Между тем, ветер стал все крепчать, мало-помалу переходить в шторм, и бедные японцы, по-видимому, не решаются пуститься на утлых ладьях к берегу, находящемуся милях в 5–6. Делаем второй холостой выстрел – не уходят. Тогда стреляем боевым ему прямо в борт – только дым пошел изнутри парохода, очевидно снаряд, пробив борт, разорвался и произвел пожар внутри; японцы бросаются к двум шлюпкам, спускают их и отваливают. Приказано «Громобою» спасти людей со шлюпок, а сами начинаем расстреливать пароход. Вот уже пароход накренился, стал садиться кормой, потом вдруг его нос поднялся, и он вертикально пошел ко дну. Имя этого парохода мы успели прочитать еще раньше; это был «Нагаура-Мару».

Между тем, слева показался другой пароход – маленький каботажник. Пустили в него снаряды, отчего пароход сильно накренился. Мы ушли в надежде, что ему удастся выброситься на берег, известить своих о нашем пребывании в японских водах; нам собственно только и надо было пошуметь у Сангарского пролива. В виду начинающегося шторма, пошли в море по направлению к Корее.

1 февраля. Черт знает, что такое. Шли к Корее, а в 6 часов утра вдруг приказано повернуть и идти в свой порт. Это называется – действовать без всякого плана: надоело крейсировать – пойдем домой.

3 марта. Сегодня вечером приехал к нам контр-адмирал Иессен.

10 апреля. В 9 часов утра снялись с бочек и всем отрядом вышли из бухты. Подошли к нам миноносцы №№ 205 и 206, и командиров всех судов пригласили к адмиралу. Долго о чем-то было совещание, после которого «Рюрик», как тихоход, был отправлен назад, а мы, три крейсера и два миноносца, в 6 часов вечера снялись с якоря и пошли… неизвестно куда. После долгих упрашиваний нам сообщили план крейсерства: идем в Гензан. Крейсерство очень интересное, придется, вероятно, побывать в бою; ведь уже третий месяц войны, а мы пороха еще не нюхали.

Крейсер «Россия»

12 апреля. В 5 часов дня увидали идущий навстречу пароход. Приказано «Богатырю» поскорее осмотреть и взорвать пароход. Тот подошел к пароходу и сделал сигнал «оставить судно в течение 15 минут». Команда с парохода на нескольких лодках подошла к «Богатырю», который стал их выгружать, а с «Громобоя», чтобы не терять времени, пошел катер с подрывными патронами – взорвать пароход. Долго мелькали на палубе огни, пока там не были заложены 18 фн. патроны, и шлюпка отвалила. Минут 6, пока горел шнур, все напряженно ожидали, время тянулось долго, и вдруг раздался негромкий звук взрыва, и большой огненный столб поднялся над погибающим судном. Уже начало темнеть, и картина взрыва была очень эффектна. Миноносцы, между тем, были снабжены провизией, инструкциями и письмами командиру порта и отправлены во Владивосток.

Мы все радостно беседовали в кают-компании о сегодняшнем успехе. Второй потопленный пароход носил имя «Хогинуро-Мару». Время летело быстро, и когда мы, около 11 часов, хотели уже расходиться по каютам, влетает в кают-компанию вахтенный унтер-офицер и докладывает старшему офицеру, что прямо по носу открылся идущий нам на пересечку большой пароход без огней. Подошли поближе и сделали холостой выстрел. Пароход открыл отличительные огни, он перешел нам на правую сторону, застопорил машину и находился кабельтова в 1,5 всего. С мостика его спрашивают по-английски: «Какой нации?» Довольным голосом отвечают: «Японской!», «Катер к спуску»; – садятся в него вооруженные люди, два офицера, катер отправляется на пароход за шкипером. Приезжают несколько японцев, один в военно-морской форме отдает при входе на трап старшему офицеру свою саблю. Вид у него ошеломленный. Оказывается, мы остановили военный транспорт в 4000 тонн «Кинчиу-Мару»

Выгрузка пленных окончилась, и адмирал приказал послать опять катер взорвать транспорт, предварительно обойдя все помещения и убедившись, что согласно словам японского капитана, там никого не осталось. Вот на палубе транспорта замелькали фонари, это наши осматривают. Прошло несколько минут и оттуда слышен голос: «На транспорте вооруженные солдаты, сдаваться не хотят!» Тотчас наша команда была убрана вниз, на верхней палубе оставлена лишь артиллерийская прислуга верхней батареи и та положена. Катер спрятался за крейсер, а мы приготовляемся выстрелить миной.

Попали в угольные ямы, поднялся черный столб, и транспорт стал садиться. Японские солдаты высыпали на верхнюю палубу и открыли по крейсеру из ружей страшный огонь. У нас сыграли «открыть огонь!» Гром орудий, щелканье пуль о железо крейсера сливались в оглушительный рев. Да, чувство скверное, жуткое, когда слышишь, как вокруг тебя сыпятся пули и мелкие снаряды и по всему борту идет непрерывающаяся дробь. Мы открывали огонь несколько раз на короткое время, когда их огонь уж чересчур усиливался. Долго тянулось время, пока тонул транспорт; уже мы несколько освоились с пулями и выходили из-за щитов. И то, в момент погружения оставшиеся несколько человек не переставали стрелять в наш [крейсер]. Погибли героями, надо отдать справедливость.

15 апреля. Днем стали свозить пленных на берег[244]. Вообще, во время плавания у нас японцы пользовались большими заботами: их часто выводили гулять, правда, с караулом, обедали офицеры в нашей кают-компании после нас за отдельным столом. Да, я забыл, командир транспорта передал нам благодарность команды за обращение с ними.

29 мая. Завтра, неизвестно в котором часу, уходим в крейсерство. Говорят, очень интересное, а главное существенное.

2 июня. Цусимский пролив. Ближе к носу – большой четырехмачтовый парусник на горизонте, а влево и прямо по носу два больших коммерческих парохода. Все эти суда неясно вырисовывались во мгле. Сделав сигнал «Громобою» догнать пароход, уходивший вправо, мы с «Рюриком» пошли вдогонку [за другим]. Между тем, у нас, то справа, то за кормой, держится на горизонте японский трехтрубный крейсер. Очевидно, выслеживает и наблюдает за нами. Наш пароход был уже около самого берега, и нам пришлось, сделав по нем несколько выстрелов, повернуть и пойти на соединение с «Рюриком» и «Громобоем». Пустили около 9 снарядов; так как стреляли с большого расстояния и без пристрелки, то, по-видимому, и ни разу не попали.

С полчаса ожидания, и к нашему удовольствию видим неясный темнеющий силуэт «Громобоя». Но около него парохода не видно. Неужели же и он упустил своего? Обидно. Однако вскоре, к нашему торжеству, видим, плывут вдоль нашего борта опрокинутые шлюпки, доски и обломки судна. Позже «Громобой» донес семафором, что этот пароход возвращался пустым из-под Порт-Артура или Дальнего, его взорвали, экипаж, что-то около 116 человек, взят на крейсер. Пароход назывался «Идзуми-Мару», около 3200 тонн.

На горизонте, левее «Громобоя», показались два дымка судов, только что вышедших, вероятно, из Симоносек; «Громобой» бросился ловить один, мы – другой. «Громобой» нагнал и остановил большой четырехмачтовый транспорт «Хиташи-Мару» (около 6000 регистровых тонн). На нем находилось 2–3 тысячи солдат. На холостой выстрел с крейсера транспорт остановился и поднял свой японский флаг, но приказания оставить судно не исполнил, а вдруг, дав ход, хотел протаранить или свалиться с «Громобоем»; крейсер увернулся и, отойдя дальше, принялся расстреливать пароход. Картина ужасная. По рассказам пленных, все было в крови, пароход горел в двух местах, снаряды разрывались среди массы столпившихся людей. Так и погиб «Хиташи-Мару» со всеми почти людьми; с него спаслась всего одна шлюпка, принятая «Громобоем», но из этой шлюпки пришлось вынимать тяжелораненых, из которых к вечеру треть умерла.

Мы же выстрелами остановили другой транспорт «Садо-Мару», имевший большое желание уйти от нас. На нем находилось около 1500 солдат, кули, лошади, понтонный парк и, кажется, осадный. Послали с крейсера катер предложить офицерам сдаться, катер вернулся ни с чем – офицеры отказались. Подняли им сигнал «оставить судно», обещая его взорвать через 20 минут. Тут началась невообразимая паника: вся эта масса бросалась в шлюпки; шлюпка спускается, вдруг обрываются кормовые тали, шлюпка виснет, и все, спускавшиеся в ней, сыпятся в воду; между тем, раздергивают носовые тали, и шлюпка летит прямо на головы плавающих у борта, и на нее начинают прямо с высокого борта прыгать люди, прыгать до того, что здесь же, у борта, шлюпка переворачивается, и опять куча голов в воде. Мы стояли кабельтовых в двух-трех, и вся эта ужасная картина развертывается у нас на глазах.

Мы отходим в сторону, «Рюрику» приказано взорвать транспорт с оставшимися там людьми – больше ждать некогда, надо уходить, пока целы. «Рюрик» пустил мину в один борт; мина взорвалась в угольных ямах, пароход накренился, потом несколько выровнялся. «Пустить другую мину»! Пароход кренится сильно на другой борт, потом несколько выпрямляется и начинает погружаться в воду. Да что же делать: принять к себе на борт несколько тысяч человек нет времени, а жаль было уничтожать их, да, впрочем, если подумаешь, что они будут бить наших на берегу… Надо теперь возвращаться обратно, все равно сообщение армии с Японией прервано.

11 июня. Наш последний поход произвел большую сенсацию и в городе, и во всей России, и, всего приятнее, – в Японии: там толпа разнесла дом адмирала Камимуры за то, что он нас прозевал и допустил на коммуникационную линию.

4 июля. Во время обеда неожиданно поднят сигнал в штабе «крейсерам приготовиться к 4 часам дня к походу». Как удачно будет на сей раз наше крейсерство? Последние были, можно сказать, не хвастаясь, лихие набеги в чужие моря, к самым неприятельским берегам. Собственно наши удачи объясняются нахальством: ведь нельзя же ожидать трех крейсеров в таких местах, как, например, у самого входа в Симоносекский пролив и появления их в Цусимском проливе.

5 июля. Погода хорошая. Все довольны, боимся только, что в Сангарском проливе, ведь он в одном месте суживается до 10 миль.

6 июля. К вечеру подошли к берегам миль за 20, пробили тревогу и приготовились к прорыву. Перспектива безусловно серьезная, ибо нас могут, не говоря о минах, обстрелять и береговые батареи у Хакодате, где пролив сужается.

7 июля. В 7 часов утра пролив нами был уже пройден, и мы вступили в Тихий океан. В то же время остановили японский коммерческий пароход «Такашима-Мару», в 130 тонн и потопили его; команда на шлюпках пошла к берегу. Потопили выстрелами японскую парусную шхуну «Тихо-Мару» (117 тонн) и отпустили на свободу небольшой пароход: на нем были пассажиры, между которыми были женщины и дети. К вечеру потопили еще одну парусную шхуну.

12 июля. Конечно, не видели ни одного судна, идущего из Японии, так как они все были застопорены, зато все, что шло эти два дня из Америки, проходило через нас. Забрано и утоплено несколько больших пароходов. Потом стояние в течение двух дней у самого входа в Токийскую бухту; мы подходили ближе чем на 10 миль, – все это должно было произвести некоторое и довольно сильное впечатление на японцев.

16 июля. Положение довольно критическое[245]. Встречи с каким угодно противником мы боимся, так как нам угрожает большая опасность приткнуться к японскому берегу. Это будет гибель. Плывем по счислению уже четвертый день, а куда относит нас одно из многочисленных здесь течений не знаем. Вот попали в ловушку: не можем выйти из Тихого океана. Бог даст, отыщем пролив и пройдем благополучно. По счислению мы у Сангарского пролива и ходим взад и вперед в ожидании, когда разъяснит. Что будет – неизвестно.

17 июля. Около 11 часов вошли в Сангарский пролив. При проходе Хакодате, который был закрыт туманом, оттуда вышло несколько неприятельских судов: впереди шел броненосец 3-го класса «Такасаго», за ним какой-то трехмачтовый деревянный корвет, кажется «Конго», а сзади, за небольшим пароходиком или крейсерком, шли 4 миноносца; впереди всей этой сборной армады, ближе к берегу, еще 3 миноносца. Слева провожал нас старый броненосец «Сай-иен», взятый у китайцев. Все эти суда держались на почтительном расстоянии, не подходя ближе 60-ти кабельтовых; желали, очевидно, завести нас под берег, под батареи или на минное заграждение, подходя ближе к нам и делая петли. Мы продолжали идти тем же ходом, не обращая внимания на неприятеля, один раз хотели было открыть огонь, но решили не тратить снарядов. Первую половину ночи все-таки ждали атаки, но ее не было. Итак, наконец, выбрались благополучно из Тихого океана и легли на Владивосток.

19 июля. В 3 часа дня пришли во Владивосток. С 20-го по 28-е усиленно грузились углем. 28-го вечером окончили погрузку, 29-го вымылись, а вечером получили приказание приготовиться к походу.

30 июля. Утром очень рано снялись с бочек и вышли в море. Около 10 часов, выйдя из Амурского залива и отправив обратно сопровождавшие нас миноносцы, адмирал поднял сигнал: «Наша эскадра вышла из Артура, теперь сражается». Тут мы догадались о цели похода: значит, идем в Корейский пролив на соединение с нашей эскадрой.

31 июля. Строим планы, какие лихие походы мы будем делать вместе с крейсерами артурской эскадры. К вечеру все, по обыкновению, собрались на юте, пели, дурачились и смеялись.

1 августа. Памятный день для нашего отряда. Только что рассвело; весь горизонт во мгле и сквозь туман с правой стороны вдали вырисовываются контуры четырех знакомых нам броненосных крейсеров Ками-муры. За ночь, оказывается, мы разошлись с японцами, и они оказались севернее нас, т. е. отрезали нас от Владивостока.

Я обхожу еще раз батарею, люди стоят молодцами, но с напряженными, задумчивыми лицами: видно, приготовились к серьезному делу. И вот медленно поползли андреевские флаги по мачтам, призывая врага на бой. Через мгновение и у неприятеля поднимаются громадных размеров восходящие солнца. Сердце начинает екать: значит, бой решен.

На головном неприятельском крейсере показалось белое облачко, и вскоре донесся тяжелый раскатистый звук выстрела. Вот еще несколько – все недолеты. Вдруг с каким-то странным жужжанием снаряд перелетел через крейсер. Столпившаяся по борту команда расходится по местам, машинная команда лезет вниз, видя, что дело начинается.

Между тем наши большие орудия уже открыли огонь по неприятелю. Постояв несколько минут за кожухом и немного приободрившись, так как, по правде сказать, ощущение испытывал очень жуткое, решил пойти и посмотреть на неприятельские суда. Неприятель недалеко; передают: «50-45-42» кабельтовых; идет параллельным курсом и стреляет не переставая.

Вдруг слышу страшный треск: снаряд ударил в поясную броню у минного катера, у которого я стоял. Куча осколков полетела на верхнюю палубу, но почти одновременно с взрывом я растянулся на палубе. Один за другим снаряды начинают попадать в корпус крейсера, и наша «Россия» каждый раз при этом сильно вздрагивает. Началось нечто ужасное: с кожухов летят вниз на палубу дальномерщики, раненые и убитые, тащат носилки – носильщики падают. Раздается опять ужасный треск. Оборачиваюсь – вижу: дым… люди, бывшие за третьим кожухом, как-то разлетаются в разные стороны, некоторые остаются лежать в неестественных позах; дым рассеивается, беседка с 75 патронами оказывается объятой пламенем. Бежим тушить.

Возвращаюсь на старое место, – мы, между тем повернули и деремся правым бортом, – вижу, там лежит с раскроенной пополам головой матрос. Вот судьба, думаю, ведь минуту назад я стоял на этом самом месте, почему этот осколок попал сюда моментом позднее?

Десятая пушка выведена из строя, двенадцатая, восьмая… Что же это, чем же мы будем отвечать; неужели будем молча подвергаться расстрелу? Иногда мимо проходят офицеры с поручениями. «Что, прорываемся?» – «Нет, не можем, прижимают к японским берегам». Неутешительно.

Грохот наших выстрелов смешивается с разрывами неприятельских снарядов, на палубе лежат убитые и раненые, так как носилок и людей мало. «Передайте старшему артиллерийскому офицеру, – говорит мне, отведя в сторону, М., – что у нас пушки левого борта не действуют». Поднимаюсь на полубак, подхожу к боевой рубке и передаю. Командир слышит и говорит минному офицеру: «Позаботьтесь, чтобы подрывные патроны были разнесены по местам». Невесело, однако.

Держаться, по-видимому, наш крейсер больше не может, а у нас несчастье: мало того, что не смогли прорваться, «Рюрик» потерял способность управляться и вертелся на одном месте; у него руль заклинило на борте; мы же ходили перед ним и прикрывали с «Громобоем» от четырех крейсеров. Да, положение скверное, надо сознаться; с правой стороны стреляют только 3–4 пушки. В команде начинает замечаться какое-то озлобление, дороже бы продать свою жизнь; о победе никто, видимо, не думает уже. Конечно, то же самое и у тебя на душе, но ходишь и делаешь вид, что все идет очень хорошо. Одобрение в такие моменты очень важно.

«На неприятельском корабле пожар! Ура!» – крикнул с полубака Р., заменивший убитого старшего офицера. Команда подхватила это «ура», которое разнеслось по всему крейсеру. Команда и офицеры приняли этот радостный клик за привет нашей артурской эскадре, которая, как нам кажется, придет и выручит нас, тем более что на горизонте показался дым. Все сразу повеселели. Но вот показываются корпуса кораблей, и всех охватывает полнейшее разочарование, подкрепление пришло, но не к нам, а к неприятелю в виде сначала одного, а потом еще двух крейсеров 2-го класса.

«Пожар над полубаком!» В довершение всего от искр загорелись два 8-д. погреба, шахты которых выходили под полубак. Дым и огонь повалили оттуда страшные. Мы вышли на время из строя. Ни на осколки, ни на свист снарядов и гром выстрелов никто уже не обращает внимания: каждый сознавал необходимость прекращения огня. Минут через двадцать пожар был потушен. Стены полубака были так накалены, что нельзя было к ним прикоснуться; вода, почти горячая, стояла по колено; везде лежали обгорелые и изуродованные трупы.

Между тем, мы вынуждены были отойти от неприятеля. Попадания стали уменьшаться и вскоре совсем прекратились. Все вздохнули полной грудью и стали энергично исправлять, какие можно орудия. Оправившись минут 10, мы снова повернули и пошли опять отстаивать «Рюрик».

Все в памяти у меня перемешалось, врезались отдельные эпизоды. Помню часового у флага на грот-мачте, раненого, в крови, не хотевшего уйти по моему приказанию и ушедшего лишь по приказу старшего офицера. Команда молодцом и проявляет удивительную заботливость об офицерах: и воды притащить, и что-нибудь подставить, чтобы дать присесть, а с ранеными обращались прямо трогательно.

Больше двух часов, как «Рюрик» получил повреждение… Делаем ему сигнал: «Идем во Владивосток». Он отвечает: «Ясно вижу», – и начинает двигаться по направлению к корейскому берегу, а мы с «Громобоем», отвлекая 4 броненосных крейсера в противоположную сторону, удаляемся от старого товарища «Рюрика». Бог даст, отобьется от малых крейсеров и как-нибудь выбросится на корейский берег.

Начинаем сами пробиваться во Владивосток; снаряды летят без передышки, мелкие пожары уже не тушим. Верхняя палуба в дырах. Повреждены два котла. Время тянется томительно долго. Наконец, гром стал стихать, еще один залп по нашему корпусу, и неприятель повернул. Все прямо воскресли: мало кто надеялся на успех прорыва, мало кто надеялся остаться в живых.

(Г.К. На крейсере «Россия» (из дневника). СПб., 1907)

А.П. Чегодаев-Саконский. Цусима

Дневниковая запись хода сражения в Цусимском проливе (14–15 (27–29) мая 1905 г.) глазами одного из ее участников князя Алексея Павловича Чегодаева-Саконского содержит точное и правдивое изложение этого трагического для флота и всей России события.

10 мая. Получены приказы командующего. В одном из них говорится о том, что следует быть постоянно готовым к бою, во время которого кораблям вменяется в обязанность обходить своих поврежденных мателотов. В случае выхода из строя «Суворова»[246] адмирал переносит свой флаг на другой корабль; с этой целью миноносцам «Бедовому» и «Быстрому» находиться при «Суворове» все время и внимательно следить за броненосцем.

12 мая. Строй эскадры изменился. Во главе «Светлана», в качестве дозорного судна, имея позади на раковинах «Урала» и «Алмаза». В кильватере транспорты «Анадырь», «Иртыш», «Камчатка», «Корея» и буксир «Русь». По бокам транспортов две колонны броненосцев с крейсерами. В правой: «Суворов», «Александр III», «Бородино», «Орел», «Ослябя», «Сисой», «Наварин» и «Нахимов», в левой: «Николай», «Апраксин», «Сенявин», «Ушаков», «Олег», «Аврора», «Донской» и «Мономах». «Жемчуг» и «Изумруд» впереди эскадры, на крамболах у «Светланы», и оба госпитальных судна на раковинах концевых кораблей. «Свирь» на траверзе «Суворова», миноносцы по бокам транспортов. Всего 38 судов, из них «Корея», «Русь» и «Свирь» не вооруженные и под коммерческим флагом (госпитальных «Кострому» и «Орла» я не считаю).

26 12-дюймовых орудий на всю эскадру и 15 10-дюймовых. 8-дюймовых (на «Нахимове») восемь штук, затем уже идут орудия меньшего калибра. У японцев 12-дюймовых насчитываем 16, 10-дюймовых также меньше нашего, всего шесть, зато 8-дюймовыми они значительно превышают нас (28), да и в 6-дюймовых перевес на их стороне.

Их флот состоит из эскадренных броненосцев: «Микаса», «Асахи», «Сикисима» и «Фудзи», броненосных крейсеров: «Ниссин», «Касуга», «Асама», «Токива», «Идзумо», «Ивате», «Адзума» и «Якумо»; бронепалубных крейсеров: «Касаги», «Читосе», «Акицусима», «Нийтака», «Цусима», «Сума», «Акаси», «Чиода», «Идзуми»; небронированных крейсеров: «Тацута», «Чихайя».

Кроме того, корабли старой конструкции: броненосцы «Чин-Иен» и «Фусо», крейсера «Мацусима», «Ицукусима» и «Хасидате».

В броненосцах у нас значительный перевес над японцами, но зато мы совсем лишены броненосных крейсеров: у нас один «Нахимов», да и тот со старой артиллерией… Японские крейсеры «Ниссин» и «Касуга» не уступят нашему броненосцу «Ослябя». «Наварин» у нас также со старой артиллерией. Крейсера «Донской» и «Мономах», хотя и броненосные, но старой конструкции и с малым ходом, не могут равняться с японскими.

В противовес японским четырем броненосцам выставляем своих четырех, восьми крейсерам – броненосцы «Ослябя», «Наварин», «Сисой», «Николай», «Ушаков», «Сенявин», «Апраксин» и крейсер «Нахимов», причем у «Наварина», «Николая» и «Нахимова» артиллерия старая, недальнобойная, а у «Сенявина», «Ушакова» и «Апраксина» только и есть, что 10-дюймовки по четыре на первых двух, три на последнем, остальная артиллерия мелкая – 120-мм. Эти корабли едва ли могут противостоять японским, у которых кроме четырех 8-дюймовок, бьющих на любой борт, от 12 до 14 6-дюймовок на каждом. Крейсерам «Касаги», «Читосе» противопоставим «Донского» и «Мономаха», лучше бронированных, но зато с меньшим ходом. Наши едва ли могут дать 17 уз., японцы же дают более 20. Остальным, то есть «Нийтака», «Цусима», «Акицусима», «Сума», «Акаси», «Чиода», «Тацута», «Нанива», «Такачихо», «Идзуми», «Мацусима», «Ицукусима» и «Хасидате», то есть 14-ти – «Олег», «Аврора», «Светлана», «Жемчуг», «Изумруд» только… пять. «Алмаза» я не считаю[247], так же как «Урала» и вооруженных транспортов, способных отстреляться разве только от миноносца.

Быть может, не все японские корабли могут принять участие в бою, должны же ведь остаться у Владивостока, должны охранять свои высадки, к тому же неужели нет никого в доках? Нет ли также на дне морском? Недавно узнали, что броненосца «Ясима» не существует, так же как и крейсера «Такасаго»[248]. Тем не менее перевес у врага значительный.

13 мая. На мостике разрешено (неофициально) курить. Вахтенные начальники весьма этим довольны, курят как трубы, пряча папиросу в рукав при появлении командира. В 3 ч. начали разводить пары еще в шести котлах, чтобы иметь ход до 15 уз.

С 9 до 11 ч. броненосцы занимались эволюциями. Теперь на них уже не видно мешков с углем, они спущены в ямы. Корабли как бы выпрямились, приосанились. Во время эволюции транспорты держались в стороне, уменьшив ход до 5 уз.

Кают-компания обращена в операционную. Оттуда вынесли мягкую мебель, стол и все лишнее, промыли и дезинфицировали пол, стены и потолок.

В 16 ч. 25 мин. сигнал с «Суворова»: «Приготовиться к бою завтра, с подъемом флага поднять и стеньговые флаги» (корабли, идущие в бой, поднимают флаги на всех мачтах: в праздничные дни флаги также поднимаются – завтра коронация). «Во время боя иметь у аппаратов лучших телеграфистов». В 17 ч. 34 мин.: «По телеграфу ясно видно, что возле нас переговариваются семь неприятельских крейсеров».

14 мая. В час ночи взошла луна. Безмолвно и величественно подвигается эскадра.

В 6 ч. весь наш отряд, то есть «Светлана», «Алмаз» и «Урал», покинул свои места и, выстроившись в кильватерную колонну, вступил в хвост эскадры.

6 ч. 30 мин. Я уже собирался спуститься, как госпиталь «Кострома» сообщил, что видит неприятельский крейсер слева. Расстояние между нами равнялось приблизительно 70 кб. Справившись с записной книжкой, где у меня были нанесены все силуэты японских кораблей, без труда признал крейсерок «Идзуми». Со мною согласились и остальные.

С подъемом флага и стеньговых переодели команду во все чистое, белые рубашки и черные брюки. Я надел китель. Погода теплая. По-прежнему мгла заволакивает горизонт. Море слегка волнуется. «Алмаз» покачивает из стороны в сторону.

Пробили боевую тревогу, но стрелять не стали. В 9 ч. с мостика, слева от нас, усмотрели трубы двух неприятельских крейсеров. Они шли некоторое время параллельно нам, а затем скрылись. «Идзуми» продолжает от поры до времени показываться. Одноцветный, выкрашенный в светло-серую краску, совершенно почти под цвет воды, трудно рассмотреть его на горизонте, а в особенности туманном.

9 ч. 10 мин. Зашел в каюту внести в дневник все только что сказанное. Покуда пишу эти строки, «Идзуми» продолжает держаться у нас на траверзе. Пойду, посмотрю, нет ли чего новенького (последующее написано уже во Владивостоке).

В 10 ч. 45 мин. команде дали обедать (на 15 мин. ранее обычного); группы матросов расположились на верхней палубе. Дымящиеся баки со щами стояли на разостланных перед ними брезентах. Проходя мимо, я видел веселые лица. Матросы разговаривали – шутили. По-видимому, настроение у них превосходное. Все знают, что сегодня же, быть может, через полчаса, когда войдем в Цусимский пролив, грянет бой, тем не менее, никто не боится. Да не только матросы, но и наши офицеры один веселее другого. Нет серьезных и сосредоточенных лиц. Это действует благотворно и на мое настроение, которое заметно приподнимается. Однако пора и нам позавтракать. Офицеры собрались в адмиральском помещении и принялись сначала за закуску.

На горизонте слева появилось четыре японских крейсера. С вахты прислали сообщить об этом, когда мы и без того заметили их через широкие окна нашей столовой. Они у нас на траверзе, прямо перед глазами. Я сидел против окна и мог все время наблюдать за ними. Заметное волнение охватило нас. Я чувствовал себя как на экзамене перед вызовом. Приходило и на мысль, что стоит одному снаряду попасть в нашу деревянную рубку, как не только от нас, здесь сидящих, но и от самого «Алмаза» ничего не останется, он сгорит как щепка. Едва ли сумеют затушить эту кучу горючего материала.

Подали шоколад (на сладкое); я уже не мог к нему прикоснуться, настолько велико было мое волнение; аппетит совершенно пропал. Не успел вестовой обнести всех, как звуки горна и барабана заставили нас сорваться с мест. По палубе забегали…

Отряд Небогатова[249], идущий в левой колонне, ближе к неприятелю, открыл огонь. Грохнуло несколько выстрелов с крейсеров. Японцы сейчас же повернули и, пустив несколько ответных снарядов, скрылись за горизонтом.

Пробили отбой. Волнение наше улеглось. Большая часть кают-компании вернулась допивать оставленный шоколад. Некоторые же нашли возможным использовать время отдыха и разошлись по каютам. Я не думал об отдыхе, а, гуляя по коридорам, поглядывал на туманный горизонт.

Мимо «Алмаза» проплыли какие-то обломки, за ними другие… и еще. Я начал вглядываться. Плыли трапы, комингсы, щиты и тому подобное. Тут вспомнил я слова офицеров с «Авроры» и «Нахимова»: «Адмирал не позволяет освободиться от лишнего дерева, находя это преждевременным, ну, да там будет видно, после первых же выстрелов выбросим за борт все лишнее».

В 13 ч. 45 мин. послышалась тревога. Неприятеля не было видно, однако какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что на сей раз дело не шуточное. Вмиг очутились мы у своих пушек. Никого на горизонте. Взбежал на полубак, оттуда виднее. Обе колонны броненосцев начали строиться в кильватер. Крейсера отделились от них и вместе с транспортами склоняются вправо.

С напряженным вниманием смотрю в ту сторону, где, по моим соображениям, находится наша эскадра. Орудия гремят. Желтые змейки прорезают туманный покров – стреляют концевые. Огонь более отдаленных судов напоминает зарницы.

Слева показалось четыре крейсера. Дым из их труб стелется параллельно палубе. Перед каждым белеет бурун. Полным ходом приближаются они к нам. Спускаюсь к своим орудиям. Комендоры стоят молча, не спуская глаз с неприятеля.

Японцы собираются отрезать транспорты от броненосцев.

«Ну, что же Энквист[250], – думаю я, – неужели он позволит обстреливать свои слабые концевые корабли и не бросится навстречу?»

Загрохотали орудия. У одного из японцев блеснул огонек, за ним другой… Что-то со свистом пронеслось в воздухе… Снаряды заплескали в воде. Высокие фонтаны, выше наших мачт, стали подниматься то справа, то слева.

«Олег» повернул к японцам. Наконец-то сообразил Энквист, что его задача охранять транспорты. За «Олегом» последовали «Аврора», «Донской», «Мономах» и весь наш отряд.

Японцы уклонились, перенесли часть своего огня на крейсеры, однако, и нас не оставляли без внимания. Наши 47-мм пушки сыплют недолетами. Палуба у нас усиленно поливается во избежание пожара. Вода переливается из стороны в сторону. На крене доходит мне до щиколоток. Сапоги промокли, но не до этого.

«Урал» бросился под защиту «Алмаза». Трус! Японцы воспользовались замешательством и сосредоточили огонь по кораблям, представляющим столь выгодную мишень. Около «Урала» всплеснуло несколько раз. Корабль начал оседать носом. На мачте появился сигнал о бедствии.

«Светлана» подошла к нему и приказала передать команду на «Корею». Одну за другой спустили все шлюпки. Битком набитые, зацепляя одним веслом за другое, покинули они свой корабль. На палубе никого не осталось.

Но вот и «Светлана» клюнула носом. Отделившись от «Урала», вступила в свое место и, несмотря на пробоину, продолжала держаться в строю. С боку висел у нее на одних талях паровой катер. Передние перебило и он, свесившись кормой, почти касался воды.

Японские крейсеры, опасаясь двойного огня, оставили нас в покое. В тумане обрисовались японские броненосцы. Между нами заходили концевые корабли 2-го броненосного отряда.

Позади, отставая от всех, «Ушаков», далее тянутся остальные адмиралы[251]. У «Сисоя» сильно горит между труб. «Осляби» в колонне не видно. Несмолкаемый гул, огненные змейки и фонтаны свидетельствуют о том, что бой в самом разгаре.

Кругом плавают обломки. «Свирь» спасает людей. «Смотри, как японца-то разделали», – обратился один матрос к другому. Я посмотрел по указываемому направлению и признал «Суворова». Броненосец весь в дыму, без мачт, с одной передней трубой… но вот и ее сбили. Черная масса кажется без движений. Я не стал разуверять матроса.

Подошел Г<ригорьев>[252]. «Ну что, – обратился я к нему, – неважно?» Он покачал головой и сделал гримасу. Я не удержался от улыбки, которая сообщалась и ему. Откровенно говоря, Г<ригорьев>, постоянно трактовавший о превосходстве японского флота и о плохом личном составе нашего, казался мне трусливым. Однако ни малейшей робости, ни растерянности не прочел я в голубых глазах лейтенанта; спокойно отдавал он приказания, спокойно смотрел на столбы воды, подымающиеся по сторонам.

По временам наши пушчонки прекращали стрельбу – не было смысла без пользы расходовать снаряды. Отвратительное ощущение – подвергаться обстрелу, а самому не отвечать.

К одному из моих орудий подошел кондуктор. Отстранив комендора, он выстрелил в японцев и стал следить за полетом снаряда. Через полминуты, махнув рукой, пошел прочь. Из орудия перестали стрелять. «Прекратить стрельбу из 47-миллиметровых, – крикнул артиллерийский офицер, спускаясь с полубака, – один перевод снарядам», – добавил он, подходя ко мне.

На одном из галсов, когда японцы находились позади нас, в правом коридоре раздались крики. Я перебежал с левого шкафута, и моим глазам представилась тяжелая картина: вся прислуга заднего 47-мм орудия лежала на палубе и стонала. Вода, разлитая в коридоре, была красного цвета. «Носилки, носилки!» – слышалось отовсюду.

Прибежали матросы и вскоре мимо меня пронесли несчастных. Я успел заметить ногу, болтающуюся на коже задом наперед, белую острую кость, торчащую из куска окровавленного мяса… Раненых снесли в кают-компанию.

Легко рвутся японские снаряды. Такой незначительной преграды, как стальной лист, оказалось достаточно. Осколками не только вывело из строя всю прислугу орудия, но разбило вельбот, срезало железную стойку, расщепило дверь адмиральской рубки, выбило стекла, пробило несколько бимсов и покрыло кучей дырочек и копотью палубу и рубку. Не понимаю, как она не вспыхнула.

Энквист, по-видимому, совершенно не знает, что ему делать; он вертится и бросается из стороны в сторону.

Мимо нас проходит «Наварин»; правая передняя труба у него пробита. Густо валит черный дым. Башни повернуты к неприятелю. Желтые языки пламени с грохотом вырываются из орудий. Нос разрывает воду, поднимаясь и опускаясь на волне. Белые полосы пены бегут по сторонам. Людей не видно.

Не раз проходим невдалеке от бесформенного «Суворова». Он уже не отвечает на огонь японцев. Столбы черного дыма продолжают появляться то на том, то на другом из наших кораблей. «Александр III» идет под креном. Постепенно меняя место, становится он концевым и поднимает сигнал: «Терплю бедствие».

Попадают ли наши снаряды в японцев? Не видно. Говорят, что один двухтрубный броненосец вышел из строя, но этого мало, это не утешение. Другое дело, если бы он затонул или тут же на глазах перевернулся. Солнце склоняется к горизонту. С нетерпением ждем темноты.

Палуба покрыта дырочками. Осколком убивает командного повара и обрезает бухту стального троса. Подымаюсь на мостик. Командир, старший офицер и штурман следят за сражением и курят папиросу за папиросой.

Подходят наши миноносцы. «Буйный» сообщает, что у него находится раненный адмирал Рожественский.

Солнце близится к закату, ночь является желанной, однако часовая стрелка подвигается крайне медленно. Кажется, не будет конца этому ужасному дню.

19 ч. Японские крейсера уже более не преследуют нас. Мы идем двумя отрядами. Броненосцы в одном, продолжая отстреливаться, крейсера слева от них в беспорядке.

Во главе эскадры «Бородино», за ним «Орел». Приятно смотреть, как этот ненадежный корабль, стоящий у нас на плохом счету, держится в строю. Как пришитый, следует он за «Бородино», далее небогатовский отряд. «Александра III» не видно. (Впоследствии узнал, что вскоре после того, как броненосец поднял сигнал «Терплю бедствие», он перевернулся, причем не сразу пошел ко дну, а долгое время плавал вверх килем. «Изумруда», подходившего снимать людей, собравшихся на киле, японцы отогнали выстрелами. Из экипажа броненосца никто не спасся).

На горизонте появляется девять японских миноносцев. Тихим ходом приближаются они на пересечку «Бородино». «Олег» и «Аврора» бросаются по направлению к ним, выпускают несколько снарядов, но вдруг поворачивают, возвращаются к нам и начинают склоняться влево, за ними и все крейсера.

Стрельба становится реже. Японцы сосредоточивают огонь на головном корабле («Бородино»). Поднимаются фонтаны и черные столбы. У задней мачты броненосца вспыхнуло пламя. Корабль, не уменьшая хода, продолжает отстреливаться. У японцев преимущество в ходе – они стараются отрезать путь к Владивостоку. Броненосцам приходится склоняться влево.

Один за другим поднимаются несколько черных столбов дыма в носовой части «Бородино». Яркий огонек вьется у задней мачты. Броненосец отстреливается, но выстрелы его редки. Крупные орудия молчат, одни лишь шестидюймовки выпускают змейки пламени. Но вдруг его накренило на правый бок. Покачнулись мачты, трубы, показалась рыжая подводная часть, горб на воде, немного пара и… все сравнялось. «Бородино» перевернулся. «Орел» круто повернул к нам. Я взглянул на часы, висящие на шканцах, – было 19 ч. 10 мин.

Паника овладела эскадрой. Будь у кого-либо из адмиралов голова на месте, не все было бы еще проиграно. У нас оставались «Орел», «Наварин», «Сисой», «Нахимов», «Николай», «Ушаков», «Сенявин», «Апраксин», все крейсера, кроме «Урала», и все девять миноносцев.

Стоило пустить их в атаку на японские броненосцы, прикрыв с флангов «Жемчугом» и «Изумрудом», картина могла бы получиться иная. В подмогу могли также идти «Олег» и «Аврора». Японским броненосцам, лишенным за дневной бой скорострельной артиллерии, пришлось бы или открыть нам путь к Владивостоку или погибнуть от наших мин. Во всяком случае очистка пути являлась бы неизбежной, так как неблагоразумно броненосцам не уходить от миноносцев. Однако никому не пришло в голову перейти в наступление. «Олег» несся, увлекая за собою не только свой отряд, но и Небогатова. Транспорты сбились в кучу. Стемнело совсем. Японские броненосцы скрылись во мгле, миноносцы стали приближаться.

21 ч. 15 мин. Волнение стало утихать. Стрельба становится более отдаленной. Лучи прожектора изредка освещают нас. Командир приказал мне обойти палубы, удостовериться в том, что все иллюминаторы задраены.

Жутко было возвращаться по своим каютам. Многие из нас легли наверху. Голова у меня немилосердно трещала. О вахте я уже не думал и прилег на полуюте, вздрагивая при малейшем шуме (мне довелось наблюдать, что хлопанье двери, падение какого-либо предмета, даже громко сказанное слово заставляло вздрагивать каждого из нас). Командир, старший офицер и штурман не спускались с мостика; путь избрали близ самого японского берега, где вряд ли стали бы нас разыскивать; ночь прошла спокойно, и на утро перед нами открылся чистый горизонт.

15 мая. Встал, как бы с похмелья. На корабле неуютно, неприглядно. Кают-компания занята ранеными, в адмиральской столовой дует ветер через разбитые стекла, мебель испорчена. В правом коридоре копоть, осколки, обломки. Сбоку торчит вывороченный стальной лист. Срезанная стойка болтается на винтах.

В вахтенный журнал вписываются повреждения; их насчитывают 29. Подсчитывают число выпущенных снарядов – оказывается 75-мм – 149 и 47-мм – 193.

Убитых матросов зашивают в парусиновые мешки; их трое. Утром умер четвертый. Тяжело раненных трое и восемь легко раненных. В 11 ч. тела убитых матросов снесли на ют. Собрали команду. Старший офицер прочел молитвы. Тела положили на помосток, по которому одно за другим скатились они в море.

В течение дня получались по беспроволочному телеграфу японские знаки (и накануне японцы весь день, в самый разгар боя, разговаривали по телеграфу; удивляюсь, почему никто из нас не мешал им: у «Урала» аппарат был настолько силен, что, пустив искру, он мог бы временно испортить все японские телеграфы)[253].

16 мая. В 7 ч. 45 мин. по носу открылся высокий берег.

В 11 ч. 10 мин. стали на якорь в бухте Наездник.

В 13 ч. 50 мин. из Владивостока пришло три миноносца. «Алмаз» снялся с якоря и, конвоируемый ими, направился к Владивостоку.

В 18 ч. 30 мин. вошли в бухту Золотой Рог, произвели салют и стали на бочку.

Берег был усеян народом. Махали шапками, платками, зонтиками. Громкое «ура» неслось отовсюду. Жители города предполагали, что если «Алмаз» появился во Владивостоке, то значит об остальных нечего беспокоиться. Прибывшие на корабль офицеры с «Громобоя», «России» и «Богатыря» неохотно верили тому, что мы рассказывали.

На следующий день пришли миноносцы «Грозный» и «Бравый». Они привезли еще более грустные известия.

Через некоторое время пронесся слух о сдаче Небогатова.

Вскоре он подтвердился, равно как и слух о бегстве Энквиста на Манилу.

(Чегодаев-Саконский А.П. На «Алмазе», с. 96–107)

Г.Б. Александровский. Гибель «Осляби»

Главным уроком сражения в Цусимском проливе стало осознание факта, что корабельный состав и вооружение военно-морского флота не может быть устаревшим ни на день, по сравнению с неприятелем. Техническое отставание трудно, а подчас и невозможно компенсировать мужеством и самопожертвованием экипажей. Русским морякам при Цусиме оставалось только «кровью смыть горький стыд Родины», как выразился командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал З.П. Рожественский.

Когда русские орудия пристреливались к какому-нибудь японскому кораблю, то он покидал строй, описывал коордонат[254] и шел тем же курсом на несколько увеличенном расстоянии, а потом снова занимал свое место в строю. Русские корабли без крайней нужды этого маневра не делали, так как неприятельский огонь после выхода из строя одного корабля переносился с тем большей интенсивностью на соседние корабли. Временное облегчение для себя покупалось ценой большого количества жертв со стороны своих соратников. Боевые традиции Российского Императорского Флота не знали подобной практики. Наоборот, самоотверженное поведение командира «Осляби», подставлявшего бока своего искалеченного корабля за других, как раз отвечает этим освященным веками традициям. Но японский флот был более молодым и не обремененным правилами рыцарского поведения в морском бою. Японские корабли выходили из строя чаще русских, и это обстоятельство помогло им скрыть факт повреждения.

Поэтому на русских кораблях не заметили эффект своей стрельбы по японским судам, что, конечно, отразилось на бодрости духа русских моряков. Вот какое впечатление о бое вынес капитан 2-го ранга Семенов, находившийся на «Суворове»[255]: «Неприятель уже закончил поворот; его 12 кораблей в правильном строю, на тесных интервалах, шли параллельно нам, постепенно выдвигаясь вперед. Никакого замешательства не было заметно. А у нас? – Я оглянулся. Какое разрушение! Пылающие рубки на мостиках, горящие обломки на палубах, груды трупов… Сигнальные и дальномерные станции, посты, наблюдающие за падением снарядов – все сметено, все уничтожено. Позади «Александр III» и «Бородино», тоже окутанные дымом пожара.»

– Что? Знакомая картина? Похоже на бой 28 июля?[256] – крикнул из своей башни лейтенант Редкин.

– Совсем то же самое, – ответил Семенов и тут же поясняет в своих воспоминаниях, что это было сказано неискренне. Было бы правильнее сказать: «Совсем не похоже».

Ведь 28 июля за несколько часов боя «Цесаревич»[257] получил только 19 крупных снарядов. А теперь снаряды сыпались беспрерывно, один за другим. Такой стрельбы я не только никогда не видел, но и не представлял себе.

За шесть месяцев на Артурской эскадре я все же кой к чему пригляделся, но здесь было что-то совсем новое. Казалось, не снаряды ударялись о борт и падали на палубу, а целые мины. Они рвались от первого соприкосновения с чем-либо, от малейшей задержки в полете… Поручень, топрик шлюпбалки были достаточны для всеразрушающего взрыва. Стальные листы рвались в клочья и своими обрывками выбивали людей. Железные трапы свертывались в кольцо. Неповрежденные пушки срывались со станков. Этого не могла сделать ни сила удара самого снаряда, ни тем более сила ударов его осколков. Это могла сделать только сила взрыва.

А потом – необычайно высокая температура взрыва и это жидкое пламя, которое, казалось, все заливает. Я видел своими глазами, как от взрыва снаряда вспыхивал борт. Конечно, не сталь горела, но краска на ней. Такие трудногорючие материалы, как пробковые койки и чемоданы, сложенные в несколько рядов, траверзами, и политые водой, вспыхивали мгновенно ярким костром. Временами в бинокль ничего не было видно – так искажались изображения от дрожания раскаленного воздуха.

Нет. Это было совсем не похоже на 28 июля. Там было впечатление, что сошлись два противника, почти равные по силам; что оба они сражаются равным оружием, что это был бой. А здесь. Не бой, а бойня какая-то.»

Таково было непосредственное впечатление о бое высокообразованного и уже много раз обстрелянного в этой войне офицера. Что же говорить о простых матросах, еще никогда не бывших под огнем. Когда первое оцепенение при виде рвущихся снарядов и первых жертв боя, трупы которых становились восковыми, прошло, то они молчаливо и хладнокровно выполняли свои обязанности. Но, видя, как смерть хозяйничает у них на кораблях, как вспыхивают пожары, как красавцы корабли, на которых они находились, превращаются в груды развалин, в то время как идущий вдали противник не подает ни малейших симптомов разрушений от боя, – они сокрушенно качали головами и, сжав зубы, цедили: «Сила не берет.»

Тогда еще не было известным, что первый снаряд, полученный «Суворовым» и, вероятно, всей эскадрой, разорвался в судовой церкви флагманского корабля. Тяжелый снаряд угодил в верхнюю батарейную палубу, расположенную между двумя центральными башнями средней артиллерии. Временно это помещение было превращено в перевязочный пункт.

Несмотря на сокрушительный взрыв, на большом судовом образе даже не разбилось стекло киота. Множество образов, которыми напутствовали эскадру различные организации и родственники уходящих на Дальний Восток моряков, оказались нетронутыми. Перед иконами продолжали гореть несколько восковых свечей. Но всюду кругом валялись кучи обломков, черепков разбитой посуды, груды трупов и то, в чем трудно было опознать останки человеческих тел.

Одним из первых тяжелораненых оказался иеромонах отец Назарий. Сраженный градом осколков, он отстранил протянувшиеся к нему руки помощи, приподнялся и прерывающимся от подступившей к горлу крови, но еще твердым голосом произнес:

– Силой и властью… отпускаю… прегрешения… во брани убиенным… – осенил крестом окружающих и потерял сознание.

Это попадание было символичным. Оно как бы предсказывало трагическую судьбу не только эскадры адмирала Рожественского, но и всей Российской Империи, которой суждено было вскоре повторить крестный путь эскадры, посланной бродить вокруг половины света.

Духовная сила Церкви Христовой остается неоскверненной, но народ, отошедший от Церкви, усомнившийся в ней, хулящий ее, обречен испить свою горькую чашу до конца. Вместе с виновными погибнут и праведные – за то, что не нашлось в них достаточно моральных сил, чтобы вовремя остановить своих заблудших братьев.

Море бурлило вокруг броненосца. Стальной дождь падал с неба. Упавшие в море снаряды выбрасывали вверх огромные фонтаны воды. Потоки соленой воды обрушивались на палубу. А так как сточные отверстия, так называемые шпигаты, засорило обломками, то вода переливалась и гуляла по палубе беспрепятственно.

Снаряды падали не только в воду, но и все время попадали в корабль. Иной раз два или три снаряда одновременно. Они разрывались с оглушительным треском. Факелы огня взлетали к небу. Стальные балки ломались, как соломинки. Крутило, рвало и мяло железные листы. Кучу обломков поднимало в воздух. Тела людей разрывало на части. Отрывало головы, ноги и руки. Раскаленные и рваные куски металла впивались в тело.

Души одних покидали мгновенно этот прообраз ада на море, у других они не хотели расстаться с изуродованным телом, и несчастные люди страшно мучились, страдали, теряли рассудок. Наконец, третьи, а их было большинство, оставались на своем посту, продолжали биться с врагом или бороться с огнем и водой, не замечая, что их поступь оставляет за собой алый след крови, и не обращая внимания на боль, причиняемую впившимися в их тело осколками.

На месте разрывов обычно начинался пожар. Горело все, вплоть до краски, которой была покрыта сталь. Огонь и вода протягивали друг другу руку в общем стремлении раздавить, уничтожить, утопить непокорных людей и сломить их гордую волю.

За двадцать минут боя все мелкие орудия левого борта оказались искалеченными. Прислуга орудий была перебита или спустилась под защиту броневой палубы. В это время осколки, проникшие в левый средний каземат, подожгли тележку с патронами, приготовленными для стрельбы. Раздался оглушительный взрыв, уничтоживший прислугу орудия и само орудие в этом каземате. Но броненосец продолжал отвечать, стреляя из своей кормовой башни и двух 6-дюймовых орудий в казематах левого борта.

В пробоины, произведенные снарядами в небронированной части левого борта, вливались новые массы воды. У корабля снова появился крен на левый борт. Вода начала заливать носовую электростанцию. Персонал станции смог спастись от поступавшей воды, поднявшись наверх через уже замолчавшую носовую башню. Пробираться пришлось сквозь трупы убитых защитников этой башни, растаскивая их в стороны и унося отпечатки их потемневшей крови.

Вокруг боевой рубки и переднего мостика бушевал пожар. Вода уже залила носовую часть и произвела короткое замыкание главной электрической магистрали на корпус судна. Немедленно якоря динамо-машин кормовой электрической станции перегорели. Корабль погрузился в темноту. Остановились лебедки, подающие снаряды в башни и казематы, замолкли все моторы, питаемые электрическим током, но самое главное – перестали работать помпы, откачивающие воду, поступающую в корабль. Вода стала быстро прибывать. Крен начал медленно увеличиваться.

Но во внутренних помещениях замигали запасные фонари, фитили, свечи. Команда оставалась работать на своих постах. Паровые машины продолжали вращать винты, а винты – двигать корабль вперед, навстречу его ужасной судьбе.

После того как свет погас, раненые, получившие перевязку, в естественном стремлении выжить начали медленно пробираться из операционно-перевязочных пунктов ближе к верхней палубе. Но навстречу им двигался поток свежих раненых. Доблестные врачи, не замечая темноты и невзирая на крен, продолжали оперировать и перевязывать новые партии мучеников. Не прекращая выполнять свой милосердный долг, они ушли вместе с кораблем на дно морское.

Снаряды продолжали осыпать корабль. Они, как острые ножи, вонзались в тело броненосца и, поворачивая в нем свое лезвие, просверливали новые дыры в изрешеченном борту корабля. Каждый новый исполинский удар сотрясал корабль. Грохот от разрывов не умолкал. Он перемешивался с лязгом ломаемого железа и со зловещим треском злорадствовавшего огня. Пожар уже охватил все верхние надстройки. Яркие языки пламени вырывались из люков и казематов. Горели адмиральская и офицерские каюты.

Но корабль продолжал держать свое место в строю. Он двигался с глубоко погруженной в воду носовой частью.

Не имея электричества, должна была прекратить стрельбу кормовая башня. Шестидюймовые орудия еще постреляли некоторое время, подымая снаряды из погребов вручную, но и они вскоре должны были прекратить огонь, так как крен увеличился настолько, что эти орудия могли стрелять только в воду. Командир одного из плутонгов, вынужденный прекратить стрельбу, отпустил прислугу орудий, а сам в порыве отчаяния застрелился.

Неприятельские снаряды обрушились на боевую рубку. Командир капитан 1-го ранга Бэр был ранен в голову, но он не покинул рубку и продолжал вести корабль, удерживая его в строю эскадры.

Его корабль был уже для боя бесполезен, но он служил мишенью для сосредоточенного огня всех японских броненосных крейсеров, и пока японцы стреляли по его кораблю, остальные корабли второго отряда не были столь интенсивно обстреливаемы и могли с максимально возможной меткостью для их старых орудий стрелять по японским кораблям. Его корабль, весь разбитый и изуродованный, в огне и дыму, с умолкшими орудиями и с большим креном в сторону противника, продолжал идти между остальными яростно стрелявшими русскими кораблями. Он подставлял за них свои продырявленные бока под новые попадания неприятельских снарядов. Трудно представить себе более яркий пример самоотверженности в бою на море.

Японские снаряды продолжали осыпать обреченный корабль. Один за другим три тяжелых снаряда попали в одно и то же место – у ватерлинии в середину судна. Разрыв первого снаряда расшатал болты, поддерживавшие тяжелую броневую плиту. Взрыв от второго снаряда сорвал броневую плиту, и она, как пустая скорлупа, отвалилась и исчезла в волнах. Наконец, третий тяжелый снаряд сделал в уже незащищенном борту пробоину размером с большие ворота, в которую могла бы въехать целая тройка. Вода хлынула неудержимым потоком в броневую палубу и стала заливать пороховые погреба и угольные ямы. Напрасно трюмная команда пыталась закрыть пробоину деревянными щитами, подпереть их упорами и приостановить поступление воды. Команда самоотверженно работала по пояс в воде. Но стихия была сильнее: она вышибала брусья, отталкивала щиты и валила в воду людей. Силы борющихся с водой матросов слабели, и вскоре вода, преодолев сопротивление, стала беспрепятственно заливать корабль. Крен стал быстро увеличиваться. Это был смертный приговор героическому кораблю.

Капитан 1-го ранга Бэр отослал из боевой рубки еще остававшихся в живых. Он еще немного задержался в рубке, чтобы выпрямить курс корабля после выхода из строя эскадры на расходящийся курс с ней. Произведя этот маневр, он также вышел из рубки на накрененный и обгоревший мостик. Обратившись к своим офицерам, Бэр торопливо сказал:

– Спасайтесь, господа, тонем… прощайте…

Без фуражки, с окровавленной головой, но с папиросой в руке, он широко расставил ноги, ухватился за тентовую стойку, чтобы удержаться на наклонившемся мостике, в последний раз затянулся, отбросил папиросу и зычным голосом скомандовал:

– Все за борт. Команде спасаться. Живо за борт.

Броненосец стал быстрее валиться на левый борт.

В темноте из всех внутренних помещений корабля люди стремились подняться наверх, карабкались по наклонившимся трапам и скобянкам, боролись со сталкивавшей их водой, спотыкались, срывались вниз, застревали в люках, гонимые одной мыслью – спасти хоть свою жизнь, раз все усилия спасти корабль оказались безуспешными.

Наиболее трагичной была судьба машинной команды. Она оказалась в ловушке. Подъемные механизмы, открывающие тяжелые броневые люки, которые предохраняли машины от попадания снарядов, не действовали. Находящиеся на верхней палубе, не думая о собственном спасении, пытались открыть эти люки при помощи немногих талей, которые уцелели от пожара и снарядов. Но люки были тяжелые и открывались медленно. Их удалось только приподнять, а не открыть, как корабль уже почти лег плашмя и начал зачерпывать воду своими тремя огромными трубами, из которых валил густой дым и расстилался по воде.

Из машинной команды не спасся никто. Они все, во главе с судовыми механиками были похоронены в стальном гробу, которым для них оказался так бережно ими опекаемый свой корабль.

На верхней палубе одни бросались за борт, другие колебались и как будто не могли расстаться с кораблем, с которым они сжились, и, наконец, третьи самоотверженно, не думая о себе, лихорадочно сбрасывали за борт все, что могло плавать и что могло помочь тонущим держаться на поверхности моря.

На пылающем мостике по-прежнему находился командир броненосца. Он был одинок. Он уже не держался на ногах, а повис, держась руками за стойку. Стараясь превозмочь грохот рвущихся снарядов, треск пожара, шипение пара, вопли раненых и крики утопающих, он из последних сил кричал:

– Дальше от корабля!.. Вас затянет водоворотом, черт возьми! Отплывайте дальше от борта!

«В этот момент, – пишет советский писатель Новиков-Прибой (питающий лютую ненависть к царским офицерам, показавшим себя строгими исполнителями своих командирских обязанностей), – капитан 1-го ранга Бэр – перед лицом смерти – был великолепен…»

Палуба корабля перешла угол начала скольжения тел. Все незакрепленные или оторванные взрывами предметы, как-то: ящики, рундуки, обломки шлюпок, куски железных балок с ускоряющейся скоростью начали скользить на левый борт, увлекая за собой людей, ломая им кости, разбивая головы. Броненосец быстро перевернулся вверх килем, приподнял корму и начал носом уходить в воду. Гребные винты вылезли из воды, судорожно вращаясь в воздухе, и, когда корабль уже исчез под водой, они еще некоторое время продолжали бурлить, кроша тела несчастных людей, которые не успели отплыть от тонущего корабля в сторону. На волнующейся поверхности моря раскачивалась живая каша человеческих тел и бесформенных обломков. Над водой еще держался густой едкий дым, валивший из лежавших горизонтально труб броненосца и ныне отравлявший плавающих моряков. И в это скопление тонущих и бедствующих людей продолжали беспрерывно падать японские снаряды, вздымая высокие столбы воды и разрывая на части тела тех, кого смерть еще не освободила от мучений.

К месту гибели броненосца подошли русские миноносцы и буксир «Свирь», которые спасли около 400 человек. По иронии судьбы половина спасенных оказалась в числе тех немногих, которые доплыли до Владивостока или добрались до нейтральных портов и тем избежали горести пленения. Судьба хоть к этой части команды этого рокового, но героического корабля оказалась милосердной.

…Русский официальный исследователь Цусимского боя, капитан 2-го ранга М.И. Смирнов, сам участник Русско-японской войны во Владивостоке и будущий контр-адмирал, состоявший начальником штаба командующего Черноморским флотом при адмирале А.В. Колчаке, пишет: «Победа была одержана через 41 минуту после начала сражения. Все титанические усилия личного состава эскадры, все сотни миллионов, затраченные на ее создание, все надежды России были сокрушены в течение 41 минуты…»

Почему же сила не взяла? Что же, русские хуже японцев, менее храбры, недостаточно стойки?

Причины нашего неуспеха в первом часу боя не были сразу достаточно ясны. Порт-Артурская эскадра сражалась с японцами несколько раз, билась дольше, чем 41 минуту, и бои не были решающими, без фатальных потерь с обеих сторон.

Эти причины стали очевидными, когда силы сторон были подвержены детальному разбору уже после Цусимского сражения.

Японский броненосный флот был построен перед самой войной. Самый старый из 12 крупных кораблей, броненосец «Фуджи», был спущен на воду за 9 лет до боя – в 1896 году – и вошел в строй в 1898 году. Все остальные 11 кораблей были еще новее. Только 5 русских броненосцев соответствовали по возрасту двенадцати японским броненосным кораблям. Остальные два русских броненосца и три броненосца береговой обороны были старше «Фуджи», а одиннадцатый и двенадцатый броненосные корабли, «Император Николай I» и «Адмирал Нахимов», были столь глубокими стариками, что им место было быть не в бою, а на свалке старого железа, недаром эскадра Рожественского была названа «музеем образцов».

Японские 12-дюймовые орудия давали в течение 5 минут 4 выстрела, а русские орудия того же калибра – только 1,5 выстрела. Японские 8-дюймовые орудия давали за тот же срок 7,5 выстрелов, то есть были в 5 раз скорострельнее, чем русские 12-дюймовые пушки. Японские 6-дюймовые орудия были также в два раза скорострельнее русских пушек и давали 4 выстрела в минуту вместо 2 у нас.

В течение 1 минуты японский флот был в состоянии выбросить 360 снарядов крупного и среднего калибра против 134 снарядов со стороны русского флота. В итоге японский броненосный флот выпускал и минуту 53250 фунтов стали против 19400 фунтов с русской эскадры.

Больше того, русские снаряды имели только 2,5 % взрывчатых веществ от веса снарядов, а японские – 14 %. Поэтому японцы выпускали в минуту 7500 фунтов меленита, а русские – только 500 фунтов пироксилина. Перевес в бризантной силе снарядов был в 15 раз на стороне японского флота.

Кроме того, русские бронебойные снаряды, которые, кстати, были неплохие, пробивали броню на неприятельских кораблях только на дистанции не свыше 25 кабельтовых. Но, пробивая броню, они оставляли круглую дыру, которую нетрудно было заткнуть. Если же дистанция боя была больше, то русские снаряды отскакивали от бронированного борта, как горох от стенки. Японские фугасные снаряды, наоборот, производили свое разрушительное действие против небронированной части корабля на любой дистанции. Поэтому японский флот, имея преимущество в скорости, командовал дистанцией боя и удерживал ее на расстоянии 28–32 кабельтовых. На этой дистанции он играл с русской эскадрой, оставаясь почти безнаказанным, как кот с мышью.

И, наконец, еще один немаловажный фактор.

Когда автору этих строк пришлось впервые в жизни участвовать в наземном бою в рядах Добровольческой армии на юге России, то он был поражен, что почти треть выпущенных снарядов не взрывалась. А это было через 15 лет после Цусимского боя. Но участники Цусимского сражения утверждают, что количество невзрывавшихся русских снарядов в этом бою превосходило норму того времени. Причиной тому была высокая влажность пороха, которым были начинены снаряды специально для эскадры Рожественского. Это было сделано по совету какого-то умника из Артиллерийского управления, чтобы предотвратить воспламенение пороха на кораблях, проходящих через тропические страны. Эскадра прошла через тропики благополучно – снаряды не самовозгорались, но они также и редко взрывались в бою с японским флотом, когда пробивали броню неприятельских кораблей. Этим объясняется, что при большом количестве попаданий в японские корабли японцы почти не имели потерь в личном составе, а только одни круглые дыры в пробитой броне свидетельствовали о попаданиях.

При этих обстоятельствах русская эскадра победить никак не могла. «Для Второй Тихоокеанской эскадры в том составе и при той организации, как она была послана, не было соответствующих стратегических целей, – пишет абстрактным научным языком будущий контр-адмирал М.И. Смирнов в своем исследовании боя. – С момента поражения Первой Тихоокеанской эскадры посылка ее на Дальний Восток была бесполезна для текущей войны и гибельна для будущего русского флота».

Только чудо могло помочь русским победить. Этого чуда не случилось.

(Александровский Г.Б. Цусимский бой, с. 62–72)

А.В. Спасение

Обычно для военных, писателей и историков описание морских сражений заканчивается фактами гибели того или иного количества кораблей и подсчетом потерь. Но нельзя забывать, что для экипажей, в тот момент, когда на дно уходит их корабль, ставший за время плаваний родным домом, начинается самое тяжелое и, наверное, страшное время – борьба за собственную жизнь и жизнь своих товарищей уже не с врагом, но с враждебной стихией. И чтобы победить в этой борьбе, как показывают воспоминания офицера с крейсера «Светлана», от моряка потребуется вся его человечность, все то добро, вся та любовь к Богу и ближним, которые были заложены в его характере природой и воспитанием.

Крейсер стал заметно тонуть, и когда гибель его стала очевидной, приказано было доставать койки, спасательные пояса и круги. Затем команде разрешено было оставить крейсер. Люди шли из всех трюмов на бак, где было удобнее войти в воду, и тут разрывающиеся снаряды сыпали всех осколками. Капитан 2-го ранга Зуров вынес наверх свои деньги и раздавал команде. Почти все отказывались. «Берите, спасетесь, и вам деньги пригодятся», – убеждал он матросов. Есть поверье, что деньги приносят несчастье, и старший офицер выбросил их за борт.

Командир капитан 1-го ранга Шеин спустился на палубу и увидел Зурова. «А вы что не спасаетесь, видите, крейсер сейчас потонет», – обратился он к нему. «Если вы остаетесь, то останусь и я», – ответил старший офицер и спустился в нижнюю палубу.

Наш старший штурманский офицер лейтенант Дьяконов, общий любимец всей морской молодежи, которая видела в нем идеал преданности долгу службы и любви к морскому делу, был ранен осколком снаряда, перебившим ему руку. Не желая покидать корабль, он лег на бак, закрыв голову тужуркой, ухватился здоровой рукой за якорный канат, решив идти на дно вместе с крейсером.

Прапорщик Михайлов, находившийся все время боя в машине, вышел последним из нее; на верхней палубе не оставалось уже никаких спасательных средств. Не умея хорошо плавать, он был в нерешимости – бросаться ли в воду. На палубе лежала судовая икона Николя Чудотворца в небольшом киоте. Он взял ее и бросился с ней в воду. Михайлов был спасен, и хранит икону, как свою спасительницу.

«Светлана» накренилась на левый борт и в таком положении, неся на гафеле Андреевский флаг, около 11 ч. утра погрузилась в воду.

Крейсера[258] прекратили огонь и один из них пошел прямо на толпу плывущих людей. Какое-то чувство поднялось во мне; мне хотелось показать, что хотя крейсер и погиб, но мы еще не сдаемся, и я закричал, что было мочи «ура!» Толпа подхватила и дружное, громкое «ура» провожало крейсер, который дал полный ход и, как бы стыдясь своей победы, быстро скрылся.

Горизонт сделался чистым, лишь неясно синел вдали корейский берег. Ни одного судна, ни одной рыбачьей лодки. Ветер стих баллов до 3-х, но зыбь осталась, вода была холодная, но солнце светило вовсю. Вскоре команда стала мерзнуть. В особенности пострадали кочегары и машинисты, которые попали в воду прямо с жары. Страшно было видеть их посиневшие лица, оскалившиеся зубы. Судороги сводили их члены. В отчаянии они подплывали ко мне и просили их спасти. Чем я мог им помочь? У меня не было даже спасательного пояса.

Поблизости от меня плавал лейтенант Воронец, наш минный офицер. Безысходное отчаяние овладело им. Он решил кончить мучения и утопиться. Я убеждал его терпеть. «Умрем все, когда смерть придет», – говорил я ему. Но он не слушал меня. Он выпустил из рук спасательный круг и опустился в воду. Я нырнул за ним и вытащил его на поверхность. Он отплевался, отхаркался и как будто бы опомнился. Больше не разговаривал, только сильно дрожал. Я решил, что он одумался и отвернулся от него, когда услышал крики матросов: «Ваше благородие, господин Воронец опять ушли под воду». Я обернулся и посмотрел вниз: Воронец, подняв руки, опускался на дно уже глубоко. «Господи, помилуй его», – прошептал я.

Его отчаяние передалось и матросам. Несколько из них развязывали себе пояса, собираясь топиться. Ужас овладел мной: что если они все пойдут ко дну? Бог же не может нас оставить погибнуть, придет же кто-нибудь спасти нас. Как не остаться ждать этого спасения ценой даже самых страшных предсмертных мук?

Тогда я стал собирать всех вокруг себя и умолял их подплывать ко мне, старался вселить в них надежду, а если суждено нам погибнуть, то не брать на себя страшного греха самоубийства. Я смеялся, рассказывал им веселые вещи и всячески старался поддержать в них падающий дух. Я говорил им, что если мы соберемся в кучу, то может быть пройдет пароход и увидит издали нас, а разрозненных нас не видно в волнах.

Шкипер-кондуктор Шенберг был страшен. Сознание еле теплилось в нем. Черный, с закрывшимися глазами, он что-то силился мне рассказать. Я крестил его, а он ловил мою руку и целовал. Я не забуду этих минут. Все были мне знакомы. Долгий поход всех сблизил. Узнаешь человека, нельзя его не полюбить. Шенберг не мог утопиться, на него был надет спасательный пояс. Застывшие руки не могли развязать его. Я строго запретил ему развязывать пояс, и он в отчаянии глотал воду.

Долго держались мы так на воде; плыть было некуда, время казалось нам вечностью. Как вдруг на горизонте показался дымок. «Держитесь, братцы! – закричал я. – Вон идет спасать нас пароход». Губы всех шептали молитву. «Боже, – молился я, – Ты видишь, сколько людей погибает. Сделай так, чтобы они спаслись. Верни им жизнь». В эту минуту я забыл о себе, я не чувствовал холода.

Пароход ближе, держит курс на нас. Японец. Японский флаг ясно видно.

Пароход останавливается, спускают шлюпки. «Слава Богу. Услышал наши молитвы Господь», – шепчут рядом со мной матросы.

Но тут, как нож в сердце резнула меня мысль: но ведь это же плен!? Я никогда не задумывался над этим словом. Страшное горе охватило мою душу. Не последовать ли мне примеру Воронца? «Что вы так довольны, чему вы радуетесь? Ведь это же плен», – матросы не понимают меня. Они чувствуют, что исполнили свой долг и «сраму не имут».

Подходит шлюпка. Маленькие ловкие люди торопятся вытаскивать одного за другим замерзших матросов. Ласково усаживают их на скамьи. Добрые улыбки на лицах, они нам не враги, они хотят помочь. Что-то у меня в сердце оборвалось, когда я их увидел. Эти японцы, которых мы так ненавидели, эти животные, варвары, звери – они тоже люди. А «Светлана», а командир, а товарищи, команда? Страшная тоска сдавила мне сердце, и я громко зарыдал.

Пароход. Как странно чувствовать себя в плену. Какие-то маленькие смуглые люди одевают на меня сухое фланелевое белье, но мне вовсе не холодно. Японский офицер наливает мне коньяк и ласково предлагает выпить. Зачем я буду пить коньяк, я его никогда не пью. Я вспоминаю дорогую «Светлану», погибший флот, и слезы капают и капают из глаз.

(Как погибла «Светлана», с. 14–22)

Пленение

(из дневника рулевого броненосца «Орел» Ф. Соколова)

Выдержки из дневника Федора Соколова показывают, что страшнее смерти от врага и стихии для военного может быть только потеря чести и неизбежно следующая за этим деморализация. Для человека естественно бороться за жизнь – к этому толкает его мощнейший инстинкт самосохранения, но присмотримся, во что превращаются люди, не получившие полноценного воинского воспитания, поставившие целью выжить любой ценой. Обратим внимание и на то, как удивительно взаимосвязаны боевой дух военного человека и его личная духовность: в разнузданной, оскотиневшей толпе сдавшихся в плен, не слышно было молитв, даже скромный корабельный священник вызывал презрительную усмешку. Такое состояние духа части моряков было очень тревожным сигналом, сулившим в недалеком будущем тяжелые потрясения России и ее флоту.

При сдаче впечатления получались разные: одни плакали притворно или натурально, а других совсем нельзя было разобрать, как например, слезы старшего офицера: «Лучше бы меня вчера убило, чем видеть такой позор». Некоторые матросы говорили: «Так и нужно; это для России наука – учили бы лучше стрелять!» После поднятия сигнала о сдаче принялись уничтожать более ценные вещи, как то: замки от орудий, ружья, порча беспроволочного телеграфа, дальномеры и сигнальные книги. Из ружей успели выбросить около 100 штук.

В то же время лейтенант Бурнашев, как ревизор, разделывался с судовой кассой; как я сам слышал от него же, он получил приказание командира выбросить деньги за борт, но он выбросил лишь медяшку, а золото выдал бывшим при нем шести матросам, а кредитки забрал себе (они в кармане не гремят, ха-ха-ха!).

Во время этих уничтожений большая часть команды бросилась заниматься ревизией офицерских кают; ломали шкафы, сундуки, столы, шкатулки: выбирали деньги и разные ценные вещи. У старшего офицера, как он говорил, несмотря на записку с просьбой, если его убьют, отправить все вещи жене, украли все дочиста. Я сам слышал жалобы раненого старшего артиллерийского офицера, лежавшего неподвижно на койке, на его глазах прибежали Федоров, Мартынов и Чущук и стали грабить его каюту, несмотря на его жалобы, чтобы они не делали его нищим; забрали у него платье, деньги, золотые, серебряные вещи и очень хорошую часовую цепь[259], говоря: «Теперь мы здесь господа».

В это время мой голос услышал второй артиллерийский офицер из противоположной каюты и позвал. Бедный человек, он лежал весь обнаженный и перевязанный и всеми забытый, и просил меня позвать вестового.

Я давно уже рвался на перевязочный пункт к своему дорогому товарищу Василовскому и другим пострадавшим сослуживцам, но разные требования офицеров, вернее, просьбы, – дисциплина сразу исчезла и офицерам приходилось заискивать перед нами, – мешали мне. Многие матросы на приказание офицеров прямо говорили, что они не начальство, а русские изменники, и хотя мы были рады несостоявшемуся бою, но дело доходило до кулаков, и немного осталось дворянской спеси.

Было уже около 1 часу дня, когда треть нашей команды была собрана к переходу на японские суда. Все успели уже обогатиться к этому времени, но я ничего подобного не делал. Я очень боялся, что и меня заберут, поэтому наверх я не показывался и, по счастью, меня не тронули.

Наконец, я пошел к раненым, но почти никого не было возможности узнать, настолько они были искалечены; многие при моем приходе завопили; одни спрашивали, что делается наверху, другие убедительно просили принести их платье и дорогие для них вещи, третьи – позвать кого-нибудь, четвертые и очень многие просили дать пить, и много было других требований, и я был очень рад, что могу хоть чем-нибудь помочь для этих исстрадавшихся и невинно гибнущих товарищей, о которых так плачут бедные наши русские деревни.

Одному из таковых, обмотанному с головы до ног ватой и чуть выговаривающему каким-то детским голосом «дайте пить, ради Бога», я отказался, так как пришел в затруднение сделать это, и попросил это сделать санитара. Он оказался командиром броненосца Николаем Викторовичем Юнгом, бывшим первым человеком на броненосце; теперь он лежал на палубе вместе с последним матросом, да еще на самом последнем месте, у входного трапа, и не говорил уже, что «я с вами, мерзавцами, разговаривать не буду», а лишь чуть слышно, протяжно, завязанным ртом молил «пить». Ага! Так вот, где братство, где объединение и равенство!

В это же самое время японцы приказали перевозить раненых в адмиральское помещение. Офицеров уложили в кают-компании, а командира – в отдельную каюту. Японцы заняли посты у всех входных и светлых люков и принимали машину, причем долго спорили со старшим механиком о чем-то и грозили, как я понял, взорвать броненосец. Тут один машинист вступил в разговор с японским офицером, но механик не давал ему говорить, так что он вынужден был напомнить ему их способ разговора с нами, после чего японец остался очень доволен.

Затем вместе с третью команды был свезен на японский крейсер старший офицер и все механики. Остальную часть команды и офицеров поставили на ют, а при попытках пробраться куда-нибудь, винтовка неприятеля со зловещим штыком и сильным блеском шла «на руку». Но и здесь, тесно сплотившись, ребятишки занялись делом; бутылочки с разными спиртными напитками появились одна за другой у всех, и мы запивали кто горе, кто радость, что остался жив, а иной – просто так, что хотелось выпить; ведь давно уже не вкушали сего плода, с самого Кронштадта, а потому пили с особенной жадностью и хватало на всех. Приходилось удивляться такому запасу алкоголя и верить еще кронштадтским слухам, что офицерами разных спиртных напитков взято на две тысячи рублей. Консервов также хватало на всех, и напрасно офицеры плакали в пути, что у них провизии не хватит до Владивостока и не сегодня-завтра придется кушать дворянским рылом с нами тухлую солонину.

… Команда до того набросилась на выпивку, что вышло смех и горе: один заснул под краном цистерны с ромом для нас, другого, чуть живого, вытащили из цистерны, где он ладонью собирал остатки рома, выпущенного кем-то догадливым на палубу. Я тоже пил, но пил насильно, дабы успокоить расходившиеся нервы; меня возмущало поведение наших и саркастические улыбки на рожах неприятеля. Многие из них говорили по-русски и понимали все, что говорилось.

Я с нетерпением ждал ночи, чтобы закрыть глаза и не видеть всего безобразия, когда дело дошло до драк между собой. Друг друга хотели за борт бросать, и безумства доходили до максимального напряжения, только японцы стали усмирять, почему никто и не оказался в воде. Такой аврал длился до 12 часов ночи.

У нас на гафеле подняли два флага: японский, а под ним наш.

Перед вечером я заходил к раненым, где поп сумел рассмешить меня до слез. Этакий Трофим!

В полночь я заснул, несмотря на голую палубу и некоторый холод.

(Рулевой Федор Соколов.

Отрывки из дневника, веденного на броненосце «Орел», во время похода на войну, с. 18–24)

Ливен А.А. Дух и дисциплина нашего флота

(дайджест)

Прекрасный разбор причин упадка нашего флота и военно-морского искусства, сделанный по окончании Русско-японской войны вице-адмиралом светлейшим князем Александром Александровичем Ливеном, заставляет задуматься. Основные его положения остаются актуальными для военных моряков и век спустя. Они в развернутой форме повторяют знаменитый лозунг адмирала С.О. Макарова: «Помни войну!» Помни, что война жестоко мстит тем, кто во имя личных своих интересов забывает о долге вооруженной защиты отечества, перестает подчинять ему все свои помыслы, все расчеты, подменяет флотскую службу движением входяще-исходящих бумаг.

Наш личный состав

Начнем с того, что суть и основа всякого живого дела заключается в людях, которым оно вверено. В любом производстве результаты технической работы составляют цель всего дела; а у нас техническая часть есть и остается только средством в руках людей для борьбы против людей. Сила же наша в этой борьбе кроется в энергии, находчивости, сплоченности и дисциплине борцов.

Многие обвиняли нашу технику после предыдущей войны. Но это обвинения несправедливы. В конце концов наши заводы дали приблизительно то, что от них требовалось. Главной причиной плохого состояния нашей материальной части была не низкая степень развития отечественной техники, а отсутствие среди строевого состава правильных и определенных взглядов на потребности войны. Чем объяснить, что в П.-Артуре поместили эскадру, заведомо слабейшую неприятеля, в недостаточной укрепленной, неудобной и слишком тесной гавани? Как можно было держать флот на Дальнем Востоке в вооруженном резерве и поставить этот флот после разрыва дипломатический сношений на внешний П.-Артурский рейд? Все эти вопросы, ничем не объяснимые, как только полным непониманием военной обстановки нашим личным составом. Как могло случиться, что мы 2-ю эскадру послали на верную гибель в Цусиму? Только оттого, что мы не смогли оценить ни своих сил, ни неприятельских, ни задачи, возложенной на эту эскадру.

Виновниками всех несчастий выставлялись отдельные лица, несшие случайно в данную минуту ответственные обязанности начальников. На самом же деле крушение таких размеров, как наше, не может быть делом рук одного человека. Оно так же, как и победа, есть результат долголетней усердной подготовки. Поэтому я считаю, что вправе сказать, что плохое состояние и неудачное поведение нашего флота произошли от незнакомства с потребностями войны всего нашего личного состава.

Для руководства военным делом одних знаний мало. Наполеон говорил, что надо изучить по крайней мере 50 сражений, но я думаю, что он бы был очень удивлен, если бы кто из этого вывел заключение, что изучив 50 сражений, человек уже и готовый полководец. Для правильной оценки военных вопросов надо быть военным не только по своим знаниям, но и по своим чувствам, по своим взглядам и по своему характеру. Надо иметь то, что можно назвать военным сознанием, которое приобретается не образованием, а воспитанием.

Вооруженные силы народов имеют назначение провести их волю там, где никакие средства уже не помогают. Поэтому их отличительное качество должно быть непоколебимая и сосредоточенная воля и способность развить в известный момент наибольшую энергию, на которую люди только способны. Казалось бы, всем известно, что войска предназначены для боя, однако большая разница знать эту истину в теории или сознавать ее лично на практике. Одно дело пожертвовать своим кораблем для общей пользы на бумаге во время военной игры и совсем другое – отдать свою жизнь с той же целью. Первое общедоступно и общеизвестно, второе же есть исключительно достояние настоящих воинов.

А.А. Ливен

Очевидно, такое душевное состояние не может приобретаться никакими учебниками. К достижению этой цели во все времена стремилось военное воспитание.

Отдельные лица, обладающие полностью нравственными качествами воина, очень редки. Человеческая природа имеет слишком много разнообразных потребностей, чтобы втиснуть ее в такую узкую программу. Идеальное военное сознание существует не в отдельных лицах, а в войсковых частях. Люди в массе гораздо более способны на крайние увлечения, нежели в отдельности; в общем потоке увлекаются даже очень неопределенные и колеблющиеся элементы. Поэтому, если мы желаем иметь представление о состоянии воинского духа в войсках, мы должны обратить внимание на проявление воли в действиях целых частей.

Если мы теперь с этой точки зрения рассмотрим недавнее прошлое нашего флота, то вопрос о военном сознании вызовет улыбку. Накануне объявления войны в П.-Артуре запрещалось говорить о предстоящем разрыве с Японией. Считалось, что такие разговоры произведут панику в личном составе. Мысль о войне всегда отодвигалась на задний план как неприятная. Мы строили броненосцы и проповедовали мир, радовались возрождению флота и надеялись этим флотом не разбить неприятеля, а сохранить дружественные отношения. Вообще, флот строился не для войны, а для демонстрации. Наш флот незаметно сам перестал верить в возможность войны и желать ее[260]. Вследствие этого выдвинулись на первый план всякие мелочные заботы и соображения, в которых не последнюю роль играли личные интересы служащих. Наши теоретические выводы в области приложения науки к военному делу были построены на воздухе; всего хуже, что мы привыкли к такой обстановке, она нам глаз не резала, и мы даже потеряли способность видеть вещи, как они есть. Вот почему мы и в теории врали и удивили весь мир своими распоряжениями. И всему этому одна коренная причина. Мы не сознавали себя военными.

Когда война нам была навязана против воли, уже нельзя было скрыть, что мы должны сражаться, но это сознание не было плодом собственной воли и сразу же легло гнетом на личный состав. Нами овладело чувство растерянности и беспомощности; мы не знали, с какого конца взяться за это новое дело. Мы вступили в эту войну не войском, а форменной милицией; нам с начала войны пришлось учиться азбуке военной техники. Со временем мы стали поправляться, но что было упущено не вернешь. Главные руководители наши были выразителями глубоко мирного направления в военной среде. Они задали тон всей кампании. Этим объясняется, что наш флот выказал такое нежелание сражаться. Отличительными свойствами его управления были: непонимание военной обстановки, желание избежать боя, откладывать решительную минуту, убаюкивать себя сказками о слабости противника и в то же время увлекаться всякими пустяками, до личных ссор включительно.

Военное воспитание

Единственная школа для военных есть война. Главная задача военного воспитания сводится к тщательному хранению добытого предыдущими войнами. С этой целью боевые части оставляли существовать и в мирное время хранилищем военного духа. Сплоченные в боях части обладают отчетливым сознанием своей индивидуальности, памятью и определенным характером. Они в каждую новую борьбу вступают как ветераны прежних походов. Их благополучие, развитие их индивидуальности и жизненной силы, поддержка духа в них и есть главная задача военного законодательства и военной организации.

Из всего этого ясно следует, что военный дух бывает прямо пропорционален корпоративному, и военное сознание прямо пропорционально самосознанию части. Поэтому мы и видим, как умные организаторы берегут и лелеют корпоративное начало в частях, как эти последние облекаются в разные формы[261], иногда с самыми причудливыми украшениями, напоминающими былые события.

Отсюда явствует огромное воспитательное значение строевых частей. Никакая академия, никакое училище не может выработать военных людей. Одни строевые части с собственной боевой историей обладают достаточным нравственным авторитетом, чтобы вселить в своем личном составе стойкое и увлекательное военное сознание. Горе тому войску, где мирная молодежь берет верх над боевыми ветеранами, где влияние строевых полков уступает место чему бы то ни было, хотя бы даже науке. В таком случае, последняя послужит не к пользе, а во вред и непременно увлечется по ложному пути. Поэтому организация армии и флота в мирное время должна отвечать условиям и принципам военных действий.

Принцип военного дела есть принцип меча. Крепости стали соответствует сплоченность и дух войска, а остроте меча – его дисциплина.

Один в поле не воин. Всех уничтожить или забрать [в плен] бывает физически невозможно. Усилия противника всегда направлены к тому, чтобы нарушить связывающий элемент войска и превратить его в толпу одиночных людей. Как только в нем прекратится взаимная поддержка, то надо его считать разбитым, даже уничтоженным. Военная поддержка – это значит подставлять свой лоб и свою персону под смертельную опасность ради товарища. Тут необходимо нравственное начало. Для того чтобы рискнуть собственной жизнью в пользу товарища, надо чувствовать настоящую привязанность и глубокую любовь к нему лично. Ясно, что такие чувства возникают исключительно на почве личных отношений, и только личные отношения в войсках служат основанием их сплоченности. Всем известно, что Нельсон приписывал свои победы тому обстоятельству, что его капитаны были семьей братьев. Для достижения сплоченности в войске требуются прямо-таки дружба и глубокая привязанность к своей части, а такие чувства никакие приказы и распоряжения начальства вызвать не могут; они развиваются сами собой в подходящей обстановке. Задача организатора сводится к созданию этой обстановки. Всякая военная часть должна иметь возможность принимать в свою среду кто ей нравится и выделить нежелательные элементы. Это условие безусловно необходимо для развития духа в части. Если она не вольна в определении своего состава, то почва для возникновения корпоративного духа негодна, и никакие меры не вызовут его роста.

Войско не машина, а живой организм. В машину можно вставить новую часть вместо испорченной и дать ход, а рану мало зашить и перевязать; надо ждать, чтобы она срослась. Так и войску надо дать время сплотиться. Из этого ясно, до какой степени вредно отзываются частные переводы людей из части в часть. Никому не приходит в голову менять у двух человек руки и ноги. Они, очевидно, оба погибнут. Однако не стесняются часто менять у военных частей не только члены, т. е. нижних чинов и офицеров, но даже головы, т. е. командиров, по нескольку раз в год. Какой же результат? Военные части погибают. На их месте остается толпа переодетых мужиков или иных званий лиц.

Перейдем теперь к дисциплине. Для успеха военных действий надо сосредоточить энергию тысяч людей, направить их волю к определенной цели, подчинив их воле одного лица, т. е. начальника. Надо обратить внимание, что дисциплина стремится не к уничтожению воли, а напротив, к ее развитию, но к развитию в данном начальником направлении.

Всякое проявление власти посторонних лиц нарушает единство командования и вообще дисциплину. Оно вносит не только беспорядок, но и ослабляет авторитет начальников, мешает осуществлению их воли и устраняет их влияние. Вообще, проявление воли власти без соответствующей ответственности совершенно недопустимо. Всякие распоряжение – строевые, технические, хозяйственные – должны исходить от строевых начальников, по усмотрению последних, но отнюдь не помимо их, по смотрению канцелярии, а то очень быстро доходит до такого абсурда, что армией и флотом командуют на деле чиновники и писаря.

Вспомним еще, что дисциплина добивается осуществления воли начальника в подчиненных, а не только формального исполнения его приказаний. Такой эффект мыслим, если все подчиненные раз навсегда проникнуты этой волей и если они сумеют исполнить ее даже без непосредственных указаний. Но как заранее знать, что человек предпримет в данном случае? Только посредством близкого с ним знакомства, основанного на долголетней и деятельной совместной работе. Если подчиненные видали своего начальника в самой разнообразной обстановке, если они знакомы с его взглядами, стремлениями и характером, то они в сомнительных случаях догадаются, что им следует делать.

С другой стороны, начальник должен в точности знать не только обстоятельства дела, но и все средства, находящиеся в его распоряжении, и в первую очередь людей. Разные люди обладают различными способностями. Надо поставить подходящего человека на подходящее место. Но как оценить человека? Действительно ясное представление о пригодности того или иного помощника может составиться у военачальника только на основании долгой совместной службы и личных отношений.

Главная сила войска кроется в сосредоточенном, наивысшем напряжении воли всех его составных частей, чтобы не уменьшать напряжения каждой в отдельности, а напротив, если возможно, еще усилить ее. Но как этого достигнуть? Как добиться, чтобы приказания и распоряжения начальников исполнялись без сомнения, стремительно, с воодушевлением и приложением всей энергии? Единственным основанием такого настроения может служить доверие и сочувствие. В публике существует мнение, что энергия войска зависит от его патриотизма, от преданности делу или данной идее, от общего подъема духа в нации, даже от озлобления. Но все это справедливо только отчасти. Никакой патриотизм не помешает сомневаться в целесообразности полученного распоряжения, никакая преданность общему делу не заглушит критики непопулярного начальника, а раз такие явления возможны, то уже сила войска ослаблена, и дисциплина немощна. Напротив, личная преданность начальникам их престиж и личный авторитет пересилят всякую обстановку и всякое настроение и превратят войско в оружие, хотя и безгласное, но зато крайне острое и быстродействующее. Это вполне согласно с назначением вооруженных сил. Они представляют оружие страны, от которого вовсе не требуется торжества идеи, а энергичное действие.

Поэтому военное законодательство так озабочено поднятием престижа начальников. Но требования закона только в том случае достигают цели, если они соответствуют жизненной правде. Суть дела в личности начальника, в его личных качествах и личном авторитете. Никакая законная власть не заменит твердого характера, никакие громкие слова не заменят мелкого эгоизма. Основание и осуществление военной дисциплины зависят от личных качеств начальника.

Относительно связи между начальниками и подчиненными надо повторить, что было сказано о сплоченности частей. Если мы желаем в военное время иметь хорошую дисциплину, то люди должны находиться на местах заблаговременно, за много лет вперед. Вспомним, сколько лет адмирал Того командовал эскадрой до начала военных действий, и какую сумятицу внесли в наши ряды стремительные перемены адмиралов и командиров после объявления войны. Подчиненные должны привыкнуть и примениться к своим начальникам, а последние должны иметь возможность пропитать исполнителей своей волей, своими взглядами, воспитав их в определенном духе. Все должности военной иерархии, особенно высшие, наиболее влиятельные, должны быть замещены в мирное время, и все начальники до одного, действующие при обыкновенных условиях, должны быть предназначены вести своих подчиненных в бой.

В итоге мы видим, что на военный дух и на военное сознание нельзя смотреть как на явление случайное, зависимое только от характера и настроения людей в данную минуту. Напротив, это отличительное качество всякого хорошо организованного войска. Войско представляет собой живой организм, и военный дух и сознание в нем есть только проявление его здоровой жизни. Родина этого организма – война, борьба народов за свое существование – природная почва, бой и походы – климат, где он растет в диком виде. В мирное время его можно сравнить с тропическим растением в теплице. Тут нет никакого простора фантазиям и изобретениям садовника. Он должен точно примениться к требованиям растения, тщательно изучить его природу, условия его края и приложить старания к точному их воспроизведению. Тогда он может рассчитывать на процветание своего питомца.

Совершенно так же военный организм имеет свои потребности. Сравнительная цена, порядок взаимодействия и соотношение всех факторов и явлений военного организма составляют предмет не определения, а изучения (курсив наш. – сост.) военной администрации. Основу войска составляют войсковые части. Они представители его материальной силы, от их сплоченности и энергии зависит успех боя; они же хранители духа и воспитатели будущих поколений. Они, безусловно, главные лица вооруженных сил. Все остальное существует для их поддержки и усовершенствования.

Очевидно, надо иметь способность видеть, слышать и чувствовать нравственные явления военной среды, чтобы на практике найти точку приложения военной науки. Все расчеты стратегии и тактики основаны на коэффициенте сопротивления боевых единиц. Но какая книжка даст нам способ для его определения? Мы принимаем боевой коэффициент корабля по вооружению, по броне и по ходу, но кто даст нам мерку для его главного элемента – нравственного состояния его экипажа? Такой масштаб может найтись только в собственной душе начальника. Посторонний человек тут совершенно беспомощен.

Это лучше всего выяснить на примере. Почему такой военный гений, как Наполеон, побеждал своей армией и не мог добиться результатов от своего флота? Свою армию он сам создал и усовершенствовал. Он чувствовал и рассуждал в унисон со своей армией и всякую минуту знал, на что она способна. Но флота своего он не понимал. Он не мог предвидеть, какими глазами флот посмотрит на все трудности возложенной на него задачи. Он требовал, он увещевал, но вместо того, чтобы как в армии увлечь за собой все и вся, его великая личность пугала и подавляла. Если бы он сумел понять душевное состояние своего флота, начать с меньших задач, поднять его самоуверенность понемногу и добиться совсем другого конца. Как раз обратное мы видим у его противника. Нельсон позволял себе самые неосторожные отступления от элементарных правил тактики, потому что знал коэффициент боевой силы своих экипажей. Нельсон не стал заниматься тактическими маневрами, лишь бы быстрее добраться до неприятеля. Он знал, что его корабли все равно разобьют французов, как бы ни подошли. Он с ними жил и служил с самого начала и не ошибся.

Состояние духа и дисциплины в нашем флоте

Вот у нас недавно была война. Она создала множество действительно военных типов. Вот случай вернуть упущенное и цепляться за драгоценный материал. Что же у нас произошло? Некоторым судам не дали даже высадиться в порту. Прямо с корабля на железную дорогу и по домам! – и сейчас же заместили серенькими мужичками. И по сейчас многие просятся обратно, но прием их зависит от желания командиров судов, и большинству отказывают. Очень немногие командиры любят сверхсрочных. Это элемент задорный, беспокойный и с претензиями. Куда спокойнее с безгласными, тихими новобранцами; они покорно повинуются всякому начальству. Вот какое наше военное воспитание! Люди, сражавшиеся в Порт-Артуре и под Цусимой, испытанные и показавшие себя, рассеяны по всей России.

Офицеры по большей части, конечно, остались на службе. Но и тут незаметно сознательного отношения к сохранению боевого материала, который нам дала война. Война была неудачная, поэтому ее участники не пользуются особенным престижем. А наша молодежь! Позаботились ли мы о том, чтобы выдвинуть скорее образованных под снарядами офицеров, чтобы в будущем флот оказался в надежных руках. Ведь молодежь больше училась на войне, нежели старшие чины, она более восприимчива, они более надежные военные, чем их старшие товарищи, и подают блестящую надежду на будущность, лишь бы их выставить вперед…

Следующий вопрос. Каков дух и сплоченность наших строевых частей? Вопрос о нравственной подкладке дисциплины, о взаимном знакомстве и доверии на практике сводится к правилам прохождения службы личного состава.

В 1885 году появилось знаменитое Положение о морском цензе. Закон этот до последних дней подвергался сильнейшим нападкам, и он действительно принес сильнейший вред нашему флоту. Дело в том, что составители его были люди не военные и не строевые. Центр флота – боевой корабль. Его существование только оправдывает бытие Морского ведомства. Положение же о морском цензе смотрит на флот из окон Главного Адмиралтейства, и оттуда получается совершенно обманчивая перспектива.

Ни один параграф не отражает интересов корабля. Вози всех по очереди путешествовать с образовательной целью. Вот в коротких словах весь смысл положения о цензе. Погнались за образованием и совершенно забыли о воспитании. Это чисто штатский взгляд на вещи. Вообразили, что если человека обучить всем отраслям военно-морского искусства, то он уже и военный. Число плаваний составляло карьеру, и каждый приискивал себе путь повыгоднее для собирания ценза, кочуя без зазрения совести с судна на судно. Большинство руководилось чисто эгоистическими и личными соображениями. Корабли были без всякой внутренней связи. Командиры беспрестанно менялись. С кораблем не успевали познакомиться, не то чтобы полюбить его. Нижних чинов даже в лицо не знали. С товарищами по кают-компании не успевали сдружиться.

Вместо сплоченности офицеры считали дни до окончания ценза, а нижние чины – до выхода в запас. Можно себе представить, как все это отразилось на дисциплине, на взаимном доверии и на престиже власти. Редко какой командир или адмирал пользовался любовью и доверием подчиненных. Прочтите любой дневник или записки молодого офицера за время войны. Основная тема каждой из них – насмешливое, неприязненное осуждение начальства, ироническая критика каждого его движения. И это вовсе не вызывалось обстоятельствами войны. Тут начальство вовсе не так уж плохо распоряжалось.

Составители [Положения] вообразили, что они в Главном Адмиралтействе занимают главное положение во флоте, и что то учреждение наиболее компетентно судит о свойствах личного состава, в которое стекаются все бумажные сведения о последнем. Но они сильно ошиблись. Центральное положение во флоте занимает строевой корабль, оттуда и качества людей гораздо виднее. Однако Положение о морском цензе отважилось поручить всю оценку и все распределение личного состава канцелярии Главного Морского Штаба. Результат получился, какой следовало ожидать. Главный Штаб офицеров не знает, он их не видит, с ними не служит. Ему приходится ограничиваться бумажными сведениями.

Наивная простота бумажной оценки располагает к шуткам. В самом деле, что же канцелярия может делать? Имеются длинные списки с ничего не говорящими фамилиями. Имеются аттестации начальников, вовсе не заинтересованных в даче строгой и точной оценки. Часто даже хвалят человека, чтобы от него избавиться.

Остается послужной список и цензовый лист. Но эти данные нисколько не обрисовывают личности. В результате огромное большинство служащих оказывается обезличенными. Исчезновение значения личности в служебной карьере нашего офицерства очень скоро отразилось на его деятельности. Практическим следствием нового закона было массовое бегство из флота. Способные и деятельные люди хуже всего переносят обезличение. Осталась молодежь и люди менее чувствительные к общему делу. Из таких людей и составился элемент руководителей и вождей нашего флота.

Дальнейшее поведение нашего личного состава отличалось полной апатией к общему делу. Работали настолько, насколько это было нужно для достижения индивидуальных целей, а на благополучие флота все махнули рукой. Сознавали, что ничего не поделаешь. Корабли и вообще вся материальная часть скверная, команда и офицеры на них временные, друг другу чужие, начальники без всякого престижа, вся обстановка обучения бутафорская, судьба каждого точно предопределена параграфами списков – вот условия, при которых наш флот цензовал, утешая себя надеждой, что авось войны не будет. Усилия отдельных лиц пропали бесцельно.

О воспитании воинского духа и военного сознания в такой среде говорить, конечно, нечего. После обезличения строевого состава его роль все больше отодвигалась на задний план, пока не сошла до общего уровня значения труда в нашем отечестве. Дикие народы отличаются неспособностью оценить такую отвлеченную величину, как работу умственную. Деньги им кажутся несравненно ценнее. Об оценке труда по его значению для окружающих и его влиянию на исход дела малоразвитые люди понятия не имеют. Готовы вознаградить лишь тяжесть усилий и их продолжительность. У нас в России детская оценка ценностей есть один из главных тормозов нашему развитию. Но во флоте могли бы преобладать более интеллигентные взгляды.

Надо сказать, что военный флот с его сложной организацией есть пробный камень для культурности обладающего им народа, так что в этом отношении нам особенно трудно. После введения ценза мы уравнялись с нашими чиновниками в пренебрежении к личному составу, которое для военного быта просто-напросто абсурд. Разве это верная оценка ценностей? Даже в способе выдачи наград во время войны проглядывал тот же образ мышления. «Варяг» потопил сам себя, но зато пострадал. Всем офицерам дали Георгиевские кресты. «Амур»[262] потопил два неприятельских броненосца, но опасность для него самого была не такая явная. Получил Георгиевский крест один командир. Видно и тут ценится не сделанное дело, а страдания. «Терпи казак, атаманом будешь».

Из всего этого мы видим, какие пагубные последствия имела простая ошибка в постановке принципиального вопроса. Мы не признали строевой корабль центром, мы вообразили его в так называемых центральных учреждениях. Мы создали бумажного автомата, и он нас погубил, отняв у нас даже те крохи культурности, которые мы имели в прошлом.

В настоящее время дошло до того, что строй спасается бегством от своих угнетателей. «В море, в море!» – вот лозунг всех строевых, «в море!» – и не прекращать кампании круглый год. Там хоть некоторая возможность сплотиться, там хоть какая-нибудь самостоятельность. Там хотя голодно и холодно, но зато подальше от канцелярии. Но разве это хорошо? Где наш оплот? Где наше собственное начальство. Создайте его. Без него флот существовать не может.

(Ливен А.А. Дух и дисциплина нашего флота. СПб., 1914.)

Глава 10

На пути к крушению

Приказ командующего флотом Балтийского моря № 2 от 19 июля 1914 г.

Начавшуюся Великую войну (1914–1918) русский флот встречал совершенно по-нахимовски – со спокойным сердцем и с бодрым воинственным духом, – как о том свидетельствует приказ замечательного русского флотоводца, командующего Балтийским флотом адмирала Николая Оттовича Эссена. Моряки были готовы исполнить свой долг.

Волею Государя Императора сегодня объявлена война. Поздравляю Балтийский флот с великим днем, для которого мы живем, которого мы ждали и к которому готовились.

Офицеры и команда!

С этого дня каждый из вас должен забыть все свои личные дела и сосредоточить все свои помыслы и волю к одной цели – защитить Родину от посягательства врагов и вступить в бой с ними без колебаний, думая только о нанесении врагу самых тяжелых ударов, какие только для нас возможны.

Война решается боем. Пусть каждый из вас напряжет все свои силы духовные и тесные, приложит все свои знания, опыт и умение в день боя, чтобы наши снаряды и мины внесли бы гибель и разрушение в неприятельские боевые строи и корабли

Неприятель имеет большие силы и опыт – наши ошибки, наши слабые стороны он немедленно использует, – надо стремиться, чтобы их было меньше.

Помните, что единственная помощь, которая должна оказываться друг другу в бою, заключается в усилении атаки противника, напряжении с целью нанести сильнейшие удары ему, используя для этого все свои силы и боевые средства.

Да исполнит каждый из нас величайший долг перед Родиной – жизнью своей защитит ее неприкосновенность и да последует примеру тех, которые двести лет назад с Великим Императором своими подвигами и кровью положили в этих водах начало нашему флоту.

Адмирал фон Эссен

(Житков К. Адмирал Н.О. фон Эссен, с. 51)

Приказ командующего флотом Балтийского моря № 284 от 9 октября 1914 г.

Удивительное хладнокровие и мужество проявляли с первых дней войны даже моряки наземных служб, в данном случае – службы связи. Захват германского легкого крейсера «Магдебург» было большой удачей для Балтийского флота.

13 августа при посадке на риф у острова Оденсхольм неприятельского крейсера «Магдебург» команда расположенного на острове наблюдательного поста службы связи выказала отличное мужество и храбрость, продолжая под огнем орудий и пулеметов противника непрерывно давать донесения, все время оставаясь в связи с другими постами, благодаря чему наши суда успели подойти вовремя и неприятель был лишен возможности совершенно уничтожить свой крейсер; кроме того, командой поста был взят в плен высадившийся на остров неприятель, своею численностью превосходивший состав поста почти в четыре раза.

За означенные подвиги награждаю сигнального кондуктора Кивалкина и сверхсрочнослужащего машинного унтер-офицера 1-й статьи Курского Георгиевскими крестами 4-й степени, а остальных шесть человек – Георгиевскими медалями 4-й степени.

Адмирал фон Эссен

(Меркушов В.А. Записки подводника, с. 218)

Первый поход

Первая мировая война стала боевым крещением русского подводного флота. Служба на подводных лодках была необыкновенно тяжелой, далекой даже от того минимума удобств, который предоставлял морякам надводный корабль, и очень опасной. Достаточно сказать, что на простое погружение требовалось от трех до пяти минут. Командам приходилось многому учиться в ходе боевых действий.

Командир подводной лодки «Дракон» сообщил интересные сведения об обстоятельствах, сопровождавших первое активное действие русских подводных лодок – разведку, совершенную подводной лодкой «Акула».

25 августа в 10 ч. 30 м. утра «Акула», стоя на позиции, приняла радио начальника бригады с приказанием идти на разведку в Балтийское море и действовать по усмотрению.

В 16 ч. лодка прошла завесу дозорных крейсеров и около 19 ч. прибыла в назначенный квадрат. Неприятеля видно не было.

26 августа в 0 ч. 20 м. в темной части горизонта на расстоянии 4–6 кабельтовых обнаружили шедший на пересечку неприятельский крейсер. Из-за волны «Акула» шла в полном надводном положении, и на ее погружение требовалось три минуты. Оба дизель-мотора были немедленно остановлены, руль положен право на борт, чтобы лечь на параллельный курс и тем оттянуть время столкновения, электромотору дан полный ход вперед – и начали погружение. Благодаря данной отрицательной плавучести «Акула» быстро ушла на глубину 80–90 футов, причем крейсер прошел над ней (позади рубки) и шум его винтов был отчетливо слышен, кроме того, по лодке успели сделать один выстрел из орудия.

Взяв курс норд-вест 60 градусов шли до 1 ч. 10 м. ночи, причем обнаружилось, что сальник среднего гребного вала пропускает воду, уменьшавшую плавучесть лодки, затруднявшую управление и грозившую подмочить электромотор.

В 1 ч. 30 м. ночи «Акула» всплыла, и средний дизель-мотор пустили на зарядку аккумуляторов. В 2 ч. ночи дали ход бортовыми дизелями и пошли на вест в надежде уйти подальше от путей противника и там спокойно закончить зарядку батареи.

В 4 ч. 05 м. утра увидели два германских миноносца, шедших справа контр-курсом в расстоянии 1–2 кабельтовых. Застопорив дизеля, начали погружение, – миноносцы, охватывая лодку с кормы и левого борта, бросились в атаку. Погружаясь, «Акула» успела развернуться и выстрелить миной из кормового аппарата с расстояния 1–1,5 кабельтова, что заставило немецкие миноносцы отойти и временно отказаться от таранного удара. Придя на глубину 45 футов, дали самый малый ход и легли на ост.

С тех пор миноносцы не выпускали «Акулу» из виду, так как благодаря наступившей штилевой погоде за ней тянулся масляный след, точно указывавший направление движения лодки под водой. Масляная же дорожка получалась от того, что вместе с водою выкачивалось из трюма машинное масло, стекавшее туда из подшипников. Лодка, не показываясь на поверхность, меняла курс и, несмотря на это, каждый раз подымая перископ, всегда находила за кормой оба неприятельских миноносца, шедших ей в кильватер.

Долго личный состав ломал голову, отыскивая причины, казалось бы, непонятного явления и уже отчаиваясь в благополучном исходе похода, когда сообразили, что всему виной должно быть машинное масло и если прекратить на время выкачивать воду из трюма, то, вероятно, удастся уничтожить предательский след.

Так оно и вышло. Рискуя подмочить электромотор и, потеряв плавучесть, уйти на дно, застопорили помпу, изменили курс и, наконец, избавились от преследования и всплыли на поверхность после семичасового хода под водой, имея почти разряженную батарею аккумуляторов. Сейчас же приступили к зарядке батареи, а через двадцать минут дали ход и легли на норд-ост 70 градусов.

В 16 ч. на расстоянии 8–9 миль видели слева по траверзу германский двухтрубный крейсер типа «Нимфа». «Акула» погрузилась, а когда крейсер скрылся, пошла тем же курсом, продолжая зарядку аккумуляторов. Пользуясь тихой погодой, держались в крейсерском положении, причем в норд-вестовой части горизонта виднелись подозрительные дымки, постепенно удалявшиеся на юг.

27 августа в 4 ч. 20 м. утра дали ход и легли на ост. В 5 ч. 30 м., находясь в восьми милях от маяка Богшер, заметили, что бывшие на горизонте миноносцы повернули на лодку и прибавили ход. Считая миноносцы за неприятельские, командир «Акулы» капитан 2 ранга С.Н. Власьев подпустил их на 40–50 кабельтовых, после чего ушел под воду, причем были слышны два удара, похожие на разрывы снарядов, но места их падения не видал. Придя на глубину 40 футов, легли на ост и шли самым малым ходом, все время видя на норд-весте дымки миноносцев.

В 8 ч. 40 м. утра, придя на глубину 25 футов, Сергей Николаевич увидел нашу эскадру, шедшую с тралами на вест. Продув одновременно воду из всех цистерн, «Акула» выскочила на поверхность. Подошедший миноносец «Новик» передал приказание командующего флотом идти на соединение с бригадой подводных лодок.

Сообщив на миноносец о встречах с неприятелем, С.Н. Власьев получил радио начальника бригады идти в Моонзунд, куда «Акула» прибыла в 20 ч. того же 27 августа. Несмотря на скудость доставленных сведений, поход явился проверкой подготовки личного состава подводного плавания, оказавшейся выше всякой похвалы.

(Меркушов В.А. Записки подводника, с. 240–243)

Н.Л. Кладо. Бой у Херсонеса

Бой дивизии линейных кораблей с новейшими германскими крейсерами «Гебен» и «Бреслау» по праву является славной страницей борьбы Черноморского флота. Только преимущество в скорости спасло противника от гибели.

5-го ноября [1914 г.], около полудня, дивизия линейных кораблей Черноморского флота, возвращаясь из крейсерства к берегам Анатолии и подходя к Севастополю, усмотрела на расстоянии 25 миль от Херсонесского маяка «Goeben» и «Breslau». Погода была туманная, и потому германские суда подпустили нашу дивизию на 40 кабельтовых. Флагманский корабль «Евстафий» немедленно открыл огонь и первый же залп его 12-ти дюймовых орудий попал в «Goeben», разорвался в середине его борта и произвел пожар. Вслед за «Евстафием» открыли огонь и остальные корабли. Стрельба наша давала превосходные результаты, и в корпусе «Goeben»^ был виден ряд разрывов. По-видимому, немцы не ожидали встречи с нашим флотом, так как «Goeben» начал отвечать с опозданием, направляя свой огонь исключительно в наш флагманский корабль. Через 14 минут после начала боя «Goeben» повернул и, пользуясь преимуществом в ходе, скрылся в тумане. «Breslau» участия в бою не принимал и последовал за «Goeben»-ом. Незначительные повреждения получил только «Евстафий», и на нем оказались убитыми 4 офицера и 29 нижних чинов и ранеными 1 офицер и 24 нижних чина.

Сравним положение в 25 милях от Севастополя «Goeben»^ с «Breslau» и нашей дивизии линейных кораблей. Ну, пусть у немцев была какая-то действительно важная цель здесь держаться. Но ведь они были днем вблизи неприятельского порта, откуда их могли легко высмотреть и атаковать. Можно было ожидать также и возвращения в свою базу нашего флота от Анатолийского берега. Наконец «Goeben» – вся надежа немцев и турок в Черном море. Кроме того, еще находит туман. Казалось бы, все причины к тому, чтобы иметь всю артиллерию в полной готовности немедленно открыть огонь и котлы в готовности немедленно дать полный ход. А что же мы видим вместо этого? Артиллерия опаздывает открыть огонь, и полный ход оказалось возможным дать лишь через 14 минут после открытия огня! И в результате серьезные повреждения, которые едва ли можно скоро исправить средствами запущенного Константинопольского порта.

Ну, а теперь обратимся к нашей дивизии линейных кораблей. Она подходила к своему порту и могла рассчитывать войти в него засветло. О «Goeben»^ были распространены в Константинополе известия, что он поврежден при перестрелке 16-го октября с Севастопольскими батареями. И все-таки огонь открывается немедленно, и огонь не беспорядочный, наспех, а огонь чрезвычайно меткий, даже исключительно меткий, так как первый же залп попадает с 40 кабельтов (7 верст) в противника. Значит все было самым тщательным образом подготовлено для моментального и наилучшего действия артиллерией, значит было постоянное крайнее напряжение сил, не было никакого признака пренебрежения противником, никакого расчета на его слабость, повреждения или ошибки. А это попадание с первого же залпа! Какой это показатель долгой и тщательной работы личного состава в мирное время! Какая это прекрасная подготовка к той ответственной минуте, для которой и существует военная сила – к бою.

Прекрасное состояние, в котором оказался Черноморский флот получило должную и лестную оценку. 9-го ноября командующий флотом получил от Его Императорского Величества Верховного Главнокомандующего следующее сообщение: «Передай Черноморскому флоту мою благодарность за успешные его действия и за ревностную службу его личного состава. НИКОЛАЙ».

Духом Ушакова и Сенявина повеяло в Черноморском флоте. Не отвага только, которая всегда и всюду проявлялась русскими моряками, а здравый, обоснованный на истинных принципах военного дела расчет и превосходное умение его выполнять – вот что завещали нам великие флотоводцы, и мы видим, как эти заветы осуществляются теперь в русском флоте.

(Морской сборник, 1914, № 12, с. 163–167)

М.А. Петров. Бой с «Гебеном»

Изучение опыта войны уже советскими моряками наложило, естественно, свой отпечаток на восприятие событий. Любопытно ознакомиться с критическим и, возможно, несколько пристрастным взглядом на приведенный выше эпизод. Нельзя отрицать, что были в русском флоте и недостатки, которые выявляются именно войной. Оправдана ли категоричность автора – об этом предлагаем судить читателю.

Принцип «централизованного» управления огнем требовал, как жесткое правило, маневрирования флота в одной кильватерной колонне с точным удержанием места в строю. Командующий флотом шел на головном корабле. Но управляющий централизованным огнем – на втором в линии. Командующий флотом и командующий главным оружием, артиллерией, были разделены, находясь на разных судах. Сделано было это, исходя из соображений, что второй корабль будет менее подвержен огню противника, его средства связи будут более сохранены, а артиллерист относительно спокойно сможет управлять огнем бригады. Таким образом, инициатива маневрирования была у адмирала, ведение огня – у артиллериста. Их поступки могли оказаться несогласованными; мало того, они могли противоречить друг другу.

Насколько искусственна была организация централизованной стрельбы, насколько она мало была сообразована с боевой обстановкой – показал последующий бой.

Здесь, как часто и при разборе других сражений, возникает вопрос о причинах, побудивших командование, в данном случае адмирала Эбергарда, поступиться столь очевидными и столь необходимыми требованиями к боевому порядку. Причин могло быть много, но над всеми этими причинами, их покрывающей и исчерпывающей, несомненно, была одна: отсутствие у командующего упорного, непоколебимого стремления к атаке, отсутствие предприимчивости и инициативы, отсутствие сильной воли к победе вообще. Этого не было у адмирала Эбергарда.

В 12 час. 10 мин., находясь в 39 милях от Херсонесского маяка, дозорный крейсер «Алмаз» увидел в 3 % милях от себя неприятеля. Сделав сигнал «вижу неприятеля», «Алмаз» вернулся к флоту, заняв место сзади линейных кораблей.

Следуя повороту флагманского корабля «Евстафий», дивизия линейных кораблей начала последовательно ворочать влево, приводя противника на курсовой угол 90°. Флот делал свой громоздкий поворот «на месте», не пытаясь сколько-нибудь сблизиться с противником. Вскоре после поворота, на «Евстафии» было замечено, что силуэты принадлежат «Гебену» и «Бреслау». Сильная пасмурность, а также дым судов флота, стлавшийся низко, препятствовали хорошему определению расстояния дальномерами. Первое достоверное расстояние было получено «Евстафием» – 40 каб.

Эта дистанция – самая выгодная для действительного огня 12»[263] и 8» орудий, составлявших вооружение эскадры. На ней линейные корабли могли развить быстрый огонь, засыпать «Гебена» в 5-10 минут попаданиями. Этого срока было бы достаточно, чтобы огнем нанести ему крупные повреждения. Вот случай, о котором мог только мечтать командующий Черноморским флотом!

Но флот в это время еще не закончил своего поворота. «Евстафий» не имел права начать стрелять иначе, как по указанию управляющего огнем, находившегося на «Златоусте».

Между тем, минуты шли. Наконец, сам адмирал Эбергард приказал открыть огонь, не дожидаясь «Златоуста». «Евстафий» дал залп. Этот залп накрыл «Гебена», причем ясно видны были разрывы снарядов в его средней части.

Бой начался. «Евстафий» по личному приказанию командующего, противно артиллерийской организации, выстрелил первым по своему собственному прицелу 40 каб. и не уведомил об этом управляющего централизованным огнем корабля «Златоуст», дававшего в то же время по радиосети расстояние 60 каб., т. е. с заведомым перелетом в 20 каб.

Этим самым «Евстафий» сбил стрельбу всех остальных кораблей и не позволил открыть прямо «бешеного» огня со всех судов бригады. «Златоуст» же взял неверное расстояние вследствие плохой видимости «Гебена» из-за тумана и дыма бригады, повернувшей относительно неприятеля таким неудобным образом. Следствием этого была нерешительная стрельба, причем «Златоуст» и «Три Святителя» стреляли с неверной установкой прицела. То же случилось и с 6» огнем, который пустили по 12» прицелу. Таким образом, стрельба оказалась ниже всякой критики, как в смысле меткости, так и скорострельности…»[264]

Броненосец «Евстафий»

«Евстафий» хорошо различал противника. На «Златоусте» его видела хорошо лишь носовая башня. На «Пантелеймоне» башни не видели противника совсем. Концевой корабль флота «Ростислав» вел огонь по «Бреслау», который скоро повернул и скрылся в тумане.

«Гебен» сосредоточил свой огонь на «Евстафии». Его первый залп дал перелет в несколько сажень, причем один из снарядов пронизал дымовую трубу «Евстафия». Второй – перелет. Третий – 2 попадания. В дальнейшем – стрельба прошла на недолетах.

Миноносцы, бывшие в походном порядке позади главных сил флота, сделали попытку идти в атаку, но не успели даже увидеть «Гебен». Заметив «Бреслау», они бросились за ним, но скоро потеряли его из виду.

Крейсера описывали сложные эволюции, стараясь занять свои места в боевом порядке, сзади и впереди строя линейных кораблей.

В 12 ч. 35 м. силуэт «Гебена» стал плохо виден, вскоре он резко повернул и окончательно закрылся туманом, стрельба прекратилась.

Вот эти 14 минут боя.

Противник был открыт на дистанции решительного боя. Флоту не хватило времени, чтобы развернуться и успеть развить полную мощь своего огня. Негибкая организация в связи с фактом отделения управляющего огнем от командующего, сделали свое дело – стрельба была сорвана.

Эскадра выпустила следующее количество 12’’ снарядов: «Евстафий» – 12, «Златоуст» – 6, «Три Святителя» – 12, «Пантелеймон» – ни одного. Между тем, откинув пристрелку, оставив только 5 минут на поражение, она могла бы за это время послать около 70 снарядов, из которых, в данных условиях боя – не один десяток мог бы быть брошен в борт и палубы «Гебена».

Помимо дезорганизации стрельбы, ввиду указанных выше причин, немаловажную роль сыграло то обстоятельство, что дым своих кораблей стлался вдоль линии боя, закрывая цель. Казалось бы, командующий должен был это учесть, избрав иной курс и строй, но он, вероятно, не был свободен в силу требований к маневрированию, исходящих из правил централизованной стрельбы. Казалось бы, командиры сами могли выйти из строя, чтобы дать возможность своим башням видеть противника. Но та же причина удержала их от подобного маневра. Они были прикованы к кильватеру.

Остается только удивляться, как в этих условиях были все-таки достигнуты попадания в «Гебен» Он получил 3 – 12’’ попадания и 11 – среднего калибра, коими убито 12 офицеров, 103 матроса; ранено – 7 офицеров, 52 матроса, произведен пожар и повреждения, потребовавшие двухнедельного ремонта.

Потери и повреждения «Гебена» превосходили таковые на русском флоте. Это еще раз показывает, что отдельные корабли стреляли хорошо, и неудача может быть полностью отнесена на счет боевой организации и тактики.

«Гебен» больше не появлялся. Флот направился к Севастополю; для преследования миноносцами уходившего по неизвестному направлению большим ходом противника не было достаточного запаса топлива, израсходованного за трехдневный переход.

Повреждения флота были несущественны. Через 10 дней они были совершенно исправлены, и ни один корабль ни на одну минуту не был выведен из строя.

(Петров М.А. Два боя, с. 25–34)

Производство в мичманы

6 ноября [1914 г.] Морской корпус справлял день своего храмового праздника в Высочайшем присутствии. В 11 часов утра в корпус прибыл Государь Император в сопровождении морского министра, начальника главного морского штаба, свиты и корпусного начальства обходил фронты кадет и гардемарин, здороваясь и поздравляя их с праздником. Было отслужено молебствие, по окончании которого Государь Император обратился к гардемаринам со следующими милостивыми словами:

«Я рад, что мог посетить Морской корпус в день его праздника и лично передать вам свое сердечное приветствие и поздравление.

Вы вступаете в строевую службу нашего флота в серьезную и историческую минуту, переживаемую Россией. Уверен, что каждый из вас исполнит изо всех сил лежащий на нем долг, как бы он ни казался мал и незначителен; исполняя его и служа усердно, знайте, что вы приносите пользу своему флоту, нашей родине и мне. Веруйте в Бога, и, если суждено вам будет вступить в бой, то обращайтесь к Нему с краткой молитвой. Относитесь с уважением и без критики к вашим начальникам и будьте истинными товарищами между собой и вашими сухопутными товарищами, помня, что великая русская армия и славный флот составляют одну неделимую, дружную вооруженную силу России. Вникайте в нужды подчиненных вам команд, стараясь быть строгими, но справедливыми, и они отплатят вам сторицей. От души желаю вам успеха и счастья и уверен, что никто из вас не посрамит чести нашего дорогого Андреевского флага.

Поздравляю вас с производством в мичманы».

(Морской сборник, 1914, № 12, с. 87–88)

Приказ командующего флотом Балтийского моря № 499 от 31 декабря 1914 г.

Примечательно, что в новогоднем приказе адмирала фон Эссена было выражено бережное внимание не только к воюющим родам сил флота, но и к службам обеспечения и к соединениям, в силу обстоятельств еще не отличившихся в боевых действиях. Все должны были гордиться причастностью к делу защиты Отечества.

Сегодня заканчивается 1914 год, и с его концом совпадает также и конец первого периода военных действий на море.

Я не могу не отметить трудную службу, выпавшую на долю дивизионов миноносцев 1-й и 2-й дивизий, на суровые зимние плавания 2-й бригады крейсеров, на прекрасное выполнение ответственных поручений, дававшихся мною обеим бригадам крейсеров и отряду заградителей, на опасную работу всех партий траления и дивизионов подводных лодок, на прекрасную бдительность всей службы связи и авиации и на тяжелый труд по созданию укрепленных позиций и отличных плавучих и береговых госпиталей. Я с удовольствием отмечаю пунктуальность работы всего отряда транспортов, скромную на вид, но беспокойную и ответственную службу судов охраны рейдов, плодотворную деятельность лоцманского ведомства и усиленную службу портов-баз флота и плавучих мастерских.

Если же нашим бригадам линейных кораблей не пришлось показать свою отличную тренировку в открытой борьбе с противником, то, тем не менее, мощь их чувствовалась не только всеми нашими отрядами, оперировавшими на передовой линии, но и противником, не рискнувшим ни разу появиться со своими главными силами в устье залива. Наши отряды спокойно исполняли свои задачи в передовой линии, зная, что на страже неотлучно находятся линейные корабли, готовые по первому зову прийти им на помощь.

Сердечно благодарю всех начальников частей, всех гг. офицеров и кондукторов за их трудную, почти шестимесячную работу, молодцам же нижним чинам объявляю свое спасибо.

Нам впереди еще много работы, но вместе с тем я уверен, что и впредь ни один человек не ослабит своей деятельности, дабы и в новом году Балтийский флот и все учреждения, его обслуживающие, могли бы успешно выполнить возложенную на них задачу до конца на славу Его Императорского Величества, нашего обожаемого Монарха и на пользу дорогой нам Родины…

(Меркушов В.А. Записки подводника, с. 322–323)

В.А. Меркушов Казаться или быть?

Записки выдающегося русского подводника Василия Александровича Меркушова передают очень характерное для рыцарей глубин критическое отношение к «обряду службы». Заметна и явная недооценка русским командованием подводных сил в начале войны.

27 января/9 февраля 1915 г.

Командующий флотом адмирал Эссен объезжал стоящие в Ревеле корабли; после обеда он посетил наши транспорты-базы «Европа» и «Хабаровск», а также Адмиралтейский бассейн, где стоят подводные лодки.

По дороге с транспорта «Хабаровск» на лодочный двор Эссен встретил моего матроса, из-под фуражки которого свисали длинные кудри. Приказав мотористу снять головной убор и указывая на него начальнику бригады подводных лодок, возмущенный адмирал воскликнул: «Длинные волосы! Обратились в мастеровых! Потому ничего и не могли сделать в прошлом году!»

Заключение более чем странное. Да, мы все мастеровые, и офицеры, и команда! Да если бы строевые офицеры из любви к делу и благодаря долговременной службе на одних и тех же подводных лодках не научились разбираться в механизмах не хуже инженеров-механиков, которых, кстати, нет на большинстве лодок, днюя и ночуя на своих судах, вечно возясь с механизмами, то наши в большинстве старые, примитивные по устройству, с изношенными и мало надежными двигателями подводные суда вообще не могли бы плавать, а вечно торчали бы в портах, занятые бесконечными ремонтами.

Если же подводные лодки ничем себя не проявили в течение первых шести месяцев войны, то в этом виноват штаб флота, но не мы. Командиры всегда просились вперед, но тот же адмирал Эссен, считая подводные лодки чем-то вроде подвижного минного заграждения, держал их в глубине Финского залива. Ничего удивительного тут нет. Подводные лодки впервые принимают участие в войне, а потому никто не знает, что с ними делать.

Что же касается выправки и воинского вида вообще, то в книге английского адмирала Бриджа «Искусство морской войны» ей посвящены весьма ядовитые строки: «Повсюду распространена мысль, что выправка и обучение суть синонимы. В действительности же они не имеют между собой ничего общего. Выправка – необходимое зло, тогда как надлежащее обучение хорошо и само по себе, и по своим результатам. Первая стремится к развитию однообразия, а потому к подавлению личности. Обучение же, напротив, служит воспитанию индивидуальных качеств воли и ума, а равно и физических. Без выправки нам не обойтись, но, зная ее подлинный характер, мы в состоянии отвести ей надлежащее место».

Мы, то есть русские командиры подводных лодок, так и поступали. Команды наши не только отлично знают свое дело, но и приучены работать собственной головой. При обучении мы вовсе не стремились к подавлению личности, наоборот, всячески старались развить в людях инициативу и чувство ответственности за каждый маневр или действие.

Иначе поступать не было никакой возможности. Офицеров не хватало; если на больших лодках был полный комплект, то на малых были одни командиры. Я принял «Окуня» в конце 1912 года и до начала войны плавал без помощника, хотя, находясь в боевой рубке, был отделен от команды и не мог видеть, как она исполняет приказания при погружении и ходе под водой.

Поэтому раз и навсегда мной было отдано такое приказание: «Если кто-нибудь увидит, что другой делает не то, что нужно, дай ему по шее и сделай, как следует. Этим ты спасешь лодку, весь личный состав и самого себя». Благодаря этому на наших подводных лодках почти не было несчастных случаев, которые чуть не ежедневно происходили на флотах всего мира.

Пожурив матроса за длинные волосы, приказал ему постричься, но никакого взыскания не наложил, считая, что он и так пережил достаточно неприятных минут и долго их не забудет.

(Меркушов В.А. Записки подводника, с. 331–334)

Морская хроника 24 марта 1915 года

Наиболее эффективно в Первую мировую войну русский флот использовал минное оружие. Шедший на бомбардировку Одессы турецкий крейсер «Меджидие» подорвался мине и, получив незначительные повреждения, затонул. Впоследствии он был поднят, отремонтирован и под именем «Прут» введен в состав Черноморского флота.

В страстную субботу на горизонте между Одессой и Очаковым появились силуэты 5-ти военных судов, начавших маневрировать в районе минных заграждений. Несколько времени спустя среди маневрировавших судов было замечено замешательство, после чего четыре судна удалились, а пятое затонуло, взорвавшись на мине. Верхняя часть корпуса судна некоторое время была видна над водой.

Немедленно на место гибели судна выехала комиссия из высших военно-морских чинов, выяснившая, что погиб турецкий крейсер «Меджидие». Водолазами осмотрена подводная часть крейсера и обнаружена громадная пробоина кормовой части. Судно затонуло на незначительной глубине, сильно накренившись. Над водой возвышаются борт носовой части, капитанский мостик, трубы, мачты. В некоторые каюты доступ свободен.

Людей или трупов на судне не оказалось, по-видимому, их успели снять миноносцы. Снятие людей производилось с чрезвычайной поспешностью и замешательством, о чем свидетельствуют неспущенные флаги и хаос на капитанской рубке. По-видимому, после взрыва судно держалось не более 5 минут. Все орудия оказались заряженными, и у них заготовлены большие запасы снарядов. Орудия в полной исправности. Затонул «Меджидие» в 20 верстах от берега.

Ближайшим осмотром не исключается гибель некоторой части экипажа, так как в воде плавают фески, тужурки и другие части одежды. В капитанской рубке найдены все судовые документы и журналы.

«Daily news» в передовой статье пишет: «Гибель «Меджидие» в сопоставлении с бомбардировкой русскими Босфора, при которой не было недостатка в отваге, знаменует собой начало неоспоримого преимущества России на Черном море».

(Морской сборник, 1915, № 5, с. 115–116)

Очерки мировой войны на море 1914–1915 гг. (9-й и 10-й месяц войны)

Черноморский флот в годы войны отнюдь не ограничивался постановкой минных заграждений, он смело вступал в артиллерийские бои с неприятельскими кораблями и береговыми батареями и выходил победителем.

На долю наших минных заградителей выпала трудная и опасная задача ставить и поддерживать минное заграждение возле северного входа в Босфорский залив. Успешно поставив первоначальное заграждение и затем возобновляя свою работу по мере того, как неприятель вытраливал мины, наши заградители настойчиво и упорно вели порученное им дело, результаты которого оказались блестящими: 23-го ноября 1914 г. крейсер «Гамидие» при входе в Босфор наткнулся на мину, получил пробоину и со значительным креном, приняв больше количество воды, был приведен в Золотой Рог. Несколько дней спустя в том же районе взорвалась и погибла турецкая канонерка нового типа «Исса-рейс». 13-го декабря на заграждении попался сильнейший из германо-турецких кораблей крейсер «Гебен», который получил пробоину в 10 милях от Босфора. 8-го января погибла турецкая канонерка из числа «Рейсов». Приблизительно в то же время была приведена на буксире еще одна канонерская лодка, наткнувшаяся на мину. Через несколько дней в Босфоре затонул взорвавшийся на мине миноносец, и тогда же взорвались еще два неприятельских миноносца.

Дальнейшие действия нашей боевой эскадры заключались в обстреле Босфорских укреплений и в бое 27-го апреля [1915 г.] с «Гебеном».

12-го апреля наш флот подошел к проливу около 6 ч. утра и в 8 часов открыл огонь. На одном из фортов были усмотрены взрывы, турецкие суда, бывшие в проливе, попали под огонь и отошли.

19-го апреля взорван форт Эльмас, где возник пожар. Нашим флотом уничтожены два груженых углем парохода и два парусника.

Во время обстрела 19 и 20 апреля фортов наши летчики совершили рейд к самому Царьграду, где над казармой была сброшена бомба; в течение трех дней летчики пробыли над Босфором 18 часов, произведя ценные наблюдения.

Не выходивший при бомбардировке Босфора «Гебен» оказался 25 апреля снова у Севастополя. Черноморский флот, только что возвратившийся из похода, немедленно вышел в море, уничтожил вблизи Зунгул-дака-Козлу-Эрегли[265] три больших груженых парохода, а затем 27-го подошел к Босфору, намереваясь обстрелять его укрепления.

В это время с востока показался «Гебен». Эскадра легла на параллельные курсы с крейсером. В 7 ч. 58 мин. «Евстафий» открыл огонь, на который последовал ответ. «Гебен» принял бой.

В последовавшей перестрелке, продолжавшейся в течение 30 минут, неприятельский крейсер получил 4 попадания, после чего, увеличив ход, вышел из района огня и, благодаря преимуществу в скорости, скрылся.

Начало боя проходило в 20 милях, конец – в 60 от Босфора. «Гебен» выпустил до 200 снарядов, из которых ни один не попал в наши суда, у нас не было ни одного убитого и раненого.

Наш флот благополучно вернулся в Севастополь, где адмирал Эбергард и был осчастливлен следующей телеграммой Верховного Главнокомандующего: «Выражаю Вам и доблестному Черноморскому флоту мою сердечную благодарность. Надеюсь, что с Божьей помощью доведете дело до конца».

Странные выходы «Гебена», уклоняющегося даже у своих берегов от боя, могут быть объяснены только его желанием привлечь на себя силы нашего флота и тем отвлечь его от Зунгулдакского угольного бассейна, где все время идет добыча и погрузка угля для Константинополя.

(Морской сборник, 1915, № 6, с. 211–213)

В.А. Меркушов. Первая атака

Решительные, инициативные действия даже одного маленького корабля могут оказать влияние на судьбы войны – об этом повествует Василий Александрович Меркушов, первым из русских моряков в годы Великой войны награжденный орденом св. Георгия. Его лодка остановила целую неприятельскую эскадру и сорвала важнейшую операцию германского флота, действия которого могли бы представлять ощутимую угрозу российской столице. Всегда думать своей головой, не прятаться за приказы, директивы и распоряжения начальников, в бою руководствоваться заветом Суворова: «Местный в его близости по обстоятельствам лучше судит» – вот выводы, которые не утратили актуальности по сей день.

За неимением снарядов и патронов русская армия, неся чудовищные потери, отступала все дальше и дальше на восток. Чтобы ускорить развязку и облегчить своим войскам взятие Риги, германское командование решило создать угрозу крайнему правому флангу русских армий и 21 мая/3 июня 1915 года бросило флот на Рижский залив.

Однако судьбе было угодно, чтобы в движении к Ирбенскому проливу германская эскадра встретилась со старой, выслужившей уже все сроки русской подводной лодкой «Окунь», и все повернулось иначе.

Атакованная в Балтийском море вдали от берегов, имея выведенным из строя броненосец «Виттельсбах», немецкая эскадра, не произведя ни одного выстрела и не показавшись даже в виду русского побережья, ушла в свои порты…

21 мая/3 июня 1915 г. в 4 ч. 15 м. утра, получив приказание начальника Минной дивизии идти к Михайловскому маяку за инструкциями, подводные лодки «Окунь» и «Минога» вышли из Аренсбурга (остров Эзель). Дав полный ход 12 узлов, «Минога» скоро скрылась из виду.

В 9 ч. 55 м. утра ошвартовался к борту миноносца «Эмир Бухарский», где получил предписание: «Окуню» надлежит выйти на параллель Люзерорта в двадцати милях от маяка. Капитан 1 ранга Трухачев».

От командира миноносца узнал, что в ночь с 21 на 22 мая предполагается произвести обстрел занятого неприятелем побережья у мызы Земпунен (севернее Либавы). «Окунь» и «Минога» заранее высылаются в море для защиты миноносцев от возможного преследования крейсерами противника.

В 13 ч. 05 м., находясь на отмели между маяками Михайловским и Люзерорт, увидел на горизонте, примерно севернее Петропавловской банки, дымы неприятельских судов. Продолжал идти вперед в надежде, что под берегом лодку не заметят, а когда увидят, буду уже на глубоком месте и, погрузившись, можно будет пойти в атаку.

В 18 ч. 45 м. безо всяких приключений вышел в Балтийское море. День ясный, солнечный, отличная видимость. В море легкая зыбь.

Из опыта выяснилось, что неприятельские корабли держатся далеко от берега, потому решил отойти на десять миль дальше, чем указано в предписании (на тридцать миль вместо двадцати), и не на вест от Люзерорта, а на норд-вест 80 градусов. Я считал, что там больше надежды встретить противника. Конечно, в случае пропуска неприятеля меня наверняка отдали бы под суд за неисполнение письменного приказания, от которого никак нельзя было отвертеться, зато, если бы расчеты оказались верными, а сама атака – удачной, об этом не было бы и речи, так как «победителей не судят».

Я всегда считал, что уставы необходимы для внесения порядка в службу, но они не должны становиться уложением о наказаниях и связывать свободу действий подчиненных. Всякий офицер, в особенности командир корабля, обязан работать собственной головой, а не скрываться за спиной начальства, уверяя, что оно лучше знает, что и как нужно делать.

Всего предусмотреть невозможно, потому подчиненные должны проявлять инициативу, то есть, применяясь к обстановке, действовать не по букве, но в духе полученных приказаний и не бояться брать ответственность на себя.

От кого-кого, но от командира корабля требуется умение разбираться в обстановке и тут же принимать соответствующее решение, а не искусство избежания ответственности под видом точного исполнения приказаний и инструкций.

В 20 ч. 10 м. на зюйд увидел в перископ большое облако дыма. Расстояние около 16 миль. Пошел на него в боевом положении. Через десять минут показались мачты и трубы кораблей. Расстояние было около 12 миль, потому ни курса, ни числа судов разобрать не смог. Погрузился на 15 футов, имея перископ на 10 футов выше поверхности воды.

В 20 ч. 30 м. мог сосчитать, что идет эскадра в составе десяти линейных кораблей – впереди трехтрубные, сзади двухтрубные – и миноносцы. Расстояние было около 10 миль. Линейные корабли шли одной кильватерной колонной, миноносцы же, как мне показалось сначала, шли впереди с тралами. Эскадра шла постоянным курсом на норд и никаких зигзагов не делала.

Так как неприятельские корабли закрывали один другого и сосчитать их было довольно трудно, для проверки своих наблюдений вызвал вахтенного начальника и двух матросов, которые были счастливы посмотреть на противника.

Разойдясь по своим местам, они, конечно, рассказали о виденном остальной команде, что способствовало укреплению того бодрого и уверенного настроения, которое царило среди личного состава «Окуня». Идти «втемную», доверяясь только опыту и знаниям командира, или же своими глазами видеть обстановку, в которой протекает атака, конечно, не одно и то же.

Компас в боевой рубке под действием электрического тока от батареи аккумуляторов, как и в мирные времена, застаивался и не действовал, потому решил вести атаку, не скрывая перископа под воду, но держа его как можно ближе к поверхности. А чтобы противнику было труднее обнаружить лодку, решил перейти на левую сторону эскадры, дабы иметь заходящее солнце у себя за спиной, и неприятельским наблюдателям пришлось бы тогда смотреть против солнца.

В 20 ч. 50 м., выйдя на створ мачт головного корабля, увидел, что перед эскадрой миноносцев нет. Они шли по обеим ее сторонам, неся охрану от подводных лодок.

Расстояние до них было около пяти с половиной миль. Вспомнив о предупреждении не резать корму неприятельских миноносцев, ибо они буксируют за собой подрывные патроны для уничтожения подводных лодок, счел за лучшее атаковать эскадру в лоб, то есть пройти между миноносцами и линейными кораблями противника, чтобы, развернувшись между ними, стрелять минами в любой из броненосцев, который будет на прицеле.

Проще всего было бы идти контр-курсом и выпустить мины по траверзу, но все четыре минных аппарата Джевецкого-Подгорного поставлены на носовой залп веером в пять градусов, и, чтобы стрелять, необходимо было обязательно повернуться носом к противнику, так как изменить установку невозможно. Обе передние мины Уайтхеда стояли на нуле, из кормовых – одна установлена на два с половиной градуса вправо, другая – на столько же влево. На каждой мине заряд пироксилина шесть пудов.

Изменил курс на правый головной миноносец. «Аппараты, товсь!» Перископ от полутора до полуфута торчит над поверхностью воды, причем легкая зыбь сама то покрывает, то открывает его, затрудняя противнику обнаружение подводной лодки.

Эскадра состояла из пяти линейных кораблей типа «Брауншвейг» (трехтрубные), шедших впереди, и пяти типа «Виттельсбах» (двухтрубные), шедших им в кильватер; миноносцы шли по сторонам.

Скорость эскадры 13–14 узлов, «Окуня» – около 2 узлов.

Не зная, на каком расстоянии держатся миноносцы от линейных кораблей, и желая оставить себе как можно больше места для разворачивания на боевой курс между судами, в 21 ч. 05 м. подошел вплотную к головному миноносцу правой колонны и прошел у него вдоль левого борта на расстоянии 15–20 саженей, имея перископ на полфута над водой и не скрывая его.

Расстояние было настолько мало, что на палубе отлично были видны минные аппараты, люди и прочее. Миноносец либо совсем не заметил «Окуня», либо же заметил слишком поздно (когда лодка была внутри его циркуляции), так как курса не менял.

Положил лево на борт, под корму головному и под нос второму неприятельскому миноносцу (расстояние до которого было 3–4 кабельтова), его приземистую трубу и высокий полубак отлично видел и, во избежание столкновения, первый и последний раз за всю атаку опустил перископ и погрузился на пятьдесят футов, после чего услышал над собой работу винтов миноносца.

«Прямо руль!» И как только шум винтов стал удаляться – «Право!.. Всплывай!.. Двадцать пять футов!» На глубине тридцати пяти футов заблаговременно поднял перископ и приготовился осмотреться, как только его кончик выйдет из воды.

Шума винтов следующих миноносцев не слышал. Полагаю, что в это время головной броненосец германской эскадры уже вышел из строя, чтобы таранить «Окуня», потому миноносцы, давая ему дорогу, бросились в сторону и над лодкой или поблизости от нее не проходили.

В 21 ч. 10 м., лишь только перископ на полфута показался над водой, в пяти градусах вправо по курсу увидел таран вышедшего из строя головного корабля германской эскадры (типа «Брауншвейг»), шедшего на пересечку курса «Окуня» в расстоянии двенадцати, а может быть, и меньше, саженей (40 м).

Расстояние было настолько мало, что, смотря в перископ, видел только часть окрашенного в серую краску борта – ни орудий, ни якорного клюза, ни иллюминаторов, ничего другого видеть не пришлось. Казалось, что надвигается какая-то глухая стена, которая сию минуту все уничтожит под собою.

Рассуждать и думать было некогда, нужно было немедленно действовать. Единственным спасением было попробовать нырнуть под броненосец, потому одна за другой посыпались команды: «Пли!.. Право на борт!.. Полный вперед!.. Погружайся!.. Наполнять добавочную (цистерну)!..»

Несмотря на принятые меры, днище броненосца прошло всего лишь в полутора футах выше крышки рубки, а если бы ее сбило с водонепроницаемой резиновой прокладки или только сдвинуло хотя бы на полдюйма, лодку залило бы водой и «Окунь» должен был погибнуть.

Перед столкновением видел в перископ фонтаны сжатого воздуха, выброшенные из минных аппаратов, и слышал работу винтов четырех выпущенных мин. Раздался страшный грохот. Снаружи что-то лопалось, ломалось, рвалось, скрипело. Вся лодка дрожала. Внутри разбивались стекла подпалубных фонарей, летела посуда и всякая мелочь. Электрические лампочки, однако, остались целы, и освещение горело без перерыва.

«Окунь» накренился на 25–35 градусов на правый борт так, что нельзя было стоять, и каждый держался за что попало. Минные машинисты как дали залп, так и повисли на ручках боевых клапанов минных аппаратов.

К счастью, команда не растерялась. Все приказания выполнялись быстро и точно, как на учении, благодаря чему удалось благополучно выбраться из-под киля германского линейного корабля 13 200 тонн водоизмещением.

Имея полный ход вперед и положенный право на борт руль, «Окунь», находясь под днищем, быстро лег на контркурс, а так как в то же время в цистерну принималась вода и горизонтальные рули полностью были положены на погружение, подводная лодка очень быстро отделилась от таранившего ее броненосца и успела уйти на глубину до встречи с гребными винтами, которые могли разрезать ее борт, как бумагу.

Если бы я дал полный ход не вперед, а назад, «Окунь» неминуемо бы погиб, так как, потеряв поступательное движение, он перестал бы слушаться рулей глубины, а под действием остаточной плавучести поднялся на поверхность и был бы разрезан пополам. Всех нас спас инстинкт старого подводника, ибо я уже десять лет непрерывно служил в подводном флоте, из них пять с половиной лет – в должности командира. («Окунем» командовал уже два с половиной года.)

Приобретя отрицательную плавучесть и под действием горизонтальных рулей «Окунь» стал стремительно падать. Скрип и грохот снаружи прекратились. Настала гробовая тишина, а быстрота падения все увеличивалась. Это создавало новую угрозу, так как глубина моря в этом месте равнялась 40 саженям (80 м), боевая же рубка, поставленная много позже постройки «Окуня», была рассчитана на погружение до 20 саженей. И хотя корпус лодки был рассчитан на погружение до 50 саженей, «Окунь» был бы раздавлен и погиб бы со всем личным составом.

Чтобы задержать падение, переложил горизонтальные рули полностью на всплытие и на глубине 70 футов начал продувать добавочную цистерну. «Окунь» все же проскочил до 90 футов, после чего удалось привести лодку на 75 футов от поверхности воды.

Находясь на этой глубине, слышал, как сам, так и все бывшие на лодке, сильный взрыв, сопровождавшийся лязгом железа. В это время я уже спустился из рубки в жилое помещение, чтобы убедиться в исправности корпуса, узнать настроение и самочувствие команды.

Сила взрыва была так велика, что мне казалось, будто корпус «Окуня», поврежденный таранным ударом, не выдерживает давления забортной воды и разрывается, вылетают заклепки.

Бросился в рубку, чтобы продуть сжатым воздухом среднюю цистерну, приказав приготовиться продуть весь водяной балласт, выброситься на поверхность и спасти личный состав лодки. Прислушался. Вода не льется. Спрашиваю: «Как внизу?» – «Ничего!» Приказываю все хорошенько осмотреть. Осматривают… Результат тот же. Спрашиваю рулевого на горизонтальных рулях: «Хорошо ли править?» – «Хорошо!» Убедившись, что течи нет, на всякий случай приказываю держать глубину 80 футов.

Экипаж ПЛ «Окунь» после награждения

Спускаюсь опять в жилое помещение. Команда начинает приставать с предположениями, не попали ли мы на минное заграждение и, задев за минреп, вызвали взрыв мины. Объясняю, что в таком случае мы бы теперь не разговаривали, а мирно лежали на дне моря.

Физиономии проясняются, заметились улыбки, хотя смотрят нерешительно… Наконец, минно-моторный старшина произносит: «Значит, наша мина попала, взорвали-таки кого-то, не зря попали в такую историю». «Конечно, – отвечаю ему, – иначе быть не может!» Общий хор ликующих голосов кричит «ура». (Как потом выяснилось, был подорван линейный корабль «Виттельсбах».)

Забыто все, все страхи отошли на задний план. Команда оживленно начинает обсуждать произошедшее. Прекращаю разговоры и поднимаюсь на свое место в рубку.

Интересно посмотреть, что делается теперь на поверхности. Смотрю в перископ – темно. Пробую повернуть – не поворачивается. Пытаюсь спустить – вниз не идет. Ясно, что перископ… согнут, но все же надеюсь, что не слишком сильно и в него можно будет хоть что-то увидеть.

«Всплывай! Шестьдесят футов!» Однако приближающийся шум винтов большого корабля заставил уйти на 80 футов. Ух… ух… ух… – раздалось над головами.

Когда все стихло, командую: «Всплывай! Шестьдесят футов!» Но и на этот раз шум винтов миноносца вновь заставил уйти на глубину. Ути-тите-ти… ути-тите-ти… ути-тите-ти… – звенели бешено вращавшиеся винты миноносца.

Многократные попытки подняться на поверхность ни к чему не привели, так как лишь только «Окунь» приходил на глубину пятидесяти-шестидесяти футов, как над ним слышалась работа винтов, теперь – исключительно миноносцев.

Судя по всему, миноносцы проносились над лодкой по разным направлениям, линейные корабли тоже ходили в разные стороны, вследствие чего полагаю, что на германской эскадре были полнейший хаос и беспорядок, но стрельбы из орудий не было… (Очевидно, брали на буксир поврежденный «Виттельсбах», а остальные суда колесили по всем направлениям, прикрывая эту операцию.)

В лодку, хотя и в небольшом количестве, все же поступала вода – сальник перископа был раздавлен. Пришлось обмотать нижнюю часть ветошью, обтянуть потуже и таким примитивным способом несколько уменьшить течь.

Вследствие течи «Окунь» понемногу терял плавучесть, потому изредка приходилось продувать немного воды из добавочной цистерны. При этом добивались таких результатов, что рулевой по несколько минут не прикасался к горизонтальным рулям, и лодка сама шла на глубине 50 футов.

Выкачивать воду опасался, так как вместе с ней из трюма пошло бы машинное масло, которое там всегда имеется. «Окунь» оставлял бы за собой масляную дорожку, по которой благодаря тихой погоде неприятельским миноносцам легко было бы найти лодку и следить за ее движением под водой.

В 22 ч. 30 м., считая, что теперь достаточно темно, осторожно всплыл, осмотрелся и поднялся на поверхность. Перед тем как подняться, поставил в наблюдательный колпак рубки самого глазастого из команды с тем, чтобы, лишь только иллюминаторы выйдут из воды, матрос быстро осмотрел весь горизонт.

Осмотревшись и никого не видя кругом, он с недоумением обратился ко мне: «Вашескородь, а у нас на рубке минбалка (небольшой кран для подъема мин)». – «Что ты выдумываешь, откуда ей там быть? Смотри, нет ли кого поблизости!» – «Никого нет!»

Продуваю среднюю цистерну, открываю люк и выхожу наверх. Смотрю – и глазам своим не верю: перископ согнут на девяносто градусов и, как пушка, смотрит на корму. Тут-то я понял, что матрос принял согнутый перископ за стоящую на палубе минбалку. Какая же должна быть сила удара, чтобы согнуть сталеникелевую трубу диаметром четыре дюйма?!

В полночь окончательно всплыл, дал ход дизель-мотором и пошел в Рижский залив в полном надводном положении. Море совершенно пустынно, ни дымков, ни кораблей. Зыбь улеглась, наступил полный штиль…

Всего «Окунь» пробыл под водой четыре часа одиннадцать минут.

Во время ремонта лодки выяснились все обстоятельства дня 21 мая. В 20 ч. 10 м. подводная лодка «Окунь» заметила дым шедших в открытом море вдали от берегов главных сил германского флота в составе пяти линейных кораблей типа «Брауншвейг» и пяти линейных кораблей типа «Виттельсбах» с миноносцами, а через час, в 21 ч. 10 м., выпустила по ним четыре мины. Выпущенные в упор по таранившему головному броненосцу типа «Брауншвейг» мины Уайтхеда, конечно, не успели достичь заданной глубины и прошли под ним.

Расходясь веером по пять градусов, мины направились вдоль строя эскадры, пока одна из них не попала в броненосец «Виттельсбах», место которого в строю, к сожалению, неизвестно. Зная, что «Виттельсбах» – двухтрубный, можно заключить, что мины благополучно миновали пять передних трехтрубных корабля типа «Брауншвейг» и подорван был кто-то из концевых, начиная с шестого в строю.

Целью германской эскадры был прорыв в Рижский залив для бомбардировки Усть-Двинской крепости и южных батарей Моонзунда. Вследствие атаки «Окуня» операция прорыва была немцами отставлена, и они решились ее повторить только через два месяца (с 25 июля по 8 августа 1915 года).

(Меркушов В.А. Записки подводника, с. 366–381)

Морская хроника 19 июня 1915 года

Мужества и товарищеской спайки русским морякам было не занимать и в годы Первой мировой войны. Можно ли было предполагать, что менее чем через два года между матросами и офицерами проляжет пропасть взаимного недоверия и непримиримой вражды?

В дознании по поводу гибели транспорта «Енисей», потопленного 22-го мая германской подводной лодкой, выяснилось, насколько выдающимся по доблести самоотвержению было поведение личного состава погибшего судна. Так как сила взрыва, погубившего корабль, была столь велика, что спасти его не представлялось возможным, то вся деятельность командного состава на «Енисее» сводилась только к спасению людей. По единогласному показанию спасшихся, командир капитан 1 ранга Прохоров проявил исключительное хладнокровие и своими умелыми распоряжениями достиг того, что при катастрофе не только не было паники, но даже малейшего замешательства.

Имея полную возможность лично спасаться, герой-командир предпочел разделить участь своего корабля и погиб с ним, до последнего момента оставаясь на мостике, озабоченный только тем, чтобы обеспечить возможность спастись как можно большему числу своих подчиненных.

По показанию нижних чинов, которые находились на мостике возле командира, последний все время приободрял команду и сохранял порядок при оставлении судна людьми. Зная, что он лично останется и неминуемо погибнет, капитан 1 ранга Прохоров, тем не менее, все время имел спокойный, бодрый и даже веселый вид. Бывший по обязанности службы при командире мичман Вольбек не покинул его и добровольно погиб вместе со своим начальником. Когда рулевой Мылов подбежал и предложил буек лейтенанту Матусевичу, то последний, занятый спусканием шлюпок, сказал ему: «Спасибо, братец, возьми сам буек и спасайся». После этого он до конца оставался на мостике, исполняя свое дело, и только когда стоять уже было нельзя, упал в воду и погиб.

Все остальные офицеры были заняты спасением людей и, очутившись в воде, ободряли их, пока, будучи контужены или ранены, не пошли ко дну. Мичман Печаткин за несколько минут до того, как, обессилев, утонул, кричал плавающей рядом команде: «Не падайте духом, ребята, наш «Окунь»[266] отомстил за нас!» Инженер-механик капитан 2 ранга Сачковский, держась в воде рядом с судовым врачом и лейтенантом Ундербергером, раненым и окровавленным, до самого момента, когда оба они, выбившись из сил, пошли ко дну, старался подбодрить нижних чинов. Команда, сильная духом и вдохновленная примером своих начальников, проявила полное спокойствие, мужество и образцовую дисциплину. Тонувшие, окоченевшие в ледяной воде люди перед лицом смерти нашли в себе силы прокричать «ура» в честь своего корабля в то мгновение, когда он скрывался под поверхностью воды.

(Морской сборник, 1915, № 7, с. 219–220)

М.А. Петров. Бои крейсеров

Перед нами еще один критический разбор действий крейсеров теперь уже Балтийского флота, сделанный в 1928 году. Нельзя не согласиться с некоторыми замечаниями автора. И все же стоит помнить, что на Балтике противник всю войну сохранял подавляющее количественное и качественное превосходство. При отсутствии радиолокационных средств русским адмиралам и командирам кораблей очень трудно было правильно оценивать обстановку, которая стала абсолютно ясной для исследователя только после войны.

В одном из пунктов инструкции [по бомбардировке Мемеля] начальнику отряда было указано: «Если во время похода будет обнаружен противник и отряд окажется в выгодном положении, то крейсеры вступают в решительный бой. Если же объект нападения будет ничтожен или если по ходу боя выяснится, что ослабленный противник может быть уничтожен частью наших сил, то оставив для этой цели часть судов, остальные продолжают неизменно выполнение намеченной операции…»

В 2 часа ночи 18 июня [1915 г.] бригада крейсеров под командой адмирала Бахирева в составе крейсеров «Баян» (флаг), «Адм. Макаров», «Богатырь» и «Олег» вышла из шхер в сопровождении VI-ro дивизиона миноносцев, расположив свой курс на банку Винкова – место назначенного рандеву с кр. «Рюрик», вышедшим из Ревеля.

В 5 час. утра бригада встретила бр. кр.[267] «Рюрик», которому было приказано вступить в кильватер. Миноносцы, конвоировавшие бригаду для охраны от подводных лодок, были отпущены.

Выход на присоединение с отрядом VI-го дивизиона миноносцев и «Новика», которые должны были участвовать в операции, задержался из-за густого тумана. Они принуждены были стать на якорь у о. Вормс. Ввиду того, что отряд значительно продвинулся уже на юг, VI-ому дивизиону миноносцев, имевшему возможность догнать его только к вечеру, поход был отставлен. На соединение пошел только один «Новик».

Командующий отрядом по выходе в море решил выполнить операцию в тот же день вечером, для чего по присоединении к нему «Новика» лег на курс к Мемелю. Туман настолько сгустился, что суда должны были включить кильватерные огни для ориентировки задних мателотов. Адмирал Бахирев решил отложить операцию до рассвета.

Между тем, в море были слышны радиопереговоры германских судов, причем радиопеленгаторные станции указывали на присутствие нескольких боевых соединений, о чем адмирал Бахирев был предупрежден.

Кроме того разведывательному отделению штаба командующего флотом удалось расшифровать германское радио, из которого явствовало, что крейсер «Аугсбург» назначил рандеву какому-то, вероятно, легкому крейсеру в квадрате 377. Об этом также было передано адмиралу Бахиреву.

В 7 час. 35 мин. утра отряд открыл во мгле близко к курсу два неприятельских крейсера, которые были вскоре опознаны: головным шел «Аугсбург», за ним вспомогательный крейсер (заградитель) «Альбатрос» и три миноносца. В этот момент «Рюрик» находился значительно к югу от места встречи.

Последняя произошла в условиях, позволявших тотчас же начать бой. С нашей стороны было четыре крейсера (кроме «Рюрика»), из которых каждый по своему вооружению был сильнее обоих встреченных неприятельских, в целом же на нашей стороне было подавляющее превосходство сил.

Таким образом, надо было дорожить каждой минутой, так как «Аугсбург» мог быстро уйти, тем более что туманный, мглистый горизонт давал тому легкую возможность. В этой обстановке мы вправе были бы ожидать резкого сближения отряда и немедленного открытия огня. То или другое тактическое положение играло здесь второстепенную роль. Надо было быстро идти на наименьшую дистанцию, не тратя ни момента на какие бы то ни было перестроения и эволюции, которые здесь были просто излишними: неприятель был слаб и его оставалось только раздавить.

Но вот тут-то и сыграли громадную роль тактические взгляды, которые прививались в период подготовки флота и которые подсказывали боевые решения. Первое, инстинктивное решение основывается на впитанных и воспитанных предпосылках.

В донесении начальника отряда мы читаем: «Желая охватить голову, мы склонились влево, приведя головной корабль на курсовой угол 40° правого борта».

Невольно спрашивается, зачем понадобился этот тактический прием, лишний и бесцельный? А между тем приказание исходило от адмирала, который за время войны во многих случаях проявил свою доблесть и показал себя с самой лучшей стороны. Не малодушием или нерешительностью можно объяснить это приказание, а исключительно той предвзятой точкой зрения, каковая воспитывалась в период тактической выучки флота, где «курсовой угол» и «охват» были китами всей постройки.

Бой начался. Противник легко прямым поворотом вправо «выходил из охвата». «Аугсбург», пользуясь своим преимуществом хода и пасмурной погодой, быстро начал обгонять отряд, направляясь к берегу и скоро скрывшись в тумане. Очевидец, артиллерист «Баяна», П.В. Лемишевский так описывает свои впечатления в этот момент: «Нельзя точно сказать, сколько минут прошло с момента открытия огня, когда совершенно неожиданно[268] «Аугсбург» начал уходить от «Альбатроса», что ему было легко сделать, имея большое преимущество в ходе. Таким образом, огонь всей бригады начал сосредоточиваться на втором. Положение «Альбатроса» все ухудшалось. На нем стали замечаться попадания… Огонь бригады, хотя весьма интенсивный, не давал желаемых результатов и только потому, что при [стрельбе] четырех кораблей по одной цели, при стремлении как бы больше выпустить снарядов, корректировать свои падения было нельзя, следовательно, бесцельно было сосредоточивать огонь, бросать снаряды. Командование отрядом, не учтя этого, не отдало сразу приказания «Богатырю» и «Олегу» перенести огонь на миноносцы, хотя бы после ухода «Аугсбурга»… Мы даже считали, что достаточно было бы одного крейсера, чтобы уничтожить такой корабль, как «Альбатрос».

Миноносцы, оставшиеся при «Альбатросе», находясь впереди курса, произвели торпедный залп. Торпеды пересекли строй крейсеров, не попав, однако, ни в одного из них.

Около 8 часов (через 25 минут боя) адмирал сделал сигнал «Богатырю» и «Олегу» «действовать по усмотрению». Оба эти крейсера могли дать ход до 23 узлов, они могли перегнать «Альбатрос» и с некоторой надеждой на встречу искать «Аугсбург» в тумане. Им предоставлялся выбор: или сблизиться с «Альбатросом» на дистанцию хорошей видимости, допускающей точную стрельбу и уничтожить его в несколько минут или же броситься на поиски «Аугсбурга».

Но они выбрали решение выйти вправо, обойти «Альбатрос» с севера, чтобы отрезать ему путь отступления. Они длительно маневрируют, чтобы наконец, почти через полчаса, расположиться на соответственном румбе от «Альбатроса».

Мы видим здесь форменный охват двумя отрядами, т. е. прием, рекомендованный тактикой того времени для сражений крупных соединений флота. Что же получается? Четыре корабля, из которых каждый сильнее противника, производят сначала «охват головы», затем «охват двумя отрядами, из которых один во фланге»… Это какое-то затмение!!

И все стреляют по одной цели, вопреки правилам сосредоточения огня, причем, только мешают друг другу! Ничем другим, как только затмением и можно объяснить, что до сих пор, уже в течение почти часа боя, «Альбатрос» не был разбит в щепки! Стреляя с разных сторон, путая наблюдения, артиллеристы не могли справиться с управлением огнем в подобной обстановке, на сравнительно больших дистанциях, да еще при мглистом горизонте!

К 8 ч. 30 м. «Альбатрос» был сильно избит, одна мачта сбита, виден сильный пожар. Вскоре «Альбатрос» направился в проход между маяком Эстгарн и берегом. Тогда был сделан «Баяну» сигнал «отрезать неприятеля с юга». «Альбатрос» был загнан со всех сторон. В 8 ч. 45 м., описав циркуляцию, объятый пожаром, он спустил флаг, а затем, около 9 часов, выбросился на берег.

Тем кончился этот бой.

Таким образом, благодаря исключительной, ничем невызываемой сложности приемов тактики и маневрирования, благодаря чрезмерному сосредоточению огня против одной цели, бессистемного, с разных сторон ведущегося огня, на дистанциях, при которых цель временами была худо видима, понадобилось почти полтора часа, чтобы подбить малый, слабо защищенный крейсер.

Между тем, его противники, в особенности «Адмирал Макаров» и «Баян» (последний был из числа призовых по стрельбе кораблей) стреляли хорошо, и при иных условиях, при иной тактике боя, конечно, могли бы справиться с такой целью, не в час, а в десять-пятнадцать минут…

Вот оно – несоответствие тактики к боевой обстановке!

Но события этого дня не кончились боем с «Альбатросом». Вот дальнейшее описание по донесению адмирала Бахирева: «В 10 ч. справа и немного позади траверза были обнаружены 6 дымов, оказавшихся крейсерами типов «Роон» и «Аугсбург» и 4 миноносцами.

В 10 час. открыли огонь: «Роон» по «Баяну», «Аугсбург» по «Олегу». Наши немедленно отвечали.

Но в это время, ввиду того, что на кр. «Адмирал Макаров» оставалось мало 8″ снарядов (курсив наш[269]) и, полагая, что такое же количество, вероятно, имеется и на «Баяне», приказал сделать следующее радио: «Рюрику» вступить в бой с «Рооном», идти самым полным ходом на соединение. «Славе» и «Цесаревичу»[270] выйти на поддержку».

В это время расстояние колебалось от 59 до 75 каб. При одном из накрытий «Роона» залпами «Баяна» были замечены попадания в «Роон» и пожар на нем.

Фактически бой вел только один «Баян» своими двумя 8» орудиями. «Адмирал Макаров», не имея 8» снарядов, молчал, дистанция же была слитком велика для 6» орудий. Казалось бы, отряду следовало бы сблизиться!

«В 10 ч. 30 мин. неприятель прекратил огонь и стал уходить к югу, о чем я сделал радио «Рюрику».

Между тем «Рюрик» находился значительно южнее от места боя. Получив в 10 ч. 20 мин. радиограмму «вступить в бой с «Рооном» и ответив «иду к вам», он пошел полным ходом.

Крейсер «Рюрик»

Через некоторое время на вест от «Рюрика» показались дымы трех кораблей. Были опознаны крейсеры «Бремен», «Аугсбург» и «Роон». «Бремен» сделал сигнал прожектором, по-видимому, опознавательный и, рассмотрев «Рюрик», круто повернул вправо, открыв огонь.

В свою очередь, в 10 ч. 35 мин. «Рюрик» открыл из носовой 10” башни огонь по «Бремену», затем, после двух залпов, перенес таковой на «Роона», который был вторым в строю.

Теперь обстановка была несколько иная, в смысле условий для стрельбы. «Рюрику» никто не мешал и он мог спокойно управлять огнем, тем более, что никакие обстоятельства не вызывали необходимости каких-либо сложных, затрудняющих огонь, маневрирований.

Несмотря на дым и мглу, «Роон» вскоре получил попадания. Особенно ясно был виден разрыв 10” снаряда, окутавший черным дымом весь крейсер до мачт. Были видны взрывы около кормовой мачты и между грот-мачтой и четвертой трубой. По-видимому, на крейсере начался пожар, так как его кормовая часть была окутана облаком черного дыма.

Около 11 час. 10 мин. «Роон» повернул «Рюрику» корму и стал уходить, поддерживая редкий огонь из одного орудия. «Бремен» тоже прекратил огонь.

Видя, что расстояние до неприятеля увеличивается, командир «Рюрика» устремился на него, но в этот момент был справа атакован неприятельской подводной лодкой, выпустившей мину. Уклоняясь от атаки лодки, крейсер потерял из виду неприятеля, а затем лег на N для следования в Финский залив.

Спрашивается, почему «Рюрик» не довел до конца столь успешно начатого боя, тем более что «Роон» уже был значительно поврежден? Почему «Рюрик» не бросился его искать в том направлении, где последний скрылся, имея большой шанс принудить его вновь к бою, так как обладал ходом, не меньшим чем и «Роон»?

Над ним, и над адмиралом довлело опасение попасть под удар превосходных сил германского флота, присутствие которых возможно было предполагать (хотя в действительности поблизости их не было). Однако ни адмирала, ни командира «Рюрика» это не должно было останавливать, коль скоро у них было бы сознание о возможности и допустимости риска.

Между тем, при дальнейшем преследовании, при более энергичных действиях, этот день мог бы дать крупного морального значения успех в виде потопления, кроме «Альбатроса», еще и «Роона».

Отряд крейсеров, узнав о бое «Рюрика», пошел к нему на соединение, но затем, ввиду потери «Рюриком» неприятеля, вернулся. К концу дня суда вернулись в Ревель.

(Петров М.А. Два боя, с. 25–48)

Г.К. Граф. Бой эскадренного миноносца «Новик» с двумя германскими миноносцами

Блестящие действия команды эскадренного миноносца «Новик» относятся к эпизоду Великой войны – обороне Ирбенской минной позиции. Обратим внимание и на правильные действия кораблей поддержки, как будто принявших во внимание замечания автора приведенной выше статьи.

В ночь на 3 августа [1915 г.] присутствие неприятеля ощущалось все время. Уже в 5 часов 30 минут утра вся дивизия, имея под парами полное число котлов, снялась с якоря и пошла на позицию.

На горизонте с раннего утра стало видно большое число дымов, но пока они были еще очень далеки. Поэтому начальник дивизии, оставив «Новика» и «Казанца» в дозоре, в 8 часов 30 минут с остальными миноносцами пошел обратно на якорное место.

Около 11 часов количество дымов начало сильно увеличиваться, и они заметно приближались к нам. Тотчас наш командир дал об этом знать начальнику дивизии, и сейчас же на позицию вышли все наши суда. Увы, их было немного: три миноносца типа «Кондратенко», три – типа «Доброволец» и три – типа «Украина»; кроме того, «Слава», заградитель «Амур» и еще несколько малых миноносцев.

Теперь уже неприятель настолько приблизился, что можно было даже определить количество его судов: их было около 40. Медленно двигаясь на нас, неприятель шел, имея впереди тральщики и два легких крейсера.

Через некоторое время к позиции подошла «Слава», окруженная маленькими миноносцами. По ней сейчас же открыли сильный огонь один из линейных кораблей и легкий крейсер. «Слава» стала отвечать, но у нее получались большие недолеты и, за бесполезностью, она скоро прекратила стрельбу и пошла вдоль позиции к Михайловскому маяку. Подойдя к нему, она обстреляла его из 6-дюймовых орудий. Ей тут же стала отвечать береговая батарея, но расстояние для обеих сторон было слишком большое, и огонь пришлось прекратить.

Вскоре после этого по «Славе» опять открыли огонь два линейных корабля, причем один из них был, наверное, новейшего типа, так как имел очень крупную и дальнобойную артиллерию, и его снаряды крыли «Славу». Сама же она не могла далеко дострелять до противника, и потому ей пришлось отойти вглубь залива.

Так прошел весь день. Неприятель продолжал беспрепятственно свою работу, все глубже и глубже оттесняя нас в залив. Малейшая попытка с нашей стороны помешать ему сводилась на нет благодаря его более крупной и дальнобойной артиллерии.

В 11 часов ночи мы приняли радио «Кондратенко», что в залив прорвались два неприятельских миноносца и что он с ними имел перестрелку, но потом, из-за полной темноты, потерял из виду.

После всех событий дня и прорыва миноносцев в залив ночь на 4 августа все провели очень тревожно. Все время приходилось быть начеку, чтобы вовремя отразить возможную минную атаку. Ночь была очень темная: за полкабельтова ничего не было видно. Это одновременно и улучшало, и ухудшало наше положение.

С 4 часов утра в дозор предстояло вступить «Новику», и поэтому, еще за полчаса до этого времени, мы снялись с якоря и пошли на позицию. Уже светало. Вдруг с мостика заметили, что нам навстречу полным ходом идут какие-то два миноносца. В первый момент показалось, что это миноносцы 9-го дивизиона, но чтобы окончательно удостовериться, подняли опознавательные. Ответа не последовало. Тогда стало очевидным, что это именно и есть тот неприятель, который прорвался ночью.

Командир приказал открыть огонь. После первого же нашего залпа миноносцы повернули и стали отвечать нам. Их снаряды ложились очень хорошо, давая только небольшие недолеты и перелеты, но попаданий в нас пока не было.

Наша стрельба, в свою очередь, была безукоризненной. Третьим залпом мы накрыли первый миноносец и сбили ему трубу; на его полубаке возник пожар. Он весь окутался клубами пара и дыма, и на корме у него было видно яркое пламя. Стрельба его сразу ослабела и потеряла меткость, но он все еще стрелял.

Пора было приниматься и за другой миноносец, и командир приказал перевести огонь. Опять наша стрельба была губительна: и на этом миноносце также были видны пожары, и его стрельба перестала быть меткой. Вдруг мы заметили, что первый как будто бы стал понемногу оправляться и медленно ворочать к берегу. Пришлось снова перевести огонь, и было видно, как в него попало еще несколько снарядов. Возникли новые пожары, и он сильно погрузился кормой. Тем не менее, миноносец продолжал медленно двигаться к берегу, выпуская белые и красные ракеты, и, по-видимому, стремился выброситься на мелкое место.

В это время мы вторично перевели огонь на задний миноносец и нанесли ему еще несколько повреждений, так что и он оказался в тяжелом положении.

Тогда, очевидно, как последнее средство самозащиты второй миноносец выпустил дымовую завесу. Это средство, лишь недавно введенное в морские бои, было превосходно использовано противником, и при такой тихой погоде, какая была, завеса совершенно закрыла от нас оба миноносца. Продолжать стрельбу было бесполезно.

Между тем, за время боя мы понемногу приблизились к месту расположения сетей и мин, и дальнейшее преследование неприятеля было бесполезно.

Весь бой длился 17 минут; наше маневрирование было самым несложным, так как обе стороны были стеснены близким расположением минных заграждений. Командир все время только старался, по возможности, сохранять постоянный курсовой угол и расстояние. Ход за все время боя мы имели постоянный и не более 17 узлов; это тоже во многом способствовало успеху.

Таким образом, результат боя надо считать для нас блестящим, так как противник, в сумме, был значительно сильнее нас, имея шесть 100-миллиметровых орудий против наших четырех того же калибра.

В общем, «Новик» нанес неприятелю очень тяжелые повреждения и надолго вывел оба миноносца из строя, если только на пути они не затонули или не выбросились на берег. В нас же, собственно говоря, попаданий совсем не было. Только два снаряда разорвались у самого борта, так что их осколками были нанесены некоторые мелкие повреждения. Потерь и ранений в личном составе не было.

Этим боем мы, новиковцы, по праву можем гордиться, да и не только мы, а и весь наш Балтийский флот, так как он является одним из самых выдающихся эпизодов за эту войну на нашем театре военных действий.

К концу боя к нам подошли три миноносца 5-го дивизиона, под командой капитана 1 ранга П.М. Плена. Нельзя не отметить огромную выдержку и понимание обстановки этим начальником, который, сразу оценив положение, не позволил своим судам вмешаться в наш бой, чем не внес беспорядка в стрельбу и не нарушил ее стройности. В то же время он держался настолько близко, что мог в любой момент оказать нам поддержку.

8 августа мы получили неожиданное и совершенно для нас непонятное известие, что неприятель покинул Рижский залив. Чем это следовало объяснить, мы совершенно недоумевали. Ведь, чтобы прорвать заграждение, им было потрачено много усилий, и при этом понесены довольно большие потери. Так почему же, достигнув цели, он вдруг все бросил и ушел? Не зная, конечно, всех обстоятельств, мы считали это совершенно непонятным, хотя очень выгодным и приятным для нас событием.

24 августа мы получили радостное известие, что Георгиевская Дума признала достойными награждения орденом Св. Георгия Победоносца 4-й степени капитана 2 ранга М.А. Беренса и лейтенанта Д.И. Федотова^270 – за бой «Новика» с двумя неприятельскими миноносцами. Ввиду такого события у нас целый день было празднество. Потом адмирал чествовал нас, мы ему отвечали, и все были очень радостно настроены. Одновременно с этим выяснились и некоторые подробности самого боя 4 августа.

Оказывается, мы вели его с миноносцами «V-99» и «V-100». В них попало одиннадцать наших снарядов, причем было убито 17 человек, 39 – ранено и 6 – пропало без вести. Миноносцы получили серьезные повреждения; особенно пострадал миноносец «V-99». Кроме того, уходя от нас, они запутались в противолодочных сетях и получили на них еще две пробоины. Миноносец «V-99» принужден был выброситься на берег, где через два дня был взорван своей командой.

(Граф Г.К. На «Новике», с. 121–135)

Морская хроника 4 сентября 1915 года

Моряки сражались не только на море и при высадке десантов. Морские специалисты оказывали немалую помощь армии и на сухопутных фронтах.

Матрос-электрик Балтийского флота Петр Семенищев (кр. Вятской губ.) служащий в Морском полку особого назначения, на сухопутном фронте в декабре прошлого года был послан в составе партии минеров в город Сандомир, занятый нами незадолго до этого.

Во время работ по снятию минных заграждений, поставленных австрийцами на реке Висла, одна из неприятельских мин, сорвавшись с якоря, поплыла вниз по течению; увидев это и понимая, что мина грозит взорваться при столкновении с первым же судном или устоем моста, Семенищев, на задумываясь, бросился в ледяную воду реки и подплыл к мине.

Руки у него были заняты плаванием, поэтому он ухватил мину [за минреп] зубами и начал буксировать ее к берегу, рискуя ежесекундно быть разорванным на части при малейшем неосторожном толчке, который бы вызвал взрыв мины. К счастью, все обошлось благополучно, и мина была уничтожена. За этот подвиг Семенищев был награжден Георгиевским крестом 4-й степени.

16-го июля 1915 года, находясь в передовом окопе, впереди которого минеры Морского полка ставили фугасы, Семенищев увидел несколько австрийских разведчиков, которые подошли к фугасам и начали там что-то делать. Наш матрос, невзирая на то, что неприятельских разведчиков было 8 человек, немедленно выскочил из окопа и бросился один на врага, вооруженный лишь австрийской винтовкой без штыка, и имея при себе всего лишь 5 патронов…

В происшедшей схватке Семенищев убил двоих, а остальных обратил в бегство, но при этом и сам получил 7 штыковых ран и 2 удара прикладом по голове. Эвакуированный для излечения в Москву, Семенищев через месяц уже выписался из госпиталя, разыскал свой Морской полк и явился к командиру.

Его Императорское Величество, узнав о подвигах Семенищева, пожелал его видеть, и, осчастливив милостивыми расспросами, собственноручно наградил Георгиевским крестом 2-й степени.

Морской полк, в котором служит Семенищев, был составлен в начале войны из матросов 1-го и 2-го Балтийских экипажей и послан на сухопутный фронт для обслуживания созданных на время войны речных флотилий, а также для работ по минной части и управления той артиллерией, которую флот уделил армии.

(Морской сборник, 1915, № 10, с. 127–128)

В.А. Подерни. На подводной лодке в 1916 году

Записки лейтенанта Вадима Алексеевича Подерни, служившего на самой удачливой русской подлодке того времени, показывают, что в конце войны конструкция подводных кораблей значительно усовершенствовалась, но более изощренными стали и средства борьбы с ними.

На дне.

«Волчица»[271] – так называют нашу подводную лодку – выходит на добычу. Пройдя полпути, чтобы передохнуть, мы решили на ночь прилечь на грунт и в течение 3–4 часов спокойно поспать.

Мягкое прикосновение к грунту, и вы на дне, в полной безопасности от вражеских посягательств. На лодке наступает могильная тишина, не слышно звука ударов волн о борт, и лишь изредка корпус лодки, как хорошая мембрана, передает шум винта где-то недалеко проходящего парохода.

Днем вместе с глубиной меняется и свет, пробивающийся сквозь слой воды и попадающий в лодку через иллюминаторы рубки. Сперва он веселый, желто-зеленого цвета, темнеющий от набегающей волны; затем он сгущается до изумрудного, потом едва чувствуется и футах в 100–120 наступает сплошная темнота. Зачастую, идя на глубине 20 фут, я свободно мог писать, пользуясь внешним светом.

Когда мы легли на грунт, то усевшись за стол в кают-компании, ярко освещенной электрическим светом, завели граммофон и принялись за чаепитие. Наконец, после долгих разговоров мы разошлись по каютам. Настала тишина; лишь раздавался храп утомленной команды, да изредка слышался скрежет стального корпуса о песок – это подводное течение разворачивало лодку.

В ней было так уютно и обыкновенно, что как-то не думалось о том, что мы лежим на дне морском, и что зеленая вода плотно охватила и сжала нас в своих объятиях.

Встреча.

В четыре часа утра мы вынырнули. Еще мгновение – и через открытый люк ворвался утренний свет и вольный воздух. Равномерный бег лодки, здоровый морской воздух, сознание полной надежности и исправности всех частей – все это веселило и наполняло каждого неиссякаемой энергией.

На горизонте мелькнуло что-то. Мы уже приблизились к вероятному пути пароходов и надо нырять, если нас заметят – пропал принцип внезапности.

Заработали мощные помпы, захлопнулся солидный люк, и на лодке после стука дизелей воцарилась тишина – перешли на электромоторы.

Нашего командира занимает вопрос: надо подойти незамеченным ближе и прежде чем обнаружить себя для решительных действий, успеть различить накрашенные на борту нейтральные марки национальных цветов. По ним, главным образом, и отличают национальность пароходов. Кормовой флаг мал, плохо виден, да и большей частью из экономии, чтоб не трепался без нужды, не поднимается.

– По местам, боевая тревога!

Все примолкли в ожидании. Мне, стоящему на своем месте внизу, не видно даже выражения лица командира, чтобы я мог судить о ходе дела.

– Немец, – слышится сверху. – Всплывай!

Вот уже открыт люк, в него на шесте просунут сигнал, приказывающий купцу остановиться. «Бум, бум», – слышатся орудийные выстрелы, сотрясающие корпус лодки, – это мы подтверждаем свой сигнал угрозой.

Я вылезаю наверх.

Невдалеке от нас, с застопоренной машиной, стоит громадный купец, и на корме у него развевается только что поднятый германский флаг.

– Попался, голубчик! – радостно и взволнованно восклицает командир.

Пароход оказался настоящим, дисциплинированным немцем. На второй наш сигнал «возможно скорее покинуть судно» он сейчас же начал спускать шлюпки. Было видно, какая беготня началась у него на палубе.

Немцы, сами не щадящие людей, привыкли к крутым мерам и теперь спасались с необыкновенной быстротой, почти стряхиваясь в шлюпки с борта. Через две минуты все население парохода, состоящее из 23-х человек, отвалило от парохода.

В это время наш штурман предложил поднять Андреевский флаг. Неудержимо хотелось показать немцам свою национальность. Что именно русский подводный флот их беспощадную подводную войну не оставляет без ответа! К тому же шесту, на котором перед этим поднимали сигнал немцу, пристопорили наш Андреевский флаг. Я тоже помогал и все торопил штурмана, но он, едва справляясь с жесткими веревками, удерживал меня.

– Надо основательнее привязать. Если сорвет, то это будет плохой признак.

Да, конечно, не надо суетиться, – получится неважное впечатление, а мы, моряки, все народ суеверный.

Немецкий капитан отвалил от борта и пошел к нам. Когда он достаточно отдалился от парохода, мы, нацелившись, выпустили мину. На поверхности воды сразу обозначилась резкая белая полоса, все растущая по направлению к пароходу. Раздался взрыв, поднялся столб воды и черного дыма, полетели в воздух осколки различных предметов, и пароход, сразу сев кормой, начал свою агонию. Минут через семь после взрыва котлов он стремительно пошел на дно.

Взяв в плен капитана, остальных пассажиров мы оставили на шлюпках, сказав, что «они могут быть свободны». На это некоторые учтиво приподняли свои фуражки.

Неприятель.

Стоило труда, чтобы взять себя в руки, успокоиться от радостного волнения и не слишком увлекаться, помня, что мы в море, да еще среди всевозможных сюрпризов.

– Перископ неприятельской подводной лодки, – слышится голос вахтенного сигнальщика.

– Погружаться! – приказывает командир и, по пути расспрашивая о направлении, по которому виден был неприятель, круто поворачивает в сторону.

Мы погружаемся на глубину 50 фут, чтобы совершенно скрыть себя. Мы недовольны. Но осторожный и опытный командир успокаивает наше волнение и задор и решает охладить их, идя часа два под водой.

Спокойно, но и скучно идти слепым под водой. Работают лишь рулевые, держащие лодку на заданной глубине.

Пьем чай. Курить под водой нельзя, и в виде компенсации мы засовываем за щеку порцию жевательного табака. Пока мы к нему не привыкли, было тяжело. Считая по названию, что его надо жевать, мы обжигали себе рты, и нас начинало тошнить. Но потом дело наладилось, и, «нажевавшись», после нескольких часов воздержания курить не хотелось.

Бедные курильщики! С какой завистью, бывало, смотришь на некурящего командира, для которого не существовало этой тяготы, иногда продолжавшейся часов 25 подряд, а то и более.

Удача.

Проходит два с лишком часа – неприятельская лодка наверно осталась позади, и мы решаем всплыть и осмотреться. Но что это за черная масса? Да это пароход, чуть ли не рядом с нами! Марок не видно. Неужели еще добыча?

Опять всплываем, люди становятся по местам, бегут к пушкам. Еще мы не совсем откачались, а уж слышны выстрелы из орудий – люди по колено в воде управляются на верхней палубе.

На пароходе, по-видимому, ничего не собираются предпринимать. Во всю силу легких кричу им по-немецки, повторяя требование сигнала. Они нам что-то отвечают, но что – не слышно, машут руками и дают ход, пытаясь уйти.

А, вот ты как!

– У аппарата товсь, – и через минуту. – Аппарат, пли! Ждать нам нельзя – где-то около бродит неприятельская подводная лодка и сейчас, может быть, подбирается к нам. Производя легкий всплеск, мина выходит из аппарата и мчится на пересечку парохода.

Вот белая струя мины у самого парохода, и затем раздается взрыв. Пароход садится и начинает погружаться. На палубу выбегают люди, и видно, как они с другого борта торопливо спускают уцелевшую шлюпку.

Мы бросаем шлюпку с людьми и уходим дальше.

Ночная встреча.

Побродив целый день, около 10-ти часов вечера, когда уже стемнело, мы остановились и принялись за зарядку аккумуляторов. Ночь быстро темнела. Задул свежий ветер, мигом разведший волну. Ударяясь о рубку, волна обдавала нас, частью попадая в лодку.

Настроение мое начинало портиться. Вымокнув, несмотря на резиновые сапоги и дождевик, я начал мерзнуть. Пенсне мое поминутно заливало брызгами, и от него пришлось отказаться. Бинокли тоже вымокли, их приходилось давать вниз, где для этого стоял человек, неустанно их протиравший. А смотреть надо было во все глаза, т. к. ясно было, что нас заметили и, конечно, ищут.

Но вот показались огни впереди и сбоку. Как на грех, разбушевавшееся море не дает возможности смотреть в бинокль, да еще работа моторов заставляет дрожать лодку, а следовательно и меня с биноклем. Огни в поле бинокля прыгают, двоятся, сливаются в одну неразличимую массу.

В этот момент громадный вал, чуть не сбив меня с ног, с шумом врывается в люк, и порядочная порция воды, каскадом ниспадая в самый низ лодки, бесцеремонно поливает спящих поблизости. Слышна ругань. Люди убирают воду, накрывают брезентом приборы, и опять все затихает.

Наконец, разошедшаяся волна стала невыносима – надо было спасаться от нее, а заодно уходить с курса идущего на нас парохода. В это время сигнальщик увидел за кормой мелькнувший из-за волн и довольно быстро приближающийся красный огонь.

– Да это миноносец! – слышу голос командира.

Моментально все по местам, спящих нет.

Дают ход электромотору, и раздается громкая команда: «Ныряй 60 фут!»

Но что это? Стоя на своем месте, я ослеплен электрической искрой и вижу, как падает человек. Как потом выяснилось, в электромоторе произошла поломка. Но терять нельзя ни секунды, пропущенный момент может стоить жизни всей лодки.

Настойчивее и настойчивее раздается голос командира: «Ныряй!»

Громадная волна и испортившийся мотор замедляют наше погружение.

– Другой мотор… полный вперед!

Заработал мотор, и стрелка глубомера тронулась. Все замерли в ожидании. Почувствовалось облегчение. В это время прибегает с носа матрос и докладывает:

– Ваше благородие, около носа прошла мина, – было слышно, как работали ее винты.

– Есть, – отвечаю ему и соображаю: если, несмотря на шум волны, была слышна работа винтов, – значит, мина прошла от борта лодки не далее 3–5 футов.

Наконец глубомер показал 60 фут. Теперь мы в безопасности.

Только теперь заметил, что рулевые стоят без сапог, как вскочили со сна. По палубе внутри лодки разгуливает влившаяся раньше волна. Надо ее, во-первых, изолировать и затем откачать: не дай бог, попадет в аккумуляторы, где есть серная кислота, – тогда образуется ядовитый хлор, и мы все задохнемся.

Закипела работа. Исправляли мотор, выкачивали воду и осматривали все механизмы.

После пережитого волнения я, готовый каждую минуту вскочить, не раздеваясь, свалился на койку и решил, что все-таки сон милее всего на свете.

Чайки.

Какая чудная погода. С удовольствием стою на вахте. Изнутри понемногу вылезают матросы и просятся подышать свежим воздухом. Не хватает духу им отказать. Шести счастливчикам разрешаю, но с условием: наблюдать за горизонтом. Вышел и командир.

Один из присутствующих на мостике, указывая цыгаркой на горизонт, почему-то усиленно интересуется чайкой.

Хватаюсь за бинокль: на горизонте летают чайки, снующие туда и сюда, но одна из них не мечется и к тому же не машет крыльями. Аэроплан – и, конечно, неприятельский.

Один за другим все 9 человек проваливаются в дыру [люка], крышка захлопывается, и слышна команда: «Ныряй 80 фут».

Лодка немного клюет носом и медленно идет вниз. Глубомер показывает 20, 30, 42 фута.

И вдруг раздаются неведомые звенящие звуки, точно кто-то стальным хлыстом бьет по металлическому листу. «Семь штук», – сосчитал кто-то. Ясно, что это бомбы, сброшенные с аэроплана. Но мы уже глубоко и теперь он нас вряд ли видит.

По звуку определили место, над которым рвались бомбы. А рвались они очень недалеко от корпуса лодки, т. к. немецкие бомбы имеют затяжку и рвутся не при ударе о воду, а на глубине примерно 15–20 фут.

– Знаете, – обратился я к командиру, – сколько времени прошло между моментами, когда мы заметили аэроплан и разрывом бомб? Около 3 минут 52 секунд.

Вот масштаб нынешней войны! Да, думалось мне, это не прежние войны, когда на парусных кораблях по нескольку часов лавировали друг перед другом, чтобы иметь возможность вступить в бой. «Святые времена» – хочется назвать отошедшие в область предания старые, бесхитростные и откровенные баталии.

– А метко бросал, подлец, бомбы!

Удача и превосходно выполненный маневр подняли наше настроение. Закипел электрический чайник, и один из молодых офицеров для большего веселья поставил на граммофоне модную пластинку «Типперери»[272].

Сети.

Глубомер опять показывает 50 фут. Ночью надо проскочить узкое место, где днем могли бы нас заметить и помешать пробраться дальше.

Вот тут-то и произошел ряд случайностей, чудесных и, во всяком случае, удивительных, спасших нас от верной гибели.

Когда мы всплыли, то, несмотря на все усилия, никак не могли открыть крышки среднего люка. Сколько ни бились – ничего не выходило. Кто-то, после погружения, когда мы были уж на глубине под большим давлением столба воды, видимо, для вящей прочности, еще более поджал рычаг, которым задраивалась крышка люка. Естественно, всплыв, когда давление с крышки снялось, то она (там пружинил слой резины) оказалась так плотно закрытой, что не поддавалась сдвигу. Мы были закупорены как в бутылке. Что же делать? Надо нырять обратно на ту же глубину и там, вновь под давлением воды, немного приотдать рычаг. Так и сделали.

И вот идя на поверхность, мы почувствовали под килем какие-то глухие удары, как будто мы ударялись обо что-то солидное и державшееся под водой.

– Полный назад, – раздалась команда.

Лодка тронулась назад, и под килем послышались те же загадочные удары, от середины лодки удалявшиеся к носу. Впечатление было неважное. Но что бы это могло быть? Рассуждать было некогда. Надо было уходить с этого места – там чуялось что-то недоброе.

Легли на новый курс. Заинтересованные, мы стали догадываться о только что бывшем непонятном явлении. Наши сомнения рассеял штурман, определившийся по маяку и давший точное место.

«Конечно, это сеть! – сразу осенило нас. – Сеть, поставленная немцами против наших подводных лодок».

В самом деле, почему им не поставить ее в таком удобном для них месте? Она как раз перекрывала узость, – это и по карте видно! Сомнений нет. Такое открытие заставило нас на мгновение застыть.

Секунд 10–15 дольше и «Волчица» попала бы под горизонтально плавающее на глубине бревно, на которое навешена сеть. Сеть, в которую мы влезаем, облипает нас, и при небольшом ее натяжении от движения лодки, рвутся навешенные мины. В лодке образуется пробоина, и… не всплывая на поверхность, не возбуждая ничьего внимания, лодка со всем своим экипажем навсегда ложится на дно морское.

Никто не узнает и не догадается, отчего и где погибла лодка. Смотришь, через несколько времени рядом с погибшей ляжет еще вторая, так же незаметно исчезнувшая.

– Ваше благородие, теперь нам не суждено погибнуть, – сказал мне моторный унтер-офицер. Действительно, «Волчице» везло.

(Морской сборник, 1917, № 1, с. 1–33)

Бессмысленный и беспощадный

Черным пятном в истории русского флота стал день избиения командами своих офицеров, последовавшего за отречением императора Николая II. Однако, как показывают воспоминания Георгия Карловича Графа, в тот момент старшего офицера эскадренного миноносца «Новик», далеко не все русские адмиралы, офицеры и матросы сочувствовали изменению формы государственного устройства России. Многие были обмануты, дезориентированы, наконец, терроризированы бандами политических авантюристов, не гнушавшихся никакими средствами.

К концу февраля [1917 г.] внутреннее политическое положение России стало сильно обостряться. Из Петрограда стали доходить чрезвычайно тревожные слухи. Они говорили о каком-то перевороте, об отречении государя и об образовании Временного правительства.

Передавали, что среди взбунтовавшихся частей гарнизона был и Гвардейский экипаж, который, не веря в сочувствие своих офицеров перевороту, стал вести себя по отношению к ним самым угрожающим образом. Все офицеры, находившиеся при исполнении служебных обязанностей, были тотчас же им арестованы, и матросы поговаривали о том, что следует арестовать и остальных, а после уже заодно расправиться со всеми. В конце концов, положение настолько обострилось, что командиру экипажа великому князю Кириллу Владимировичу ничего не оставалось, как, для предупреждения печальных эксцессов, лично вести экипаж, по его требованию, к Государственной Думе.

Пришло также известие, что на крейсере «Аврора», стоявшем в Неве, был убит командир – капитан 1 ранга М.И. Никольский, пытавшийся не пустить к себе на крейсер банду неизвестных подозрительных лиц. Со старшим офицером он вышел ей навстречу и загородил собою путь. Его тут же убили и ворвались на крейсер.

Неожиданно командующий флотом адмирал Непенин получил от председателя Государственной Думы Родзянко телеграмму. В ней сообщалось, что в Петрограде вспыхнуло восстание, которое разрастается с каждой минутой. На сохранение династии может быть надежда только в том случае, если государь отречется от престола в пользу наследника цесаревича, при регентстве великого князя Михаила Александровича. Кроме того, в телеграмме указывалось, что Временный комитет Государственной Думы уже признан великим князем Николаем Николаевичем и несколькими главнокомандующими фронтов.

Такая телеграмма страшно поразила Непенина. Чувствуя, как гибельно отразился бы в такой острый момент, как война, раскол среди главных военачальников, и стремясь сохранить в боеспособном состоянии вверенный ему флот, адмирал Непенин после долгой внутренней борьбы решил признать Временный комитет Государственной Думы.

В этом смысле он и послал ответ Родзянко. Отослав ответ, адмирал немедленно устроил у себя на собрание всех флагманов, на которое пригласил и коменданта крепости. Все присутствовавшие на собрании флагманы признали решение командующего правильным. Только один из флагманов никак не мог согласиться с логичностью приводимых доводов.

Этот флагман был – адмирал Михаил Коронатович Бахирев. Сейчас же после заседания он прошел в каюту к адмиралу Непенину и заявил ему, что остается верен Его Величеству, а потому не считает для себя возможным продолжать службу.

В ответ на это он услышал тихий, сдавленный голос Непенина: «Слушай, Михаил Коронатович, неужели ты хоть на минуту мог усомниться в том, что я не так же верен государю, как и ты… Теперь война, которую необходимо довести до конца. Я верю, что после окончания ее государь, если ему только будет благоугодно, снова примет власть в свои руки. Мы же теперь должны не уходить, а оставаться и бороться как с внешними, так и с внутренними врагами путем умелого руководства вверенных нам масс…»

«А мне кажется, – ответил Бахирев, – что сделать ничего нельзя, если только последует отречение. Сегодня потребуют передачи власти наследнику цесаревичу, завтра этим уже не удовлетворятся, потребуют республики, а послезавтра приведут Россию к гибели. Ты говоришь – сейчас война; считаешь, что необходимо оставаться. Может быть, ты и прав; а может быть, мы с тобой уже и не дождемся ее окончания, так как от нас предпочтут избавиться. Конечно, когда нет государя, все же пока есть Россия, которой мы должны служить. Я остаюсь, но только до конца войны…»

Кроме адмирала Бахирева, отрицательное отношение к вынесенному на собрании флагманов решению высказал временно исполнявший должность начальника 2-й бригады линейных кораблей капитан 1 ранга Г.О. Гадд; но его мнение командующий флотом узнал только позже, так как по какому-то недоразумению Г.О. Гадд не был приглашен на заседание…

3 марта, утром, был получен текст акта об отречении государя императора.

Около 10 часов ко мне пришли два представителя команды и попросили спуститься в палубу. Когда я туда пришел, от меня потребовали выдать всей команде револьверы. На мой вопрос, для чего это нужно, матросы ответили, что в городе назначен митинг, на который со всех кораблей должны явиться вооруженные команды. Я стал убеждать их никуда не ходить, так как это может иметь очень печальные последствия. Однако мне сразу стало ясно, что всякие уговоры бесполезны; решение идти, очевидно, было принято под давлением извне, и сопротивление офицеров только вызвало бы лишние жертвы. Мне пришлось дать свое согласие, о чем я и доложил командиру.

Было заметно, что многие и рады были бы не ходить, да боятся осуждения остальной команды. Всего собралось идти около 40 человек, которые и стали сходить по сходне на берег. Там уже собрались команды соседних судов, и раздавались окрики с требованием, чтобы наша команда торопилась; при этом слышались угрозы, что она плохо исполняет «общий долг» и что ее следует подогнать.

Когда команда ушла на берег, у нас на миноносце стало совсем тихо. Но на душе у всех нас, офицеров, было далеко не спокойно: мы очень боялись за судьбу офицеров на других кораблях. В момент ухода команды кто-то, очевидно, согласно общему распоряжению, прервал телефон, о чем и было сообщено с берега.

Через некоторое время, выходя из кают-компании, один из наших офицеров увидел часового, стоявшего недалеко от ее двери, что имело вид, будто офицеры находились под арестом. Я сейчас же пошел узнать, в чем дело, и строго спросил часового, зачем и по чьему приказанию он поставлен. Тот очень сконфуженно ответил: «Не могу знать, ваше высокоблагородие». Тогда я тот же вопрос задал вахтенному, который объяснил, что вышло распоряжение, чтобы команды арестовали своих офицеров и отобрали у них оружие. Это уже исполнено на большинстве судов; наша же команда, всецело доверяя своим офицерам, но не желая в то же время навлекать на себя неудовольствие со стороны других кораблей, поставила часового у входа в кают-компанию только для видимости…

Около 2 часов ночи, на 4 марта, в полном порядке и, не использовав ни одного патрона, вернулась с берега команда, ходившая на митинг. Сейчас же был убран часовой, соединен телефон и все легли спать.

Через некоторое время из госпиталя по телефону позвонил один наш больной офицер и передал, что к ним то и дело приносят тяжелораненых и страшно изуродованные трупы офицеров. Целый час я прислушивался, не раздадутся ли приближающиеся крики, но все было тихо, и только изредка в городе слышались отдельные ружейные выстрелы. Они красноречиво свидетельствовали, что под влиянием чьей-то злой воли творятся акты безрассудного зверства, жертвами которого являются неповинные люди или виновные только в том, что в такой момент, как революция, оказались на положении начальников, а следовательно, и лиц, на которых должна обрушиться злоба мятежников.

Спустя некоторое время, из госпиталя, куда стали привозить раненых и тела убитых офицеров, некоторым семьям сообщили, что в числе привезенных находятся близкие им люди. Стоны, женские рыдания и детский плач сливались в один безудержный взрыв отчаяния. Неужели, это – правда? Ведь всего несколько часов тому назад он был здесь. За что же могли его убить, когда на корабле его так любили?..

Вот, они – в мертвецкой. Боже, какой ужас!.. Сколько истерзанных трупов!.. Они все брошены кое-как, прямо на пол, свалены в одну общую ужасную груду. Все – знакомые лица… Безучастно глядят остекленевшие глаза покойников. Им теперь все безразлично, они уже далеки душой от пережитых мук…

«Это – те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили их кровью Агнца. За это они пребывают ныне пред Престолом Бога…»

К телам не допускают. Их стерегут какие-то человекоподобные звери. С площадной бранью они выгоняют пришедших жен и матерей, глумятся при них над мертвецами…

4 марта в 8 часов 30 минут утра, по просьбе командира я выстроил во фронт команду в носовой палубе. Он хотел с ней поговорить о текущем моменте и в частности – о вчерашнем уходе. Когда я спустился в палубу, команда уже построилась. Ко мне навстречу вышел боцман и от ее имени просил немедленно списать трех офицеров, одного кондуктора и двух сверхсрочнослужащих как нелюбимых командой. Я стал убеждать, что это – вредно, немыслимо сделать.

Пришел командир. Узнав, в чем дело, он, в свою очередь, стал уговаривать и доказывать, насколько это вредно отзовется на боеспособности корабля. Однако все было тщетно: команда стояла на своем. Впоследствии один из наиболее наглых наших матросов в моем разговоре с ним довольно цинично заявил, что команда не тронула их только из уважения ко мне и чтобы не запятнать кровью «Новик». Поэтому, несмотря на расправы на других судах, она ограничилась только требованием о немедленном списании. Нет сомнения, что это было только бахвальство: я определенно знаю, что уж совсем не так матросы ненавидели всех этих лиц. Все было, главным образом, сделано для показания своей власти и чтобы быть «не хуже» команд других судов. Недаром уже слышались упреки, что старая новиковская команда настроена реакционно и не идет в голове революции. Подобное обвинение в тот момент считалось среди команд самым большим оскорблением.

После инцидента часть команды ушла на берег, и на миноносце опять стало тихо.

В полдень вернулось уже большинство команды. Быстро пообедав, они пришли в кают-компанию приглашать командира, меня, старшего механика и еще одного офицера идти на Вокзальную площадь встречать приезжающих из Петрограда членов Временного правительства и Петроградского совета солдатских и рабочих депутатов. Командир не захотел оставить корабль в такой серьезный момент; пришлось идти мне и остальным «приглашенным».

На большой Вокзальной площади для встречи депутатов собралась огромная толпа представителей армии и флота в Гельсингфорсе, причем все солдаты и матросы были вооружены, а все офицеры – безоружны. Когда наша группа входила на площадь, все ранее пришедшие части приветствовали нас криками «ура», как бы показывая радость по поводу присоединения к перевороту еще одной воинской части.

С левой стороны главного вокзального подъезда стояли моряки, а с правой – сухопутные. Был невообразимый хаос. Вдруг среди общего гама откуда-то раздалось несколько выстрелов. С перепуга некоторые солдаты схватились было за винтовки, но оказалось, что обращаться с ними не умеют. Винтовки эти, только что присланные из Америки, были похищены из разгромленного арсенала, и солдаты их не знали. Произошло несколько случайных выстрелов. Тогда те, которые не видели, отчего они произошли, решили, что кто-то открыл огонь из окон окружающих домов. Началась бессмысленная стрельба. Все это многотысячное революционное воинство обуяла неимоверная паника. Одни сейчас же кинулись к зданию вокзала, давя и опрокидывая передних; другие, побросав ружья, лежали ничком на мостовой, а некоторые ползли на четвереньках, судорожно стараясь спрятать голову…

В 3 часа дня разнеслась весть, что в 1 час 20 минут в воротах Свеаборгского порта предательски, в спину, убит шедший на Вокзальную площадь командующий флотом вице-адмирал А.И. Непенин.

Наконец, около 4 часов пришел столь долгожданный поезд, и на нем приехали министр по делам Финляндии Родичев, депутат Скобелев и два представителя Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Все четверо сказали витиеватые речи о необходимости прекратить бесчинства и поддерживать дисциплину. Как из рога изобилия сыпались слова «товарищи», «завоевания революции», «революционная честь» и так далее. Присутствовавшие остались ими вполне довольны и много и долго кричали «ура». Что будет дальше – никто не знал, а пока – невольно вставали пред глазами окровавленные тени убитых во имя революции офицеров…

Император Николай II (портрет работы В. Серова)

По возвращении на миноносец команда попросила меня выйти на палубу. Выборный от нее сказал мне речь, в которой от имени матросов благодарил за справедливое и заботливое отношение к ним в прежнее время… Заботы команды обо мне простерлись так далеко, что когда я собрался идти, она очень просила меня не ходить одному по улицам; меня просили всегда брать с собой в провожатые кого-либо из наших матросов.

5 марта, к вечеру, ко мне пришли представители команды и несколько смущенно заявили, что последняя считает неудобным, чтобы в кают-компании продолжали висеть царские портреты, а потому просит их снять. Надо заметить, что в то время, когда на всех кораблях тотчас же после переворота, были сняты и уничтожены портреты государя и его августейшей семьи, на «Новике» они еще продолжали висеть.

У нас портрет государя был с его личной надписью, сделанною им во время смотра на миноносце, когда он выходил на нем в море. Это была реликвия корабля.

Государь часто бывал на флоте и очень его любил.

Мне лично много раз приходилось участвовать в его смотрах. Каким бурным, восторженным «ура» приветствовали тогда государя команды. Чувствовалось, что в этом «ура» не было ничего искусственного, ничего натянутого: оно росло и ширилось, идя от самого сердца, из самой глубины русской души. Все эти смотры вносили в нашу среду большое оживление и подъем духа; мы их ждали, мы к ним тщательно готовились и их не боялись, как других смотров. Флот был счастлив видеть у себя государя.

Всегда неизменно приветливый, с доброй улыбкой на лице, красивыми, задумчивыми и скорбными глазами, он всегда умел сказать нам задушевное слово, вызвать какое-то особо трогательное чувство к себе. Он обладал удивительной памятью на лица и легко вспоминал офицеров, которых ему приходилось видеть хотя бы только два-три раза. Обаяние его личности, сила блеска монаршей власти, олицетворение в нем величия и мощи России – все это окружало его каким-то особым, притягательным ореолом.

Но почему теперь вдруг родилась такая злоба, такая ненависть?.. Почему еще несколько дней назад ее не было? Кем она вызвана, откуда явилась?.. Ведь искусственность, неестественность ее чувствовалась хотя бы сегодня здесь, на «Новике», в том смущении, с каким представители команды требовали удаления портретов… Что теперь делается там, где государь? Остался ли ему кто-нибудь верен, или же он очутился лицом к лицу только с изменой, окружен только своими врагами?..

Портреты у меня в руках… Какая-то щемящая тоска заползает в душу. Пусть же эти портреты хранятся как зеница ока! Быть может, уж не на этом «Новике», а на другом, но верится, что они опять в кают-компании займут свое место…

(Граф Г.К. «На «Новике», с. 250–268)

А.М. Косинский. На Моонзунде

Не усталость от войны обуславливало низкую боеспособность революционного флота, а неизбежная деморализация, последовавшая за изменой присяге и избиением собственных офицеров. Разнузданность, прикрывавшаяся «революционной» фразой, наглость и безответственность служили плохим средством поддержания боевого духа.

Моральное состояние русских вооруженных сил, переживавших в 1917 году, на вооруженных фронтах длившейся уже три года войны революцию, охватившую огромную империю, – неизбежно подвергалось глубочайшим потрясениям. В частности, в отношении Моонзундской операции, для объективной оценки морального состояния вооруженных сил, защищавших позицию, – необходимо помнить, что эта операция происходила на седьмом месяце революции, когда авторитет временного правительства у населения и в войсках совершенно уже упал…

Нижеприводимые отзывы начальников, руководивших действиями наших вооруженных сил во время Моонзундской операции, следует рассматривать не только как рисующие фактическую картину морального состояния подчиненных им частей, но и как отражающие в себе настроение и отношения к событиям их самих и главной массы командного состава. Среди этих отзывов, несомненно, наибольший интерес представляет отзыв главного руководителя морской обороной Моонзундской позиции во время операции адм. Бахирева.

«Что самое тяжелое, при разработке планов операции и при выполнении их – нам приходилось принимать в расчет и моральный элемент, который нельзя было считать равной силы с противником: уже опыт с нашей армией показал, насколько в этом смысле мы мало надежны.

Команда, под влиянием агитации, не доверяла офицерам; при постоянной близости к неприятелю результатом этого явилась излишняя нервность, в опасные минуты переходящая в растерянность, а в трудные превращавшаяся даже в панику (случай со «Славой» 4 (17) окт.). Чего раньше не замечалось, на походах в теплую и ясную погоду, вдали от неприятеля и в местах, где присутствие заграждений трудно предполагать, весьма многие одевали капковые жилеты. Забота о своей безопасности доходила до того, что XI-й дивизион эск. миноносцев при стоянке на

Аренсбургском рейде, где, кажется, бояться мало чего было, для своей охраны требовал катера и даже нарядил делегацию для поиска подходящих баркасов. Главнейшей заботой «Славы», по приходе ее на Куйвастский рейд, были постоянные запросы о глубине в Моонзундском канале.

Дисциплина, можно сказать, отсутствовала, и в команде было сознание полной безответственности и уверенность, что она все может сделать со своими начальниками. Судовые комитеты желали вмешиваться во все, в чисто военную часть, и даже требовали своего присутствия при наборе и разборе оперативных телеграмм. На некоторых кораблях такой контроль даже был осуществлен, и даже вскрывались секретные пакеты. Когда немцы обратили свое внимание на Рижский залив, неприятельские агенты и их приспешники, конечно, повели более усиленную пропаганду среди команд. Распускались невероятные слухи о положении внутри страны, на фронтах, указывали точную сумму, за которую генералами была продана Рига. Если стать на точку зрения команды, верившей этим вздорным слухам, требование контроля делается легко объяснимым. Но все дело в том, что при осуществлении его секрет уже переставал оставаться секретом и, главное, к этому делу примазались бы темные силы с нечистыми от немецких денег руками. На этом же основании я уже раньше докладывал командующему флотом о недопустимости передаваемых шифром приветственных и подбадривающих радиотелеграмм, посылаемых кораблями друг другу (замечательно, что в этих телеграммах более всего желали лечь костьми в Рижском заливе корабли, немогшие пройти Моонзундом). Против оперативного контроля я боролся всеми возможными мерами и, наконец, добился, чтобы он был уничтожен на тех кораблях, где уже существовал.

Политиканство распространилось вовсю: чуть не ежедневные сборы делегатов с кораблей, вечные переговоры по семафору и клотиковыми лампочками, частые митинги на берегу, общие собрания на кораблях только отвлекали людей от дела, которое и так-то не особенно спорилось, и держали и без того нервничающие команды в еще более напряженном состоянии.

Некоторые командиры миноносцев, чтобы хоть немного направить умы людей к настоящему военному делу, просились на несколько дней перейти ближе к неприятелю, где чаще были налеты неприятельских аэропланов.

Юзограммы[273] и телефонограммы политического и распорядительного (от разных комитетов) характера передавались в первую очередь; чисто оперативные задерживались, так что мне несколько раз, и словесно и по юзу[274], пришлось просить распоряжения командующего флотом о прекращении этого беспорядка».

Возвращаюсь к отчету адм. Бахирева.

«3-го (16) сентября на «Славе» в судовом карцере командой был арестован старший инж. – механик капитан 2 ранга Джелепов за отказ дать подписку на резолюции ее относительно происходивших в то время событий. На следующий день мне пришлось его на миноносце отправить в Гельсингфорс на «Кречет», в распоряжение штаба командующего флотом. Командир «Славы» кап. 1-го ранга Антонов незадолго до боя докладывал мне, что он вообще в своей команде не уверен и что во время какой-либо операции возможен случай, что команда решит не идти в назначенное место и в случае неисполнения ее желания перевяжет его и офицеров.

20-го сентября (3 окт.) возвращавшийся с дежурства из Аренсберга «Победитель» под брейд-вымпелом начальника XI-го дивизиона эск. миноносцев кап. 2 го ранга Пилсудского вошел на рейд Куйваст большим ходом, раскачал транспорт «Либаву» со стоявшим у его борта «Новиком» и оборвал швартовы у некоторых тральщиков и дозорных судов, бывших у пристани. По просьбе к.-а. Старка, раз требовавшего уменьшения хода на рейдах, я объявил свое неудовольствие «Победителю» за большой ход. На это «Победитель» поднял сигнал: «Флот извещается, начальник минной дивизии страдает от качки». Большая часть судов на рейде этот сигнал репетовала. Мною была послана юзограмма 21-го сент. (4 окт.) 1917 г. командующему флотом с мотивированной просьбой об отчислении меня от должности командующего морскими силами Рижского залива. С нарочным мною был отправлен более подробный рапорт об этом, также представлен подробный рапорт к.-а. Старка.

Дело затянулось до высадки немцев на Эзель 29-го сент. (12 окт.), когда, конечно, было уже не до решения этих споров.

Падение дисциплины среди команд выразилось и во многих кажущихся мелочах, в жизни кораблей имеющих громадное значение: вахтенная служба упала, уезжали в отпуск и в бесчисленные политические и хозяйственные командировки нужные для боя люди и т. п.

Несмотря на все это, я был уверен и, теперь мне кажется, я был тогда прав, что добрая половина судовых команд, пробывших с ранней весны в Рижском заливе, искренно желала дать отпор врагу и отстоять залив от овладения неприятелем. На морских батареях люди очень заботились о возможности своевременного отступления, и прислуга Моонских батарей для этой цели даже требовала в свое исключительное распоряжение буксиры. С сухопутными войсками, расположенными на островах, дело обстояло, по-видимому, хуже».

Общее положение дел, конечно, не могло не отразиться и на офицерах: вечные недоразумения и трения с командой, взаимное недоверие породило нервность; частые ослушания, малое желание что-либо делать и безнадежность на улучшение отнимали энергию у офицеров.

«Редко, правда, но все же были разговоры среди офицеров, что все равно с такою командою ничего не поделаешь и нет никакой надежды на военный успех. Некоторые офицеры и даже командиры из-за нервного расстройства должны были покинуть свои корабли. Командир «Славы», в политическом отношении самого беспокойного корабля, кап. 1-го ранга Антонов за стоянку в Моонзунде изнервничался, часто прихварывал; по моему докладу командующему флотом и по совместному обсуждению с ним, все-таки решено было не сменять его, так как трудно было найти охотника командовать «Славой», да и команда корабля не всякого командира приняла бы.

В количественном отношении боевые корабли офицерским составом были укомплектованы сносно; но на судах, особенно больших, был значительный процент совсем неопытных молодых мичманов, которые к тому же в училище или гардемаринских классах проходили сокращенный курс. Были и мичманы военного времени. Были случаи, что продвигались вверх офицеры, в мирное время не по своей воле ушедшие со службы и во время войны вновь принятые на нее.

На некоторых кораблях были командиры, выбранные командами. Опыт с выборными начальниками во флоте оказался неудачным: выбирались большею частью не лучшие кандидаты, а часто из-за покладистого характера; да и сами выборы происходили не всегда без инициативы и помощи самих избираемых. В защиту некоторых известных мне выбранных командиров судов Рижского залива должен сказать: на своих прежних должностях это были прекрасные офицеры, из некоторых выработались бы отличные капитаны, но их большой недостаток – непрохождение всех необходимых ступеней службы и малая для командования опытность в военно-морском деле, что и сказалось в особенно трудные минуты».

О настроении части команд, отправляемых на защиту Рижского залива, можно судить также по нижеследующей резолюции команды лин. кор. «Слава», вынесенной ею по получении известия о назначении их корабля в состав морских сил залива:

«Весь личный состав команды линейного корабля «Слава» признает назначение нашего славного корабля, с нами вместе в Рижский залив несправедливым, ввиду того, что «Слава» и вся команда защищала рижские воды 16 месяцев, о чем знает не только Балтийский флот, а вся Свободная Россия, и теперь находит справедливым, чтобы пошли в Рижский залив исполнить святой долг перед Свободной Родиной один из кораблей «Республика» или «Андрей Первозванный», так как они также могут пройти по каналу.

К тому же, вся команда «Славы» никогда не отказывается, хотя бы в любой момент пришло назначение, идти в бой, который и выполнит, насколько хватит сил и насколько способна боевая мощь нашего славного корабля, но лишь только вне Рижского залива…

А также вся команда «Славы» готова идти и в Рижский залив, но лишь тогда, когда будет там защищать один из вышеназванных кораблей, и если ему будет нужна боевая помощь, тогда наш доблестный корабль пойдет и проявит свою боеспособность, как уже и проявлял во время 16-ти месячного защищения Рижского побережья, хотя и считают наш корабль вооруженным слабее других и ввиду этого посылают нас вторично в Рижский залив. Нет! мы не допустим этого, чтобы мы и наш корабль был слабее других; мы уверены, что и здесь сумеем проявить доблесть нашего корабля, и будем стоять, а если будет нужно, то и помрем за свободу России».

Протест «Славы», однако, успеха не имел, и ей пришлось подчиниться, но при этом она ставила свои условия:

«Мы, вся команда лин. кор. «Слава», хотя и считаем назначение нас в Рижский залив несправедливым, но, считаясь с положением настоящего момента, мы идем исполнить наш святой долг перед Свободной Родиной и повинуемся воле Центрального Комитета и командующего флотом Балтийского моря, а также и своих товарищей, которые видя несправедливое решение, подтверждают, что должна идти в Рижский залив «Слава» и не отдают себе отчета, что они идут против совести и даже насильствуют.

Но мы, исполняя Ваше постановление, также в свою очередь требуем:

1) В Рижский залив мы идем лишь до окончания навигации 1917 года, но не на зимнюю стоянку.

2) Всех больных нашей команды, находящихся в продолжительных отпусках на поправке здоровья, исключить из списков состава команды и срочно заменить здоровыми.

3) Немедленно произвести медицинский осмотр всей Славской[275] команде и всех признанных неспособными нести корабельную службу также заменить здоровыми

4) Немедленно пополнить боевой комплект команды.

5) Отпуск остается на усмотрение команды и требуем для проезда белые бланки литера А.

6) А также требуем, чтобы жалованием месячным и всем нужным довольствием, которым пользуются наши товарищи от Гельсингфорсского порта, не были бы и мы умалены, а должны получать по курсу 266 марок за 100 рублей и платить финскими марками.

7) Просим по мере возможности доставлять пресную воду для питания котлов».

На эту резолюцию последовал ответ командующего флотом:

«Командиру «Славы». Передайте команде благодарность за сознательное отношение к долгу. Зимовка не предполагается».

Появление неприятеля перед Эзелем и высадка его войск, конечно, живейшим образом встревожило высшее командование. Командующий флотом сделал немедленно распоряжение о развертывании Балтийского флота перед Передовой позицией, выслав в море подводные лодки в район нахождения неприятеля, и принял срочные меры для усиления наших войск на Эзеле.

Начальнику Моонзундской позиции командующий флотом телеграфировал: «Подтверждаю обязательному исполнению во что бы то ни стало держать Сворбе и Церель, так как считаю безусловно необходимым перейти к решительным, активным операциям против высадившихся на Эзеле войск противника. Для этой цели прошу главкосева об усилении Эзельской группы войск. Сам высылаю батальон смерти[276] и в дальнейшем 173-й пехотный полк».

На донесение об этом и просьбу об усилении войск, Главнокомандующий Северным фронтом тотчас ответил командующему флотом: «Ваши предположения одобряю. Приказываю принять все меры к ликвидации высадки на Эзель. Потребуйте от всех начальствующих лиц и войск полного проявления энергии и спокойствия, примите все меры против проявления какой бы то ни было паники и преувеличения значения происходящих событий».

Несколько часов спустя, он снова нашел нужным послать телеграмму командующему флотом: «Пассивное выжидание наших войск, сосредоточенных на Эзеле, приведет к тому, что противник, высадив десантные силы, опрокинет эти войска и овладеет островом. Предлагаю Вам приказать начдиву 107 немедленно стянуть к пункту высадки возможно больше сил и перейти с ними в решительное наступление против высадившихся уже частей противника. Перед наступлением комитеты и строевые начальники должны разъяснить людям, к каким пагубным последствиям приведет инертность и нежелание решительно действовать против неприятеля. Прошу Вас потребовать от подчиненных Вам морских начальников самых решительных действий на море против неприятельских боевых судов и транспортов».

Привожу эти образчики военного красноречия, как характерные. Верил ли главнокомандующий Северным фронтом в чудодейственную силу красноречия, как своего, так и комитетов и строевых начальников, или это просто был прием сваливать на других: потребовать решительных действий, принять все меры против проявления паники, – какие именно меры мог принять командующий флотом, представать себе трудно, – только это не помогло делу обороны Эзеля и не воодушевило никого.

Не мог, конечно, не отозваться на такое событие и Верховный Главнокомандующий, отправивший следующую телеграмму, для прочтения на всех судах и крепостях:

«Передайте Балтийскому Флоту, что для него наступил грозный час испытания. Россия ждет от него доблестной работы во ее спасение, и я, как Верховный Главнокомандующий, требую от флота самоотверженных и дружных усилий всего командного состава и матросов. Настает час, когда Балтийский флот получает возможность постоять за честь Родины и великие заветы свободы и революции и доказать, что он достоин их. Пора опомниться и нужно перестать вольно и невольно играть в руку врагу. Кронштадтцы уже добились того, что в критический час не все средства обороны на месте; пусть помнят все, что не простит Родина, которая будет жить не только сегодняшний день, преступного легкомыслия или умышленного предательства. Пусть будет искуплено отвратительное преступление «Петропавловска» и пусть флот дружно отразит врага под командой своего офицерского состава, беззаветную любовь которого знает вся Россия. Керенский».

Но разъяснения комитетов, что сражаться следует храбро, – оказались недостаточно убедительны; угроза судом не придала смелости начальникам, заменить которых было некем.

Все приведенные выше обстоятельства, имевшие место во время Моонзундской операции как то: недостаток нашего личного состава; слабость наших материальных средств, по сравнению с противником; промахи или недостаток выдержки командования в главнейшие моменты ее; недостатки организации, – все это в большей или меньшей степени, случается во многих боевых операциях и сильнее или слабее влияет на исход их. Но, как всегда и везде, в военных действиях, главнейшим и решающим фактором является моральный элемент. Перечисленные причины оказывали также на него свое воздействие, но была еще одна причина, придавшая ему особую специфическую окраску, – причина, лишившая личный состав русских вооруженных сил устойчивости и способности к сопротивлению.

Моонзундская операция была первой значительной операцией нашего флота после начала революции, в которой старые формы организации, быта и взаимных отношений неизбежно разрушались.

Вооруженная сила для того, чтобы наносить удары и оказывать упорное сопротивление противнику, для того чтобы его побеждать, должна быть крепкой, сплоченной, сверху донизу проникнутой единым сознанием и единой волей к борьбе и к победе. «Принцип военного дела есть принцип меча. Меч должен состоять из самого крепкого материала и ударять он должен не плашмя, а острием, чтобы вся живая сила удара сосредоточилась на остром крае. Так и войско, составляя крепко сплоченную среду, должно сосредоточить всю силу воли всех своих чинов на одну указанную цель. Крепости стали соответствует сплоченность и дух войска, остроте меча – его дисциплина»[277].

Без этих двух качеств – сплоченности и дисциплины – не может быть победы.

Красной нитью проходит через всю Моонзундскую операцию отсутствие этих именно качеств в вооруженной силе, ставшей на защиту Моонзунда. Недоверие команд к офицерам, и даже друг к другу; стремление большинства только к собственному спасению; полный упадок дисциплины, – выступают ярким пятном на фоне громких резолюций и того якобы подъема, которым характеризовалось настроение наших армий летом 1917-го года.

Совет флагманов в Гельсингфорсе в заседании 31 октября 1917 года, обсуждая положение на Балтийском морском театре, отмечал: «Обстоятельства взятия немцами Моонзундской позиции показывают, что сухопутные части потеряли всякую сопротивляемость воле противника – от начала до конца эта операция полна примеров полного упадка духа наших войск и чрезвычайной восприимчивости их к панике и бунту обезумевших от страха людей.

Только особые условия корабельной службы, в значительной мере способствующие порядку, когда корабль в море или в бою, дали возможность морским силам оставаться в руках командования и причинить флоту противника известный ущерб. Однако большего флот не мог сделать и, с падением сухопутной позиции, должен был прекратить борьбу и уйти…

В заключение считаем долгом засвидетельствовать, что со стороны команд мы постоянно слышали заявления о полной готовности к бою, об одушевляющих их чувствах и желании послужить родине. Мы не сомневаемся в искренности этих заявлений, а опыт Моонзундской операции показывает, что подъем духа команд действительно достаточен, чтобы выйти и вступить в бой.

Но команды в массе не сознают, что одного подъема духа и готовности к самопожертвованию недостаточно; что, не считаясь с признанием необходимости строжайшей и планомерной военной организации, этот подъем может быть сломлен противником в самое короткое время».

Такое же состояние привело нашу сухопутную армию к развалу и поражению на всем сухопутном фронте. На флоте положение было немногим лучше. Старая армия и флот доживали свои последние дни.

(Косинский А.М. Моонзундская операция Балтийского флота 1917 г.)

В.К. Пилкин. Два адмирала

Адмирал Владимир Константинович Пилкин оставил для потомков очень живые портреты последних адмиралов Российского Императорского флота. Их благородные достоинства и простые человеческие недостатки сплетались в судьбы, всецело посвященные флоту и Отечеству.

В повестях Даля имеется повесть под заглавием «Два лейтенанта». В ней описываются два русских морских офицера, два характера, совершено различные, друг на друга непохожие, но характеризующие нравы и быт русских моряков того времени.

Мне давно уже приходила мысль попытаться, по примеру Даля, описать двух морских офицеров, моих современников. Задачу я себе ставлю написать не биографии двух офицеров, не послужные их списки, а их портреты, характерные их черты. Они же будут или должны быть характерными для нравов и быта и службы на флоте нашего времени.

Я остановился на мысли описать двух офицеров, которые, в конце концов, были и двумя адмиралами, почему, в отличие от Даля и его «Двух лейтенантов», я по праву озаглавил мой очерк «Два адмирала». Сослуживцы не удивятся, когда я назову Михаила Коронатовича Бахирева и Александра Васильевича Колчака.

* * *

Михаил Коронатович Бахирев и Александр Васильевич Колчак. Как непохожи они были друг на друга! Конечно, впрочем, было у них общее: Бахирев, ласково именуемый сослуживцами «Коронат», был по происхождению донской казак. В нем чувствовалась монгольская кровь – разрез глаз, скулы… Колчак, некоторые говорят, тоже татарин, другие – турок. Оба адмирала, по происхождению не совсем русские, были людьми глубоко русскими.

Бахирев был среднего роста, коренаст, несколько по-медвежьи неуклюж и косолап, что называется «неладно скроен, но крепко сшит».

Колчак был худощавый, стройный. Физически не был крепким, но был выносливее многих, более крепких. Плоть была немощна, но дух силен и бодр. В наружности его было что-то орлиное. Когда вдова Александра Васильевича, Софья Федоровна Колчак, услышала от меня, что в наружности ее мужа было что-то орлиное, она пришла в страшное негодование: «Как что-то орлиное? Как что-то орлиное? Взгляд, взгляд был орлиный!» И она, конечно, была права – взгляд был орлиный. Выражение лица было суровое. При этом неожиданно, удивительно приятная, мягкая веселая улыбка. Обращал также на себя внимание рот Колчака, очень правильного, красивого рисунка. Вообще Колчака нельзя было не заметить.

Крепко сшитый Бахирев, молодым офицером, на канонерской лодке «Манджур», в китайских водах заболел чумой… Страшная болезнь! Но он выздоровел. Крепкий был организм. Понадобилась, разумеется, операция. В маленькой каморке судового лазарета канонерки растянули на столе бедного «Короната». Двое матросов сели ему на ноги, двое держали распятые его руки. Судовой врач Косоротов, с засученными рукавами рубашки, со скальпелем в руке, веселый, едва ли уже не поддавший, весело и радостно декламировал: «Близок уже час торжества моего, ненавистный соперник лежит»… и т. д. Ни о каких, конечно, «анестезиях» и речи не было. «Мучительно ли было? – спрашивал я Бахирева. – Как Вы перенесли операцию?» – «Плевал все время доктору в рожу!»

М.К. Бахирев (слева)

Впоследствии единственно, чем страдал он, – это был «Катценьяммер»[278]. Мне случалось слышать, как мой адмирал взывал по утрам к своему верному, до самого конца, несмотря ни на какие «революции», вестовому: «Качалов! Качалов! Подыхаю! Подыхаю!» – «Обойдется, Ваше П-ство, не впервой!» И действительно, на следующий день, бывало, Михаил Коронатович, веселый и бодрый, еще до подъема флага, заглядывал ко мне в каюту: «A glass of wine, Captain?[279]»

Михаил Коронатович был умный, простой и добрый человек. Михаил Петрович Лазарев говорил о Нахимове: «Чист сердцем и любит море». То же можно было сказать и о Бахиреве: чист сердцем и любит море. Но о нем можно было сказать и то, что говорили французские моряки о своем адмирале Fournier: «Il aime la mer, mais il aime anssi la fille[280]». Михаил Коронатович был завзятый холостяк, но веселые морские дамы, по возможности с большими шляпками, веселили сердце холостяка. У него были дружеские отношения со многими. Но морские дамы на его сердце никаких атак не делали. Чувствовали, что это бесполезно. Завзятый холостяк, он любил «эпатировать» публику, громко рассказывая где-нибудь в театре во время антракта, что у него будто бы сбежала жена с драгунским корнетом и т. п.

Бахирев был добродушен. Колчака обвиняли в жестокости. Был ли Колчак жесток? Он был бешено вспыльчив. «Чертушка!» – говорил о нем Бахирев. Из песни слова не выкинешь! Молодым офицером, на «Аскольде», Колчак действительно жестоко дрался, и его принуждены были останавливать начальники и сослуживцы.

Увы! Даже после Русско-японской войны, когда на кулачную расправу было обращено строгое внимание, все-таки бывали случаи, когда она имела место и некоторые «бесславили сгоряча свою воинственную руку презренной палкой палача». Но это уже были злоупотребления, тщательно искореняемые.

Михаилу Коронатовичу Бахиреву случалось также давать тумака. Но это были не жесткие тумаки и команда зла Бахиреву не помнила. Во время революции был на «Рюрике», которым прежде командовал Бахирев, митинг. Обсуждался вопрос, послать ли бывшему командиру приветствие по случаю годовщины боя, который имел адмирал Бахирев с немецкими крейсерами. Команда собралась на шканцах, а младший унтер-офицер Пастухов, лидер команды, левый соц. революционер, умный, хитрый, ловкий, интриган, добровольно вернувшийся после революции с каторги, специально для агитации, стоя в кругу команды, держал горячую речь. «Кулаки товарища Бахирева, – говорил Пастухов, – не раз по моей спине гуляли, но я вотирую послать приветствие». Приветствие при общем одобрении было послано.

Когда разразилась революция, команды на митингах выбирали себе начальников. Посудили-порядили и выбрали себе Бахирева. По просьбе команды Михаил Коронатович вышел к ней на палубу и спросил: «Вы мне доверяете?» В ответ галдят: «Доверяем! Доверяем!» – «А я вам не доверяю, – заявил Бахирев, – до чего себя довели: царь от вас отрекся». И спустился в каюту. Команда посудила, порядила, решила: лучшего не найдешь и другого не выбрала.

Бахирева любила не только команда. Он был вообще очень популярен во флоте. Ему верили; к мнению его прислушивались. Он был представителем старых, прежних морских традиций. Двадцать лет он провел на корабле. Высшему (самому высшему) начальству не нравилось, что он был «не дурак выпить», что его можно было видеть не только с веселыми, но настоящими дамами, но и дамами «de la petite vertu[281]». Может быть, поэтому, несмотря на его достоинства, не видело в нем кандидата в командующие флотом.

Нельсон говорил: «Я с моими командирами – семья братьев». И в нашем флоте отношения начальников и подчиненных, включая и команду, носили патриархальный характер. У хорошего командира всегда были и хорошие офицеры, и хорошая команда. Хороший офицер всегда находил хорошего начальника. Только самое последнее время произошли перемены в психологии и настроениях. Команды, которые прежде набирались с берегов Белого моря, Волги и других больших рек, стали вербовать на фабриках, так как потребовались техники, машинисты, кочегары и т. п. Это были уже совсем другие матросы.

И Бахирев, и Колчак были оба славные моряки. Колчак на вельботе в полярную ночь прошел с материка 600 миль на Беннетовы острова, где, не найдя пропавшего без вести барона Толя, разыскал оставленные Толем ценные коллекции.

Бахирев был опытным штурманом, но старой классической школы. Командиром «Рюрика», идя в Ревель Суробским проходом, он старался с биноклем в руках разглядеть поворотный буй. Флагманский штурман, Дмитрий Петрович Руденский, выдающийся и известный всему флоту, но школы «moderne», спрашивает Бахирева: «Что вы глазки себе портите, Михаил Коронатович? Ведь будь туман, вы бы не стали разглядывать буй, а продолжали бы идти. А в военное время и буя не будет, и вехи снимут, и маяки потушат, а плавать и без них придется по счислению. У штурмана должны быть верный компас, точные часы, обороты винта и лот». – «Руденский превосходно провел корабль, – говорил Бахирев, – но не правильно». – «Может быть, не превосходно, – возражал Руденский, – но, конечно, правильно». Две школы!

Колчак был высокообразованным моряком. Полярные льды оставили в нем неизгладимое впечатление. За его труд «Льды Карского и Сибирского морей» Академия наук присудила ему золотую медаль, и по ее представлении он получил орден Св. Владимира 4-й степени с бантом (который впоследствии начальство испортило, прибавив к кресту Академии наук еще мечи за Порт-Артур).

Колчак читал в Николаевской Морской академии курс стратегии. Его курс «Служба Генерального штаба» представляет талантливую и ценную работу. Находясь на Дальнем Востоке и готовясь к давно задуманному им походу Полярным океаном, вдоль берегов Сибири, давнишней мечте его, он был срочно вызван морским министром адмиралом Григоровичем, чтобы принять участие в защите в законодательных учреждениях Большой судостроительной программы. И адмирал Григорович, и Морской Генеральный штаб чувствовали, что без него не обойтись в этой ответственной работе.

Скромный морской офицер привлекал внимание законодателей и общественных деятелей. Говорил он очень хорошо, всегда с большим знанием дела, всегда думая то, что он говорил, и всегда чувствуя то, что думал. Речей своих не писал, образы и мысли рождались в самом процессе его речи, и потому он никогда не повторялся. Глубокое убеждение и настоящая сила всегда слышались в словах Колчака. Вот почему впоследствии даже распропагандированная толпа матросской вольницы на юге долго не могла выйти из-под влияния искреннего простого слова Колчака. Когда бунтующие матросы пришли отбирать у офицеров оружие, Колчак переломив свое Георгиевское оружие, бросил его за борт

Оба офицера, оба адмирала, Бахирев и Колчак, были георгиевскими кавалерами. «С нашим праздничком», – поздравлял Михаил Коронатович в дни орденского праздника сослуживцев – георгиевских кавалеров. Бахирев был, конечно, воин спокойный и хладнокровный. Но «дело» его бригады крейсеров нельзя было назвать удачным делом. Слабым германским крейсерам удалось уйти, а «Альбатрос», выкинувшийся на шведский остров Готланд, впоследствии был поднят и уведен немцами. «Рюрик» долго преследовал слабейший «Роон», но неудачно и дал уйти.

Другое «дело» Бахирева была защита им, уже в трудные времена революции, семнадцатом году, Рижского залива и Моонзунда. Неприятель был, разумеется, много сильнее, но, главное, команды были уже не те. Так, заградитель «Припять», прежде ставивший мины под самыми дулами неприятельских пушек, вдруг в решающий момент отказался преградить, и туда, в тыл Рижскому заливу, прорвался неприятель.

Обстановка сделалась тревожной когда было получено от командующего флотом адмирала Развозова, что германский линейный флот идет, чтобы прорваться через передовую минную позицию в Финский залив и отразить наши силы в Рижском заливе и Моонзунде. Казалось, что предстоял неравный бой при защите передовой минной позиции. И вдруг было расшифровано предписание императора Вильгельма эскадре вернуться в свои порты. Чем было вызвано это распоряжение, мы тогда не знали. Не знаем доподлинно и теперь. Были сведения, довольно правдоподобные, что в командах германской эскадры, которые тоже были уже не те, что прежде, возникли волнения и беспорядки, которые и вызвали отказ от задуманной операции. У немцев оставалось воспоминание о трагической участи их миноносцев при прорыве к Балтийскому порту, почти всех погибших на минах.

Но под влиянием нависшей угрозы быть отрезанными, под впечатлением высадки немцев на Эзель и беспрепятственного их продвижения к Моонзунду, подбитой «Славы»; на «Славе» команда висела гроздьями за бортом и ревела: «Товарищи, спасите!» – и кидались с высоты трехэтажного дома на подошедшие, чтобы снять людей, наши миноносцы, погибая, иногда попадая в вентиляторы, Бахирев решил перейти в Лапвик.

Еще ночью потянулись из Моонзунда суда на север. В Лапвик пришел командующий флотом адмирал А.В. Развозов, и состоялось нечто вроде военного совета флагманов и капитанов. Я тихонько спросил моего брата, командира «Новика»: «Не слишком ли рано Коронат оставил Моонзунд?» Ответ был: «Если бы не Бахирев, в первый же день все бы разбежались».

На совещании было постановлено перейти на центральную позицию, а на передовой вести минную войну. Теперь мы знаем, что это было, может быть, слишком рано. Немцы выдохлись, потеряли на минах много миноносцев и тральщиков и не наступали.

В Гельсингфорсе командующий флотом А.В. Развозов созвал флагманов и капитанов. Была дана на обсуждение записка, в которой указывалось, что при настоящей дезорганизации и деморализации флота любая операция немцев против флота для нас кончится разгромом. Записку предполагалось вручить правительству. Зачем? Это было не ясно. Между строк можно было прочесть, что необходимо заключить мир. По существу записка была правильна: правительство не должно рассчитывать на Балтийский флот.

Было включено, что ни командующий флотом, ни флагманы и капитаны, ни офицеры не сомневаются в искренности заявлений и резолюций команд, что они готовы исполнить свой долг до конца, грудью стать за Родину и т. п. Но опыт показал нам, старшим, более опытным, что команды не отдают себе отчета в дезорганизации флота. Записка была одобрена и утверждена Александром Владимировичем Развозовым. «А по-моему, – заявил Бахирев, – пора доставать револьверы!»

Поздно! Огонь упустишь – не погасишь.

Колчак был воином, уж конечно, не менее доблестным, чем Бахирев, но другого характера. Он не был спокойным и хладнокровным, как Бахирев. Большой недостаток в военном человеке. Но у него были качества, которых не было у Бахирева: была инициатива, была смелость замысла. Еще в Артуре он их выказал. Колчак поставил минную банку в 22 милях от Артура, на которой взорвался неприятельский крейсер «Токосаго».

В Великую войну Колчак был начальником оперативной части у И.О. Эссена. Силы наши были ничтожны, по сравнению с немцами. Но Балтийский флот держал нашего противника в напряжении, нанося ему чувствительные удары, иногда у самых его берегов. Колчаком был задуман и приведен в исполнение ряд смелых и опасных операций, в которых он принимал почти всегда личное непосредственное участие. Немцы не хотели верить, что русские моряки, на старых калошах, – судах, принимавших участие еще в Японской войне, современники которых у немцев давно уже стояли блокшивами в их портах, если не были разобраны, осмеливались в зимние ночи, пробиваясь через лед, выходить в море и под самыми неприятельскими берегами, на немецких путях сообщения ставить мины, на которых один за другим взрывались суда неприятеля.

Во всех этих походах Колчак обнаруживал упорство и настойчивость в достижении поставленной цели. Случалось, что сам командующий флотом обнаруживал смущение и готов был отказаться от задуманной операции. «Операция отменяется», – было радио Эссена Колчаку, бывшему уже на параллели Ирбенского пролива и в снежную пургу, во льдах идущего с миноносцами к Данцигу. «В особо благоприятных условиях погоды, – телеграфировал Колчак, – прошу разрешения операцию продолжать». Было разрешено.

Под Новый, 1915 год старый крейсер «Россия», который должен был у Арконы поставить мины, казалось начальнику, адмиралу Канину, был обнаружен. Канин приказал повернуть на обратный курс. Колчак, который отсыпался на походе от бессонных ночей, был разбужен и поднялся на мостик. «Ваше Превосходительство, ведь мы почти у цели», – сказал он Канину. Этого скромного указания было достаточно для Канина, «Россия» легла на прежний курс и поставила мины, на которых взорвалось потом 17 неприятельских судов. «Благодаря Вам, Александр Васильевич, – сказал Канин в присутствии офицеров, собравшихся в самый Новый год после постановки мин, – мы исполнили свой долг до конца».

Честь и слава Колчаку, но честь и слава Канину, нашедшему в себе мужество перед всеми признать заслугу своего подчиненного. Действительно, только благодаря скромному напоминанию Колчака операция была закончена благополучно и долг исполнен до конца. Колчак помог Канину вовремя сказанными убедительными словами. Вся якобы эффектная, но никогда не имевшая места, безобразная, грубая, глубоко недисциплинированная сцена, описание которой появилось в русских газетах, когда молодой капитан I ранга грозит своему начальнику, адмиралу сменить его, сцена компрометантная для духа и нравов нашего флота, явно выдуманная, давно опровергнута свидетелями. Доблесть Колчака не нуждалась в рекламе.

Может быть, благодарный, но горячий, бешено вспыльчивый Колчак, не всегда бывал удобным и приятным начальником, но иметь Колчака подчиненным было всегда удобно, важно и полезно.

Адмирал Бахирев погиб немного раньше Колчака. Со времени Октябрьской революции он все предполагал пробраться на Юг и, донской казак, кажется, имел какие-то сношения с казачеством Добровольческой армии. Но это не удалось, и в 19-м г. он в Петербурге. Живет вместе с П.Н. Пленом где-то на Моховой. Он бодр и даже весел. Но вскоре и Бахирев и Плен были арестованы и заключены (на Шпалерной) в одну и ту же камеру. Плен, особо тяжело переживавший революцию и заключение, был выведен и, по-видимому, расстрелян. Бахирев через некоторое время освобожден. Он отказывался от попытки бегства, которую ему предлагали, в Финляндию. Многие обращались к нему за советом, что дальше делать. «Оставаться на своих местах и быть готовыми», – говорил он, ожидая и, может быть, подготовляя восстание. Когда было решено наступление ген. Юденича на Петербург, я уведомил Бахирева, что главком, вполне ему доверяя, заранее утверждает его распоряжения и все обещания, которые ему, в зависимости от обстановки, придется давать, будут исполнены по взятии Петербурга. Восстание, которое бы поддержало наступление, не произошло. Население было терроризировано и не двигалось.

Среди арестованных было имя адмирала Бахирева. Было дано знать в Лондоне и в Париже – с просьбой о заступничестве. Попытка выкупить Бахирева не удалась. Так силен был террор. По-видимому, было какое-то подобие судебного разбирательства. На суде Бахирев будто бы сказал: «С телом моим вы можете делать что угодно, а душу мою вам не продам». Это похоже на Бахирева.

Могилы обоих адмиралов, Колчака и Бахирева, безвестны. Мы знаем, что адмирал Колчак был спущен под лед реки Ангары, адмирал Бахирев зарыт где-то в Сестрорецке, на берегу залива, против Кронштадта. Оба славные моряка погребены «без церковного пенья, без ладана, без всего, чем могила крепка». Но память о них будет жить в сердцах их знавших, и любивших, и ими гордившихся русских моряков, а может быть, и вообще русских людей.

(Пилкин В.К. В Белой борьбе на Северо-Западе: Дневник 1918–1920, с. 482–496)

Список литературы

1. Адмирал Григорий Иванович Бутаков. – СПб., 1884.

2. Адмирал Нахимов: материалы для истории русского флота. – М.-Л.: Военмориздат, 1945.

3. Адмирал Ушаков: сборники документов. В 3 тт. – М.,

1951.

4. Александровский Г.Б. Цусимский бой. – М.: Вече, 2012. – 320 с.

5. Апрелев Б. Исторические очерки. – Шанхай, 1934.

6. Армфельт Г. Корвет «Варяг». Воспоминания из кругосветного плавания 1863–1867 гг. – СПб., 1867.

7. Баратынский И.А. Плавание корвета «Боярин» (отрывки из дневника морского офицера). – М., 1886.

8. Безобразов П.А. Положение об обучении молодых матросов в морских командах. – СПб., 1903.

9. Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света. – М.: Дрофа, 2008. – 990 с.

10. Бриг «Меркурий». – СПб.: ИПК «Гангут», 2010. – 256 с.

11. Воспоминания на флоте Павла Свиньина. – СПб., 1818.

12. Г.К. На крейсере «Россия» (из дневника). – СПб., 1907.

13. Гангут. 1714: Документы и материалы из фондов РГАВМФ: в 2 тт. – СПб.: Альфарет, 2014.

14. Граф Г.К. Моряки. Очерки из жизни морского офицера 1897–1905 гг. – М.: Вече, 2012. – 320 с.

15. Граф Г.К. На «Новике» (Балтийский флот в войну и революцию). – Мюнхен, 1922.

16. Дубасов Ф.В. На фрегате «Владимир Мономах» 1889–1891. – Пг., 1916.

17. Дудоров Б.П. Адмирал Непенин. – СПб.: «Облик», «Вита»; 1993. – 280 с.

18. Житков К. Адмирал Н.О. фон Эссен. – Пг., 1915.

19. Законодательство Петра I. – М.: «Юридическая литература», 1997.

20. Записки адмирала А.С. Шишкова, веденные им во время путеплавания его из Кронштадта в Константинополь. – СПб., 1834.

21. Записки флота капитан-лейтенанта Егора Метаксы, заключающие в себе повествование о военных подвигах российской эскадры, покорившей под начальством адмирала Федора Федоровича Ушакова, Ионические острова при содействии Порты Оттоманской в 1798 и 1799 годах. – Пг., 1915.

22. Как погибла «Светлана» (рассказ участника боя). – СПб., 1906.

23. Косинский А.М. Моонзундская операция Балтийского флота 1917 г. – Л., 1928. – 164 с.

24. Коцебу О.Е. Путешествия вокруг света. – М.: Дрофа, 2011. – 958 с.

25. Ливен А.А. Дух и дисциплина нашего флота. – СПб., 1914.

26. Ливрон А.К., де Корвет «Калевала» (воспоминания старого моряка). – СПб., 1909.

27. Лисянский Ю.Ф. Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на корабле «Нева». – М.: Дрофа, 2007. – 350 с.

28. М.П. Лазарев: материалы по истории русского флота. – М., 1952.

29. Макаров С.О. Рассуждение по вопросам морской тактики. – М.: Военмориздат, 1943.

30. Материалы для истории русского флота. Часть II. – СПб., 1865.

31. Мельников Г.М. Дневные морские записки, веденные на корабле «Уриил» во время плавания в Средиземном море с эскадрой под начальством Вице-адмирала Сенявина состоящею. – СПб., 1873. (18.128.5.35) 2 кн.

32. Меркушев В.А. Записки подводника 1905–1915. – М.: Согласие, 2004. – 642 с.

33. Митурич П.В. Морской кадетский корпус в 1823–1828 годах. (Из воспоминаний – генерал-майора Петра Васильевича Митурича) // Исторический вестник, 1888. —Т. 33. – № 9. – С. 507–543.

34. Невельской Г.И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России (1849–1855 г.). – М.: Государственное издательство географической литературы, 1949.

35. Панафидин П.И. Письма морского офицера (1806–1809). – Пг., 1916.

36. Петров М.А. Два боя. – М., 1926. – 58 с.

37. Пилкин В.К. В Белой борьбе на Северо-Западе: Дневник 1918–1920. – М.: Русский путь, 2005.

38. Поссельт Д.М. Адмирал русского флота Франц Яковлевич Лефорт / Приложение к № 3 «Морского сборника» за 1863 г.

39. Поход боярина и большого полку воеводы Алексея Семеновича Шеина к Азову… – СПб., 1773.

40. Рулевой Федор Соколов. Отрывки из дневника, веденного на броненосце «Орел», во время похода на войну. – Фунчал, 1909.

41. С.О. Макаров: документы. В 2-х томах. – М.: Военмориздат, 1953.

42. Сборник приказов и инструкций адмиралов. – СПб., 1898.

43. Секретные приказы командующего флотом Тихого океана вице-адмирала С.О. Макарова и циркуляры его штаба. – Кронштадт, 1909.

44. Станюкович К.М. Собр. соч. в 10 томах. Том 5. – М.: Правда, 1977.

45. Тарле Е.В. Избранные сочинения в IV томах. Том 4. – Ростов н/Д: Издательство «Феникс», 1994. – 512 с.

46. Тимирев С. Н. Воспоминания морского офицера. – СПб.: ООО «Галея Принт», 1998. – 191 с.

47. Чегодаев-Саконский А. П. На «Алмазе» (от Либавы через Цусиму – во Владивосток). – СПб.: Издатель М.А. Леонов, 2004. – 128 с.

48. Шанц И.И. фон Первые шаги на поприще морской военной службы (отрывок из воспоминаний старого моряка). – СПб., 1865.

Примечания

1

Пирогов Н.И. Школа и жизнь // Морской сборник. 1860. № 1. С. 284.

2

Выражение о флоте Петра I: «Всякий потентат (властитель), который едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет».

3

Господин мой князь (голл.) Так обращался юный царь к князю-кесарю Ф.Ю. Ромодановскому, неизменно остававшемуся в Москве фактически в должности правителя государства во время отлучек Петра в заграничные поездки и походы.

4

Черкасск – тогдашняя «столица» Войска Донского, оказывавшего Петру деятельную помощь во время Азовских походов.

5

День.

6

Ныне Новогергиевск.

7

Турки везли и деньги для азовского гарнизона.

8

Турецкое мореходное грузовое судно.

9

Ладья, лодка.

10

Приток Дона.

11

Звание командора возложил на себя сам царь Петр Алексеевич.

12

То же, что и галера.

13

Прославленный, прославляемый.

14

Мифическое существо, изображавшееся как чудовище-кентавр, иногда с крыльями.

15

Сражались, воевали.

16

Снова.

17

Ибо это.

18

Твоих.

19

Шею.

20

Сигнальных.

21

Крупнокалиберных пушек.

22

Парусно-гребное военное судно.

23

Очевидно, род фальконета или корабельной пищали.

24

Древние греки так называли Азовское море.

25

Хельсинки.

26

Таллинн.

27

Контр-адмирал.

28

Скольких.

29

Осадах.

30

Азардовать (азартовать, газардовать) – идти на риск, отваживаться.

31

Отчаянно смело.

32

Пока не будет достоверных известий о неприятеле.

33

В данном случае – без письменного уведомления об отставке и рекомендаций.

34

Малая галера (полугалера) – гребное военное судно, которое несло и косые паруса. Вооружение – одна-две пушки малого калибра, расположенные в носовой части корабля. Вмещала до 150 солдат для ведения абордажного боя.

35

Генеральные эскадры гребного флота (авангард, кордебаталия и арьергард, т. е. передовой отряд, основные силы и замыкающий отряд) состояли из трех партикулярных эскадр.

36

Его Царское Величество.

37

Состоящую из линейных кораблей.

38

Турку.

39

Лиллье.

40

Твереминне.

41

Царь обменялся с адмиралом положенным салютом, причем по количеству выстрелов можно судить, что последний отвечал ему как подчиненному по званию шаутбенахту.

42

Сторожевого дозора.

43

Так в журнале именуется Петр I.

44

Наблюдения.

45

Сдерживания.

46

Безветрием.

47

Западной.

48

Оказывать помощь.

49

«Воистину, нельзя описать мужество наших, как начальных, так и рядовых, поскольку абордирование так жестоко чинено, что от неприятельских пушек несколько солдат не ядрами и картечами, но духом пороховым от пушек разорваны», – так живописует сражение петровский «Журнал 1714 года» (Материалы для истории Гангутской операции. Вып. 3. Пг., 1914. С. 85).

50

Согласно петровскому Уставу воинскому, полковой фискал был «смотритель за каждым чином, так ли всякой должности истиной служит и в прочих делах, врученных ему, поступает».

51

Презес (презус) – председатель военного суда.

52

Заседатели.

53

Полковник Равенштейн погиб в Гангутском бою, оттого и возникла необходимость в судебном разбирательстве, поскольку его приказание подполковнику Бордовику надо было подтверждать свидетельскими показаниями.

54

Ружейная.

55

Устаревшее название чина подполковника.

56

Длинный гибкий прут из ивняка для телесных наказаний.

57

Нижний чин, которому поручалось наблюдение за чистотой в лагере и на корабле и исполнение телесных наказаний, проще говоря, – полковой палач. От названия этой незавидной должности произошло слово «прохвост».

58

Курс на Турку.

59

Отступила.

60

Очевидно, имеется в виду противный курсу русских галер ветер.

61

Абордажем.

62

Шведские корабли ушли, пользуясь преимуществом хода при попутном ветре.

63

Четыре захваченных фрегата.

64

Осадка.

65

Глубины.

66

Вашего сиятельства – титул графа Ф.М. Апраксина.

67

Имеется в виду, если шведы захотят отомстить за взятые у них корабли.

68

Военного совета.

69

Заботиться.

70

Упражнения, учения.

71

Артиллерийский офицер.

72

Шкипер фактически исполнял обязанности старшего офицера корабля.

73

Г ардемарины проходили на кораблях морскую практику.

74

Окажется пьян.

75

К Г ангуту.

76

О войне.

77

Не сразу.

78

Командир корабля капитан Валронт был приговорен к смертной казни, помилован и записан в матросы.

79

Командир корабля капитан Коковцов был разжалован в матросы навечно.

80

Командир корабля капитан Баранов за то, что не употребил средства к заделыванию пробоин, был разжалован на месяц в рядовые, а после исключен из службы.

81

Имеется в виду Эландское морское сражение, состоявшееся 15 июля 1789 г.

82

Гардемарины насмешничали, полагая, что руки у Бортвига трясутся от страха.

83

Плавучая батарея № 3 (с 1791 – «Непобедимая»). Спущена на воду в 1790 году Участвовала в войне со Швецией (1788–1790). 27.6.1790 г в составе гребной флотилии вице-адмирала принца К. Нассау-Зигена подошла к Роченсальму и на следующий день батарея под командованием лейтенанта Н.К. Ковако участвовала во втором Роченсальмском сражении.

84

В статье смешаны первое и второе Роченсальмское сражение.

85

После досадного поражения во втором Роченсальмском сражении, Россия приступила к укреплению восточного берега реки Кюмень (Кюмийоки), в 1743–1809 гг служившей естественной границей между Россией и Швецией. Деятельное участие в руководстве фортификацией принял А.В. Суворов.

86

Крымских.

87

Репетичный корабль – корабль, назначенный для репетования сигналов, то есть для их повторения эскадре сигналов флагмана, на траверзе которого он обычно держался.

88

Шебека – парусно-гребное двух-трехмачтовое судно с косыми парусами.

89

Бригантина – двухмачтовое парусное судно со смешанным парусным вооружением – прямыми парусами на передней мачте и косыми на задней.

90

Лансон – одно-двухмачтовое судно, предназначавшееся для транспортировки войск.

91

Кирлангич (тур. kirlangic – ласточка) – легкое быстроходное парусно-гребное однодвухмачтовое судно с косым парусным вооружением.

92

Подчиненных.

93

В соответствии с повелением.

94

Его светлости.

95

Титул турецких военных и гражданских чинов. Конские хвосты (бунчуки), которые раньше носились впереди пашей в торжественных случаях, были уничтожены султаном Махмудом II. Трехбунчужный паша соответствовал званию генерал-аншефа в русской армии или полного адмирала на флоте.

96

В тексте «маленьким».

97

Зажигательные снаряды.

98

Неожиданным.

99

Знаменитый «арап Петра Великого» И.П. Ганнибал.

100

Начальником артиллерии.

101

Командир «Евстафия» Круз, констапель Миллер, шкипер Слизов и несколько матросов, выброшенные взрывом за борт, успели ухватиться за обломки и были спасены.

102

Приблизительно в 70 метрах.

103

За это рулевой после сражения был наказан кошками, а прочие линьками. Сверх того все были понижены до матросов 2-й статьи.

104

Князь Долгоруков пишет: «Вода, смешанная с кровью и золой, получила прескверный вид. Трупы людей обгорелые плавали по волнам, и так ими порт наполнился, что с трудом можно было в шлюпке разъезжать».

105

Имеется в виду апостол Андрей.

106

Союзным с русскими туркам.

107

Али-паша Янинский (1741–1822) – номинальный вассал Османской империи, фактический правитель Албании и части Греции.

108

Общая православная вера.

109

Здесь – неожиданным.

110

Гласис – пологая земляная насыпь впереди наружного рва крепости, которая устраивалась с целью улучшения обстрела подступов.

111

Константинополе.

112

Знак отличия ордена св. Анны (т. н. аннинская медаль) – награда для нижних чинов учреждена 12 ноября 1796 г. императором Павлом I для унтер-офицеров и рядовых. Награжденные медалью освобождались от телесного наказания.

113

П.В. Пустошкин (1749–1829) был послан с двумя кораблями на помощь эскадре Ф.Ф. Ушакова, блокировавшей Корфу

114

Шампионе Жан-Этьен (1762–1800) – французский генерал.

115

Отвлечены, рассредоточены.

116

Внимательно.

117

Подходящие.

118

Акат – парусно-гребной двух- или трехмачтовый корабль крейсерского назначения, имевший на борту до 20 пушек

119

Шебека – небольшое трехмачтовое парусно-гребное судно с косыми парусами; использовалось на Средиземном море для посыльной службы и перевозки грузов.

120

Добровольцев.

121

Склады, погреба.

122

Зрелищем.

123

В данном контексте – крайнего напряжения сил.

124

Которский залив (черногор. Бока Которска, итал. Bocche di Cattaro) – крупнейшая бухта на Адриатическом море, окруженная территорией Черногории.

125

Дубровницкая республика (хорв. Dubrovacka republika, лат. Respublica Ragusina, итал. Repubblica di Ragusa,) – город-государство на побережье Адриатического моря, существовавшее с XIV века до 1808 года. Столицей республики был город-порт Дубровник, помимо которого территория государства включала далматинское побережье от Неума до Боки Которской.

126

Капуцины – монашеский орден, ветвь францисканцев; первоначально насмешливое прозвище, относившееся к остроконечному капюшону, носимому членами этого ордена.

127

Петр I Петрович Негош (1748–1830) – митрополит и правитель Черногории.

128

Генерал-майор В.В. Вяземский (1775–1812) командовал сухопутными войсками в эскадре Д.Н. Сенявина.

129

П.Я. Убри (1774–1847) – русский дипломат; в 1806 году подписал мирный договор с Францией, который однако не был ратифицирован Александром I.

130

А.К. Разумовский (1752–1836) – русский дипломат, в описываемое время посол в Вене.

131

Жак Александр Бернар Ло, маркиз де Лористон (1768–1828) – генерал и дипломат Наполеона.

132

Заместителя.

133

Габриэль Жан Жозеф Молитор (1770–1849) – французский генерал.

134

Генерал-майор Э.Г Попандопуло (?-1810) – русский генерал; занимался устройством армии Ионической республики.

135

Огюст Фредерик Луи Виесс де Мармон (1774–1852) – французский генерал, в описываемое время губернатор Далмации.

136

Для наблюдения за неприятелем.

137

Во время отступления.

138

Проходах.

139

Добровольцев.

140

Забаррикадировавшись, укрепившись.

141

Здесь – почетные условия плена.

142

Крестный ход производился на верхней палубе корабля.

143

Лансон – одно-двухмачтовое судно, предназначавшееся для транспортировки войск.

144

Основной пункт базирования русского флота.

145

Колдуном назывался флюгер из легких перышек; при малейшем дуновении ветра он поднимался, и если он обещал ветер благоприятный, то штурман начинал посвистывать, чтобы, по морскому суеверию, ветер сделался сильнее.

146

Отстреливался.

147

Отменить некоторые выгодные маневры.

148

Устаревшая русская мера длины 1 арш. = 0,71 м.

149

Лучшего.

150

Султан Селим III (1761–1808), правивший с 1789 по 1807 год.

151

«Рафаил».

152

Флагманский корабль русской эскадры.

153

В 11.30.

154

Слуга капитана.

155

Французский инженер Я.Я. Брюнн де Сен-Катерин.

156

Несчастных случаев.

157

Солдат лейб-гвардии Павловского полка.

158

Иван Алексеевич имеет в виду смерть матери, последовавшую по окончании им Морского корпуса.

159

Своего рода, особенный (лат.)

160

Просто (лат.)

161

Отец Серафим картавил.

162

Оплетена сеткой.

163

Шутовской.

164

Мафусаил – библейский патриарх, проживший 969 лет.

165

Имеется в виду Восточная война (1853–1856 гг.).

166

Патры.

167

Турецкий адмиральский корабль

168

Открыл ответный огонь.

169

За «Гангутом» следовали «Иезекииль» и «Александр Невский» (примечание подлинника).

170

Книпель – артиллерийский снаряд, который состоял из двух чугунных цилиндров, ядер или полуядер на концах железного стержня. Книпеля применялись для разрушения мачт, реев, вант, снастей.

171

М.П. Лазареву.

172

Об этом событии и о печальной судьбе корабля смотри в письме турецкого штурмана и записках А.Д. Сатина о Синопском сражении, помещенных ниже.

173

Ныне болгарский порт Созопол.

174

Беглый огонь.

175

Друг в беде на самом деле друг (англ.).

176

Н.И. Липкин свято верил в победу и полагал, что после окончания войны проигравшим союзникам придется компенсировать расходы России, в том числе и за затопленные корабли.

177

По обету.

178

Боевая ракета, изобретенная англичанином У Конгривом.

179

Хирург.

180

Великого поста. Войска в Севастополе говели по неделям.

181

Великие князья Николай и Михаил Николаевичи, которых Николай I отправил в Севастополь делить тяготы обороны с гарнизоном.

182

Александру II.

183

К тому времени адмиралы В.А. Корнилов и В.И. Истомин погибли.

184

Слова из стихиры, поющейся в чине погребения православного мирянина: «…приидите, вси любящии мя, и целуйте мя последним целованием».

185

Благодарение Господу – я исполнил свой долг (англ.).

186

Бомбардировки.

187

Сказанные при отправлении фрегата в плавание.

188

Организаторы торжеств, почетные граждане Москвы.

189

Граф Э.И. Тотлебен (1818–1884) – военный инженер, один из организаторов обороны Севастополя.

190

Определить точно ботаническую принадлежность упоминаемых деревьев невозможно.

191

Рис.

192

Коромандельский берег – юго-восточное побережье Индостана от мыса Кальмер на юге до реки Кистны на севере.

193

Индейцев.

194

Негров.

195

Маниок – вечнозеленый кустарник. Из клубней маниока приготовляют муку и крахмал, из которого делают крупу тапиоку

196

Камеамеа I (1753–1819) – король Гавайских островов, объединитель этого архипелага.

197

Имеется в виду, горячительных.

198

В память изгнания Наполеона из России.

199

Две линии составляют 0,2 дюйма или 0,5 см

200

В этот момент экспедиция находилась на расстоянии не более 20 миль от материка Антарктиды в районе так называемой Земли принцессы Марты. Пасмурная погода не позволила Беллинсгаузену с уверенностью утверждать, что он открыл Антарктиду

201

Беллинсгаузен вновь находился в расстоянии около тридцати миль от материка Антарктиды.

202

В третий раз русская экспедиция находилась вплотную к материку Антарктиды. Беллинсгаузен, по-видимому, считал, что перед ним материк. Лишь исключительная добросовестность не позволила ему уже тогда заявить об открытии русскими Антарктиды, поскольку у него не было полной уверенности, что «материк льда» действительно являлся сушей.

203

204

Старший офицер корвета.

205

Плавание на «Калевале» послужило источником знаменитых «Морских рассказов» К.М. Станюковича.

206

Известный в свое время писатель, публиковавшийся на страницах «Морского сборника».

207

Наблюдения Г Армфельта о способе времяпровождения гг. офицеров и команды в длительном плавании почти дословно подтверждаются воспоминаниями И.А. Баратынского «Плавание корвета «Боярин» (отрывки из дневника морского офицера). М., 1886.

208

Union Jack – британский флаг.

209

Генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев, получивший за присоединение восточных земель к России графское достоинство и почетный титул Муравьев-Амурский.

210

Светлейший князь Александр Сергеевич Меньшиков – в описываемое время начальник Главного морского штаба.

211

Исследование устья Амура выполнялось Г.И. Невельским во время плавания на транспорте «Байкал», отправленного для доставки запасов к Петропавловску.

212

213

Впоследствии император Александр II.

214

Ныне Советская Гавань.

215

Имеется в виду вынужденная эвакуация Петропавловска-Камчатского в 1854 г. во время Восточной войны.

216

Русские чистюли (разг.).

217

Дилижанс.

218

Паром.

219

Аналог современной парадной формы.

220

Yankee Doodle – американская патриотическая песня (хотя первоначально возникла как юмористическая).

221

Крыж – часть полотнища флага. Чаще всего крыж располагается в в верхнем углу у края древка.

222

E pluribus unum (лат.) – из многих – единое. Эти слова девиза с герба США принадлежат римскому оратору Цицерону. В девизе 13 букв, ровно столько штатов первоначально входило в Соединенные Штаты Америки.

223

Liberte, egalite, fraternite (фр.) – свобода, равенство, братство. Девиз Великой французской революции.

224

Человечности.

225

Варварами.

226

Утверждения.

227

Ф.В. Дубасов (1845–1912) – впоследствии адмирал.

228

М.Д. Новиков (1829–1893) – с началом войны доставил к месту переправы русской армии через Дунай понтоны и минировал подступы к переправе. Был награжден орденом св. Георгия 3-й степени.

229

Н.И. Скрыдлов (1844–1918) осуществил первую в истории дневную минную атаку. Был награжден орденом св. Георгия 4-й степени.

230

В.В. Верещагин (1842–1904) – художник-баталист, выпускник Морского кадетского корпуса. В Русско-японскую войну погиб вместе с адмиралом С.О. Макаровым на броненосце «Петропавловск».

231

Великий князь Константин Николаевич Романов занимал в то время должность генерал-адмирала русского флота.

232

11 июня 1877 г. минные шлюпки «Шутка» (командир мичман К.Д. Нилов) и «Мина» (командир гардемарин Е.И. Аренс) атаковали турецкую броненосную канонерскую лодку. Мичман Нилов был награжден орденом св. Георгия 4-й степени, а гардемарин Аренс – Георгиевским крестом.

233

Великий князь Николай Николаевич Романов (Старший) был главнокомандующим русской армии в Русско-турецкую войну 1877–1878 гг.

234

Помимо штатных минных катеров «Великий князь Константин» в экспедиции принимали участие и катера Одесского порта № 1 и № 2 под командой лейтенантов Пущина и Рожественского.

235

Лейтенант Пущин с командой был захвачен турками в плен.

236

О результатах своих действий русские моряки в то время нередко узнавали из зарубежной прессы.

237

Ныне Констанца.

238

З.П. Рожественский (1848–1909) – будущий вице-адмирал, командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой в Цусимском сражении (1905 г.)

239

Буксируемая мина конструкции С.О. Макарова.

240

Турецкого броненосца.

241

Так матросы называют штатских (прим. автора).

242

Сверх всего этого, господа, я вам советую руководствоваться собственным здравым смыслом (франц.).

243

Адриан Иванович Непенин (1871–1917) – будущий адмирал, командующий Балтийским флотом в годы Первой мировой войны, предательски убитый в дни Февральской революции.

244

Отряд крейсеров вернулся во Владивосток.

245

Из-за нехватки угля на кораблях.

246

Эскадренный броненосец «Князь Суворов», на котором держал флаг командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал З.П. Рожественский.

247

Крейсер 2-го ранга «Алмаз» строился как посыльное судно, фактически, как яхта наместника на Тихом океане адмирала Е.И. Алексеева.

248

Броненосец «Ясима» и крейсер «Такасаго» в 1904 г. подорвались на русских минах у Порт-Артура и затонули.

249

Контр-адмирал Н.И. Небогатов участвовал в Цусимском бою в качестве младшего флагмана на броненосце «Император Николай I».

250

Контр-адмирал О.А. Энквист участвовал в Цусимском бою в качестве младшего флагмана и командира отряда крейсеров.

251

Броненосцы, названные в честь русских адмиралов: «Адмирал Ушаков» «Адмирал Сенявин», «Генерал-адмирал Апраксин».

252

Григорьев 3-й В.Ф. – лейтенант, минный офицер крейсера.

253

Работой своей мощной радиостанции на передачу вспомогательный крейсер «Урал» мог бы забить эфир помехами и прервать или существенно затруднить радиосвязь между кораблями японской эскадры.

254

Коордонат – уклонение эскадры или корабля в сторону с целью избежать опасности или приблизиться к чему-либо.

255

Флагман 2-й Тихоокеанской эскадры.

256

Попытка прорыва 1-й Тихоокеанской эскадры из осажденного японцами Порт-Артура, в котором участвовал капитан 2-го ранга М.И. Семенов.

257

Флагман 1-й Тихоокеанской эскадры.

258

Японские.

259

Цепь, на которой висели карманные часы.

260

Вспомним о поздравлении П.С. Нахимова своей эскадре по случаю объявления войны Турции, приведенном в статье И.И. Шестакова. Закономерно, что та война закончилась Синопом, а Русско-японская – Цусимой.

261

Имеется в виду форма одежды.

262

Минный заградитель.

263

Так в статье обозначен калибр орудий в дюймах.

264

Из письма одного черноморского артиллерийского офицера.

265

Стратегически важный угольный район, бывший объектом воздействия Черноморского флота.

266

См. выше рассказ В.А. Меркушова «Первая атака».

267

Броненосный крейсер.

268

Русские моряки полагали, что сильнейший корабль неприятеля никак не мог оставить в беде своего более слабого собрата.

269

Автор намекает на неоправданный расход снарядов при уничтожении «Альбатроса».

270

Линейные корабли Балтийского флота.

271

Подводная лодка «Волк». Название было изменено для публикации в журнале из соображений секретности.

272

Английская маршевая песня, популярная в годы Первой мировой войны, «Long way to Tipperary».

273

Телеграмма, полученная по аппарату Юза.

274

Буквопечатающий телеграфный аппарат, названный по имени изобретателя, американца Д. Юза.

275

Так в документе.

276

Батальоны смерти – добровольческие подразделения, формировавшиеся на фронте из сохранивших дисциплину солдат, понимавших необходимость продолжения сопротивления врагу.

277

Ливен А.А. Дух и дисциплина нашего флота. СПб., 1914.

278

Похмелье (нем.)

279

Стакан вина, капитан? (англ.)

280

Он любит море, но он также любит дочь (фр.)

281

Легкого поведения (франц.)

Content

«Там, среди шумного моря, вьется Андреевский стяг…»: хрестоматия военного моряка
Авторы-составители С. Э. Зверев, О. Ю. Ефремов

От составителей

Глава 1 Вторая рука потентата

Первая победа. (письмо Петра I князю Ф.Ю. Ромодановскому)

Московский триумф

Строительство флота. (из письма барона Боргсдорфа)

А.Н. Толстой. Петр Первый. (отрывок из романа)

А.П. Соколов. Упущенная победа

Журнал графа Апраксина

Указ о разграничении власти морских и сухопутных начальников на кораблях

«Дело» подполковника Бордовика

Победа русского корабельного флота

Победа при Гренгаме. (письмо князя М.М. Голицына графу Ф.М. Апраксину)

Устав морской. (13 января 1720 г.)

Глава 2 Век золотой Екатерины

А.П. Соколов. Гогландская морская битва

Мичманы

«Перекрестили»

П. Милюков. Адмирал Александр Иванович фон Круз

А.П. Соколов. Лейтенант Ковако

Ордер Г.А. Потемкина Ф.Ф. Ушакову. 3 июля 1790 г.

Рапорт Ф.Ф. Ушакова Г.А. Потемкину о сражении в Керченском проливе. 8 июля 1790 г.

Донесение Ф.Ф. Ушакова о разгроме турецкого флота в сражении между Тендрой и Гаджибеем. 28–29 августа 1790 г.

Письмо Екатерины Великой о победе над турецким флотом на Черном море

Ордер Г.А. Потемкина Ф.Ф. Ушакову. 29 сентября 1790 г.

Рапорт Ф.Ф. Ушакова Г.И. Потемкину о разгроме турецкого флота в сражении у мыса Калиакрия. 31 июля 1791 г.

Глава 3 Кампании в архипелаге

Чесменское сражение

У. Уэсли. Гибель «Евстафия»

Рапорт Ф.Ф. Ушакова Павлу I

Письмо турецкого визиря Ф.Ф. Ушакову

Обращение Ф.Ф. Ушакова к жителям деревни Горицы

Е.П. Метакса. Взятие Корфу

Речь депутации острова Корфу к адмиралу Ф.Ф. Ушакову

П.П. Свиньин. С адмиралом Сенявиным в Архипелаге

Приказ Д.Н. Сенявина перед сражением у Афонской горы

П.И. Панафидин. Сражение у Афонской горы

О. Щербачев. Слагаемые успеха

Глава 4 Воспитание под парусами

Приказ начальника эскадры Средиземного моря вице-адмирала Сенявина. № 3 от 19 мая 1808 г.

П.В. Митурич. Морской кадетский корпус в 1823–1828 годах

Наставление Д.Н. Сенявина Л.П. Гейдену

И.А. Шестаков. Черноморский флот при М.П. Лазареве

И.Н. Корабль «Св. Параскевия» командир капитан 1-го ранга Салтанов

М.И. Скаловский. Воспоминания о Черноморском флоте. 1851–1855 гг.

Приказ капитана 1 ранга В.А. Корнилова. № 9 от 19 мая 1843 г.

В.И. Даль. Два лейтенанта

Приказы капитана 1 ранга И.И. фон Шанца в кампанию 1842 года

Приказы начальника отряда вице-адмирала И.И. фон Шанца в кампанию 1855 года

И.А. Шестаков. Воспитание моряка. (из статьи «Адмирал Нахимов»)

И.А. Шестаков. Обзор действий на море в течение настоящей войны

Глава 5 Герои и подвиги николаевского флота

О Наваринской битве. 8 октября 1827 года

Из письма П.С. Нахимова о сражении в Наваринской бухте

Указ Николая I о награждении 12 флотского экипажа на корабле «Азов»

В.И. Мелихов. Подвиг «Меркурия»

Письмо, написанное штурманом турецкого корабля «Реал-бей»

Приказ главного командира Черноморского флота от 4 июля 1829 года

Указ Николая I о награждении 32 флотского экипажа на бриге «Меркурий». 29 июля 1829 г.

Г.И. Бутаков. Бой парохода «Владимир» с турецким пароходом «Перваз-Бахри»

Рапорт командира 44-пушеч. фрегата «Флора» капитан-лейтенанта Скоробогатова

А.Д. Сатин. О Синопском сражении. (из записок офицера Черноморского флота)

Глава 6 Флот на бастионах

Приказ командующего Черноморским флотом от 14 сентября 1854 г.

Ф.М. Новосильский. Воспоминание об одном из доблестных защитников Севастополя

Приказ главнокомандующего сухопутными и морскими силами в Крыму. № 32 от 2 февраля 1855 г.

Сутки на Малаховом кургане. 20 мая 1855 года

Приказ по Севастопольскому порту

Извлечение из писем мичмана Фесуна, служащего на фрегате «Аврора»

Приказ 1 и 2 флотским дивизиям адмирала П.И. Рикорда. № 13 от 27 апреля 1854 г.

Пребывание черноморских моряков в Москве

Глава 7 Кругосветки и открытия

Ю.Ф. Лисянский. У берегов Бразилии

О.Е. Коцебу. При дворе гавайского короля

Ф.Ф. Беллинсгаузен. В гавани Санта-Крус

Ф.Ф. Беллинсгаузен. Плавание у берегов Антарктиды

А.К. де Ливрон. Плавание на корвете «Калевала»

Г.Ф. Армфельт. Вокруг света

Г.И. Невельской. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России

Г.Ф. Армфельт. Первый визит в Америку

Глава 8 К броненосному флоту

Ф.Д. Нордман. Гибель 84-пушечного корабля «Лефорт»

Приказ начальника эскадры Средиземного моря контр-адмирала И.А. Шестакова. № 52 от 29 марта 1861 г.

Из воспоминаний о Г.И. Бутакове

А.Н. Витмер. Школа Бутакова

Извлечения из приказов Г.И. Бутакова

Потопление турецкого броненосца

Дело нашей минной шлюпки с турецким пароходом

Телеграмма главнокомандующего Действующей армии великому князю Константину Николаевичу

Из письма С.О. Макарова о готовности команды парохода «Великий князь Константин». 17 апреля 1877 г.

Крейсерства наших пароходов (извлечение из рапорта начальника приморской обороны г. Одессы о миноносной экспедиции к Сулину в ночь с 28 на 29 мая 1877 г.)

Сражение «Весты» с «Фетхи-Булендом»

Рапорт главного командира Черноморского флота и портов управляющему Морским министерством от 14 июля 1877 г.

Рапорт командира парохода «Веста» главному командиру Черноморского флота и портов. 12 июля 1877 г.

Рапорт С.О. Макарова о подрыве турецкого броненосца на Сухумском рейде от 12 августа 1877 г.

Нашему Черноморскому флоту (Императорская грамота на 100-летие флота)

П.В. Безобразов. Практические указания для обучения нижних чинов в морских командах

Приказ начальника эскадр в Тихом океане вице-адмирала С.П. Тыртова 2-го № 128 от 30 августа 1895 г.

К.М. Станюкович. Вестовой Егоров

Г.К. Граф. Первый бал

Б. Апрелев. Впервые под парусами

Глава 9 «Последний парад наступает…»

С.О. Макаров. Рассуждение по вопросам морской тактики

Ф.В. Дубасов. Тост за Наследника

Г.К. Граф. «Царский» выпуск

Приказ командующего флотом Тихого океана № 21 от 4 марта 1904 г.

Высочайшая грамота

Г. Колоколов. На крейсере «Россия» (дайджест)

А.П. Чегодаев-Саконский. Цусима

Г.Б. Александровский. Гибель «Осляби»

А.В. Спасение

Пленение (из дневника рулевого броненосца «Орел» Ф. Соколова)

Ливен А.А. Дух и дисциплина нашего флота (дайджест)

Глава 10 На пути к крушению

Приказ командующего флотом Балтийского моря № 2 от 19 июля 1914 г.

Приказ командующего флотом Балтийского моря № 284 от 9 октября 1914 г.

Первый поход

Н.Л. Кладо. Бой у Херсонеса

М.А. Петров. Бой с «Гебеном»

Производство в мичманы

Приказ командующего флотом Балтийского моря № 499 от 31 декабря 1914 г.

В.А. Меркушов Казаться или быть?

Морская хроника 24 марта 1915 года

Очерки мировой войны на море 1914–1915 гг. (9-й и 10-й месяц войны)

В.А. Меркушов. Первая атака

Морская хроника 19 июня 1915 года

М.А. Петров. Бои крейсеров

Г.К. Граф. Бой эскадренного миноносца «Новик» с двумя германскими миноносцами

Морская хроника 4 сентября 1915 года

В.А. Подерни. На подводной лодке в 1916 году

Бессмысленный и беспощадный

А.М. Косинский. На Моонзунде

В.К. Пилкин. Два адмирала

Список литературы

Примечания