Николай Васильевич Лукьянович

Альфа Лиры. Записки русского морского офицера

© Лукьянович Н.В., 2022

© Издательство «Наш мир», 2022

* * *

Пилат сказал Ему: итак Ты Царь? Иисус отвечал: ты говоришь, что Я Царь. Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего.

Пилат сказал Ему: что есть истина? И, сказав это, опять вышел к Иудеям и сказал им: я никакой вины не нахожу в Нем.

Евангелие от Иоанна. 18: 33, 36–38

22 декабря 1920 года

«Выходь, Вашскородь, а по-нашенскому, просто баран»[1], – произнесший эти слова высокий и худощавый мужчина средних лет в грязном матросском бушлате заржал, смачно сплюнул и осклабился.

Медленно поднявшийся с пола полутемного с маленьким окошком подвального помещения заключенный, судя по черному офицерскому пальто, бывший морской офицер, выпрямился, машинально застегнул оставшиеся на нем пуговицы и спокойно пошел к выходу.

Там его ждали. Он узнал своего, почему-то он про себя он назвал его «своим» – какая глупость! – маленького роста с мутными бегающими глазками следователя-чекиста в окружении трех вооруженных красноармейцев. Этот карлик указал место, где должен был встать заключенный и дрожащим то ли от злобы, то ли от страха голосом произнес: «Бывший князь и бывший капитан первого ранга Орлов Николай Викторович приговаривается к высшей мере социальной защиты – расстрелянию». Офицер не мог сдержать невольной улыбки, от которой конвоиры застыли, открыв рот – такого они еще не видели.

«Сколько раз я говорил этому идиоту, что никакой я не князь, что кроме князей и графов Орловых есть нетитулованные дворянские роды, к одному из которых я и имел честь принадлежать» – подумал осужденный, но тот кивал, упорно продолжая называть его бывшим князем. Вот и сейчас тоже не удержался – все-таки присвоил ему перед смертью этот титул словно какой-нибудь самозваный император всероссийский. А впрочем, теперь он и ему подобные таковыми и являются.

Ранее арестованные вместе с ним «бывшие люди» объяснили капитану 1-го ранга, что поместить под стражу князя или графа, или на худой случай барона, – для чекистов высокая честь, если, конечно, это слово уместно в данной ситуации.

Николай Викторович посмотрел на небо: оно было ясным и чистым, и он сразу нашел знакомые до боли созвездия. «Шагай, контра», – толкнул его прикладом в спину один из конвоиров. Второй пристально смотрел на флотское пальто, видимо, мысленно уже примеряя его.

– Шагай, шагай, сволочь. На свадьбу ведь идешь, – сказал детина в матросском бушлате и все вокруг заржали[2]. Каперанг, не обращая внимания на этот неестественный смех, шел, высоко подняв голову.

– Альфа Лиры, – произнес он вслух.

– Какая еще Льфа, контра! – заорал конвоир, но офицер ясно и четко повторил «Альфа Лиры» и остановился, чтобы получше рассмотреть эту до боли знакомую ему самую прекрасную звезду на северном небе. Вдруг он с ужасом почувствовал и через мгновение осознал, что она сорвалась и с грохотом летит прямо на него, расширяясь и заливая все вокруг ослепительно ярким голубым светом. Летит, чтобы вспыхнуть и затем погрузиться вместе с ним в полный мрак под грохот выстрелов.

От автора

Несколько лет назад, отдыхая в Крыму в Алупке, я встретился там со своим однокурсником по военно-морскому училищу Виктором Степановым, который был, и я это хорошо помнил, дальним родственником вице-адмирала Георгия Андреевича Степанова. Судьба этого незаурядного человека была сложной и трагичной – офицер русского императорского флота и выходец из дворянской семьи, он перешел на сторону большевиков в 1917 году, прошел три войны, в том числе и Великую Отечественную, но в 1948 году получил десять лет лагерей по так называемому «делу адмиралов». После смерти Сталина его реабилитировали, и скончался он в конце пятидесятых годов прошлого века в возрасте немногим более шестидесяти лет.

Виктор, зная мое давнее увлечение военно-морской историей, показал мне старую, некогда, наверное, дорогую тетрадь с истершейся золотой тисненой надписью «Дневнік». Это меня не удивило – до революции почти все дворяне и вообще образованные люди вели личные записи. Занятие весьма достойное, поскольку учило отделять главное от второстепенного, и помогало дисциплинировать мысль, то есть давало те навыки, которые современное поколение практически полностью утратило. Виктор сказал мне, что это записки капитана 1-го ранга русского императорского флота Николая Викторовича Орлова, по всей видимости, расстрелянного в Крыму в 1920 году во времена красного террора.

Этот дневник достался ему от деда, Анатолия Ивановича, а тому, в свою очередь, передал его на сохранение старенький учитель местной школы с известной дворянской фамилией Петрово-Соловово, которую он предусмотрительно сократил в годы советской власти до Петрова. Каким образом он оказался у него – неизвестно, да это, в сущности, не так важно. Мы вместе открыли этот дневник, но – увы! – многие листы оказались залиты водой и прочитать там можно было только отдельные предложения. В некоторые места дневника вместо вырванных кем-то страниц были вложены листы из обычной школьной тетради, исписанные мелким каллиграфическим почерком. Виктор мне объяснил, что это рукопись дедушки, который начал на основе данного дневника писать повесть, названную им по имени звезды – «Альфа Лиры». Кто уничтожил отдельные страницы, он не знал.

Мой товарищ подарил мне этот дневник с условием, чтобы я по возможности восстановил то, что еще можно было восстановить, и включил в конечную редакцию сюжеты, написанные Анатолием Ивановичем. Задача была трудная, но весьма увлекательная, и отчасти меня обрадовала, ведь это одно из самых интересных занятий – изучать жизнь давно ушедших в иной мир людей. Не секрет, что мы о ней в то время почти ничего не знали, поскольку в годы советской власти процветала официальная и крайне идеологизированная версия послереволюционных событий. Тогда гораздо важнее для успешной карьеры, как в военной, так и в гражданской области было иметь под рукой конспекты работ Маркса, Энгельса, Ленина и материалов съездов партии. Хотя сам термин «советская власть», и многие это понимали, всегда был только эвфемизмом. Реальная власть находилась в руках не Советов и даже не партии, а ее высшего слоя – номенклатуры, то есть реально в стране была диктатура элиты, которая, в конечном счете, и предала государство в 1991 году.

Увы! События, произошедшие в нашей стране: распад Советского Союза, развал флота, унылая борьба за выживание – отложили эту задачу в долгий ящик. Если честно, то я и забыл о дневнике, он лежал среди многих книг в моей библиотеке и ничем о себе не напоминал. И только случайно обнаружив его, я отложил в сторону все дела и начал читать. Кое-какие листы сохранились почти полностью, и я их привожу в том виде, в каком они были написаны автором. Другие я дополнил записями Анатолия Ивановича в той мере, в какой они укладывались в логику повествования. В частности, вступление к данной публикации принадлежит ему, остальной текст я прочитать не смог и отложил это занятие на более благоприятное время.

Мне показалось, что даже эти, чудом уцелевшие страницы дневника, дают достаточно полное представление о личности автора – русского морского офицера. И потому я думаю, что для современного читателя будет небезынтересно узнать, как жил, о чем думал и как поступал русский офицер, монархист и православный, то есть представитель ушедшего в небытие сословия, на котором держалась Российская империя. Для большинства представителей этого сословия понятия чести и долга отнюдь не были пустым звуком, но их идеи и мысли длительное время подвергались обструкции. Кроме того, не может не поражать тот факт, что те болезненные вопросы государственной и социальной действительности России, которые он затрагивал в своем дневнике, совершенно открыто и сейчас стоят перед нашим Отечеством, только в гораздо более острой и тяжелой форме.

Я постарался по возможности полностью воспроизвести сохранившиеся страницы дневника, естественно, в современной орфографии, и дополнил их теми текстами Анатолия Ивановича Степанова, которые, как мне кажется, и по духу, и по смыслу соответствуют дневниковым записям. Как мне показалось, определенный налет романтизма только украсит данное повествование, но, впрочем, судить об этом предоставляется читателю. Я, насколько это было возможно, внес определенную логику в изложение событий, дополнил дневник необходимыми сносками и дал этому, несколько эклектичному, произведению, собственное название, вынесенное в заглавие – «Альфа Лиры. Записки русского морского офицера».

Из дневника капитана 1-го ранга Николая Викторовича Орлова

28 июля 1891 года

Произошло знаменательное событие, о котором много говорили в последнее время, в том числе и у нас на броненосце: 11 июля 1891 года в Кронштадт прибыла с официальным визитом французская Северная эскадра (какое громкое название!) под командованием контр-адмирала Альфреда Альбера Жерве в составе броненосцев «Marengo», «Marceau», «Requin», «Furieux», крейсера «Surcouf», авизо «Lanc» и миноносцев 128 и 129. Сам российский Император прибыл на флагманский корабль «Marengo» и, стоя, сняв фуражку, выслушал «Марсельезу» – национальный гимн республиканской Франции. Нельзя не признать, что это несколько парадоксальная ситуация – в тексте гимна что ни строка, то призыв к свержению «тиранов». К ним все республиканцы, как французские, так и наши доморощенные, относят, вне всяких сомнений, и Александра III.

Естественно, возникает вполне закономерный вопрос: неужели окружение Императора не понимает, что данный визит – это демонстрация намерений французской плутократии втянуть Россию в войну, отнюдь ей не нужную? Вспоминая свою поездку в Париж в сентябре прошлого года и мои встречи с «осколками» французской аристократии, я окончательно убедился, что, если они и остались где-нибудь в этой стране, то только в кавалерии и на флоте. С горечью, мне вполне понятной, они рассказывали, что все высшие государственные посты, включая и пост президента республики, являются предметом купли-продажи и в этих непотребных действиях принимают участие и многие отпрыски чудом уцелевших знаменитых дворянских фамилий Франции. «Не дай Бог вам дойти до такого, – предупреждали они меня. – Уничтожение дворянства уничтожило в нашей стране понятия чести, служения и долга. Значение теперь имеют только деньги». Я не стал их разочаровывать и говорить, что Россия полным ходом идет по такому же пути, что, например, правнук последнего грузинского царя – светлейший князь Георгий Александрович Грузинский, пошел в услужение в товарищество Ротшильдов в Баку. И это не единичный случай, таких примеров можно привести десятки, если не сотни, ведь со времен Петра Великого мы во всем стремимся подражать Европе.

Самое неприятное в этом визите в Кронштадт – это гипертрофированное внимание, оказанное французам делегациями, выбранными из городских обывателей. Букеты цветов, которые бросали им под ноги, преувеличенное радушие, бесконечные крики «Vive la France!» и «Vive les marins français!» – можно подумать, что Франция оказала какую-то неоценимую услугу России. Вот только чем: Отечественной войной 1812 года и разорением Москвы, или Крымской кампанией? Неужели мы постепенно лишаемся чувства национального достоинства ради каких-то химерических политических выгод? Кажется, со времен Грибоедова, писавшего:

– Ах! Франция! Нет в мире лучше края!

– Решили две княжны, сестрицы, повторяя, ничего не изменилось, а если и изменилось, то только в худшую сторону. Этому есть и конкретные примеры. Когда я и мои знакомые офицеры вечером прогуливались по Петровской пристани, к нам подбежали очаровательные юные барышни, скорее всего, «бестужевки», с букетами цветов. Вероятно, они приняли нас за французов, потому что, узнав в нас русских, прошептали что-то вроде «слуги самодержавия» и убежали, так и не вручив никому из нас эти злосчастные цветы. Самое печальное, что из четырех офицеров, которые были со мной, двое носили немецкие фамилии, и я знал, что их симпатии отнюдь не принадлежат республиканской Франции. Правда, их предки уже несколько веков служили России и от немцев у этих офицеров остались разве только пунктуальность и служебное рвение, которые все реже и реже встречаются в русской офицерской среде. Но даже если качества и есть у некоторых ее представителей, то проявляют его чаще всего выходцы из разночинцев. Примером этому является младший флагман Балтийского флота и самый молодой контр-адмирал в России Степан Осипович Макаров. Он, по общему мнению, является исключительно талантливым и энергичным флотоводцем. Может быть ему, при наличии соответствующей поддержки, удастся вытащить русский флот из той трясины, в которой он оказался.

Я совсем не сгущаю краски в отношении российского флота: в начале года ко мне пришло письмо от нашего морского агента во Франции Николая Александровича Римского-Корсакова 1-го, под началом которого мне довелось служить некоторое время на крейсере «Дмитрий Донской». Он там исполнял должность старшего офицера и пользовался искренним уважением в кают-компании. С ним я встречался в Париже в прошлом году и именно ему был обязан знакомством с многими французскими морскими офицерами, которые были отнюдь не республиканцами, а монархистами и легитимистами по убеждению. В этом письме, кроме личных просьб, он приводил суждения депутата де Ланессана о русском флоте, прямо скажем, далеко не комплиментарные. Разнородный состав, устаревшие типы кораблей, плохо обученные команды, отсутствие внятной судостроительной программы – это все так, и, похоже, французы знают о нашем флоте больше, чем многие наши адмиралы и чиновники под «шпицем»[3].

25 декабря 1906 года

Только неделю назад вернулся из японского плена на пароходе «Киев», настроение – омерзительное. После поражения при Цусиме, позорного и героического одновременно, писать совсем не хочется. Но все-таки не дает покоя один вопрос: кто из тех, кто убедил Императора отправить эскадру адмирала Рожественского на верную гибель, ответит за это? Самое поразительное и непонятное для меня в этом решении государя то, что даже сам командующий эскадрой был убежден в ее поражении. Зачем он тогда вступил в командование?

Сие почти достоверно известно – об этом говорил в узких кругах контр-адмирал великий князь Александр Михайлович.

Впрочем, главный виновник этого позора генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович наконец-то подал в отставку. Еще бы, как говорил почти открыто адмирал Александр Павлович Шестаков: «…мой Великий Князь равнодушен не только к флоту, но и ко всему, и дела ему нет хорошо ли России». К сожалению, это не совсем и не в полной мере так. По многочисленным свидетельствам он был неравнодушен и к казне морского ведомства, а еще к дамам сомнительной репутации, в частности, к балерине Элизе Балетта. Многие из моих знакомых офицеров открыто злословили, что ежегодно великокняжеские проститутки Парижа обходятся русскому флоту в один броненосец.

В этой связи не может не возникнуть извечный вопрос: что делает с людьми время и власть? Ведь в начале своей морской службы великий князь был храбрым и достойным морским офицером, но что с ним стало потом? И это ведь не единственный случай в царской семье, прецеденты уже были. Так, великий князь Николай Константинович, закончивший в 1860-х годах с серебряной медалью Академию Генерального штаба, храбрый и талантливый офицер, украл бриллианты у своей матери, чтобы содержать любовницу, за что и был «награжден» вечной ссылкой в Ташкент.

Теперь у нас, морских офицеров, появилась позорное прозвище «самотопы», и в мундире лучше не появляться в темное время в городе, могут избить. Такие случаи уже были.

Отец меня успокаивает, говорит, что поражение – это лучший учитель, что без разгрома под Нарвой не было бы и победы под Полтавой. Я ему возражал, что поражение у нас не внешнее, а внутреннее, духовное. В плену я с горечью увидел, с каким почтением японцы говорят о своем императоре и считают высочайшей честью погибнуть за него, и при этом никто не задается вопросом какой он человек. Он символ страны и для самурая это все! А у нас? Нельзя не заметить, что шельмование русских царей в нашем образованном обществе приобрело какие-то дикие формы. Павел I почему-то объявлен сумасшедшим, Александр I – «кочующим деспотом», Николай I – Палкиным, Александр II – «коронованным зверем», а ныне царствующего императора после событий на Ходынке назвали «Кровавым», хотя виноват в этой трагедии, конечно, не молодой царь, а его сановники. Но какой удар по репутации верховной власти нанесли они в самом начале его царствования! Естественно, этим не преминули воспользоваться враги России, как внешние, так и внутренние.

При этом судьбе русских императоров не позавидуешь, мало кто из них умер своей смертью: Павел I был убит в результате дворцового переворота, его сын Александр I отравлен масонами, второй сын Николай I тоже, скорее всего, стал жертвой заговорщиков. Освободитель крестьян Александр II погиб от рук террористов, а Александр III умер, подорвав здоровье после крушения царского поезда, когда он на своих плечах держал крышу вагона, чтобы она не обрушилась и не раздавила его семью. Что будет с ныне царствующим Императором, – одному Богу известно, но при таком настроении в обществе возможно самое худшее.

Почти вся русская печать (да и русская ли она!) в этой войне была на стороне врагов – японцев, и наши поражения ничего, кроме злорадства, у нее не вызывали. При этом даже те, кто не разделяли такие суждения, удивительно пассивны, а офицеры вообще удалены от политики и не интересуются ею.

Устои самодержавия колеблются, в этом нет никаких сомнений. Убийства средь бела дня высших чиновников и офицеров и открытые призывы к революции стали обыденным явлением. По возвращении из плена я узнал в подробностях о вооруженном бунте на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» в июле этого года (восстание проходило с 27 июня по 8 июля 1905 года. – Автор). И повод совершенно глупый: если бунтовать из-за плохой пищи, то вся Россия должна делать это постоянно, как, впрочем, и весь мир тоже. Но нельзя не отметить, что в произошедшем во многим виноваты сами господа морские офицеры, несправедливо поступившие с матросами, а русский человек очень болезненно переживает любую несправедливость. Но знают ли многие наши офицеры русского человека, особенно крестьянина?

Только успел в сентябре этого года закончиться суд над взбунтовавшимися матросами, как в начале ноября вновь начались беспорядки, и тоже на Черноморском флоте, а именно – на крейсере «Очаков». В этот раз его возглавил не матрос и не революционер, а выпускник Морского училища капитан 2 ранга в отставке Петр Петрович Шмидт из потомственной морской семьи. (Выступление на крейсере «Очаков» началось 14 ноября 1905 года и было подавлено 15 ноября 1905 года (по новому стилю). – Автор). И вот этот, далеко не самый худший морской офицер, самовольно назначил себя командующим флотом и даже отправил государю телеграмму с требованием созыва Учредительного собрания. Парадокс состоит в том, что о самом Шмидте среди морских офицеров мнение всегда было достаточно благоприятным. О нем отзывались как о предельно честном и талантливом офицере, но вместе с тем как о неврастенике, и, скорее всего, не совсем психически нормальном, потому что, как утверждают многие его сослуживцы, он женился на проститутке.

Но если бы он был единственным русским офицером, нарушившим присягу и обесчестившим себя! Младше меня по выпуску из Морского училища мичман Николай Суханов участвовал в подготовке покушения на Александра II и поэтому был приговорен к повешению, которое ему, как бывшему офицеру, император заменил расстрелом. Несколько позже тоже выпускник нашего училища мичман барон Александр Штромберг был тоже повешен за участие в тайной революционной организации. Невольно возникает вопрос – какие понятия о чести были у них, тайно готовивших убийство государя, которому они присягали? Ведь всем понятно, что офицер, изменивший присяге, есть нечто противоестественное, как поп-расстрига.

Будучи гардемарином, я узнал от отца о существовании в моей alma mater нелегального политического кружка, по делу о котором проходило около 30 его воспитанников. «Если так будет продолжаться, то есть когда офицеры будут становиться на сторону врагов России и против собственного Государя, – говорил он, – то последствия для России будут ужасными».

Отец всегда считал, что существование России немыслимо без царя. Вчера в конце беседы он показал мне речь своего давнего знакомого, действительного члена Русского Собрания Павла Федоровича Булацеля, которую тот произнес перед государем во время приема руководителей Союза русского народа: «Как дневной свет ненавистен кротам, так самодержавие ненавистно врагам России. Оно их обессиливает, а потому раздражает. Они понимают, что доколе будет существовать самодержавие, дотоле Россия не распадется! Не верьте, государь, тому, кого выдвигают масоны и кто опирается только на инородцев! Обопритесь на русских людей, и врата ада не одолеют Русского Государя, окруженного своим народом».

Но многие ли в нашем обществе придерживаются таких взглядов? Отец с горечью заметил мне, что в нашей монархической стране скоро у престола не будет монархистов, а будет только толпа «жадно стоящая у трона», как писал некогда наш великий поэт и офицер. «Трагедия состоит не в том, что такая толпа существует, – говорил он, – она всегда была, есть и будет при любой верховной власти, а в том, что со времен Лермонтова она многократно увеличилась». Далее он саркастически пояснил, что главная задача теперешних сановников – не говорить правду государю, пусть даже тяжелую и нелицеприятную, а по возможности не расстраивать Его Императорское Величество. Куда им теперешним до действительного статского советника Николая Ивановича Кутузова, который в записке, поданной императору в апреле 1841 года, честно описал тогдашнее тяжелое состояние русской армии и флота. Свой поступок он объяснил тем, что, по его мнению, первейшей обязанностью подданного является обязанность всегда говорить правду царю, чем бы ему это ни грозило.

Но мне уже точно ничего не грозит, война бесславно закончилась, японцы выловили меня в море вместе с другими нашими моряками и тем самым спасли жизнь. А нужно ли служить дальше? Трудно дышать, похоже, застужены легкие, поэтому жизнь в Петербурге мне противопоказана, во всяком случае, так говорят доктора. Может действительно уехать в Крым, благо есть такая возможность?

По горячим следам написал две статьи в «Морской сборник» о будущем русского флота, именно флота, а не разношерстного собрания непонятно чего, и непонятно кем и для каких целей построенного. Прекрасно, что в этом журнале нет цензуры и мелочных придирок. Николай I, за что ему особая благодарность, в свое время сказал: «Да будут господа морские офицеры сами себе цензорами».

20 апреля 1906 года

Образован Морской генеральный штаб, о необходимости которого так много говорили в морских кругах… (далее текст прочесть невозможно. – Автор).

20 июля 1907 года

Мне нанес визит капитан-лейтенант Александр Васильевич Колчак, этот чин восставлен совсем недавно. Его рекомендовал принять мой одноклассник по Морскому училищу, совсем недавно произведенный в контр-адмиралы, Николай Оттович фон Эссен, карьера которого идет достойно и он вполне заслуживает этого. Редкого таланта и мужества офицер!

Буду честен самим с собой – Колчак произвел на меня двойственное впечатление. Он, безусловно, талантливый и храбрый офицер, но только к чему это обилие наград, которыми он, как мне показалось, очень гордится. Здесь и Анна, и Владимир 4-й степени с мечами, и золотое Георгиевское оружие! Можно подумать, что Япония проиграла войну, а мы выиграли.

Разговор наш начался вполне нейтрально. Колчак поблагодарил меня за написанные статьи и сказал, что в основном разделяет мое мнение относительно будущего нашего флота. Он только не согласен с тем, что России не надо думать, чтобы в ближайшее время сравняться с флотами Великобритании и Германии. Мне пришлось возразить ему и напомнить, что экономическое положение империи не таково, чтобы тратить и без того скудные средства для возможной второй Цусимы. Ведь флот – это всего лишь вершина айсберга, а главное – это состояние нашей промышленности. Если у нас не будет своего судостроения, то мы своими заказами будем кормить чужие страны, которые только и ждут этого. При этом в будущей войне, – и это необходимо признать, – все будет решаться на суше, а не на море. Поэтому, как бы мы ни ратовали за мощный флот, сухопутные войска важнее, и на них должно быть направлено главное внимание. В этом наше Главное управление Генерального Штаба, безусловно, право. В судостроении, по моему мнению, средства следует потратить на развитие минного дела, подводных лодок и береговую оборону.

Судя по реакции, мои разъяснения не удовлетворили Александра Васильевича, видимо, он уже мысленно выводил в море линкоры и крейсера, стоя на мостике флагманского корабля. Мне на минуту показалось, что он, видимо, обычный карьерист, какими переполнено морское ведомство. Дай Бог, чтобы я ошибался, все-таки рекомендация Николая Оттовича дорогого стоит, но время покажет.

Расстались мы вполне дружелюбно и я поблагодарил его за энергичную деятельность по созданию Морского генерального штаба. Ему это было приятно, но на предложение принять участие в работе этого нового учреждения я ответил отказом, сославшись на расшатанное здоровье. Когда я сообщил ему о своем желании перейти в Академию наук, Колчак оживился, он длительное время был туда прикомандирован, и мы долго говорили с ним о возможной координации ее исследований с интересами морского ведомства.

17 августа 1910 года

Умер мой дядя – генерал-лейтенант от инфантерии Александр Сергеевич Орлов и, будучи бездетным, завещал мне свое имение возле Курска в селе Гуево. Поскольку переезжать я туда не собирался, то продал его князю Долгорукому и на вырученные деньги купил для жены и дочери просторную квартиру в Гельсинфорсе, о которой они давно мечтали. Себе я оставил дом в Алупке, который достался от покойной матушки, и меня все чаще посещает мысль об уходе в отставку и переезде туда, что настоятельно рекомендуют знакомые доктора. Я отправил для присмотра и ухода за домом своего бывшего вестового Михаила Осиповича Соколова, оставшегося в нашей семье после окончания службы.

30 марта 1911 года

Сегодня имел продолжительную и интересную беседу с полковником Генерального штаба Александром Дмитриевичем Нечволодовым, который неожиданно для всех, и, кажется для себя самого, прославился книгой «От разорения к достатку», изданной в прошлом году в Петербурге. Во избежание распространения разразившейся вокруг нее шумихи его перевели командиром полка в Николаевскую губернию. Но понятно, что Александр Дмитриевич не горел особым желанием покидать Генеральный штаб, где у него в полной мере была налажена работа по сбору сведений о наших потенциальных противниках.

В военных кругах он получил широкую известность тем, что во время войны с Японией организовал четкую и слаженную работу разведывательных органов в штабе Маньчжурской армии. Впрочем, отличился он на театре военных действий не этим, а своей несколько экстравагантной выходкой – после сражения при Ляояне попытался направить телеграмму на Высочайшее Имя с просьбой о немедленном снятии с должности командующего армией и своего прямого начальника генерал-адъютанта Куропаткина. Конечно, ему это не удалось сделать, но мой отец одобрил его поступок. Он всегда учил меня, что гражданское мужество важнее военного но, подчеркивал он, к сожалению, в наше время чиновников, способных «истину царям с улыбкой говорить», почти не осталось.

Мы говорили долго, и я был целиком согласен с многими аргументами Александра Дмитриевича, в частности, с его утверждением, что на Россию наброшена золотая удавка, которая губит страну. А набросил ее не кто иной, как ставленник Ротшильдов и бывший председатель кабинета министров господин Витте – или, как издевательски отзывались о нем – граф Полусахалинский. Кажется, он делал все для поражения нашей армии в войне с Японией. Об этом, чмкак стало известно полковнику из осведомленных источников, он и заявил немецкому канцлеру фон Бюлову при личной встреч: Я боюсь быстрых и блестящих русских успехов; они бы сделали руководящие санкт-петербургские круги слишком заносчивыми… России следует еще испытать несколько военных неудач». Вывод Александра Дмитриевича, что в результате виттевских реформ мы вынуждены каждые шесть с половиной лет платить иностранным банкирам и промышленникам дань, равную по величине контрибуции, переданной Францией Германии после проигранной франко-прусской войны, – вполне логичен и обоснован. В результате недостаток денег в стране, по его мнению, с которым я полностью солидарен, сочетается с ростом иностранных займов, по которым надо выплачивать проценты. Таким образом, долговая удавка на шее России затягивается все туже и, как нетрудно заметить, препятствует промышленному развитию империи. «Поэтому, – заключил Нечволодов, – мы вывозим в основном хлеб, лес, нефть, металлы, а промышленные товары, наоборот, в основном ввозим, и к тому же по завышенным ценам».

Далее мы немного поговорили о деятельности Союза русского народа, и я высказал мысль, которую давно вынашивал, что утрированное приписывание всех бед России инородцам, особенно евреям, ничего кроме вреда русскому национальному движению не принесет. Враги России будут всячески использовать этот факт для дискредитации самой идеи русского патриотизма и национализма. Полковник согласился со мной и добавил, что в южных губерниях основная масса еврейского населения терпит всяческие лишения по вине их богатых соплеменников, но обвиняют во всем русских, тем более, что тамошние чиновники повально берут взятки. Как результат – нищая еврейская молодежь становится мощным инструментом в руках разрушителей русского государства всех мастей и красок, а юдофобство, целенаправленно внедряемое в русское национальное движение, очень этому способствует.

Я спросил его, что он думает об учении Маркса, которым буквально бредит значительная часть нашей интеллигенции. «Великий обман, – ответил Александр Дмитриевич. – Миром правят деньги, а он причины всех его бед видит в промышленном капитале. Мировые банкиры, вероятно, ему очень благодарны за это». «Потом Маркс ведь связан с Ротшильдами, – добавил Нечволодов, – а это о многом говорит».

В целом его взгляд на будущее русской государственности достаточно пессимистический. Он полагает, что Манифест от 17 октября 1905 года фактически разрешил масонам всех степеней открыто заниматься антигосударственной деятельностью, поскольку они не скрывают, что их целью является превращение России в республику. «Впрочем, – добавил он, – масоны и сейчас почти распяли на золотом кресте весь мир. Может, у Государя и не было другого выхода, ведь Александр I запретивший масонские ложи был ими отравлен, а через несколько месяцев была отравлена и его жена – Елизавета Федоровна».

Что касается Государственной Думы, то мы пришли к единому мнению, что это учреждение вполне может стать орудием разрушения исторической России. Недаром ведь недавно скончавшийся бывший обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев был противником ее создания, справедливо полагая, что так называемые «честные выборы» есть откровенная ложь, как и восхваляемая на всех углах демократия.

Засиделись допоздна и расстались вполне удовлетворенные беседой.

16 октября 1911 года

Наконец я получил приказ морского министра адмирала Григоровича об увольнении по болезни «с мундиром и пенсией». Отношения с Марией (видимо, женой. – Автор) окончательно разладились. Она постоянно мне напоминала о своем происхождении из рода Зеленых, который всегда гордился тем, что дал России наибольшее количество адмиралов. Поэтому, конечно же, Мария Алексеевна тоже мечтала быть женой адмирала и желательно зачисленного в свиту Его Императорского Величества. Ее родной брат Павел, умный и храбрый морской офицер, был уже военно-морским агентом в Англии, и его дальнейшая и, скорее всего, блестящая карьера не вызывала сомнений.

Дочь Наташа целиком на стороне матери. Она никак не ожидала, что ее отец, будучи сыном действительного тайного советника, мог так легко отказаться от возможности занять высокое место в табели о рангах если не на военной, то хотя бы на штатской службе. Возможно, по-своему она права – одно дело выходить замуж дочерью адмирала, другое дело – дочерью отставного офицера.

Мой отец, конечно, не согласился бы с таким моим решением, но завтра уже годовщина его смерти и я заказал панихиду по нему.

Сегодня же я написал письмо своему однокласснику по Морскому училищу князю Борису Борисовичу Голицыну, умнейшему и талантливейшему выпускнику нашей Навигацкой школы (Морское училище являлось преемником Навигацкой школы, созданной Петром I. Выпускники Морского училища иногда в шутку называли свое учебное заведение петровским именем. – Автор) с просьбой помочь перейти в Академию наук. В учебе князь всегда соревновался с Николаем Оттовичем фон Эссеном и часто опережал последнего в успехах, но, видимо, морская служба его особенно не привлекала. Он рано ушел в отставку в чине мичмана и целиком посвятил себя науке.

Я случайно встретился с ним вскоре после его ухода в отставку и Борис Борисович вскользь заметил мне, что наша образованная публика весьма странная и неприятная. Сознаюсь, что тогда я не совсем его понял. Потом мне наши общие знакомые рассказали в красках, как разночинная профессура не давала ему возможности защитить диссертацию в России на том «простом основании», что он князь (!), после чего тот вынужден был уехать в Страсбург и уже там получать ученую степень.

«Странная у нас страна, все шиворот-навыворот», – говорил когда-то мой отец, приводя в качестве примера сентенцию графа Ростопчина по поводу декабристов: «…во Франции сапожники и мусорщики захотели сделаться графами и князьями, что понятно, а у нас графы и князья захотели сделаться сапожниками и мусорщиками, что уже совсем непонятно». Судя по истории с Борисом Борисовичем, холопская фанаберия у нас похоже будет пострашнее дворянской, не зря в Малороссии говорят – «не дай Бог с хама пана». Что же будет, если хамы уничтожат монархию и придут к власти – страшно даже представить такое.

Борис Борисович сейчас работает в Академии наук и занимается сейсмологией, в которой он добился мирового признания. Он стал одним из инициаторов создания новой обсерватории в деревне Симеиз возле Алупки, и я знал, что там нужны сотрудники. У меня возникла мысль, не перейти ли туда и заняться научными изысканиями. Что делать, мореходная астрономия всегда была моей слабостью, она помогала бороться с ударами судьбы: ведь когда глядишь на звезды, забываешь о превратностях этого мира. «Per aspera ad astra» (лат. «через тернии к звездам») – это немногое, что осталось у меня в памяти из латыни. Я написал Борис Борисовичу, что если мне будет предоставлена честь работать в коллективе создаваемой в Тавриде обсерватории, я буду очень рад. При этом я упомянул, что крымский воздух мне необходим для лечения легких, а мой дом находится недалеко от Симеиза – в Алупке на берегу моря.

Почти сразу получил ответ от Голицына, он обещал помочь мне в этом вопросе и пригласил на встречу в Академию наук. Там мы с ним долго беседовали и он рассказал мне о своих научных планах, а они у него оказались грандиозными. Но к нему то и дело забегали молодые сотрудники с вопросами, и мне стало неловко, что я отнял у него столько времени. Прощаясь, я пригласил его к себе в гости, но не в Петербург, а в Алупку, тем более что там у него проживают много родственников, – княжеский род Голицыных самый многочисленный из старой русской аристократии.

10 января 1912 года

Еще одна причина, заставляющая меня как можно скорее покинуть столицу, – это обстановка в петербургских салонах. Там считается хорошим тоном говорить пренебрежительно об императрице, называя ее не иначе как «гессенская муха», да и в узком кругу не упускают возможность косвенно сказать что-нибудь нелестное о государе [1]. Самое печальное, что эти сплетни исходят из ближайшего окружения царской семьи. Пересказывают какие-то бредовые слухи по поводу Распутина, да еще с какими-то гнусными недомолвками. История повторяется – вспоминается суд над Марией-Антуанеттой, ей даже пытались приписать совращение собственного сына.

Какое-то помутнение рассудка у нашего дворянства и аристократии. Неужели история действительно ничему не учит? Капитан 1-го ранга Иван Константинович Клапье де Колонг в Николаевской морской академии рассказывал нам, молодым офицерам, о чудовищных «прелестях» французской революции, почему-то названной «великой», вероятно по количеству жертв, принесенных на ее «алтарь свободы». Род де Клапье де Колонг французского происхождения, его представители начали служить России еще при Петре I, и впоследствии он полностью обрусел. Но многочисленные эмигранты, хлынувшие в Петербург после казни Людовика XVI и Марии-Антуанетты, много успели рассказать своим родственникам о массовых казнях в Париже под крики дикой толпы – «аристократов на фонарь». Тогда там распевали и песенки, в одной из которых звучали такие строки – «тот, кто был всем, станет ничем, кто был ничем, тот станет всем». Кажется, в России теперь это модный социалистический гимн.

Некоторые чудом уцелевшие и убежавшие в Россию французские дворяне поступили, кроме гвардии и армии, и в русский флот. Вспоминаются граф де Традерни и, конечно, печальной памяти маркиз де Траверсе, в честь которого Финский залив был язвительно назван нашими моряками «Маркизовой лужей». Кроме них я могу только по памяти перечислить российские дворянские роды французского происхождения: Посьеты, Кондэ-Ренгартены, Дефарбы, Жомини, Деларю, et cetera.

Но суть, конечно, в другом – накануне революции во Франции тоже считалось хорошим тоном ругать короля и особенно королеву. Но чем закончилась эта неумная дворянская бравада? «Национальная бритва как лучшее средство от головной боли», гильотина, оборвала жизнь многих и многих фрондеров, причем по самому ничтожному поводу, вроде неуместной шутки в адрес «победившего народа». Новая власть по степени варварства намного превзошла королевскую. Она придумала даже такой экстравагантный способ казни – «республиканскую свадьбу», когда обнаженных мужчин и женщин связывали вместе и топили в ближайшем водоеме.

Но в России, как мне представляется, ситуация будет еще страшнее и, что самое прискорбное, бунт бессмысленный и беспощадный, вроде пугачевщины, готовит отчасти, как и ранее во Франции, сама аристократия и само дворянство. Грустно осознавать – среди ее представителей много военных, которые как будто забыли, что принимали присягу на верность государю. Отсюда и давнее увлечение масонством и другими радикальными учениями словно какой-то невинной забавой.

17 апреля 1912 года

Пришел письменный ответ от морского агента в Англии и моего давнего знакомого капитана 1 ранга Льва Федоровича Кербера, – так по-русски называли Людвига Бернгардовича. Он прислал мне описания яхт, которые, по его мнению, вполне могут выдержать переход из туманного Альбиона на Черное море. В тот же день я купил билет на пароход в Лондон и через несколько дней отправился туда, а из него тут же выехал в Плимут, где внимательно осмотрел все представленные к продаже суденышки. Остановился на небольшой, но очень элегантной 42-футовой яхте лорда Дерби. Меня в ней привлекло все: крепкий корпус, массивные иллюминаторы, прекрасное парусное вооружение и замечательные ходовые качества. К тому же на ней имелся бензиновый двигатель американского производства мощностью 20 лошадиных сил. Немного, конечно, но для маневрирования в спокойной воде вполне достаточно. Хотя ее цена была несколько выше, чем я рассчитывал, но в конце концов она того стоила. Оформив покупку, я, по рекомендации Льва Федоровича, нанял экипаж в составе трех человек из опытных яхтсменов, которые должны были перегнать теперь уже мою яхту на Черное море. После завершения всех формальностей я отплыл обратно в Петербург.

15 сентября 1912 года

(Текст неразборчив. – Автор)… Здесь в Алупке, благодаря моей кузине графине Варваре Давыдовне Воронцовой-Дашковой (урожденной Орловой) я познакомился с ее свекровью графиней Елизаветой Андреевной Воронцовой-Дашковой (урожденной графиней Шуваловой), главой многочисленного семейства и женой известного на всю Россию наместника на Кавказе Ивана Илларионовича. Именно она после смерти своего брата графа Михаила Андреевича Шувалова стала владелицей знаменитого на всю Россию Воронцовского дворца. Надо сказать, хозяйкой она оказалась рачительной и твердой, недаром ее зять граф Дмитрий Сергеевич Шереметев с оттенком невольного уважения называл свою тещу «архиграфиней». Второй зять, граф Павел Павлович Шувалов, старался держаться от властолюбивой хозяйки как можно дальше, и его, конечно, можно понять. Еще бы, кроме имения, восемь детей и множество внуков требовали ее непрестанного внимания. Но решительный и жесткий характер Елизаветы Андреевны дисциплинировал всех ее домочадцев и позволял ей исправно исполнять свой долг.

К ее чести будет сказано, что без нее этот чудесный дворец и парк, скорее всего, оказались бы полностью заброшенными. Глухо говорили, что предыдущим запустением эти великолепные сооружения обязаны известной светской львице Марии Васильевне Трубецкой, ставшей женой последнего представителя мужского рода светлейших князей Воронцовых – Семена Михайловича. До этого брака она успела побывать, как утверждают завсегдатаи и знатоки большого света, любовницей наследника престола и будущего императора Александра II, который потом удачно выдал ее замуж за флигель-адъютанта Алексея Григорьевича Столыпина. Это, впрочем, не помешало ей, как утверждают злые языки, заводить и после свадьбы многочисленные романы. После смерти мужа она вышла вторично и, как оказалось, весьма удачно замуж за Семена Михайловича. Этот брак, заключенный при явном неодобрении его родителей, оказался бездетным. После смерти супруга его вдова успела вывезти некоторые фамильные сокровища Воронцовых из Алупки в Италию, поскольку унаследовать имение она не могла, оно было майоратом и поэтому по закону перешло к Елизавете Андреевне. В Италии на вывезенные богатства Трубецкая, как говорили в большом свете, продолжала вести роскошный образ жизни и, по-видимому, мало вспоминала о своей жизни в Крыму.

Судьба моей кузины Варвары Давыдовны, к сожалению, сложилась несчастливо – ее муж Иван Илларионович, полковник и флигель-адъютант, умер совсем молодым в 1897 году, ему не было еще и тридцати лет. Он оставил, таким образом, троих осиротевших детей на попечении вдовы и бабушки. Нелепая случайность и такая же нелепая смерть – поранил палец на охоте и получил заражение крови. Смерь старшего сына была вторым ударом для хозяйки дворца: четырьмя годами ранее ее младший сын гардемарин Роман («Ромашка», так его звали в семье) скончался, заразившись тифом, незадолго до получения чина мичмана в возрасте всего 19 лет.

Каждый год в день смерти сыновей Елизавета Андреевна запиралась в домовой православной церкви святого Иоанна Предтечи и усердно молилась, – никто из домашних тогда не смел ее тревожить.

Мой отец был на венчании этой супружеской пары в домовой церкви дворца Воронцовых-Дашковых на Английской набережной в Санкт-Петербурге. Он потом утверждал, что молодые очень любили друг друга.

Моя кузина ходатайствовала перед свекровью, чтобы она разрешила мне поставить яхту в ее владениях возле Воронцовского парка. Там мне удалось найти удобное место для стоянки в расщелине между скалами так, что с моря ее нельзя было заметить. В Средние века в такого рода бухточках пираты прятали свои суда, такой же была на Черном море и знаменитая Балаклава. Елизавета Андреевна с благосклонностью отнеслась к моей просьбе, поставив только условие, чтобы я иногда выходил в море с ее семейством, на что я, конечно, согласился. Она любила свою невестку и мою кузину и даже пыталась, как мне стало известно, добиться передачи майората не своему внуку Иллариону Ивановичу, а его матери и моей кузине Варваре Давыдовне. Однако ей в этом было отказано.

В Воронцовском дворце часто бывали в гостях многие представители знаменитого рода князей Барятинских, которые давно обосновались в Крыму. Здесь на средства княгини Марии Владимировны (в первом браке Извольской) в конце прошлого века в Ялте была выстроена усадьба «Уч-Чам» («Три сосны» в переводе с татарского), ставшей любимым местом жительства ее семьи. Для Марии Владимировны это был второй брак, на этот раз она вышла замуж за своего двоюродного брата, князя Ивана Викторовича Барятинского, морского офицера и племянника знаменитого фельдмаршала. Одно время он служил на императорской яхте «Штандарт» и поэтому я был знаком с ним и знал, что его отец Виктор Иванович дослужился до чина капитана 1 ранга, был участником обороны Севастополя, командиром брига «Эней» и флаг-офицером адмиралов Корнилова и Нахимова. После ухода в отставку он занялся археологией и оставил интересные мемуары о Крымской войне.

Мария Владимировна была энергичной женщиной, она построила и много лет содержала на свои средства небольшой пансион «Дарсана» для неимущих легочных больных. Кроме того, ей принадлежала мысль об обустройстве санатория для бедных, для чего она организовала сбор денег и возглавила соответствующую комиссию. Княгиня сумела добиться ежегодной казенной субсидии в несколько тысяч рублей и привлечь значительное количество крупных пожертвований. На собственные средства Мария Владимировна построила здания лаборатории, аптеки и отдельный дом для изоляции заразных больных.

Мне было приятно возобновить знакомство с Иваном Викторовичем Барятинским, который был старше меня по выпуску и участвовал в русско-турецкой войне в составе Гвардейского экипажа, где он проявил себя дельным и толковым начальником. Но затем он оставил службу, увлекся политикой, вступил в Союз русского народа и стал депутатом Государственной думы. Я был солидарен с ним в политических взглядах и полностью разделял его убеждение, что без возрождения национального достоинства русского народа нечего и думать о прочном основании империи. Но в беседах с ним я окончательно убедился в том, о чем догадывался и ранее: похоже, что в основной своей массе простой народ нас не понимает и не хочет понимать. Иван Викторович рассказал мне, что когда во время прошлой войны в петербургских и других домах Воронцовых и Шуваловых многие комнаты были предоставлены для проживания инвалидов, то это не только не вызвало благодарности, а наоборот, способствовало озлоблению против хозяев. По мнению дочери Елизаветы Андреевны – Александры, такое решение было «величайшей ошибкой», поскольку в доме свекрови она услышала слова о том, что «для одной старухи все это… и все служащие … и церковь собственная». Что же, социальная зависть вполне понятное чувство, в России низшие сословия живут трудно и вполне понятно, что показная роскошь их раздражает. Конечно, мало кто из них догадывается, что эта роскошь не созданная, а унаследованная, и часто за ее фасадом скрывается откровенная бедность.

В поселке Симеиз недалеко от обсерватории располагалось имение Сельбилляр (от татарского слова – кипарисы) другой ветви рода Барятинских, хозяйкой которого была Надежда Александровна Барятинская (урожденная графиня Стенбок-Фермор). Эту усадьбу ей подарил муж генерал-адъютант Владимир Анатольевич в честь их серебряной свадьбы. Надежда Александровна была набожной женщиной и также славилась благотворительностью. В частности, она создала убежище для бедных при Аутской церкви Успения Богородицы. Ее дочь Ирина Владимировна была замужем за Сергеем Ивановичем Мальцовым, племянник которого Николай Сергеевич подарил Академии наук участок земли и свои астрономические приборы, благодаря чему и была создана теперешняя наша обсерватория.

Возвращаясь к Барятинским, хотелось бы отметить, что не у одного Ивана Викторовича из их многочисленного рода не заладилась служба на флоте. Так, Владимир Владимирович – сын Надежды Александровны, окончил Морской корпус в 1893 году и несколько лет служил в Гвардейском экипаже. Потом он почему-то вышел в отставку в чине лейтенанта и занялся литературной деятельностью. Но, к глубокому сожалению, прославился он не своими гениальными произведениями, а скандальным романом с известной актрисой Яворской. Отчасти такой пример в любовных похождениях ему подал старший брат – Александр Владимирович, который удивил весь Петербург экстравагантной и пылкой привязанностью к балерине Лине Кавальери. Эта итальянская авантюристка даже после его женитьбы на Екатерине Александровне Юрьевской, дочери императора Александра II от морганатического брака со светлейшей княгиней Екатериной Михайловной Долгоруковой-Юрьевской, не переставала называть себя княгиней Барятинской. Да и в театрах они часто показывались втроем, чем немало шокировали старомодных аристократических старушек.

Вот эта семейная черта – неразборчивость в связях и волокитство за чужими женами – не с самой лучшей стороны характеризует мужчин этого знаменитого рода. Достаточно вспомнить легендарного покорителя Кавказа, взявшего в плен самого Шамиля, генерала-фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского, прославившегося в молодости своими многочисленными и скандальными романами. Но и в зрелом возрасте он так и не успокоился: увел жену у своего подчиненного и, выехав с ней в Европу, обвенчался там на потеху всей нашей образованной публике. Как оказалось такой необузданный нрав был свойственен и многим его родственникам по мужской линии.

Впрочем, в основе своей эти многочисленные семейства Воронцовых-Дашковых и Барятинских были глубоко русскими, и как будто сошли со страниц романа «Война и мир» Льва Николаевича Толстого. Без сомнения, все их представители были убежденными монархистами и никогда своих взглядов не скрывали. Насколько мне было известно именно по инициативе мужа Елизаветы Андреевны – графа Иллариона Ивановича, Александром III сразу после убийства отца было принято решение о создании «Священной дружины» (Тайная монархическая организация «Священная дружина» по официальной версии существовала примерно полтора года – с весны 1881 по декабрь 1882 года. – Автор). Но, если выразиться прямо, их монархизм во многом был бессильным, в нем было очень мало воли и духовной стойкости.

3 августа 1914 года

Свершилось событие, которое резко изменило и мою жизнь, и жизнь русского общества. Война, о которой много размышляли и говорили, началась. Повсюду радостные лица, всеобщее патриотическое воодушевление. Надолго ли?

Наша семья была близко знакома с Петром Николаевичем Дурново, который одно время был министром внутренних дел империи. Мальчиком я запомнил его веселые рассказы о морской службе, ведь в свое время он окончил Морской корпус и больше десяти лет служил на флоте, оставив службу в чине лейтенанта. Можно сказать, что его рассказы сильно повлияли на мое решение стать морским офицером, к тому же мой отец испытывал к нему большое уважение, – они были единомышленниками и вместе состояли в Русском Собрании. Именно Петр Николаевич, будучи товарищем министра внутренних дел, утвердил его устав, в котором главной целью деятельности этой организации провозглашалось изучение и укрепление в общественном сознании традиций русского народа.

Петр Николаевич, без сомнения и по всеобщему мнению, был всесторонне и широко образованной личностью. Я запомнил многие его высказывания, касающиеся российской действительности, в частности, его негативное отношение к черте оседлости для евреев. Эту пресловутую черту, по его словам, пытались всеми силами сохранить те же евреи, только богатые, действовавшие заодно с русскими чиновниками, погрязшими во взятках. Первые – потому что они, в сущности, не очень любили своих менее удачливых соплеменников, но очень хотели использовать их в своих интересах, сохраняя прежнюю, похожую на рабство, кагальную зависимость низших от высших. Вторые – потому что не хотели лишаться «безгрешных доходов». Отсюда и юдофобство, в котором крайне заинтересованы обе эти стороны. Но беда в том, что наши не очень умные деятели из Союза русского народа, по словам Петра Николаевича, проглотили эту наживку и поэтому следует ожидать, что русское национальное движение будет надолго дискредитировано.

Что касается «европейского концерта» и участия в нем России, то он был категорически против нашего союза с Францией и Англией, который, по его мнению, имеет целью стравить Россию с Германией.

Невзирая на общность политических взглядов, мой отец далеко не всегда одобрял поведение Петра Николаевича. В частности, как я потом узнал, это касалось его нашумевшей и скандальной истории с любовницей бразильского посла, которая одновременно оказывала услуги и близкому другу Дурново. Отец не терпел распущенности высших чиновников, считая, что такая неразборчивость в связях не только ложится пятном на репутацию власти, но и подтачивает фундамент монархического строя, тем самым способствуя его падению. Но уж если сами великие князья погрязли в такого рода пороках, то что тогда требовать от низших?

По мнению отца, Петр Николаевич был типичным русским барином, отчасти самодуром, иногда излишне сентиментальным, но, без сомнения, знающим и весьма талантливым человеком. Он не побоялся открыто выразить свое негативное отношение к Распутину, за что и попал в немилость. Незадолго до смерти отец мне сказал, что Петр Николаевич собирается написать императору о пагубности нашей будущей войны с Германией которая, по его мнению, может привести к поражению России, социальной революции и гибели монархии [2].

Была ли подана эта записка – не знаю, но его опасения относительно войны я, как и многие мои знакомые, разделял полностью. Действительно, какой смысл для России в войне с Германией? Никакого! Ведь эта вражда была выгодна только извечной противнице России – Великобритании, и для нас, морских офицеров, это было несомненной аксиомой. Именно поэтому в офицерской среде было популярно выражение русского генерала, писавшего под псевдонимом Вандам, – «плохо иметь англичанина врагом, но еще хуже иметь его своим союзником» [3].

29 сентября 1914 года

Вести о наших военных потерях страшные. В августе в Восточной Пруссии полностью разгромлена армия генерала Самсонова, а сам он застрелился. Зачем? Самоубийство страшный грех для христианина, и к тому же не только он виноват в поражении. С русской гвардией тоже происходит что-то невообразимое. Появившиеся в Алупке раненые офицеры лейб-гвардии Московского полка говорят, что их полк в сентябре едва не был полностью уничтожен. Убитыми и ранеными он потерял 68 офицеров и 2500 нижних чинов – около семидесяти процентов личного состава. Мне приходилась бывать у московцев, замечательные офицеры… (далее текст неразборчив. – Автор).

15 октября 1914 года

В газетах напечатали о гибели 28 сентября крейсера «Паллада» в результате атаки германской подводной лодки. После попадания торпеды на нем взорвался артиллерийский погреб, после чего корабль мгновенно затонул. Никто из команды не выжил, чудом уцелел только образ Спасителя, который потом передали в Храм Спаса-на-Водах на Ново-Адмиралтейском острове. Погиб и командир крейсера капитан 1-го ранга Сергей Романович Магнус, замечательный моряк и к тому же подводник. До назначения на крейсер он командовал отрядом подводных лодок во Владивостоке и всегда ратовал за их всемерное развитие, но – какая злая ирония судьбы – от одной из них он же и погиб. Четверо детей остались сиротами. Что будет с ними?…

10 мая 1915 года

Все газеты напечатали новость – осужден и повешен по обвинению в шпионаже в пользу немцев полковник Мясоедов, в прошлом уволенный со службы жандармский офицер, в войну служивший переводчиком в штабе одной из наших армий (10-й армии Северо-западного фронта. – Автор). По отзывам знавших его людей – личность довольно своеобразная. Невзирая на разногласия судей, и по этой причине отказа командующего Северо-Западным фронтом генерала Алексеева утвердить приговор, Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич наложил резолюцию: «Все равно повесить!». Странно и то, что инициатором расследования был генерал-квартирмейстер Северо-Западного фронта Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, родной брат которого является видным революционером.

Исходя из логики событий, теперь следует ожидать смещения военного министра генерала Владимира Александровича Сухомлинова, под которого давно «копают» его высокопоставленные враги, и только личное расположение императора помогает ему удерживаться на этом посту. Но поскольку Мясоедов был протеже Сухомлинова, то, без сомнения, его противники немедленно этим воспользуются.

Единственное положительное в этой мерзкой истории, что повешенный не носил немецкую фамилию, хотя уже появились сообщения о немецких погромах, инспирированных нашей так называемой патриотической прессой. Создается впечатление, что в своем развитии мы откатываемся на несколько веков назад.

10 августа 1915 года

Пришло известие о смерти 9 июня, в Галиции, в прифронтовой полосе князя Ивана Викторовича Барятинского. Мир праху его…

Как и следовало ожидать, 12 июня Император уволил военного министра генерала Сухомлинова. В вину ему, как пишут газеты всех мастей, вменяется «снарядный голод», необеспеченность армии боеприпасами, снаряжением и прочие прегрешения, которые привели к неудачам русской армии в начале войны. Но за снабжение артиллерийскими снарядами отвечал начальник Главного артиллерийского управления великий князь Сергей Михайлович, но и от него в сложившихся условиях мало что зависело. Иностранцы часто поставляли в Россию откровенный хлам, а его окружение небескорыстно помогало им. Что же касается всего остального, то это тоже, скорее всего, домыслы – военный министр не мог вмешиваться в работу промышленных предприятий, особенно частных. А те были озабочены только набиванием карманов, и любые попытки переломить эту ситуацию наталкивались на организованное сопротивление с их стороны. Продажная пресса, (а в России она почти вся такая!) всегда была на их стороне.

Так что вряд ли эти обвинения в отношении бывшего военного министра доказуемы, но фактом является то обстоятельство, что его молодая тридцатилетняя жена давала много поводов для сплетен и досужих домыслов. Мой покойный отец был прав, когда утверждал, что «взбесившиеся от вседозволенности бабенки» принесут много вреда России. А их очень много вокруг облеченных властью людей – жены, любовницы, многочисленные родственники и знакомые этих «очаровательных созданий». Все забыли знаменитую латинскую фразу – жена Цезаря должна быть вне всяких подозрений.

02 сентября 1915 года

Как стало известно, 23 августа государь принял решение стать Верховным Главнокомандующим, видимо, по причине отсутствия достойных кандидатов на этот пост. Принял, невзирая на то, что правительство было против такого его шага, но в сложившихся обстоятельствах это, скорее всего, было единственно правильным решением. Армия подавлена страшными потерями, революционная пропаганда уже проникает в войска, участились разговоры о сепаратном мире, и поэтому все с нетерпением ожидают, что прибытие императора в войска поднимет их боевой дух. И действительно, отметая все вопросы и сплетни о возможном сепаратном мире, Государь в своем приказе по армии и флоту указал: «С твердой верою в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли русской». Только все ли стремятся, как наш государь, к конечной победе? К сожалению, среди солдат существует устойчивое мнение, что его царствование несчастливое и грозит стране большими бедами. В этой ситуации, если антирусские силы возьмут верх и нанесут удар в спину, судьба династии и всей России, возможно, будет предрешена.

30 ноября 1916 года

Как стало известно, в десятых числах этого месяца германская флотилия, базировавшаяся в Либаве и вышедшая в Финский залив для перехвата наших конвоев, потеряла 7 миноносцев из 11, которые подорвались на наших минах. Неизвестно только, кого благодарить за такую блестящую операцию, то ли женщину (cherchez la femme, как говорят французы), то ли князя, то ли самого Господа Бога [4]. Если бы мы всегда так воевали…

25 декабря 1916 года

Княгиня Надежда Александровна Барятинская возвратилась в Крым в свое имение Сельбилляр из Петрограда после похорон мужа Владимира Анатольевича, который умер 30 ноября. В последние годы тот много болел, был парализован и передвигался только в инвалидном кресле.

Я был у нее с визитом, она мне передала письма от моих знакомых. Как я понял она настроена по причине больного сердца постоянно жить в Крыму. Княгиня рассказала мне при встрече, что в Петербурге почти повсеместно участились разговоры о бессмысленности войны, о напрасных жертвах и что самое страшное – о необходимости отречения императора. Все обсуждают недавнее убийство Распутина, значение которого в жизни императорской семьи, по ее мнению, явно и нарочито преувеличено. Надежда Александровна сказала мне, что когда великий князь Александр Михайлович заступился за убийц, то Государь ответил ему, что никто не имеет права убивать – ни великий князь, ни простой мужик.

Только сейчас выясняются масштабы трагедии русской гвардии в июле этого года у реки Стоход. Как рассказывают сами гвардейцы, они шли на немецкие пулеметы до 20 раз за день. Глухо говорят, что гвардия потеряла почти половину своей численности, так ничего не добившись в этих бессмысленных атаках. Называют виновником этих немыслимых потерь командира Гвардейского корпуса генерал-адъютанта Безобразова, хотя, скорее всего, это злонамеренная клевета. В гвардии, насколько мне известно, его любили и уважительно называли «Воевода». Но тогда кто же виновен в уничтожении главной опоры Трона?

Покойный отец мне всегда говорил, что какое-то помутнение разума поразило многих представителей нашего сословия, в том числе и генералитета, которые постоянно грезили революцией и вступали в масонские ложи. Неужели им неясно, добавлял он, что после падения монархии они первыми пойдут на плаху. Roma traditoribus non premia (лат. «Рим предателям не платит») – это аксиома во все эпохи и во все времена [5].

В бою у местечка Трыстень погиб мой кузен – капитан лейб-гвардии Кексгольмского полка Александр Дмитриевич Орлов. Он написал мне в конфиденциальном письме с фронта, что дела у нас неважные и ему, как и его однополчанам-офицерам кажется, что русскую гвардию умышленно уничтожают. И действительно, один из раненых офицеров этого полка, лечившийся в Алупке, рассказал мне, что офицерский состав выбит почти полностью и что в других гвардейских и армейских полках ситуация такая же – офицеров довоенного времени в строю почти не осталось. Даже если это и преувеличение, все равно создается впечатление, что, уничтожая гвардию, империя решила подписать себе смертный приговор.

10 января 1917 года

Получил посмертное письмо от погибшего Александра Дмитриевича: «Мой дорогой брат Николай Викторович! Пишу тебе перед боем и передаю это письмо с раненым унтер-офицером моей роты, авось ты его получишь. Чувствую, осталось жить мне совсем недолго, впрочем, умереть в бою по нынешним временам – это величайшая награда. По крайней мере, я буду избавлен от лицезрения жутких картин разложения нашей некогда великой армии, причиной которого являются наши доблестные военачальники. Я, как и ты, дорогой брат, теперь круглый сирота и поэтому очень прошу позаботиться о моей невесте, с которой ты знаком, – Ольге Дмитриевне Новосильцевой. У нее умер отец, она осталась одна с матерью. Если они соберутся переехать в Крым, что я настоятельно им рекомендую, помоги им на первых порах. Очень тебя прошу.

Да хранит тебя Бог. Обнимаю сердечно. Твой Александр».

Я вспомнил его невесту – веселую и беззаботную смолянку[4] из старинной русской семьи, красиво сложенную, с милым личиком и слегка вздернутым носиком. Истинно русская красавица! Меня смутило только ее странная неприязнь к черносотенцам и какой-то необычный пиетет перед нашей убогой литературой и поэзией – Зинаидой Гиппиус, Мариной Цветаевой et cetera. На них, по моему мнению, лежит явная печать разложения и упадка. Хорошо хотя бы то, что она не связана со всякими революционными партиями. Их пошлая романтика иногда привлекала образованных и милых девушек из хороших семей, взять хотя бы ту же Софью Перовскую.

Отвечать на это письмо уже не было нужды, мир праху твоему, любезный братец…

09 марта 1917

Страшное и печальное известие ошеломило буквально всех – государь отрекся за себя и за сына, а его брат Михаил Александрович, возможно, под сильным давлением отказался принять опустевший Трон. Что происходит? Как будто страна не воюет, а наслаждается полным покоем и от нечего делать проводит такие дикие эксперименты. Но кто стоит за всем этими страшными событиями?

У меня не укладывается в голове, почему так внезапно, при полном безмолвии народа, которого, впрочем, никто и никогда не спрашивал, исчезла вековая скрепа, удерживавшая Россию от распада, и теперь рано или поздно все покатится в бездну, нет Царя – нет Бога, значит, нет и России.

Как Государь мог пойти на такое? Почему не приказал арестовать заговорщиков? Почему не умер на своем посту, ведь русский самодержец не имеет права отрекаться? Последний византийский император после захвата Константинополя турками воскликнул: «Город пал, а я все еще жив», – затем сорвал с себя царские регалии, чтобы никто не мог его отличить от обычного воина, и повел оставшихся рядом с ним воинов в последний бой. У нас больше ста лет назад Павел I отказался подписать отречение и, по преданию, сказал заговорщикам, поскольку язык не поворачивается называть их офицерами: «Вы можете меня убить, но я умру вашим императором» [6]. Если бы он поступил иначе, возможно, империя уже давно бы распалась. Император Наполеон, так много принесший зла России, да и Франции тоже, всегда шел навстречу опасности, чем бы ему это ни грозило. После высадки с Эльбы, когда его окружили королевские войска, он один пошел к посланным против него солдатам, остановился перед ними и расстегнул сюртук. «Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Стреляйте!», – после чего солдаты бросили ружья, офицеры сломали шпаги, а его слова вошли во все учебники истории.

Наш профессор в Морском училище часто говорил, что дамоклов меч всегда висит над царями, и им ли бояться смерти? Ведь если император перестает быть высшим примером для своих подданных, то что им остается делать? [7]. Но, с другой стороны, как государь мог изменить ситуацию, если монархическая идея умерла даже у его родственников. Я и ранее получал сведения, что, по меньшей мере, десять великих князей образовали так называемую великокняжескую фронду. Они требовали убрать Распутина, отстранить «царицу-немку» Александру Федоровну и ввести «ответственное министерство», при котором государь превращался даже не в декоративную фигуру, а в своеобразного козла отпущения при всяком недовольстве. И совсем не случайно, что почти все эти великие князья состояли в масонских ложах. Лидером фронды считался известный историк Николай Михайлович Романов, прозванный Филиппом Эгалитэ, по аналогии с герцогом Орлеанским времен французской революции. Теперь он, как сплетничают на всех углах, занимается тем, что поддерживает новую власть и рассказывает всем и вся о том, каким плохим был государь – его двоюродный племянник. Только вот почему он и другие великие князья думают, что не повторят печальную судьбу французского принца королевской крови, я не совсем понимаю. Или они настолько самоуверенны? Или получили твердые гарантии? Но от кого?

Мне сообщили точные сведения, что еще до отречения государя лично знакомый мне командир Гвардейского экипажа контр-адмирал и великий князь Кирилл Владимирович нацепил красный бант и привел своих взбунтовавшихся матросов в Думу. Другой великий князь Николай Николаевич «Лукавый», как его звали в действующей русской армии, знал о заговоре и поэтому настоятельно просил Государя отречься. Теперь он ведет переговоры с Думой о своем возвращении на пост Верховного Главнокомандующего. Если это так, то это чистейшее безумие!

Но, невзирая на почти полное молчание высших чинов империи по поводу отречения императора, отказались принести новую присягу командир 3-го конного корпуса и «первая шашка» империи граф Федор Артурович Келлер, и командир Гвардейского кавалерийского корпуса генерал-адъютант Гусейн Хан Нахичеванский. И все! Остальные генералы послушно подписали присяжный лист, в том числе и великие князья, хотя тот же граф Келлер отказался это сделать и прямо заявил, что это страшный грех для христианина принимать другую присягу.

Есть и другие, но крайне немногочисленные примеры верности своему долгу перед Государем и Отечеством. Так, губернский предводитель киевского дворянства, а в молодости кавалергард, Федор Николаевич Безак заявил о необходимости оставаться верными императору и требовал прислать в город казачьи части для наведения порядка. Как и следовало ожидать, он столкнулся с общим сопротивлением – никто не пожелал «противиться народной воле». Ну что же – невежественное обожествление народа, идущее со времен французской революции, набирает силу. Теперь любые преступления будут прикрываться его именем, хотя любому мыслящему гражданину понятно, что народ был и будет только статистом, а потом и жертвой таких экспериментов.

Начались невежественные и дикие переименования. Теперь русской императорской армии нет, – по решению временного правительства она стала называться «революционной армией свободной России». Как правы были древние греки – «если боги хотят кого-то наказать, то они лишают его разума». Теперь русских офицеров после прямого предательства генералитета, скорее всего, будут убивать, и дикий приказ № 1 Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, который развесили на всех углах, – это только начало этого процесса. Повсеместно пропагандируется идея о выборах офицеров, то есть любой бандит, потрафивший толпе, может нацепить золотые погоны.

Перечитал статью Павла Федоровича Булацеля «Ответ моим клеветникам» в газете «Русское знамя» от 26 мая 1909 года, в которой есть такие строки: «…Российская Империя, видимо, катится под гору. Все силы ада как будто в заговоре против России, но ни одна из стихийных сил не причинит русскому народу столько зла, сколько конституционно-масонский строй, если только он утвердится в России…».

Теперь можно констатировать, что его пророчество, к несчастию, сбылось. Все заговорщики, в том числе и генералы, как на подбор масоны, остается только ждать страшных событий. Перестаешь даже удивляться дикому невежеству, царящему в их среде, – там нет даже обыденного понимания того простого факта, что в России Царь всегда был только символом государства. Он никогда по-настоящему не управлял, ибо, как говорил Николай I, – «правлю не я, правят мои столоначальники». Следовательно, какие столоначальники, таково и государство, и если столоначальники озабочены только собственными корыстными интересами, то какой бы император ни находился во главе государства, он бессилен и потому обречен.

Но в чем же главная причина случившегося? Покойный отец мой, предвидя это, видел ее в том, что большинство наших образованных людей и почти вся аристократия лучше знают и понимают Европу, чем Россию, свою Родину, о которой они имеют превратное и подчас весьма смутное представление.

Как следствие, в маленькой Алупке уже появилось много расхристанных нижних чинов, лузгающих семечки и задирающих всех прилично одетых обывателей.

10 марта 1917 года

Пришли печальные вести о событиях на Балтийском флоте. Как пишут в газетах, 28 февраля своими матросами был убит командир крейсера «Аврора» капитан 1 ранга Михаил Ильич Никольский, один из лучших выпускников Морского корпуса, храбрый и образованный офицер. И за что? За требование к команде крейсера исполнять свой долг. В этот же день были убиты еще двое непонятно за что арестованных офицеров – командир 2-го Балтийского флотского экипажа генерал-майор по адмиралтейству Александр Константинович Гирс и его помощник полковник Павлов. И, похоже, это только начало…

Как мне кажется, причина вспыхнувшей ненависти состоит в том, что в среде морских офицеров практически нет людей, исповедующих республиканские взгляды, а личности, подобные Суханову, Штромбергу и Шмидту, все-таки исключение. Верность Престолу и Отечеству – это тот воздух, которым мы дышали. Потом, на флоте сохранился почти весь довоенный кадровый состав, когда в сухопутных войсках, в том числе и в гвардии, он был почти полностью выбит. Но похоже, с попустительства временного правительства, кто-то решил устранить этот пробел. Только кто?

Как и следовало ожидать, высшие лица новой власти свое предательство, трусость и беспомощность пытаются переложить на «проклятый царский режим», забывая о том, что именно этот режим позволил им в свое время войти в высшее сословие империи.

15 марта 1917 года

На Балтийском флоте происходит что-то страшное: в Кронштадте толпой матросов и бандитов убит главный командир порта адмирал Роберт Николаевич Вирен. При этом, как передают многие свидетели, хотя в это трудно поверить, издевались даже над его трупом. Контр-адмирал Александр Григорьевич Бутаков, сын знаменитого адмирала Григория Ивановича Бутакова, был расстрелян там же в Кронштадте вместе с матерью.

Были казнены и многие командиры кораблей. Известно, что убили командира линейного корабля «Император Александр II» Николая Ивановича Повалишина, по другим командирам сведений пока нет. Но самое печальное – 3 марта застрелили командующего флотом вице-адмирала Адриана Ивановича Непенина. Он был убит подло – выстрелом в спину и, как говорят, бандитом переодетым в матросскую робу. Я был близко знаком с эти замечательным и талантливым моряком (далее слова вымараны. – Автор).

По слухам за несколько дней казнили без следствия и суда не менее ста морских офицеров. Убивали самым жестоким образом, – одного офицера (старшего лейтенанта Николая Николаевича Ивкова. – Автор) живым спустили под лед. Убивали не только в Кронштадте, но и в Гельсинфорсе, Ревеле, Петрограде. Некоторые офицеры покончили жизнь самоубийством. Их убийц, которым не повезло, поскольку они получили заслуженную расплату, с «революционными почестями» потом похоронили на Марсовом поле.

Таким образом, за короткое время своими же матросами на одной только Балтике было убито такое количество морских офицеров, которое составляло примерно половину от всех погибших в морских сражениях с 1914 по 1917 гг.! Похоже смерть окончательно потеряла свой сакральный смысл, если нет Царя, значит, нет и Бога, и, следовательно, все позволено.

На Черноморском флоте пока спокойно, вице-адмирал Колчак сдерживает митингующую толпу, но какой ценой и надолго ли? Передают, что он участвует во всех митингах и даже возложил орден святого Георгия 4-й степени на гроб лейтенанта Шмидта. Только вряд ли ему поможет это заигрывание с бунтовщиками, а те почувствовали свою силу. Так, матросские комитеты, явно по чьему-то наущению, выдвинули нелепое требование об увольнении всех офицеров с немецкими фамилиями. Как и следовало ожидать, некоторые после этого застрелились (в частности, мичман Фок с линкора «Императрица Екатерина Великая». – Автор). И это при том, что по оценке австрийского Генерального штаба все так называемые немцы в нашей армии и на флоте в «высшей степени русифицированы».

Другим и совершенно диким решением матросских комитетов было требование выбросить прах «контрреволюционных адмиралов», то есть Нахимова, Лазарева, Истомина и Корнилова из Владимирского собора, и похоронить там Шмидта и других «революционеров». Понятно, что эти идеи им принесли со стороны, только кто это сделал? Впрочем, догадаться нетрудно, но расследовать эти обстоятельство некому. Хотя Колчак и отказался выполнять эти требования, но, скорее всего, многие офицеры сами оставят флот, чтобы не быть «выброшенными за борт», как открыто призывают на митингах взбесившиеся от вседозволенности и безнаказанности агитаторы.

Фактически, в настоящее время офицеры поставлены вне закона, какой угодно бандит может убить их безнаказанно (об этом пишет Борис Бьеркелунд в своих воспоминаниях. – Автор). Самое омерзительное, что потом эти бандиты, одетые в матросскую форму, продают одежды своих жертв на местных рынках.

Только одна мысль не дает мне покоя – почему храбрые, образованные и честные русские офицеры, верные присяге и долгу, идут на смерть, даже не пытаясь сопротивляться хотя бы из простого чувства самосохранения? Что так сильно парализует их волю? Почему нет стремления к объединению? Ведь даже горстка людей, слитых воедино во имя общей цели, способна творить чудеса и этому есть немало примеров в военной истории. Триста спартанцев царя Леонида погибли, но сокрушили персидское войско, подорвали его дух и вынудили позорно бежать из Греции. Или мы уже разучились понимать не только свой народ, но и самих себя?

Самое печальное, что в этой вакханалии участвует и православная церковь. 9 марта Святейший Синод выпустил обращение, что февральские события – это «воля Божия» и что необходимо «довериться Временному правительству» [8]. Несколько позже (12 марта) во всех храмах зачитали акт об отречении Романовых. Что же, если потом этих служителей церкви потащат на эшафот, то уже никто не заступится за них – они сами себе подписали смертный приговор. Не об этом ли предупреждал Павел Федорович Булацель, который в газете «Российский гражданин» утверждал, что ужасы французской революции побледнеют перед ужасами той революции, которую, пользуясь слабостью правительства, хотят организовать в России? Обращаясь к заговорщикам, он писал: «Вы готовите могилу не только «старому режиму», но бессознательно вы готовите могилы себе и миллионам ни в чем неповинных граждан. Вы создадите такие погромы, такие Варфоломеевские ночи, от которых содрогнутся даже «одержимые революционною маниею» демагоги бунта социал-демократии и трудовиков!». Видимо, сбывается пророчество святителя Игнатия Брянчанинова – наш народ может и должен сделаться орудием гения из гениев, то есть антихриста, что мы сегодня, к нашему несчастью, и наблюдаем.

Повсеместно распространяется весьма странное и, по моему мнению, нелепое суждение, что эта «великая и бескровная революция» – дело рук германских агентов. Вряд ли немцы дошли до такого варварства, они гораздо честнее наших так называемых союзников, а то, что последние не хотят видеть Россию в числе победителей, сомнений у меня никогда не было.

Как все-таки был прав Булацель: назначенные неизвестно кем новые министры – все сплошь присяжные поверенные, адвокаты, профессора, никогда и никакой практической работой не занимавшиеся, ведут Россию к гибели. Они настолько самоуверенны, что считают возможным, не имея соответствующего образования и опыта, управлять великой страной. Я даже мысленно представил себе такую картину: если бы кому-либо из них, тому же Гучкову, дать в командование крейсер, то, он, конечно, отказался бы или сбежал. Но почему же они все с таким самомнением и нахальством берутся управлять государством, то есть берутся за дело, о котором имеют лишь самое смутное понятие? Не потому ли, что они все масоны?

Возможно поэтому с первых дней создания временного правительства монархические организации открыто и крайне жестоко подавляются. С черносотенцами вообще не церемонятся – множество его деятелей брошено в тюрьмы, закрыты все правые газеты, в том числе и «Земщина».

30 апреля 1917 года

Началась чистка высшего командного состава или, как ее иронически называют в военных кругах, – «гучковская чистка» по фамилии ее инициатора, – теперешнего военного и морского министра Гучкова. Он добился все-таки своей цели – сверг династию Романовых и занял один из важнейших постов в государстве. Сам он из старообрядческой семьи и, видимо, старые обиды раскольников на царя Алексея Михайловича и на патриарха Никона переданы ему по наследству, что, в конечном счете, и привело его в масонскую ложу. При этом невольно поражает та самоуверенность, с которой он пытается «навести порядок в армии», в армии, которую он знает только по книгам и канцелярским бумагам.

В результате этой подлой и унизительной кампании было уволено за так называемый «монархизм» более 100 старших начальников, из них около 70 начальников дивизий. Оставшиеся генералы оказались настолько трусливы, настолько лишены гражданского мужества, что абсолютное большинство из них сразу заявило о поддержке демократизации, то есть фактически дальнейшего развала русской армии.

16 апреля было издано распоряжение Гучкова об изменении формы одежды в военном флоте, в котором предписывалось снятие всех видов наплечных погон, уничтожение вензельных императорских изображений на оружии, а середину кокарды фуражки предписывалось закрасить в красный цвет. Все по английскому образцу! Снятие погон относится пока только к офицерам флота, а в армии они остаются. Но надолго ли? И неужели воюющей армии и флоту нечем больше заниматься?

Здесь в Крыму командующий флотом вице-адмирал Колчак распорядился немедленно привести приказ в исполнение, но вряд ли это улучшит ситуацию – Россию упорно толкают к гражданской войне. После таких распоряжений и без того слабая дисциплина на кораблях еще больше снизилась, матросы относятся к офицерам откровенно пренебрежительно. Другого и не следовало ожидать, – это вполне понятно, – исчез веками освященный символ власти Государя, исчезли и все ее другие атрибуты.

Впрочем, и в сухопутной армии дело доходит до полной невменяемости, дезертирство приобрело массовый характер, по некоторым оценкам, сбежало из действующей армии более четверти нижних чинов. Многие солдаты, а вслед за ними офицеры получают фальшивые свидетельства о болезни и бросают военную службу. Наименее разложены гвардейские полки, но как долго они продержатся? Так, в Первом гвардейском корпусе по решению солдатского комитета только за то, что офицеры высказывались за наступление, они были в течение двух дней лишены всякой пищи.

Ускорилось формирование воинских частей по национальному признаку, но если в императорской армии это были единичные подразделения, то сейчас это поставлено на широкую ногу: создаются польский корпус, чехословацкая бригада и в массовом порядке инородцы приглашаются в армию добровольцами. В Малороссии наиболее ретивые «самостийники» добиваются «украинизации» русских воинских частей. Такое впечатление, что Россию, пока она не очнулась от этого кошмарного сна, хотят как можно быстрее растащить на куски.

Среди этой всеобщей вакханалии тем более отраден факт, что среди давно воевавших солдат уже раздаются требования вернуть государя, они открыто говорят, «что баре свергли Царя, чтобы самим править». Похоже, что государственный инстинкт у многих простых русских людей развит более глубоко, чем у большинства представителей нашего образованного сословия. Действительно, какое уважение к офицерам может быть сейчас у солдат, ведь ранее в их глазах офицер был, в первую очередь, слугой императора, как это было гениально выражено Лермонтовым:

– Полковник наш рожден был хватом:

Слуга царю, отец солдатам…

А сейчас русские солдаты стреляют на фронте в спину своим «хватам-офицерам», и таких случаев очень много. Прибывающие для лечения в Алупку офицеры только об этом и говорят.

10 июня 1917 года

В новом правительстве, как и следовало ожидать, с упоением занимаются дележом министерских портфелей. Видный масон Керенский в мае назначен военным и морским министром «свободной России». Свободной от чего? Как следствие, развал армии продолжается, и любимчик взбалмошных и истеричных женщин, неудавшийся оперный певец, привыкший к пустопорожней болтовне, находится во главе этого процесса.

Пришли известия, что в конце мая в Ставке Верховного командования в Могилеве состоялся первый офицерский съезд. Более нелепого мероприятия в любой армии сложно представить, но, тем не менее, около 300 делегатов прибыли на это сборище. По замыслу его инициаторов, оно должно было продемонстрировать новой власти полную лояльность офицерского корпуса. В обращении представителей верховного командования к делегатам главной причиной проведения съезда назывался «патриотизм офицеров, свободных от монархических чувств и привязанности к династии» (!). Такую нелепость трудно и невозможно комментировать.

Впрочем, это уже не первая попытка объединить разношерстный офицерский корпус военного времени. Ранее до этого съезда в марте была создана офицерская «Военная лига», а через месяц состоялось и ее первое собрание, на котором был принят устав («Катехизис»), в котором говорилось, что задачей организации является государственная оборона, а не политика. По меньшей мере, очень странный тезис, разве эти понятия можно разделить?

Но если смотреть правде в глаза, то необходимо признать, что почти весь довоенный кадровый офицерский состав погиб на войне и поэтому эти нелепые инициативы находят отклик. Офицеры военного времени – это, в сущности, переодетые штатские самого разного происхождения и самых разных убеждений. Они склонны к пустопорожним занятиям и поэтому нетрудно предположить, что в дальнейшем будет возникать бесчисленное количество таких организаций.

Разложение и бессилие центральной власти ощущаются повсеместно, везде оживились инородцы и особенно евреи. Власть к ним благоволит, продвигает во властные учреждения, позволяет создавать национальные воинские формирования, поэтому и без того жалкие остатки русской государственности рассыпаются при любом соприкосновении с реальностью. Как следствие, сепаратизм на окраинах бывшей империи проявляется в полную силу.

Здесь, в Крыму, многие из верхушки крымских татар опять начинают смотреть, как и века назад, в сторону Турции. Муфтий Челебиев и командир первого крымско-татарского батальона прапорщик Шабаров были арестованы на днях по подозрению в шпионаже в пользу Османской империи, но вскоре были отпущены, – власти боятся испортить отношения с этой достаточно спаянной этнической группой. Похоже, смена «хозяина» становится национальной идеей у небольшой, но весьма влиятельной части крымских татар. Справедливости ради надо сказать, что идея отделения Крыма от России у них никогда не умирала, но в настоящее время отчасти их можно понять – когда в России нет Белого Царя, почему они должны повиноваться какому-то временному правительству?

На кораблях и судах флота матросские комитеты стали реальной властью, и дело доходит порой до полного абсурда. Так, в середине мая комитет эсминца «Жаркий» потребовал списать с флота командира старшего лейтенанта Георгия Михайловича Веселаго с формулировкой «за излишнюю храбрость». Дальше – больше! На митинге 5 июня в Севастополе у офицеров потребовали сдать оружие, в том числе и у командующего флотом. Колчак демонстративно выбросил свою саблю за борт, сказав матросам, что даже враги-японцы не отбирали у него оружие. Один молоденький мичман (Е.М. Жежель. – Автор), отказавшийся отдать кортик и пистолет, застрелился. Но в основном офицеры безропотно приносят оружие в судовые комитеты, и хотя Временное правительство своим распоряжением потребовало его возвратить, матросы решили (!), что могут это сделать в отношении только холодного и огнестрельного оружия неказенного образца [9]. Это не вызвало особых возражений наверху, что и понятно, верховной власти как таковой нет. На местах все решают доморощенные «вожди» и предводители различных весьма мутных советов и комитетов, очень многие из которых откровенные бандиты. Такое впечатление, что законченные подонки из всех слоев общества, начиная от императорского двора и заканчивая самой глухой деревней, вылезли наверх и открыто правят бал.

Следует откровенно признать, что мало кто в России ожидал такого поворота событий. Беседуя со своими знакомыми, в том числе офицерами, постоянно слышу от них как заклинание – «если бы, если бы, если бы». Но почти никто не задает вопрос самому себе, почему я примирился с отречением императора, имея в руках оружие и какую-то власть?

30 июля 1917 года

В начале июля анархисты и большевики пытались поднять восстание в Петербурге, но оно закончилось провалом, а его организаторы, как и следовало ожидать, скрылись. Ворон ворону глаз не выклюет, эта русская пословица вполне уместна для характеристики сложившейся ситуации.

В результате 20 июля Керенский сменил князя Львова на посту министра-председателя Временного правительства. При любом монархе этот балаганный шут так и остался бы балаганным шутом, но в «свободной России» он стал главой государства.

Жизнь дорожает повсеместно, цены растут, и в самом тяжелом положении, как и следовало ожидать, оказались представители интеллигентных профессий. Большинство населения России – крестьяне – выживают за счет своего хозяйства.

05 сентября 1917 года

Выступление Верховного главнокомандующего генерала Корнилова против Временного правительства, как можно и было предположить, полностью провалилось, – он сам и еще несколько генералов арестованы. Генерал Крымов, масон и один из активных участников февральского заговора, заменивший графа Келлера на посту командира 3-го конного корпуса, застрелился. Что же, воздаяние за предательство приходит рано или поздно.

Грустно наблюдать за этими бутафорскими действиями, запоздалыми и несвоевременными, которые так свойственны нашему генералитету. Хотя, скорее всего, они выполняют чью-то волю, возможно, сами не подозревая об этом. Так как генерал Корнилов также являлся масоном и некоторое время находился в плену у австрийцев, а обстоятельства его побега и возращения в действующую армию весьма туманны и противоречивы, то эта версия имеет право на существование. Для меня до сих пор непонятно, почему бежавшего из плена генерала встречали как национального героя, пресса буквально захлебывалась от восторга, сам государь вынужден был принять его в Ставке. Можно подумать, что он взял вражескую столицу, а не бежал из плена. На фронте, насколько мне известно, он никакими особыми дарованиями не отличился. Некоторые офицеры, отказавшиеся примкнуть к нему, говорили мне, что он никогда не берег своих подчиненных и потери среди них были колоссальными. Ходила даже такая пословица: «Где Корнилов – там неудача». Крайне настораживает и тот факт, что господин Гучков в бытность свою военным и морским министром настойчиво добивался его назначения Верховным главнокомандующим. Откуда вдруг такая симпатия к Корнилову, не из масонских ли лож она исходит?

Я думаю, мало кто из монархистов простит ему участие в февральском заговоре, что бы он ни говорил по этому поводу в дальнейшем…

30 ноября 1917 года

После воцарения в Петрограде большевиков и ареста «буржуазных министров», следует ожидать, что гражданская война в России скоро станет горькой неизбежностью. По всей видимости, в ней очень заинтересована зарубежная финансовая плутократия и их ставленники большевики, давно выдвинувшие лозунг – «Превратим войну империалистическую в войну гражданскую».

Это выгодно обеим сторонам: если для первых появляются неслыханные перспективы разграбления России, то для других это единственный способ легитимизировать свою власть. И действительно, новое правительство или, так называемый совет народных комиссаров, состоит из людей, о которых только вчера почти никто и ничего не знал. Их так называемый «вождь» Ленин большую часть своей жизни провел в Европе, болтаясь в кафешантанах и библиотеках, и публикуя невыносимо скучные и убогие статейки. Никакой практической деятельностью, кроме ограбления банков и предприятий, его партия не занималась, и всегда была на вторых ролях даже в так называемом «революционном движении». Но кто же все-таки дал колоссальные финансовые средства этим политическим карликам? Понятно, что это не только немцы, хотя Ленин со своими соратниками и приехал в Россию в пломбированном вагоне. Есть и другие, более весомые и влиятельные покровители. Так, прямой ставленник англо-саксонской финансовой плутократии Троцкий со своими соратниками еще в мае прибыл в Россию из Соединенных Штатов, имея на руках миллионы долларов, а также оружие, доставленное на переданном в его распоряжение пароходом. Поэтому нет никаких сомнений в том, что очень скоро Россию захлестнет кровавая волна.

Впрочем, Временное правительство вполне заслужило свой бесславный конец, – масонские игры и английское посольство как-то плохо сочетаются с патриотическими лозунгами. Вместе с тем почти никто не верит, что большевики пришли надолго, в лучшем случае, как мне часто говорили многие знакомые и вполне сведущие люди, – на полгода.

В этих условиях центральная власть окончательно утратила всякий авторитет, на нее практически никто не обращает внимания, поскольку она не способна дать хоть какие-то ресурсы для населения или силой заставить выполнять ее требования. Именно поэтому Россия рассыпается на глазах. Здесь в Крыму неделю назад 23 ноября в Симферополе на съезде земств был учрежден «временный высший орган губернской власти» – Совет народных представителей. Но он, вопреки всяким ожиданиям, и здесь ему надо отдать должное, выступил, невзирая на смуту, за сохранение Крыма в составе России. Как и следовало ожидать, крымские татары в пику этому решению в конце ноября в Бахчисарае тоже открыли свой съезд – так называемый курултай, делегаты которого высказались за полную независимость полуострова. Было даже образовано Крымско-татарское национальное правительство во главе с муфтием Челебиевым. которое видит свое будущее только с союзе с Турцией. Пытаясь хоть как-то укрепить свою власть, оно начало активно создавать собственные вооруженные отряды, приглашая русских офицеров возглавить их [10]. Начато формирование и других весьма экзотических воинских частей, а фактически банд, таких, как еврейский отряд, польская рота, греческий батальон. Теперь остается только найти режиссера, который будет натравливать их друг на друга.

Отдельно от всех этих «штатских» мероприятий в начале ноября в Морском собрании Севастополя прошел первый так называемый Общечерноморский съезд, основным вопросом на котором был вопрос о гражданской войне. Фактически он состоял в том – убивать или не убивать своих сограждан под таким «привлекательным» лозунгом, как «мир хижинам – война дворцам». Похоже, в Севастополе есть немало желающих повторить балтийский эксперимент по уничтожению своих офицеров. Этот съезд, видимо по ранее достигнутой договоренности, одобрил «украинизацию флота», что является одним из элементов прелюдии по уничтожению исторической России. Скорее всего, в этой вакханалии большевики, невзирая на свою малочисленность, задают тон – за ними чувствуются жестокая и злая воля и громадные ресурсы – это далеко не беззубая «керенщина».

По решению съезда, 2 декабря все корабли Черноморского флота, за исключением, как говорят, только одного миноносца, спустили Андреевские, черные анархические и малороссийские «жовто-блакитные» флаги, заменив их красными. Русские адмиралы, похороненные во Владимирском соборе, наверное, перевернулись в гробах…

20 декабря 1917 года

Большевики, или, точнее, те, кто стоит за ними, после вооруженного захвата власти открыто готовят сепаратный мир. А как иначе понимать, что Верховным главнокомандующим был назначен прапорщик военного времени (!) некто Крыленко? Именно по его инициативе 7 декабря был растерзан озверевшей толпой «революционных матросов» начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал-лейтенант Николай Николаевич Духонин (Генерал Духонин был временно исполняющим обязанности Верховного главнокомандующего. Версия, что именно Крыленко являлся инициатором этой расправы, является дискуссионной и документально не подтверждается. – Автор).

В начале декабря после прибытия на Дон генерала от инфантерии и неудавшегося диктатора Лавра Георгиевича Корнилова начала активно формироваться Добровольческая армия. Поскольку к генералу Алексееву многие офицеры испытывают предубеждение из-за его двусмысленного поведения в февральских событиях, то Корнилов постепенно выходит на первые роли в руководстве данной армией. Мало кто задается вопросом – а чем он лучше Алексеева? Как известно, Лавр Георгиевич арестовал императрицу и не стеснялся говорить об этом. Поэтому неудивительно, что добровольцев набралось всего несколько тысяч. Впрочем, если пойдут денежные вливания, то армия, скорее всего, увеличится, поскольку деньги, нравится это кому-нибудь или не нравится, – это бог нынешнего мира. Но будет ли эта армия русской? И ради чего, за какие идеалы она будет воевать? За Учредительное собрание? [11]. Дико и глупо!

Рост антиофицерских настроений усиливается, оно и понятно, новой власти нужен враг и желательно такой, которого можно легко победить. Офицеры полностью подходят для этой роли, но они еще способны к объединению, а вот этого большевики явно не хотят. Их задача уничтожить старые армию и флот как организованные силы, и построить свои собственные и, конечно же, не на идеалах Святой Руси. Учитывая обстоятельство, что офицерами в войну стали почти все хотя бы мало-мальски образованные люди, такая политика, в сущности, означает уничтожение тонкого культурного слоя русского народа.

Флот в Крыму фактически прекратил свое существование, всякая субординация и, соответственно, дисциплина исчезли. В начале декабря был опубликован приказ главного комиссара Черноморского флота матроса Романца о том, что все помещения офицерских собраний, кают-компании и библиотеки переходят в общее пользование личного состава. И что теперь будут делать в библиотеках полуграмотные матросы? Использовать книги для естественных надобностей?

30 декабря 1917 года

Как и ожидалось, несколько дней назад большевики в Брест-Литовске начали переговоры о сепаратном мире, что означает фактически полную капитуляцию перед Германией. Генерал-майор Владимир Евстафьевич Скалон, участвовавший в этом непотребстве в качестве военного советника, застрелился перед встречей с германской делегацией. Только к чему эта рыцарская честь в эпоху всеобщего бесчестья? Я с ним встречался в Петербурге, он имел репутацию замечательного разведчика и одного из немногих убежденных монархистов в составе нашего генералитета. Если так уходят лучшие люди, то тогда зачем миллионы жертв, ради чего тогда гибли в боях русские солдаты и офицеры? Вопрос, конечно, риторический, его можно адресовать кому угодно, но ответить может разве только Господь Бог.

Все стремительно катится вниз и в Крыму это явственно ощущается. В Феодосии похоже решили вернуться к традиционному средневековому ремеслу – торговле рабами. Солдаты, вернувшиеся с кавказского фронта, распродавали на местном базаре все что имели, в том числе и пленных турчанок. Они стоили от 200 до 2000 рублей и вовсю раскупались местными жителями – один из моих знакомых татар хвастался, что купил для сына невольницу всего за 500 рублей.

Как и предполагалась, бессудные расправы и убийства докатились и до Крыма. Ими занимаются бандиты, называющие себя анархистами, и черное знамя теперь часто висит рядом с красным. Интересно, а что думает по этому поводу выпускник Пажеского корпуса и теоретик анархизма князь Кропоткин, рюрикович по происхождению, столько сделавший для разрушения «проклятого царского режима»? Передают, что после недавнего возвращения на родину он сам был поражен плодами рук своих, увидев откровенных подонков общества, называющих себя анархистами. Гладко было на бумаге, Петр Алексеевич! Мне часто говорил покойный отец, что, к сожалению, нет законов, наказывающих за разрушительные идеи, поскольку они лицемерно маскируются – общее благо, социальная справедливость и тому подобное, а в реальной жизни, как правило, они приводят к воровству, убийствам, разрушению семьи, общества и государства.

Получил известие, что балтийские события, к несчастью, повторились и в Крыму. 13 декабря на миноносце «Фидониси» мичман Николай Скородинский был убит выстрелом в спину, и эта расправа послужила сигналом вернувшимся с Дона потрепанным матросским отрядам «борцов с контрреволюцией» начать кровавую резню. Командование флотом бессильно – сменивший Колчака вице-адмирал Немитц просто сбежал из Севастополя.

Убить или задержать офицера здесь, в Севастополе, как и на Балтике, могли по любому смехотворному поводу. В постановлении общего собрания команды подводной лодки «Гагра» указывалось, что двоих офицеров было решено арестовать только за то, что они «относились к команде дисциплинарно и самолюбиво».

Как следствие, был убит бывший начальник штаба флота контр-адмирал Митрофан Иванович Каськов, начальник севастопольского порта и начальник дивизии минных кораблей вице-адмирал Павел Иванович Новицкий, начальник штаба севастопольского порта Александр Иванович Александров 1-й, председатель военно-морского суда генерал-лейтенант Юлий Эрнестович Кетриц и ряд других высших чинов флота. По примерным оценкам, на Малаховом кургане было расстреляно тридцать офицеров и чиновников. Рассказывают, что над офицерами, приговоренными к казни, матросы издевались. Так, когда вице-адмирал Павел Иванович Новицкий не смог из-за плохого самочувствия самостоятельно идти к месту расстрела, то его донес на своих руках контр-адмирал Александр Иванович Александров 1-й.

Но если бы только расстреливали! Как и на Балтике, все эти зверства сопровождались непрерывными обысками и откровенным грабежом. Любая власть обязана остановить эту дикость и, возможно, поэтому городской совет, где большинство получили коммунисты, издал ряд воззваний с призывом немедленно остановить насилие. Большевики попытались выявить зачинщиков беспорядков в матросской среде и войти с ними в контакт, что, естественно, не дало никаких результатов. Похоже, они сами часто являются только статистами в этой кровавой вакханалии.

19 января 1918 года

Новая власть успешно продолжает дело временного правительства в отношении армии и ее особым декретом упразднено все: чины, ордена, титулование, даже само слово «офицер» оказалось под запретом [12]. Как логическое продолжение такой политики, по настоянию Троцкого все офицеры лишены пенсий, в том числе и эмеритальных (пенсия из эмеритальной кассы, средства в которую поступали с процентов от ценных бумаг и капитала, отчислений из жалованья, отказов от завещаний и др. – Автор) и, таким образом, они оставлены без средств к существованию. Те, кто это сделал, прекрасно понимают, что в этих условиях многие офицеры будут просто вынуждены взять в руки оружие и гражданская война с неизбежностью станет в России свершившимся фактом. Не этого ли добивались многие десятилетия, а может и столетия наши европейские «друзья»?

А пока большевики последовательно, где силой, а где демагогией, но пытаются забрать власть в свои руки, что, конечно, не может не вызывать сопротивления. Впрочем, одним из немногих принятых ими положительных решений был разгон в Петрограде так называемого Учредительного собрания, в котором большинство составляли откровенные бандиты, каторжники и провокаторы-эсеры.

В начале января большевики захватили власть в Феодосии, затем в Керчи, и с 8 января начались бои за Ялту. Там плохо вооруженные формирования крымских татар и офицеров упорно сопротивлялись матросским отрядам и город несколько раз переходил из рук в руки. В конечном счете исход борьбы решила корабельная артиллерия. Следует заметить, что не все из большевиков окончательно озверели, среди них есть и здравомыслящие элементы. Так, после требования жителей города прекратить обстрелы, матросы согласились вести огонь из орудий только в дневное время и только по татарским деревням, оказывавшим сопротивление [13].

Крымские татары были разгромлены и под Севастополем, а через несколько дней красные штурмом взяли Бахчисарай и Симферополь. Есть все-таки что-то положительное в действиях этих бандитов – они арестовали и расстреляли Челибеева, этого ставленника Турции, но его помощнику и военному министру Сейдамету удалось сбежать в Константинополь [14]. Их начальник штаба полковник Макухин некоторое время скрывался, но затем его за незначительное денежное вознаграждение выдал один из местных обывателей.

Поскольку отряды крымских татар часто возглавляли офицеры, то вполне ожидаем очередной подъем антиофицерских настроений среди матросов.

25 февраля 1918 года

Как и следовало ожидать в Севастополе прокатилась волна убийств, названная «еремеевскими ночами», так полуграмотные матросы исковеркали слово «варфоломеевская». 21 февраля на броненосце линкоре «Борец за свободу» (бывший «Князь Потемкин-Таврический») состоялось общее собрание судовых комитетов, которое постановило – «заставить буржуазию опустить голову». Был намечен ряд действий вплоть «до поголовного истребления эксплуататорских классов». Видимо, этот проклятый корабль всегда будет местом сбора всякой нечисти.

На остальных кораблях и судах флота создавались комиссии, решившие «вырезать всю буржуазию» Севастополя, и поэтому неудивительно, что 23 февраля ночью в городскую тюрьму вошла первая банда матросов, которая потребовала от комиссара выдать заключенных для расправы. Тот по телефону запросил разрешения у севастопольского совета, который всю ночь совещался, что же ему делать – выдавать или не выдавать арестованных лиц. В конце концов, он решил, видимо, из страха, – отдать тех, кого потребуют матросы.

Жестокость этих бандитов переходила все мыслимые и немыслимые границы, это были, по сути, звери в человеческом облике. Так, например, старший лейтенант Павловский был брошен под стальные листы на территории Севастопольского порта и затоптан, многих офицеров забили прикладами или просто закололи штыками. Власти для них в любом виде не существует, обезумевшие преступники, одурманенные кокаином и водкой, никого не признавали, убивали и стариков, и женщин, и детей. Так, был казнен хорошо знакомый мне по Морскому училищу отставной генерал-майор по адмиралтейству Николай Александрович Сакс и вся его семья – жена, двадцатилетняя дочь и пятнадцатилетний сын. Большинство убитых офицеров с привязанными к ногам тяжестями бросали в море.

Расстреливали и в Ялте – в первые три дня после ее захвата было убито до ста офицеров, не принимавших никакого участия в гражданской войне и проживавших в городе для лечения и укрепления своего здоровья. Их также сбрасывали в море с привязанными к ногам камнями.

В настоящий момент мне стали известны имена более 60 погибших офицеров, среди которых 6 адмиралов, 5 генералов, несколько докторов и священник.

Реквизиции, а точнее, откровенный грабеж, – вот истинная картина происходящего. Грабится все, а что нельзя утащить – уничтожается: старинную и уникальную мебель сжигают, картины известных художников выбрасываю или отдают за копейки. При этом улицы города буквально засыпаны шелухой от семечек – видимо понятие «свободы» у «красы и гордости революции» – матросов ассоциируется с возможностью безнаказанно гадить [15].

Всего по городу за две ночи (23 и 24 февраля) было расстреляно, как утверждают вполне осведомленные люди, до 600 человек. Но справедливости ради надо отметить, что иногда матросы брали под защиту своих офицеров и даже охраняли их. Так, многие из них (говорят о нескольких десятках) были освобождены из тюрем по требованию команд. Поэтому глухо на всех углах говорят, что матросские бушлаты часто одевают бывшие каторжники, среди которых много нерусских лиц, и это похоже на правду. Я давно заметил, что на местах большевики иногда являются только декорацией, все решают вооруженные банды, которые потом ставят опереточную официальную власть перед свершившимся фактом.

Жизнь в Крыму разладилась полностью, в обсерватории нам перестали выплачивать жалованье, впрочем, нечем платить даже «пролетариату». Поэтому властями было решено обложить контрибуцией так называемых буржуев, а чтобы ускорить этот процесс начали брать заложников вне зависимости от возраста и пола [16]. Введена карточная система – крайне неудобная, продуктов стало мало, хотя мы покупаем у местных татар все необходимое.

В Алупке и Симеизе большевистский режим ощущается легче, чем в крупных городах. Обысков у нас практически не было ни дома, ни в обсерватории. Михаил Осипович ходит возле дома в потрепанном матросском бушлате, его не трогают и даже боятся [17].

10 марта 1918 года

Пришло известие о заключении Брестского мира, вернувшего Россию к границам допетровского времени, что, конечно, не может не оскорблять душу любого русского человека. Возможно, поэтому даже среди новой власти не было единства по этому вопросу, но за пломбированный вагон Ленину, безусловно, надо было рассчитываться.

Что касается местных условий, то, похоже, большевиков, формально находящихся у кормила правления, ситуация, сложившаяся в Крыму, несколько пугает. Среди них явно чувствуются разногласия. Тут в Алупке они недавно арестовали слишком ретивых палачей, в числе которых пять комиссаров и даже председатель «революционного трибунала» (!) Ялты Пономаренко. Возможно, благодаря этому в Алупке не случилось того, что произошло в Севастополе.

По просьбе руководителя нашей обсерватории большевики выписали нам охранную грамоту, хотя в ней особой нужды не было, телескопы никому не интересны – ни большевикам, ни татарам, ни обычным бандитам.

28 апреля 1918 года

Получено известие, что в начале апреля главнокомандующий Добровольческой армией генерал Корнилов был убит (по версии руководителей Добровольческой армии он погиб в результате взрыва гранаты в бою под Екатеринодаром 13 апреля. Обстоятельства его смерти до сих пор являются предметом дискуссий. – Автор). Что ж, этот генерал много сделал для того, чтобы гражданская война в России обрела крайне жестокий характер. Одно его распоряжение – «пленных не брать», чего стоит. Неужели он думал, что расстрел насильно поставленных под ружье русских крестьян поможет ему захватить власть в России.

Как и следовало ожидать, немцы, не оглядываясь на Брестский мир, перешли через Перекоп и 22 числа вошли в Симферополь. Сопротивления почти не было, но стоило германским войскам только появиться на полуострове, как давние крымские склоки вышли на первый план. Вспыхнуло крымско-татарское восстание, называемое самими его участниками «народной войной», но, как ни странно, вдохновителем его стали русские офицеры-добровольцы, увлекшие за собой местное население. К выступлению против большевиков призывали и германские агенты, это облегчало немцам завоевание полуострова [18]. Активно действуют и недавно организованные вооруженные отряды немцев-колонистов, которые помогают кайзеру захватить полуостров. При этом, в Симферополе, как мне передают вполне осведомленные люди, резко усилились юдофобские настроения, непривычные для Крыма, что еще больше накаляет ситуацию.

Татары организованно выступили не только против большевиков, но и против местных христиан, особенно греков, и их давние торговые ссоры привели к жестоким столкновениям, поводом к которым становилась любая случайность. В Гурзуфе, например, причиной нападения татар на местных жителей стала пристройка к дому, закрывавшая вид на мечеть, и, как результат, была полностью сожжена греческая деревня. Ее население, включая детей, истребили полностью, и это избиение стало сигналом, по которому татары начали резать всех христиан – греков, русских, армян и в других деревнях. В результате погромов на всем побережье между Ялтой и Алуштой не осталось ни одного греческого поселения, ни одного их дома – все было разрушено. Старая вековая вражда дала свои дикие плоды. Оставшиеся жители просто разбежались.

Изуверство достигло неимоверной величины. Ходят упорные слухи, что в алуштинской больнице собрано большое количество отрезанных ушей, грудей, пальцев и пр. Создается такое впечатление, что сам дьявол вселился в этих извергов.

Ночью с 23 на 24 апреля на русских, живших в окрестностях Алушты, было осуществлено нападение со стороны татар, в итоге было вырезано около 70 человек. Оставшиеся в живых жители стали вооружаться и организовываться в отряды для защиты в случае повторного набега.

Порой мне кажется, что это действуют не местные татары, а специальные отряды, присланные невесть откуда, возможно, из Турции. И для этой версии есть определенные подтверждения – как мне говорили потом некоторые чудом спасшиеся греки, – они уцелели только потому, что были заранее предупреждены о нападении местными татарами.

29 апреля 1918 года

В окрестностях Ялты уже с 22 апреля идет война между татарами и матросами, но татарские отряды не выдержали и бежали, поскольку подошедший к Алуште миноносец «Хаджибей» обстрелял их из артиллерийских орудий. Как и любые бандиты, они пасуют перед организованной силой. На миноносце привезли оружие, которое тут же раздали всем желающим, включая раненых из лазаретов и рабочих города и окрестностей, количеством до 600 человек. Началась обратная реакция – после обстрела Алушты артиллерийским огнем, матросы, сломив сопротивление восставших, рубили без разбора всех попадавшихся им навстречу татар. Впрочем, не всегда дело доходит до прямого столкновения. В Судаке командиру одного из матросских отрядов удалось уговорить татар сдаться. Многие из них, спасаясь от обстрела корабельной артиллерии, покинули свои деревни и ушли к Бахчисараю, а их имущество и дома, по установившемуся теперь средневековому обычаю, начали грабить все – русские, греки, армяне. Особенно беспощадно, как и следовало ожидать, относятся к татарам греки – они вооруженными толпами врываются в дома и уводят на расстрел всех, кто попадется под руку. Я укрыл в своем доме знакомых татар с семьями, как до этого укрывал греков.

Месть по какому угодно поводу стала побудительным мотивом, – погромы, грабежи, убийства стали обыденным явлением. Русские с упоением режут русских: после взятия Ялты матросами были расстреляны многие из находившихся там офицеров, даже раненые. Были убиты заодно и некоторые сестры милосердия. Чудом спасшиеся офицеры говорили мне потом, что ужасы Ялты превышали все виденное и пережитое ими на фронте.

Но, как это ни странно, при столкновении с татарами у матросов наблюдается своеобразный патриотизм – они за полное единение Крыма с Россией. Может быть поэтому еще не все потеряно для нашей несчастной Родины? [19].

05 мая 1918 года

Германская оккупация состоялась и 1 мая немецкие войска вошли в Севастополь, а до этого они заняли Джанкой, Евпаторию и Феодосию.

Чтобы избежать захвата флота, 30 апреля из Севастополя в Новороссийск экстренно ушла первая группа кораблей, в основном эсминцы и миноносцы. Вечером того же дня приказ убыть в Новороссийск получили от вице-адмирала Саблина линкоры «Воля» (бывший «Император Александр III) и «Свободная Россия» (бывший «Императрица Екатерина Великая»). Немцы, как и следовало ожидать, обстреляли уходящие корабли.

К вечеру 2 мая в Новороссийске оказались сосредоточены почти все боеспособные корабли Черноморского флота: два линкора, десять эсминцев и шесть миноносцев, а также сторожевые катера, транспорты, суда обеспечения и малого флота. На оставшихся в Севастополе кораблях были подняты германские военно-морские флаги. Их оказалось достаточно много – кроме семи линкоров и трех крейсеров там находятся десять эсминцев, пятнадцать подводных лодок и множество вспомогательных судов. В порту имеются большие запасы сырья и продовольствия, значительное количество артиллерии, мин и другого военного снаряжения. Расчет «незалежной» Украины на передачу ей части Черноморского флота не оправдался, немецкое командование выдвинуло большевистскому правительству ультиматум о полной передаче в его распоряжение всех кораблей, базирующихся в Крыму и возврата ушедших в Новороссийск.

Находясь в Севастополе в штабе флота, я принимал участие в беседе с немецкими офицерами в качестве переводчика. Один из них корветтен-капитан барон C. прямо сказал нам, что немецкий комендант Севастополя генерал Филипп Ашауер открыто говорил им после захвата Крыма: «Овладение этим плацдармом на северном побережье Черного моря, с его идеальными морскими гаванями и размещенными в них кораблями, расширило сферу нашего влияния в таком объеме, о котором мы и не подозревали». Судя по этому высказыванию, немецкие амбиции принимают гипертрофированные формы и, похоже, древний дух императора Барбароссы проснулся в этих потомках тевтонов.

26 июня 1918 года

Для большинства обывателей, как местных, так и приезжих, немецкая оккупация не вызывает особых неудобств, наоборот, она принесла им ощутимые выгоды: прекратились постоянные грабежи и обыски, появились продукты, заработали магазины и рестораны. Таким образом, для значительной части населения появление на полуострове германских войск означало восстановление хотя бы относительного спокойствия и порядка. При этом, как оказалось, враждебность к немцам высказывают вовсе не наши состоятельные и образованные сословия а, как правило, низшие слои населения, независимо от их политической ориентации.

Немцы, как обычно, стараются поддерживать порядок в Крыму, не особенно вникая в сущность противоречий между теми или иными партиями или национальными меньшинствами. Это и понятно – такой порядок позволяет им более эффективно грабить оккупированную территорию. Чтобы не обременять себя излишними расходами, они, кроме оккупационной администрации, создают послушное им «туземное» начальство. При поддержке германского руководства пост премьер-министра так называемого крымского краевого правительства получил генерал-лейтенант Матвей Александрович Сулькевич. В опубликованной им декларации «К населению Крыма» громогласно провозглашена самостоятельность полуострова, введено гражданство Крыма и государственная символика (герб, флаг). На ближайшую перспективу ставится задача создания собственных вооруженных сил и денежной единицы, вводятся три государственных языка: русский, крымско-татарский и (!) немецкий. Вот такая получилась опереточная независимость!

Матвей Александрович представляется немцам исключительно удобной декоративной фигурой: русский генерал, но одновременно литовский татарин по происхождению и мусульманин по вероисповедованию. Им импонирует и то, что он убежденный сторонник сильной власти, от кого бы эта власть ни исходила. К тому же Сулькевич очень жаждет получить от германского императора титул крымского хана, поэтому немцам будет достаточно легко им манипулировать. Какие все-таки странные личности бывают среди русских генералов – за жалкие побрякушки готовы отдать все – честь, совесть и просто человеческое достоинство.

Пришли известия из Новороссийска, где собрана лучшая часть Черноморского флота – на этих кораблях и судах по приказу командующего флотом был снова поднят Андреевский Флаг. В настоящее время на них находятся ориентировочно до ста офицеров и три с половиной тысячи матросов. О настроении прибывших распространяться нет смысла, оно и так понятно – Новороссийск стал последним русским портом, дальше флоту отступать было некуда. Как стало известно из достоверных источников, в конце мая этого года Ленин начертал собственноручную резолюцию на докладной записке начальника большевистского морского генерального штаба: «Ввиду безвыходности положения, доказанной высшими военными авторитетами, флот уничтожить немедленно». Вице-адмирал Саблин, пытаясь предотвратить гибель флота, убыл в Москву, где был немедленно арестован.

Часть кораблей все-таки решила уйти в Севастополь и 17 июня капитан 1-го ранга Александр Иванович Тихменев увел их туда. Ушли линкор «Воля» и шесть эсминцев: «Беспокойный», «Дерзкий», «Живой», «Пылкий», «Жаркий» и «Поспешный». Приготовившиеся к походу корабли снялись с якоря и вышли в море и, как мне сказал один из вернувшихся офицеров – «при нескрываемом озлоблении оставшихся в Новороссийске как команд, так и всего населения». Когда эскадра, уходившая в Севастополь, построилась для похода на внешнем рейде, то на мачте эсминца «Керчь» взвился сигнал: «Судам, идущим в Севастополь. Позор изменникам России!»

Немцы поступили с эскадрой, пришедшей в Севастополь, достаточно предсказуемо: отобрали винтовки и пистолеты, сняли замки с орудий и выставили возле кораблей своих часовых [20].

18 июня, предварительно заложив в машинное отделение каждого корабля взрывные патроны, в Цемесской бухте Новороссийска эсминец «Керчь» расстрелял четырнадцать кораблей Черноморского флота. Миноносцы уходили под воду, держа на мачтах сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!». Это очень по-русски! Все до единого жители Новороссийска – рабочие, чиновники, офицеры, интеллигенты были подавлены происходящим. Кажется, в этот момент Россия, пусть и на мгновенье, снова стала единой. Неужели нас нужно довести до последней черты, чтобы мы почувствовали себя русскими, неужели нам нужно страшное общее горе, чтобы наш народ, забыв нелепые классовые распри, все-таки объединился?

29 июня 1918 года

(Текст неразборчив. – Автор) … Что касается флота, базирующегося в Севастополе, то, как и следовало ожидать, он беспощадно расхищается.

Грабеж идет и по другим направлениям. Немецкие солдаты ежедневно отправляют из Крыма в Германию посылки с продовольствием, а по распоряжению командующего немецкими войсками в Крыму генерала фон Коша из Симферополя в Берлин отправлены поезда, нагруженные мебелью, картинами, посудой и другими ценностями из императорских дворцов и усадеб.

Из Севастопольского порта вывозится все, что представляет хоть какую-либо ценность. Все магазины, склады и мастерские порта перешли в ведение немцев, любое снаряжение и оборудование отнимается без всяких документов, – официально это именуется «военной добычей». Начальник всех портов Черноморского флота адмирал Покровский наивно вопрошал в одном из своих обращений к германскому командованию: что «является «военной добычей» при настоящей обстановке, когда войска дружественных государств введены в страну по приглашению ее правительства?» [21].

Новые хозяева ведут себя в Крыму бесцеремонно, пользуясь своей силой и безнаказанностью, но, с другой стороны, что в этом неожиданного? Вечное и глупое упование русских образованных людей на цивилизованную Европу постоянно сталкивается с ужасающей реальностью.

30 июня 1918 года

Идут анекдотические споры между русскими генералами, один из которых бывший кавалергард «пан» Скоропадский стал гетманом, а другой – Сулькевич хочет стать ханом. Естественно, что найти общий язык они никогда не смогут. Самое поразительное, что эти кукольные фигуры, похоже, никак не могут понять, что являются всего лишь временщиками, что их власть эфемерна и не имеет сколь-нибудь прочного фундамента. Скоропадский, как известно, постоянно пытается доказать немцам, что Украина не может жить не владея Крымом [22], а, в свою очередь, генерал Сулькевич заявляет совершенно противоположное и всюду говорит о полной самостоятельности полуострова [23].

Кажется, немецкое командование просто развлекается, наблюдая со стороны «бумажные баталии» своих вассалов и периодически одергивает их, когда те переходят определенные границы.

10 июля 1918 года

Похоже, игра в независимость ставленников Германии – гетмана «самостийной Украины» и крымского правительства – перешла все ограничители и больно бьет по населению. Древний римский принцип divide et impera (лат. «разделяй и властвуй») действует в пользу немцев и приносит им ощутимые материальные выгоды. Месяц назад Украина начала вести против Крыма таможенную войну: по распоряжению «самостийников» товары, направляемые в Крым, реквизировались и, соответственно, из Крыма также был прекращен вывоз местных изделий и продуктов, главным образом, фруктов. В результате этих действий цены на продовольствие многократно возросли – на масло и яйца более чем в два раза, и на другие продукты тоже. Особенно тяжелая ситуация сложилась с подвозом хлеба на рынки и поэтому всюду остро ощущается его нехватка, в связи с чем даже в Симферополе и Севастополе введены хлебные карточки. Хлеб, конечно, можно купить у спекулянтов, но только за очень высокую цену. Немецкую администрацию, видимо, это вполне устраивает, у нее появилось больше возможностей для грабежа оккупированной территории.

В качестве утешения населению предлагаются игры с псевдогосударственной атрибутикой. Правительством Сулькевича символом «независимого Крыма» избран герб бывшей Таврической губернии. На нем почему-то поместили византийского орла, а флаг голубого цвета, то есть Крымского ханства времен Гиреев, с гербом в верхнем углу древка был объявлен государственным. Дикая смесь «французского с нижегородским», или совмещать несовместимое – это задача немецких ставленников?

Вести, которые приходят из Центральной России, неутешительны: смута по-прежнему в разгаре. 20 июня был убит один из большевистских главарей Володарский. Как пишут в красных газетах, он был «любимым вождем петербургских рабочих», что, конечно, будет только усиливать волну репрессий и убийств.

И действительно, на следующий день был осужден и расстрелян по приказу Троцкого капитан 1-го ранга Алексей Михайлович Щастный, прекрасный офицер, которого высоко ценил умерший незадолго до войны начальник Морского Генерального штаба вице-адмирал и светлейший князь Александр Александрович Ливен. Единственная провинность Щастного перед новой властью состояла в том, что в апреле этого года он вывел почти все корабли Балтийского флота из Ревеля и Гельсингфорса в Кронштадт. Вероятно, он нарушил тем самым некие тайные договоренности большевиков с немцами. Другими причинами этот расстрел объяснить невозможно, поскольку ему в вину ставилось то обстоятельство, что вывод флота он осуществлял якобы для поднятия собственного авторитета, чтобы потом ему было легче бороться с советской властью (!). Новые властители не затрудняют себя даже элементарной логикой и «шемякин суд», похоже, надолго станет страшной реальностью в России.

30 июля 1918 года

Большевистское руководство чувствует себя непрочно – в начале июля в Москве левые эсеры подняли восстание и окончательно порвали с большевиками на почве разногласий по поводу Брестского мира. Чтобы спровоцировать Германию на войну, они убили германского посла графа Мирбаха, – случай, возможный разве только в древнюю эпоху.

В подавлении большевиками этого мятежа решающую роль сыграли латышские стрелки под командованием полковника Вацетиса. Знавшие его близко офицеры говорили, что особыми талантами он не блистал, но к русским относился с нескрываемым презрением. Похоже, инородцы определяют теперь все и вся в политике большевиков. В этой связи в Центральной России получила распространение поговорка – «советская власть держится на еврейских мозгах, латышских стрелках и русских дураках», – ее повторяют во всех городах и весях.

Если рассматривать причины мятежа, то, судя по всему, агенты Антанты сцепились в жесткой схватке с немецкими ставленниками, но большевики удержались и, надо полагать, в ближайшее время начнут лихорадочно концентрировать власть в своих руках, подавляя любое инакомыслие в собственных рядах. Не для этого ли ими был устроен этот кровавый спектакль, в котором, при внимательном рассмотрении, очень много странного и нелогичного?

Примерно через неделю после этого мятежа в Екатеринбурге новые властители, сославшись на решение местного Совета, расстреляли императора и всю его семью. Похоже, что эта власть решила открыть сатанистам все двери. Упокой, Господи, душу Государя и всех его домочадцев и прости им все прегрешения вольные и невольные! Мир их праху и вечная память!

10 августа 1918 года

Если абстрагироваться от эмоций и дать рациональную оценку этому страшному преступлению – убийству Царской семьи, то невольно задаешь себе вопрос: cui prodest? (лат. «кому выгодно»). Ответ на него может привести к печальным выводам. Мне представляется, что менее всего это убийство было выгодно большевикам, поскольку в случае поражения они расплатятся за него сполна и им уже не спрятаться за границей. Вместе с тем нельзя исключать и того обстоятельства, что как и в любой преступной банде, их всех хотят повязать кровью, чтобы никто впоследствии не посмел сбежать с наворованными ценностями [24]. Но кто направляет эти банды? Кто их финансирует? Кто ставит перед ними цели, и кто отдает им приказы? Уж не родственники ли покойного государя в туманном Альбионе, поскольку, как хорошо известно осведомленным лицам они категорически отказались принять царскую семью?

Несомненно только одно, и генерал Б. согласился со мной, что все союзники, и в первую очередь англичане, не заинтересованы в воссоздании русской монархии, – сильная Россия им не нужна ни в каком виде. Между тем, ностальгия по прежним временам в Крыму и, я думаю, по всей России ощущается повсеместно, просто редко кто решается говорить об этом открыто.

25 сентября 1918 года

Дошли вести об убийстве Моисея Урицкого, главаря петербургских чекистов и, как положено, еврея, но самое парадоксальное, что убил его тоже еврей из довольно состоятельной семьи – Леонид Канигиссер (правильно фамилия пишется «Каннигисер». – Автор). Как стало известно, он мстил за своего друга, расстрелянного чекистами. В тот же день стреляла в Ленина и тяжело ранила его еврейка Каплан. Что это? Война всех против всех, в том числе среди евреев? Ведь противоречий внутри этого племени, вопреки досужим домыслам, не меньше чем среди русских, да и имущественное расслоение у них, может быть, даже большее.

От своих знакомых я получил газету с постановлением большевистского правительства «О красном терроре», подписанном 5 сентября. Оно довольно краткое и в нем констатируется, что «…при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью; что для усиления деятельности Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей; что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры».

Как и следовало ожидать, красный террор после этого постановления резко набрал обороты, и в одном только Петрограде было казнено около тысячи заложников. Из них очень многие входили ранее в Союз русского народа. Отдельно перевезены в Москву и расстреляны бывшие высшие чиновники империи, в частности, министр юстиции и последний председатель Государственного Совета Иван Григорьевич Щегловитов, министры внутренних дел Николай Алексеевич Маклаков и Алексей Николаевич Хвостов.

Никаких обвинений, естественно, не предъявлялось, центральная власть просто требует брать определенное количество лиц из «буржуазии и офицерства» и расстреливать их при малейших попытках сопротивления.

30 октября 1918 года

Кажется, германское владычество на полуострове подходит к концу. При этом правительство Крыма ругают на всех перекрестках, с симпатией к ставленнику немцев Сулькевичу относятся только крымские татары, поскольку он мусульманин [25]. Глупо, конечно, но такова реальность. Говорят, что немцы, которые чувствуют себя непрочно, согласились на его замену и преемником называют достаточно известного политического деятеля кадета Соломона Самойловича Крыма из древнего караимского рода.

20 ноября 1918 года

В газетах много пишут о революции в Германии и отречении Вильгельма II. Выходит, Ленин был прав и его расчеты оправдались. Или он заранее был проинформирован об этом событии и поэтому действовал столь решительно? Но кто его проинформировал? – вот в чем главный вопрос. Но похоже, что теперь Германия идет по русскому пути. Корветтен-капитан барон С. сказал мне на последней встрече, что когда немецкие генералы предложили Вильгельму II отречься от престола, а он напомнил им о присяге, то они ответили – «Что такое присяга? – это только слова». Можно с грустью констатировать, что, похоже, понятия чести и долга навсегда вычеркнуты из лексикона современной эпохи, и не только в России.

Сразу после германской революции 13 ноября Брестский договор был аннулирован большевиками. Командующий немецкой группой в Крыму генерал фон Кош письменно отказался поддерживать правительство Сулькевича и поэтому последний обратился за помощью к генералу Деникину. Но поскольку тот не ответил, то Сулькевич вынужден был передать власть, а точнее, карикатурное ее подобие, Соломону Крыму.

В середине ноября немцы покинули Крым и на полуостров вступили белогвардейские войска. Основной военной единицей в Крыму стал отряд Добровольческой армии, возглавляемый генералом бароном Николаем Андреевичем де Боде. Рассказывают, что его дочь София, имея чин прапорщика, добровольно вступила в Белую армию, храбро сражалась с большевиками и погибла в апреле 1918 года в возрасте всего лишь двадцати лет.

Основная задача этого отряда в Крыму заключалась в вербовке и отправке офицеров в Добровольческую армию, но решить ее не удалось, – желающих служить под началом Деникина оказалось очень мало. Отчасти этому препятствовало плохое дорожное сообщение, то есть изолированность многих городов и поселений от Симферополя. Но белогвардейцы очень надеются на помощь в этом вопросе местного правительства. В свою очередь, Деникин в письме к Соломону Крыму пообещал помочь краю, и по его распоряжению небольшой отряд добровольцев с орудиями был послан в Ялту, а другой отряд был отправлен для занятия Керчи.

В командование войсками на полуострове вступил генерал-майор Алексей Владимирович Корвин-Круковский, которому Деникин дал непонятные указания: с одной стороны, он настаивал на соблюдении принципа русской государственности, означающего полное подчинение крымского правительства Добровольческой армии, а с другой – требовал невмешательства во внутренние дела Крыма [26]. При этом предполагалось, что посланные Деникиным части являются лишь кадрами, которые будут пополняться мобилизованными на территории Крыма солдатами и офицерами. Но, как и следовало ожидать, эти надежды не оправдались – объявленная на полуострове мобилизация фактически провалилась и была отменена как несостоявшаяся местным правительством.

Нельзя не отметить удивительную схожесть в действиях большевиков и добровольцев – у них какая-то магическая вера в силу своей власти, вера в то, что любой, даже самый нелепый приказ все тут же бросятся исполнять. Но в низах общества, как нетрудно заметить, действия любой высшей власти любой политической окраски не имеют особого значения. Если и появляется какой-нибудь очередной предводитель или вождь, то возникает устойчивое стремление или договориться с ним к вящей пользе для обеих сторон, или, если осталась хоть какая-то сила у населения, пойти на открытый конфликт.

В целом, в Крыму, как вероятно, и по всей России, очень часто власть воспринимается, как некая чужая и враждебная сила, от которой лучше держаться как можно дальше. По моим наблюдениям, впрочем и не только моим, все пороки большевистской армии начинают зеркально отражаться и в армии добровольческой. Кокаин и чрезмерное употребление спиртных напитков в ней стали обычным явлением и нередко можно встретить пьяных офицеров с оружием, которые пугают местных обывателей. Умственный и моральный уровень большинства из них, мягко говоря, невысокий. Многие для того чтобы прокормить себя и свои семьи занимаются откровенной спекуляцией. Единственное исключение – сводный Гвардейский отряд в составе 5-й дивизии Крымско-Азовского корпуса, последний осколок Императорской гвардии, чудом уцелевший в расхристанной России.

30 ноября 1918 года

Получил печальное известие о расстреле на Кавказе в Пятигорске около ста высших чиновников и офицеров, в числе которых мой давний знакомый – контр-адмирал и во время германской войны начальник Морского Генерального штаба граф Алексей Павлович Капнист. Говорят, что в числе убитых есть и бывший главнокомандующий Северным фронтом генерал-адъютант Рузский, грубо заставлявший Государя подписать незаконное отречение. Что же, воздаяние за предательство приходит рано или поздно – мне отмщение и аз воздам!

26 ноября союзная эскадра из 22 кораблей и судов (английских, французских, греческих и итальянских) прибыла на рейд Севастополя. На их борту находятся и сухопутные войска – английская морская пехота, 75-й французский и сенегальский полки, греческий полк. Англичане и французы, вероятно, счастливы, – они второй раз в своей истории вошли в Севастополь, но на этот раз без сопротивления.

Для встречи союзников прибыло крымское правительство в полном составе, а также военная, городская, земская, крымскотатарская, немецкая (из колонистов) делегации. Их представители были приняты английским контр-адмиралом Калторпом на флагманском корабле эскадры – дредноуте «Сьюперб». В дежурных приветственных речах руководители краевого правительства выразили «большие надежды» на помощь в борьбе с большевизмом и анархией в Крыму. Эти их словесные эскапады ни к чему не привели – английский адмирал заявил, что его правительство признает только власть генерала Деникина. Но, не желая испортить отношения с «туземцами», адмирал не возражал, чтобы министерство внешних сношений краевого правительства разместилось в Севастополе, откуда министр дважды в неделю теперь ездит в Симферополь для участия в заседаниях кабинета министров [27].

Все-таки какая-то польза от этой встречи была: по инициативе министра внешних сношений Винавера для союзников начал издаваться дважды в неделю «Бюллетень» на французском и английском языках, в котором рассказывается о ситуации в Крыму и в России.

30 ноября союзники прибыли в Ялту, и многие жители города встретили их с радостью, – в ялтинских кафе иностранных матросов и офицеров угощали «как друзей и освободителей», ожидая скорого падения большевиков по всей России. Но, как мне стало известно, иное настроение среди рабочих и низших слоев населения – среди них растет глухая ненависть к иностранным интервентам, и неизвестно во что эта ненависть выльется [28]. По совести русского офицера и монархиста, разве они не правы? Почему иностранцы пришли без приглашения на нашу Родину? Конечно, явно не с благотворительными целями, а только ради грабежа под маской так свойственного им лицемерия и только слепой не может видеть этого! Нужно признать, что, судя по реакции низших сословий, здоровое начало в русском народе не исчезло, и, может быть, оно еще спасет страну от окончательного порабощения.

10 февраля 1919 года

В начале января чрезвычайная комиссия большевиков вынесла, как было указано в постановлении, смертный приговор «к лицам бывшей императорской своры» (!). То есть все члены царской семьи и их родственники с точки зрения чекистов даже не люди, а собаки[5]. Это постановление было немедленно исполнено. Большевистская газета «Петроградская правда» сообщила о расстреле 31 января четырех великих князей: Николая и Георгия Михайловичей, их двоюродного брата Дмитрия Константиновича, а также Павла Александровича, которого на расстрел принесли на носилках, так как он не мог идти. Мир их праху и вечная память! Что касается их земных дел, возможно не всегда достойных, то de mortuis aut bene aut nihil (лат. «о мертвых либо хорошо, либо ничего»).

С удивлением увидел сегодня в Севастополе морских офицеров в погонах. Оказывается, в январе этого года Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России генерал-лейтенант Деникин издал приказ, в котором было предписано восстановить форму одежды флота и морского ведомства, бывшую до апреля месяца 1917 года. Хочется надеяться, что этот маленький шаг – только начало восстановления империи!

В Крыму относительно спокойно и отношения между союзниками и добровольцами пока вполне корректные и деловые. Конечно, случаются бытовые стычки, поскольку некоторые иностранцы, особенно англичане, часто ведут себя заносчиво и дерзко. У многих бывших подданных Российской империи теперь появилась надежда, что в новом 1919 году большевики наконец-то будут свергнуты: бессудный и варварский расстрел царской семьи и многочисленные преступления, кажется, ставят крест на их будущем.

Война в Европе завершилась полной победой Антанты, и Россия может войти, пусть даже не на равных, но все-таки в число победителей. Адмирал Колчак, принявший титул Верховного правителя и Верховного Главнокомандующего русской армии, подчинил Сибирь, союзники на его стороне и, следовательно, на стороне всех антибольшевистских сил. К чести адмирала, он оказался одним из немногих высших военачальников, кто не приложил руку к отречению государя и поэтому его фигура не вызывает неприятия у монархически настроенных офицеров и чиновников. В настоящее время Белая армия под его командованием вполне может начать наступление на Первопрестольную. Но как это все-таки дико звучит – русские войска идут завоевывать свою собственную столицу!

Казалось бы, благостная картина, которой многие утешаются. Но возможно ли такое развитие событий? Крым – это ведь далеко не вся Россия, и взгляд отсюда, по вполне понятной причине, часто искаженный.

Но, как мне сейчас представляется, проблемы, которые существуют в Крыму, в той или иной степени могут быть присущи и всей России. Так, формирование Крымско-Азовской Добровольческой армии под командованием генерала Александра Александровича Боровского проходит вяло и в целом неудачно. Желающих идти воевать по-прежнему очень мало как среди офицеров, так и среди нижних чинов, и поэтому численность армии так и не превысила пяти тысяч человек. Оно и понятно, некоторые боевые офицеры прямо заявляют, что воевать под началом генералов, предавших своего Монарха, они не желают. С этой проблемой белая армия сталкивается постоянно, даже в самом начале ее создания в Ростове только малая часть офицеров откликнулась на призывы генералов Алексеева и Корнилова.

Кроме того, многие генералы, бесспорно, не являют образец поведения для своих подчиненных. Хорошо известно, что некоторые из них предаются дикому и беспробудному пьянству. В этом замечен сам Боровский, пример которому подает ближайший соратник генерала Деникина генерал-лейтенант Владимир Зенонович Май-Маевский. Остальные высшие чины тоже не отстают, в частности, Корвин-Круковский, а также новоиспеченный генерал Шкуро и целый ряд других. Этим же недугом страдает молодой и, без сомнения, весьма способный и храбрый генерал Яков Александрович Слащев, уже ставший легендой Белой армии.

Союзники, которые представляют наиболее боеспособные части в Крыму, не горят желанием воевать вдали от своей страны ради каких-то непонятных им целей. Они под разными предлогами уклоняются от участия в боях, хотя их численность (около 20 тысяч человек) и боевая выучка вполне позволили бы переломить ситуацию в пользу Добровольческой армии. В отношениях с населением они проявляют полную корректность, даже их грабеж носит, как утверждают многие, вполне «цивилизованные» формы.

Я долго беседовал с двумя французскими офицерами во время своего короткого пребывания в Севастополе. Россия в их представлении – это страна, предавшая союзников и заключившая сепаратный мир с врагом, и поэтому она не может быть в лагере победителей. На мои возражения, что если бы не самоотверженность русской армии в начале войны, то Париж давно был бы немецким, они ответили, что Франция все равно никогда бы не покорилась, а продолжала бы сражаться. «И, конечно, у нас никогда не было бы государственного переворота во время войны, это просто невозможно, это безумие», – добавили они. Что ж, достойный ответ офицеров и патриотов, мне ничего не оставалось, как молча согласиться с ними. Страшную цену платит Россия за измену императору и, скорее всего, ей еще долго придется платить по счетам и доказывать, что не все русские предатели.

Но есть еще одно обстоятельство, о котором по вполне понятной причине не хотели говорить французы. Мне стало известно, что они опасаются большевизации своих войск, поскольку, с легкой руки одного видного политика, большевизм назван «чумной бациллой», и заразиться ею в полной мере могут не только Германия и Венгрия, но и страны-победительницы. Франция, которая понесла гигантские потери в прошедшей войне, как говорили мне ее офицеры – «французская нация погибла на Марне» – готова воспринять самые бредовые идеи, только бы не воевать больше.

Вместе с тем, это не мешает союзникам претендовать на главную роль в Крыму и Добровольческую армию считать находящейся в их подчинении. Поэтому когда генерал Деникин решил перенести свою ставку из Екатеринодара в Севастополь, союзники запретили ему это делать, указав, что он должен быть при своей армии, а не в Севастополе, где стоят французские войска, которыми он не командует. Это вполне логично – снабжение Белой армии во многом зависит от союзников, но сколько денег при этом расходится по карманам мутных личностей разных политических убеждений и разной национальности, одному Богу известно.

25 февраля 1919 года

Похоже, союзники, как и немцы, исповедуют тот же принцип – divide et impera в отношениях с русскими. Многие из них считают нас, если не дикарями, то близкими к ним, и даже не дают себе труда это скрывать. Возможно, мы заслужили такое отношение. В свою бытность в Париже я наблюдал, как саркастически оценивали французские аристократы поведение многих богатых русских – «рюсс бояр», соривших деньгами направо и налево, в то время как в их собственной стране многие их соплеменники влачили нищенское существование. Да и опыт строительства колониальных империй у европейских держав не прошел даром – в отношениях между государствами, как и между людьми, с их точки зрения, важна только сила, желательно финансовая и военная. Они, безусловно, правы, – любая идея, не подкрепленная денежными вливаниями и вооруженными силами, так и останется всего лишь идеей. А Россия, увы! слаба, как никогда в своей истории, но монархическую доктрину, способную ее возродить, никто из союзников поддерживать не будет. Есть много свидетельств этому и я уже писал ранее, что двоюродный брат последнего русского Императора английский король Георг V категорически отказался принять царскую семью, тем самым отправив ее на плаху. Мне также сообщили, насколько холодно и отстраненно восприняли в британской столице весть о ее расстреле. Невольно вспоминается евангельская мудрость – «враги человека ближние его».

В Крыму союзники поддерживают правительство Соломона Крыма, которое просто холуйствует перед ними, наивно полагая, что благодаря этому оно может решить свои мелкие задачи. Впрочем, у этого правительства и выбора то особого нет: ресурсами оно не обладает, вооруженными силами тоже, и поэтому единственное, что они могут сделать, так это прислониться к сильнейшему. Отсюда и постоянные трения с добровольцами, которые, как бы к ним ни относиться, хотя бы пытаются сохранить лицо в отношениях с командованием союзных войск. Союзникам это не нравится и поэтому, по всей видимости, с их подачи в крымской печати появилась серия публикаций, в которых Добровольческая армия характеризуется как «реакционная» и «монархическая», не проявляющая уважения к демократическим учреждениям – свободе слова и местной власти. Учитывая такую позицию Антанты, командование Добровольческой армии вынуждено постоянно оправдываться, что оно воюет не за царя, а за созыв Учредительного собрания. То есть даже не за Земский собор, а за некое непонятное учреждение, разогнать которое более года назад не составило особого труда горстке матросов. Низшие сословия просто не понимают этой словесной эквилибристики руководителей белого движения, но зато им вполне понятны лозунги большевиков – мир народам, земля крестьянам, фабрики рабочим. Несложно, конечно, предугадать, что это обман – рабочие и крестьяне ничего обещанного не получат, а если и получат, то через некоторое время у них это отберут обратно. Но все-таки какая-то их часть войдет в правящую элиту, потеснив космополитическое отребье, узурпировавшее власть.

На словах местное правительство поддерживает добровольцев. Оно постоянно убеждает Деникина, что видит Крым в составе единой и неделимой России, отвергая обвинения в каком-то «крымском сепаратизме». В реальности, как это часто бывает, происходит нечто совершенно противоположное… (далее текст неразборчив. – Автор).

20 апреля 1919 года

Ситуация на Юге России, как и следовало ожидать, изменилась не в пользу добровольцев. В конце марта началась эвакуация Симферополя, а две недели назад союзники заключили с большевиками перемирие для обеспечения выхода своих кораблей из портов Крыма.

Среди имущих слоев населения усилились панические настроения, особенно после того как стало известно, что из Симферополя в Севастополь переехали все учреждения штаба Добровольческой армии. В городе была образована совместная франко-русская эвакуационная комиссия под председательством коменданта Севастопольской крепости генерала Субботина. Она фактически не работала, и по распоряжению французских властей вопросы эвакуации были переданы штабу Черноморского флота. Началось повальное бегство гражданского населения, все торопились погрузиться на катера или суда и уйти из Крыма, поскольку многим были памятны жестокие и кровавые расправы, произошедшие здесь всего лишь год тому назад.

Уже утром 15 апреля к Севастополю подошли красные отряды, а через три дня начались волнения на французских кораблях, инспирированные большевиками. По их почину, французские и русские матросы организовали совместную демонстрацию, которая была разогнана греческими частями и французскими офицерами. Были убитые и раненые как среди французских моряков, так и среди греческих солдат, а также и местных жителей. Но это только накалило страсти и, как следствие, через два дня 20 апреля на некоторых французских кораблях («Мирабо», «Жан Бар» и «Франс». – Автор) были подняты красные флаги. Инициатором этой затеи, как мне стало известно через знакомых французских офицеров, был унтер-офицер и, возможно, масон Андре Марти, связанный с местной большевистской агентурой. И хотя он был арестован и предан суду, французское командование было вынуждено вывести из Севастополя свои войска, как и двумя неделями ранее из Одессы, в которой также активно действовали французские агенты большевиков.

Таким образом, французы явно не хотят больше оставаться в России, и эту точку зрения открыто выражают не только рядовые матросы, но многие офицеры, как правило, республиканцы по убеждениям. Некоторые из них мне откровенно говорили, что не могут понять, почему Франция должна поддерживать Добровольческую армию, монархическую, как они считают, то есть, по аналогии с их историей, армию Бурбонов – армию Реставрации.

Тем временем, учитывая брожение в союзных войсках, ситуация в Севастополе все больше обостряется и выходит из-под контроля. Городские низы открыто выражают свое недовольство и большевистская пропаганда находит у них живейший отклик, тем более что пребывание союзников в Севастополе всегда вызывало у неимущих классов явное отторжение [29]. Видимо, есть такая особенность у простых русских людей, независимо от их убеждений – решительно не принимать никакого иностранного вмешательства. Поэтому присутствие союзников в Крыму только накаляет обстановку – везде непрерывно идут митинги, что, конечно, только на руку большевикам.

В этих условиях союзная эскадра просто вынуждена была оставить Севастополь, а точнее сказать – бежать. Непосредственно перед уходом французы взорвали береговые батареи, а англичане на русских броненосцах «Иоанн Златоуст», «Евстафий», «Пантелеймон», «Три Святителя», «Ростислав», «Двенадцать Апостолов» и крейсере «Память Меркурия» вывели из строя двигательные установки. Только три подводных лодки («Тюлень», «Утка» и «Буревестник») ушли в Новороссийск, и то две из них под буксиром. Остальные в количестве 12 единиц были выведены англичанами в море и затоплены на большой глубине. На предложение греческого командования сохранить для России эти корабли союзники ответили категорическим отказом.

Начальник оперативной части штаба флота капитан 1-го ранга граф Павел Федорович Келлер, храбрый офицер и опытный разведчик, сын покойного генерала Федора Артуровича, принял решение увести все оставшиеся боеспособные русские корабли в Новороссийск.

В семьях Воронцовых-Дашковых и Барятинских царит недоумение и некоторая растерянность, происходящие события как лавина захлестнули их. Я, как и многие мои близкие, убеждал хозяйку Воронцовского дворца Елизавету Андреевну и ее домочадцев покинуть Алупку, благо, для этого появилась хорошая возможность. Утром 7 апреля к вдовствующей императрице Марии Федоровне в имение Дюльбер прибыл командующий английской эскадрой в Севастополе и от имени короля Георга V предложил ей и другим членам дома Романовых покинуть Россию и убыть в Англию на крейсере «Мальборо». Видимо, англичане решили себя хоть как-то реабилитировать в глазах общественного мнения, поскольку для всех было совершенно очевидно, что ожидает родственников покойного Государя в случае прихода большевиков. Годом ранее, когда они властвовали на полуострове, ими уже был подготовлен расстрельный список членов семьи Романовых и представителей высшей аристократии количеством более тысячи человек. Спас их тогда, как это ни странно, комиссар, отвечавший за охрану дворцов. Он до революции был матросом и служил под началом великого князя и контр-адмирала Александра Михайловича, запомнил его с хорошей стороны и не позволил осуществить расправу (фамилия этого комиссара Задорожный Ф. Л. – Автор).

Императрица Мария Федоровна согласилась эвакуироваться при условии, что вместе с ней будут взяты все желающие покинуть Россию. По ее настоятельной просьбе крейсер и другие корабли эскадры прибыли в Ялту для того, чтобы забрать беженцев. Я помог Елизавете Андреевне и семье ее младшей дочери Ирины Илларионовны Шереметевой собраться и перейти к причалу, где среди кучи чемоданов, коробок и прочих вещей толпилось много людей, покидающих Родину. Погрузка прошла достаточно спокойно, все беженцы перешли на корабли, которые направились в Константинополь [30].

Как передают мне, в самом Севастополе царит всеобщее ликование, по городу ходят демонстрации с красными флагами, и основная часть населения с нетерпением ждет большевиков…

05 мая 1919 года

Войска адмирала Колчака подошли к Волге, и им открылась прямая дорога на Москву. Но на Юге России сложилась совсем иная ситуация. Союзники и добровольцы ушли из Крыма и наступила вторая волна советизации: 30 апреля большевики заняли Севастополь, а 1 мая и весь полуостров. Они торжественно объявили о создании Крымской советской социалистической республики, – какое дикое и бессмысленное нагромождение ничего не значащих слов. Естественно, что было создано и правительство, возглавил которое младший брат Ленина – Дмитрий Ульянов, врач по образованию. Это, впрочем, никого не должно удивлять, ведь был же некоторое время прапорщик Крыленко верховным главнокомандующим так называемой революционной армии.

Военным министром (наркомвоенмором на большевистском жаргоне) крымского правительства стал знаменитый унтер-офицер с броненосца «Император Павел I» некто Дыбенко – личность в своем роде уникальная по степени «хохлацкой» подлости и изворотливости. Он открыто хвастался тем, что перед февральским переворотом намеренно портил продукты на кораблях для возбуждения ненависти к самодержавию. «Революционными вождями» эти его действия были высоко оценены – при новой власти он некоторое время занимал пост руководителя Центробалта и, таким образом, во многом ответственен за кровавые расправы над морскими офицерами. Отметился он и в Крыму в августе прошлого года, но ему тогда не повезло: находясь в подполье в Севастополе, он был арестован, но в октябре красные его все-таки обменяли на пленных германских офицеров.

По всем признакам чувствуют большевики себя в Крыму не вполне уверенно, и поэтому постоянные угрозы расстрелом, всем кому ни попадя, остаются их излюбленным методом приведения к покорности. В переданном мне приказе коменданта Севастополя от 15 мая 1919 года сообщалось: «По имеющимся у меня сведениям, у нижепоименованных в списке лиц имеется оружие. Приказываю немедленно, в течение 24 часов со дня опубликования сего, сдать таковое мне в управление. Не исполнившие его будут расстреляны». Но на эти угрозы мало кто обращает внимание, и оружие сдавать не спешат.

При этом ходят упорные слухи о присвоении большевистскими комиссарами чужого имущества и денежных средств. Как утверждают вполне осведомленные люди, отличается в грабежах и сам «товарищ» Дыбенко, который создал для этой цели особые отряды.

Но чтобы хоть как-то уравновесить столь радикальные меры и закрепить свое господство, большевиками в широких масштабах используется коммунистическая пропаганда, которая лезет буквально изо всех щелей. Деятельность оппозиции, естественно, не допускается, поэтому газеты, получившие клеймо «буржуазных», как, например, «Крымский вестник», были закрыты. Видимо, большевики решили превратить свое убогое учение в новую религию, где коммунизм они представляют в виде некоего будущего земного рая. Осталось только обожествить при жизни их предводителей, что уже постепенно и происходит – красная печать просто захлебывается от славословий в адрес «любимых вождей пролетариата». Естественно, что обычные практические дела эти «вожди» решать не в состоянии, но пробуждать низменные инстинкты низших классов могут – их призыв «все отнять и разделить» находит живейший отклик среди люмпенизированного населения.

Так, для пополнения скудного местного бюджета все без исключения имущие слои населения обложены денежной контрибуцией. При этом вначале ее общая сумма составляла 5 миллионов рублей, потом ее увеличили до 12, что, конечно, является неподъемным бременем для так называемой буржуазии. Кроме того, специально для «эксплуататоров» ввели чрезвычайный налог и трудовую повинность. Для поддержания «трудовой дисциплины» широко практикуются телесные наказания, а с целью получения необходимого количества бесплатной рабочей силы устраиваются облавы. Чтобы стать лицом, отбывающим трудовую повинность, неважно какого пола и возраста, достаточно просто случайно оказаться в неподходящем месте и в неподходящее время.

Повсеместно национализированы банки, промышленные предприятия, транспорт, морские суда, монастырские хозяйства, курорты, поселения зажиточных крестьян, а также имения, дома и имущество эмигрантов. Из банковских сейфов изъяты личные ценности, а вклады частных лиц перешли в собственность большевистского правительства. Казалось бы, при таком обилии награбленного, экономическая ситуация должна была бы заметно улучшиться. Но произошло обратное – начал резко ощущаться недостаток продовольствия, особенно хлеба, и, как следствие, введена хлебная монополия и карточная система. Хлебный паек составляет всего 200 граммов в день на человека, и чтобы хоть как-то повлиять на ситуацию в конце мая Севастопольский комиссариат продовольствия распорядился, чтобы частные лица и торговые предприятия письменно представили информацию обо всех продуктах, материалах и товарах, привозимых в город и вывозимых из него. Неисполнение приказа влекло за собой реквизицию собственности и привлечение ее владельца к суду революционного трибунала. С целью решения продовольственной проблемы в села направлены продотряды.

Понятно, что свою неспособность и неумение решить элементарные бытовые проблемы населения большевики относят на счет «врагов революции» и «недобитой буржуазии».

Но необходимо отметить, что все-таки такой вакханалии, которая была при первом их владычестве, не было. Вместе с тем попытки местных советов регламентировать все и вся в соответствии с бредовыми коммунистическими идеями вызывают острое неприятие не только в высших слоях населения, но даже среди сторонников новой власти [31].

Для вящей справедливости нужно отметить, что самое серьезное внимание они начали уделять просвещению, пусть и в коммунистическом духе. Кроме Таврического университета, который продолжает работать, созданы народные университеты в Ялте и Севастополе, идут занятия в школах, открываются новые ясли и детские сады. Создается такое впечатление, что у большевиков правая рука не знает, что делает левая. Даже если они захватят власть во всей России, что вполне возможно, схватка внутри их партии неизбежна, и можно только гадать к каким последствиям она приведет.

15 июня 1919 года

В конце мая генерал Деникин признал власть адмирала Колчака как «Верховного правителя Русского государства», и подчинился ему как «Верховному главнокомандующему Русской армии». Но, судя по получаемым сведениям, наступление адмирала Колчака на Москву остановлено красными войсками на Волге, и там идут упорные бои.

Власть большевиков в Крыму колеблется. Бандитские группировки на местах никуда не исчезли, и поэтому красный комендант Ялты, некто Новиков, в своем приказе № 2 предупредил население: «Ввиду появления в городе темных личностей, которые распространяют зловредные слухи, чем и сеют национальную вражду, подрывая авторитет Советской Власти, а по сему предупреждаю, что всякий пойманный и уличенный в такой агитации, будет немедленно расстрелян».

Изданы и развешены приказы о бельевой повинности, то есть о сдаче белья и вещей для нужд Красной армии (приказ Ялтинской подкомиссии чрезвычайной комиссии при ревсовете армии по снабжению фронта и тыла № 2 от 11 июня 1919 года). Не выполнившим данное распоряжение, как обычно, угрожают самыми строгими репрессивными мерами, что, конечно, подразумевает расстрел.

05 июля 1919 года

Как и ожидалось, успехи большевиков в Крыму продолжались недолго и второй период так называемой советской власти продлился чуть более 70 дней. В конце июня большевики в спешке бежали, белогвардейцы снова взяли Крым под свой контроль, и хорошо, что с ними не было союзников, следовательно, будет меньше поводов для возмущения низших сословий.

Жизнь постепенно налаживается. Мне часто говорили многие лица, прибывшие из Центральной России, что как только где-нибудь и в каком-нибудь городе или поселке прогонят большевиков, то мгновенно, как будто само собой – без расстрелов и принуждений возникает торговля, открываются магазины и рестораны, появляются продукты. Даже люди становятся другими – менее озлобленными и нервными. К сожалению, это продолжается недолго, потом спекулянты вылезают из всех щелей и начинают диктовать свои правила. Отсюда и дикое расслоение среди населения: воры и казнокрады начинают диктовать свои правила жизни. Особенно тяжелое впечатление на голодных и оборванных офицеров и солдат, приезжающих с фронта, производит скучающая и сытая публика, особенно дамы в роскошных нарядах, гуляющие по улицам Севастополя. У большевиков было хотя бы полное равенство в абсолютной нищете.

Я снова с некоторым недоумением обнаружил, что занявшие полуостров белогвардейские войска в основе своей практически перестали отличаться от красных – такая же расхлябанность и такое же стремление поживиться за счет «благодарного населения», то же равнодушие к судьбе страны и такое же мелкое стремление свести личные счеты с побежденными. Особенно этим отличаются казаки, но не отстают от них и другие добровольцы. С какой-то дикой и оголтелой откровенностью многие генералы заявляют, что необходимо истреблять всех уличенных в сотрудничестве с большевиками по принципу – «лучше наказать десять невиновных, чем оправдать одного виноватого». Это что – их месть за собственную трусость и предательство государя? Похоже что это так! Только кому они мстят?

Имеются многочисленные свидетельства, что захваченные белыми войсками города или деревни по приказам их командиров отдавались, как в Средние века, на разграбление. Так, по рассказам очевидцев, генерал Шкуро, заняв какой-то русский город, плясал с бутылкой водки на площади и требовал молоденьких девушек. И это белое православное воинство!

Далее на месте вырванных страниц дневника были вложены листы, написанные Анатолием Ивановичем Степановым. Как мне показалось, они вполне дополняют дневник и не противоречат сюжетной линии в описании гражданской войны, достаточно ясно прочерченной Николаем Викторовичем Орловым.

Алупка. Лето 1919 года.

Итак, белогвардейцы снова в Крыму, но они теперь мало чем отличаются от красных. Некоторые старшие офицеры, прошедшие войну с германцами, объяснили мне, что теперешняя армия Юга России состоит не из прежних идейных добровольцев, а в основном из казаков и пленных красноармейцев. При этом некоторые из них по нескольку раз переходили от белых к красным и наоборот.

– Впрочем, – как позднее объяснял мне полковник Александр Константинович Мейнгард, с которым я познакомился в одном из здешних санаториев, где он находился на лечении, – в гражданской войне военные действия только декорации, вопрос о победе решается в кабинетах финансистов и промышленников и отнюдь не в России.

Я был вынужден с ним согласиться, но заметил, что воевать без уверенности в победе бессмысленно.

– Ах, если бы это была война, но это не война, – с горькой усмешкой парировал он.

– А что же это тогда?

– Это озверение, – ответил мне полковник. – Вот, почитайте, у меня есть копии материалов Особой комиссии, расследовавшей казни заложников в Пятигорске, которая по распоряжению «деда Антона» (так часто иронически в Белой армии называли генерала Деникина. – Автор) работала там с марта месяца. Они теперь объединены в «Дело № 1» [32]. Там есть много свидетельств, что большевики не только убивали, а во многих случаях отбирали одежду, белье, ордена и, в особенности серебро и золото, якобы для уплаты немцам контрибуции. При этом они даже не расстреливали, а резали заложников как животных. Вы, наверное, спросите, откуда у меня эти документы. Я попросил своего дядю, действительного статского советника Георгия Александровича Мейнгарда, который являлся председателем этой комиссии, сделать мне их копии и он согласился, потому что, чем больше появится этих копий, тем сложнее будет большевикам безнаказанно истреблять русскую национальную элиту. Но желательно его фамилию нигде не упоминать. Что касается других членов данной комиссии, то они и так не раскрывают своих фамилий, и поэтому я и сам их не знаю. Объясняется это обстоятельство просто – многие их родственники сейчас в Совдепии, и в любой момент их могут там найти, арестовать и казнить.

А вот теперь объясните мне, Николай Викторович, как прикажете воевать с этими подонками? Если им будет выгодно, они переметнутся к нам и будут уже здесь творить свои черные дела. Для большевиков они нужны, они делают ставку на озверение, иначе им не удержаться.

– Вы полагаете они удержатся?

– Конечно, они выйдут победителями, хотя мы считаем иначе, у нас головокружение от мнимых успехов. И, знаете, почему они победят? У них нет никаких ограничителей в виде традиций, родовой памяти, чести, долга, совести, наконец, они просто безбожники. Они с легкостью отправили в небытие почти два миллиона безоружных людей, образованных и любящих Россию, и это в стране, где так мало просто культурных людей. Ведь что такое культура – это, собственно говоря, те же ограничители.

– Но разве с такой психологией можно построить государство?

– Оказывается можно, но они будут принимать только косвенное участие – им помогут построить его по уже готовым чертежам. Впрочем, они еще будут резать самих себя, я в этом твердо убежден, что они начнут уничтожать друг друга после того как расправятся с нами. Таков закон бандитских переворотов, по недоразумению или по чьей-то злой воле названных революциями. Откат назад неизбежен, на то есть и внешние, и внутренние причины. Эту территорию, то есть Россию, нужно контролировать.

– Внешние причины? Но кто же им поможет извне? – я сознательно задал этот наивный вопрос.

Полковник это понял и с горечью улыбнулся. – Николай Викторович, Вы задаете вопрос на который сами знаете ответ. Конечно, это будут наши лучшие «друзья» – англичане и американцы, точнее даже не они, а их банкиры и промышленники, вот они точно помогут новой России. Впрочем, они и сейчас это делают. Заявил же Ллойд Джордж (английский премьер-министр с 1916 по 1922 гг. – Автор), что единая Россия станет большой угрозой для Великобритании.

– А Франция? Вы не назвали Францию.

– А что Франция? – ответил Георгий Александрович. – Она не самостоятельна и перестала быть таковой после падения Наполеона. Вас не удивляет, что эта республиканская страна единственная из коалиции союзников по-настоящему поддерживает добровольцев? Как сказал их министр иностранных дел Стефан Пишон, касаясь вопроса о переговорах с большевиками, французское правительство не будет иметь дел с уголовниками. Но сейчас Франция слаба, она понесла тяжелые потери, угроза большевизации вполне реальна и поэтому она умоет руки.

Все идет к тому, что территория России на десятилетия вперед станет базой для проведения гигантского социального эксперимента, а большевики всего лишь инструмент в руках некоего, говоря богословским языком, демиурга, а правильнее сказать – антихриста.

Не знаю почему, но после этой беседы мне стало невыносимо тяжело. Странное чувство возникает, когда очень хочется ошибиться, убедиться в том, что твои выводы неверны, что они не соответствуют реальности. Но если кто-то вдруг повторяет их независимо от тебя, то возникает не радость от сделанного открытия, а ощущение полной безысходности, которое охватывает душу. Это чувство еще больше усилилось, когда дома в своем кабинете я ознакомился с материалами Мейнгарда. Эти документы, безусловно, в основном правдивы и поражают своей жестокой откровенностью, но вместе с тем, как мне показалось, они, или, по крайней мере, некоторые из них достаточно субъективны. Покойный генерал Рузский почему-то предстает в них этаким рыцарем без страха и упрека, уходящим на смерть с полным сознанием своей правоты. Но так ли это? Не фантазии ли членов комиссии подобные описания? Генерал, сделавший карьеру благодаря придворным интригам, не брезговавший обращаться за помощью к Распутину и, наконец, предавший своего Государя, по моему глубокому убеждению, не мог быть таким. Уже один этот факт вызывает обоснованные сомнения в полной объективности этих материалов, и похоже, что на большевиков теперь хотят повесить все, в том числе и свое предательство, и свое бессилие. Любопытно, кто же входил в состав этой особой комиссии, уж не масоны ли? А они способны на любой обман, на любую подлость. Но как теперь жить и надеяться и во что верить русским людям, когда все вокруг опутано невыносимой ложью?

На следующий день я получил приглашение в Воронцовский дворец, где долго беседовал с родными братьями – Александром Илларионовичем и Илларионом Илларионовичем Воронцовыми-Дашковыми и их зятем, мужем их сестры Ирины – Дмитрием Сергеевичем Шереметевым. Все они имеют один и тот же чин полковника, служат в Добровольческой армии и в Алупку прибыли по служебным делам [33]. Их вступление в ряды добровольцев, как они мне объяснили, было вызвано желанием защитить честь русской аристократии, которую безосновательно, как они считают, упрекают в равнодушии к судьбам своей Родины. Странно, что в России еще сохранилась какая-то запредельная аристократическая наивность. Разве такими поступками можно кого-либо убедить в наше время? [34].

Они долго и достаточно эмоционально говорили, пытаясь, как мне показалось, убедить самих себя, что монархическое дело не проиграно, что почти все белые генералы остаются в душе монархистами и понимают, что большевики ведут Россию к гибели. В качестве доказательства Илларион Илларионович приводил слова генерала Алексеева, что Россия неизбежно должна прийти к восстановлению империи. Никакая другая форма правления не может обеспечить единство и величие государства, объединить в одно целое различные народы, населяющие его территорию.

– Красивые слова, – заметил я, – но эта мысль должна быть понятна любому мало-мальски образованному человеку, если это всегда было понятно даже последнему русскому крестьянину. Бог на небе, Царь на земле, кажется так говорили в наших деревнях. Но ведь не крестьяне совершали февральский переворот, а генералы. А у них слова часто расходятся с делами, и поэтому я хочу вам задать вопрос – разве не основатель Добровольческой армии генерал Алексеев был одним из руководителей заговора против императора?

Дмитрий Сергеевич мне ответил, что это еще необходимо доказать, и, наконец, государь доверял ему лично.

– Но покойный император тоже человек и он мог ошибаться, и часто ошибался, взять хотя бы историю с Распутиным. В данном случае мы говорим о нем не как о человеке, а как о символе Государства российского. Вам, Дмитрий Сергеевич, это, надеюсь, хорошо известно, – обратился я к графу Шереметеву, который был флигель-адъютантом покойного государя, знавшего его с детских лет. – И потом разве не тот генерал, который был рядом с Алексеевым во время Ледяного похода, я имею в виду генерала Корнилова, который, кстати, по совместительству масон, арестовывал государыню?

Александр Илларионович ответил мне, что в Белой армии все убеждены, что Лавр Георгиевич тем самым спас ее от расправы, а утверждение Корнилова, что предали императора не генералы, а придворная камарилья, разделяют многие. Кроме того, Корнилов неоднократно повторял, что давно вышел из масонской ложи, а что касается его убеждений, то Лавр Георгиевич часто высказывался в офицерском кругу, что Россия слишком велика, чтобы быть республикой – она может быть только монархией. К тому же он казак, а настоящий казак, по его мнению, не может не быть монархистом.

Илларион Илларионович поддержал брата и заметил, что в Белой армии сторонников имперской идеи намного больше, чем это принято считать. Нынешний ее главнокомандующий Антон Иванович Деникин совсем не поклонник самодержавия, но именно он утверждает, что примерно половина его армии монархисты по убеждениям, и действительно их много в его окружении – как генералов, так и офицеров.

«Почему они не хотят признавать вполне очевидные вещи?» – подумал я, но вслух сказал:

– Господа, я хочу вас разочаровывать – из масонских лож выходят только на кладбище. Что касается монархистов, да, я знаю, – это генералы Марков, Краснов, Врангель, полковники Дроздовский, Гершельман, Глазенап и еще многие другие. Но, увы, Марков и Дроздовский убиты, а Краснов, похоже, полностью перешел под немецкое крыло. И обратите внимание, никто из них не выдвинул монархический лозунг официально, а ведь покойный генерал граф Келлер именно потому отказался присоединиться к Алексееву и Корнилову, что те юлили и отказывались вернуть армии наш вековой девиз «За Веру, Царя и Отечество». Потом, неужели вы считаете, что если бы Корнилов сверг Временное правительство, то он отдал бы власть? Таких прецедентов в истории очень мало, а если провести аналогию с нашим Смутным временем, то Корнилов явно не похож на князя Пожарского.

Господа, но если реально оценивать ситуацию, то прошу понять меня правильно, речь не идет о возвращении Романовых-Гольштейн-Готторпских на опустевший трон, хотя я вполне допускаю, что вам неприятно слышать это словосочетание, но ведь именно так эта династия названа в Готском альманахе. Да, эта публикация в свое время вызвала гнев государыни, но именно так всегда воспринимали русскую династию в Европе. Поэтому если мы не сделаем выводов из случившегося, то можем оказаться в положении Бурбонов после падения Наполеона, про которых говорили – они ничего не забыли и ничему не научились.

Я повторяю – речь идет о Монархе как символе и монархии как принципе. Пусть царем будет даже крестьянин, в истории древней Болгарии был один такой царь, были солдатские императоры и в древнем Риме, ничего не случилось, государства устояли. И поэтому вполне правомерен вопрос: если Романовы бросили власть и начали предавать друг друга, то зачем им ее возвращать? Я вполне допускаю воцарение новой династии, вот Пуришкевич считает, что это могут быть Шереметевы, – обратился я к Дмитрию Сергеевичу. Тот недоуменно посмотрел на меня и промолчал. Тогда я продолжил:

– Новую династию, если будет таково мнение русского народа, изберет не Учредительное собрание, а Земский собор. Если русские не смогут поставить царя во главе государства, то его поставят другие, даже если этот новый царь будет с красным опереньем. Что касается гражданской войны о которой вы говорили вначале, то она была предрешена отречением государя, и генералы должны были это понимать. Если они этого не понимали, значит, они дураки, а если понимали – то предатели. Выбор невелик, сами понимаете. Поймите, здание поджигают с разных углов, а натравить русских на русских давняя мечта наших «заклятых друзей», в данном случае я подразумеваю Англию. В конечном счете, именно наши генералы своей трусостью и бездействием помогли Троцкому разжечь гражданскую войну и перевести Россию в лагерь побежденных. Уж слишком они ориентировались на поддержку и честность союзников. Но я хочу напомнить вам, что именно союзники втащили нас за уши в эту абсолютно ненужную и России, и Германии войну. Мне немецкие офицеры здесь в Крыму часто говорили, что русские и немцы с упоением убивали друг друга, но выгоду почему-то получали англосаксы [35].

– Почему же так получилось? – спросил меня Александр Илларионович, – ведь Россию и Германию связывали вековые узы, в нашем дворянстве и в нашей семье, и во мне в частности, есть немецкая кровь.

– Беда в том, что они нас знают лучше, чем мы сами и умело этим пользуются.

– Что же вы конкретно предлагаете, Николай Викторович? – спросил меня Илларион Илларионович.

– Я мог бы предложить вам создать тайную монархическую организацию, но не буду этого делать, поскольку таковых достаточно: есть Всероссийский национальный союз, Союз русских национальных общин, Единая Русь, Совет государственного объединения России. Я могу еще назвать вам несколько подобного рода объединений, деятельность которых, без сомнения, бутафорская и, я думаю, вы понимаете, почему бутафорская. Все замечательно – красивые вывески имеются, но каковы дела этих организаций, кроме сбора денег, никто не знает. Более того, у меня создается впечатление, что они работают под контролем даже не большевиков, а непонятных заграничных центров, которые иногда подбрасывают им деньги, а потом их же и предают.

Некоторые надежды у меня вызывает «Объединенная офицерская организация», непосредственным руководителем которой является генерал-лейтенант Евгений Константинович Арсеньев. Но он связан с Николаем Евгеньевичем Марковым – достаточно крикливым и амбициозным политиком. Он, как вы знаете, считает, что во всем виноваты инородцы, особенно евреи, и, естественно, русские здесь ни причем. Но хорошо уже то, что они не кричат на всех углах о своих целях, а пытаются косвенно влиять на политическую ситуацию. Внутри этой организации есть достаточно интересное образование – «Союз верных», задачей которого является агентурная работа в Красной армии. Именно этот союз, по мнению Маркова, должен с помощью красноармейцев осуществить военный переворот и восстановить монархию.

– И вы предлагаете нам вступить в эту организацию? – спросил меня Дмитрий Сергеевич.

– Зачем? Вы носители исторических фамилий и слишком известны в России и за рубежом. И потом, откровенно говоря, я мало верю во все эти затеи. Время, как это становится очевидным, работает против нас. Мой знакомый французский офицер сказал мне во время своего визита в нашу обсерваторию, что их премьер-министр Клемансо в узком кругу заметил – России больше нет, и поэтому нет нужды исполнять какие-либо обязательства перед ней. Неужели вы думаете, что союзники заинтересованы в восстановлении русской монархии? Отнюдь, они будут давать деньги только на то, чтобы русские убивали друг друга как можно дольше, тогда эксплуатировать Россию будет гораздо дешевле и проще. Это цинично, но такова жизнь.

– Но Добровольческая армия развивает успех, она скоро войдет в Москву, и смута прекратится, – заметил Илларион Илларионович.

– Неужели вы верите в это? Впрочем, вы должны в это верить. Но чтобы взять власть нужны, перефразируя выражение фельдмаршала Монтекукколи, деньги, деньги и еще раз деньги. Большевикам эти деньги дают и дают очень много, а нам их не дадут никогда, и вы если этого даже и не знаете, то, вероятно, чувствуете ежеминутно и ежечасно. Впрочем, не хочу вас расстраивать, – я попытался завершить эту грустную дискуссию, – каждый должен исполнять свой долг так, как он его понимает, но поверьте мне – большевики это надолго и, возможно, это далеко не худший вариант. При них хотя бы сохраняется шанс на возрождение России, при других вариантах таких шансов точно не будет.

– Почему вы так думаете?

– Они подняли вековые пласты народа, который до этого был отлучен от государственной жизни, кроме налога на кровь, конечно. И, если выходцы из народа сумеют выбросить большевистское космополитическое отребье на свалку истории, это будет означать возрождение России. В любом случае без большой крови здесь не обойдется.

Расстались мы немного подавленные этой беседой. Такие разговоры теперь не приветствуются, в эти смутные времена люди редко бывают откровенны друг с другом, а чтобы уйти от действительности они очень часто склонны утешать себя иллюзиями. Дома я долго думал о происходящем, пытаясь воскресить в себе хотя бы толику надежды на будущее, но мне это так не удалось.

Ровно через два дня после моего визита в Воронцовский дворец Михаил Осипович разбудил меня в послеобеденное время, в «адмиральский час», как было принято говорить на кораблях русского императорского флота.

– Николай Викторович, вас спрашивают.

– Кто?

– Да две бабы – старая и молодая.

Я вышел из дома, и действительно у ворот стояли две женщины, одна постарше из простонародья, а другая, похоже, дворянского рода, тоненькая и исхудавшая, в изношенном, но чистом платье. Ее чумазое лицо было покрыто какими-то пятнами.

– Ольга Дмитриевна? – невольно вырвалось у меня. Она опустила глаза, и слезы покатились по ее щекам.

– Ну что ты, голубушка! – воскликнула стоявшая рядом с ней крупная, уверенная в себе женщина лет сорока.

«По всей видимости, казачка», – почему-то подумал я.

– Не плачь. Его благородие не обидит сиротинушку, – заохала и затараторила казачка. – Доставила я тебя, голубушка, в надежные руки. А вы, ваше благородие, не переживайте, эти пятна не зараза какая, это я нарочно намазала, чтобы не знасильничали по дороге разбойники.

И, немного помолчав, добавила:

– Ну, пойду я, ваше благородие, к своим родичам. Ждут они меня.

Я быстро вернулся в дом и, выйдя обратно, вручил ей несколько золотых червонцев, ее лицо выразило неподдельную радость и одновременно глубокое изумление.

– Ну что вы, ваше благородие, не за деньги я сиротинушке помогала.

– А это не вам, а вашим детям, – сказал я, – у вас ведь есть дети?

– Есть, и внуки уже есть, двое их у меня.

– Ну, вот и хорошо, – ответил я, – не с пустыми руками к ним придете.

Женщина заплакала, обняла Ольгу Дмитриевну, поцеловала и перекрестила:

– Храни тебя Бог, голубушка, может быть, и свидимся еще.

Ольга Дмитриевна зарыдала и припала к ее плечу.

– Ну что ты, что ты, милая, нельзя так, вы благородная, это нам, простым людям, можно реветь, а вам нельзя, не положено.

Ольга Дмитриевна встрепенулась, вытерла слезы, молча обняла свою спутницу:

– Спасибо вам, Аграфена Федоровна, за все.

Они молча постояли немного, и Аграфена Федоровна, поклонившись торопливо, захватив свой узелок, не оглядываясь, ушла.

– Здесь у нас рукомойник, – сказал я своей гостье, – сейчас принесу мыло и полотенце.

Она долго плескалась в воде, но умывшись, действительно преобразилась, лицо ее стало чистым и светлым.

– Это меня Аграфена Федоровна заставила, – улыбнувшись, сказала Ольга Дмитриевна, – я сама никогда бы не додумалась.

– Ну, вот и прекрасно, – ответил я, – теперь вы пообедаете и будете отдыхать, а потом мы вместе решим, чем вы будете заниматься и что вам дальше делать.

На следующее утро я несколько часов внимательно слушал рассказ Ольги Дмитриевны, хотя она попросила называть ее просто по имени, но все-таки, невзирая на разницу в возрасте, я не мог пойти на такое амикошонство. Я передаю ее монолог в своем изложении, и жуткая картина вставала передо мной. Хотя и ранее у меня были сведения, что в Петербурге зимой прошлого года было тяжело, но что до такой степени падения все дошло, я даже и не предполагал. Из путаного и сбивчивого рассказа Ольги Дмитриевны я понял, что постоянные обыски и реквизиции, нетопленные квартиры, мусор и нечистоты на улицах, злоба, хамство и ругань стали горькой повседневностью бывшей столицы бывшей империи. Трудно нормальному человеку представить во что превратилась она за считанные месяцы, и каким стал в эти дни наш «народ-богоносец».

Сколько же ей пришлось пережить вместе с матерью – одному Богу известно. Выживали они за счет того, что продавали или, точнее, меняли на продовольствие одежду, которую, к счастью, не отдали в богадельни в свое время. Но все-таки в феврале прошлого года, когда большевики готовились переехать в Москву, у них хватило мужества принять решение об отъезде в Киев к своим родственникам. Выбраться из Петербурга было непросто, вагоны перевозили только красноармейцев, и поэтому пришлось просить знакомого врача выписать медицинское заключение о необходимости лечения на юге. Через своих давних знакомых они получили еще одну бумагу от видного большевика с разрешением на выезд, она часто потом выручала их в дороге.

Слушая рассказ Ольги Дмитриевны, мне пришла в голову мысль, что какое-то удивительно суеверное почтение есть у представителей новой власти к различного рода документам, особенно подписанным их видными представителями. Если обнаружат малейшее несоответствие в них, то тюрьма или расстрел для виновных обеспечены. Справедливости ради надо отметить, что они не церемонятся не только с «буржуазией», но и со своими подельниками, если считают, что те недостаточно преданы делу «пролетарской революции». Критерии преданности, естественно, очень зыбкие и условные.

В начале марта прошлого года Ольга Дмитриевна с матушкой сумели добраться до Киева, который уже заняли германские войска. Немцам надо отдать должное: впервые за несколько месяцев стало безопасно ходить по улицам города, начали работать театры и рестораны, в магазинах появились товары и у всех обывателей создавалось такое впечатление, что как будто вернулись довоенные времена. Поселившись у родственников, они нашли в городе много своих знакомых среди других приезжих, поэтому им некоторое время казалось, что значительная часть лучшего петербургского общества просто переехала в «матерь городов русских».

Но эта идиллия длилась недолго, в июне за городом какие-то неизвестные лица взорвали артиллерийские склады, а в конце июля убили командующего немецкими войсками генерала Эйхгорна (главнокомандующий немецкими войсками на Украине генерал-фельдмаршал фон Эйхгорн был убит в Киеве эсером Борисом Донским 30 июля 1918 года. – Автор).

После революции в Германии и ухода немцев обстановка в городе существенно изменилась, в декабре в город вошел Петлюра и начал «украинизацию» Киева. Все вывески на русском языке исчезли, даже на улицах боялись говорить по-русски. Поэтому в феврале, опасаясь прихода большевиков, Ольга Дмитриевна с матушкой в сопровождении Аграфены Федоровны покинули город и сумели добраться до Симферополя, остановившись у двоюродного брата ее покойного отца князя Б. Там они пережили все перипетии постоянной смены власти – и уход союзников, и приход большевиков, и возвращение добровольцев. В конце июня, когда Белая армия вошла в Симферополь, умер князь Б., а затем буквально через день на руках дочери умерла и матушка.

– И я осталась одна, – сказала Ольга Дмитриевна. – Мама просила перед смертью, чтобы я нашла вас, Николай Викторович, – и добавила – потому что, по ее мнению, вы благородный и чистый душой человек. Кроме того, у меня сохранилось письмо моего погибшего жениха. Вот оно, – и она протянула мне листочек бумаги.

– Нет нужды Ольга Дмитриевна, мой кузен написал мне о вас с фронта. Я ждал вас очень давно – с 1916 года. Но теперь отдыхайте и набирайтесь сил, они вам понадобятся. Жить вы будете на втором этаже в комнате для гостей.

– Мне не совсем удобно жить за ваш счет. Я хотела бы передать вам те деньги, которые мне оставила матушка, – ответила она. – Я обеспечена, у меня есть фамильные бриллианты. Мы успели вовремя забрать их из банка, а потом в начале года у всех наших знакомых арестовали счета и экспроприировали, – на этом слове она запнулась, – все ценности.

Я невольно улыбнулся.

– Это ваши деньги и ваши бриллианты. Я покажу вам, куда и как их надежно спрятать. Что касается денег, то вы можете их тратить на свои дела. Вам, наверное, хотелось бы отчасти обновить гардероб?

Ольга Дмитриева вспыхнула, но ничего не ответила.

– Что касается продуктов, то можете не волноваться, у нас есть знакомые крестьяне-татары и русские тоже, они регулярно нам поставляют все необходимое и за умеренную цену. Да, кстати, а деньги у вас какие?

– В каком смысле, не поняла?

Я снова невольно улыбнулся:

– Царские, керенки, колокольчики[6], иностранная валюта?

– Царские.

– Ну вот и замечательно. В Крыму предпочитают только их, поэтому, судя по деньгам, здесь царит монархический дух, – попробовал я пошутить. – Отдыхайте, Ольга Дмитриевна, завтра вечером я вам проведу экскурсию в обсерватории.

Утром, проснувшись достаточно поздно, я с удивлением заметил, как моя гостья вместе с Михаилом Осиповичем хозяйничают на кухне. Никогда на ней раньше не было такой идеальной чистоты.

– У вас теперь как в кают-компании на военном корабле, – заметил я.

– Вот мы уже приготовили и завтрак, и обед, – улыбнувшись, заметила Ольга Дмитриевна. – Зачем вам просить готовить татарку, я вполне могу справиться с этим.

– Но откуда у вас такие способности?

Видимо, у меня было несколько удивленное лицо, потому что Ольга Дмитриевна засмеялась:

– Из Смольного института благородных девиц. Нас там учили всему, в том числе и готовить. Многие почему-то думают, что мы неженки и белоручки, но это совсем не так.

Готовила она действительно превосходно.

Совместная прогулка вечером в обсерваторию взбодрила меня. Ольга Дмитриевна была интересным собеседником, но что самое поразительное, она умела молчать, качество так мало свойственное женщинам. Как ни странно, она с интересом осмотрела обсерваторию, ее, как и любого неосведомленного человека, особенно поразили телескопы и астрограф. Наш руководитель Сергей Иванович сам взялся показать моей гостье наше неординарное хозяйство, тем более, что женщины очень редко наведывались сюда. Она с неподдельным интересом слушала его и, похоже, что Сергей Иванович, сам того не осознавая, поддался ее чарам.

Но его отозвали по неотложным делам, и он с улыбкой заметил ей:

– Далее экскурсию по звездному небу вам проведет Николай Викторович, он не только прекрасно знает созвездия, но и все древнегреческие легенды, связанные с ними. Я и сам часто с удовольствием слушаю его.

Мы вышли на улицу, небо было все усыпано звездами.

– Вначале я покажу вам созвездия здесь на открытой площадке, а потом вы посмотрите на них в телескоп. Не возражаете, Ольга Дмитриевна?

– Нет, конечно. Это так интересно.

– Ну что ж, тогда начнем. Вот созвездие, которое должен знать каждый гимназист, – Большая Медведица. По древнегреческой легенде это нимфа Калипсо, которую любвеобильный Зевс перенес на небо, чтобы уберечь от гнева своей жены Геры. А вот рядом с ней – Малая Медведица, это ее сын Аркад, который охраняет свою мать. Главная звезда в этом созвездии и на всем небе – Полярная звезда. Знаете, почему она главная?

– Нет.

– Ну, во-первых, она находится строго на севере, а во-вторых, ее высота над горизонтом равна широте места. Штурману в море достаточно ее измерить, чтобы получить искомое значение широты. Впрочем, мы о ней еще поговорим, если будет время. Сейчас я вам покажу красивейшие созвездия нашего северного неба – Лиры, Лебедя и Орла. Видите, – указал я на небо, – они образуют треугольник, который астрономы называют летне-осенним.

Она подняла голову:

– Да, вижу.

– С ними тоже связаны чудесные греческие легенды, часто в очень разной интерпретации. Созвездие Лиры, по одним сведениям, своим названием обязано Аполлону, по другим Орфею, лиру которого после смерти Зевс поместил на небо. Впрочем, этот музыкальный инструмент изобрел бог торговли и покровитель путешественников, а заодно и воров – Гермес, который отдал ее своему сводному брату Аполлону за стадо коров. С этого времени Аполлона часто изображают вместе с лирой. Но я больше не буду утомлять вас этими рассказами, лучше я дам вам книгу об этих мифах на французском языке, которым, как я заметил, вы прекрасно владеете. Если будет настроение, то вы прочитаете все эти замечательные сказки. Хочу только обратить ваше внимание, что в этом созвездии находится самая яркая и самая красивая, по моему мнению, звезда Альфа Лиры или Вега. Это арабское слово означает гриф или грифон – чудовище с львиным туловищем и орлиной головой, живущее на крайнем севере в стране гипербореев и охраняющее золото Зевса от одноглазых людей – аримаспов. Вы грифонов видели, конечно.

– Откуда? – удивилась Ольга Дмитриевна.

– Вспомните Банковский мост в Петербурге.

Она задумалась, и через мгновение воскликнула:

– Ну конечно, конечно, как я могла забыть!

– Не страшно, это бывает. Только там грифоны изображены в виде крылатых львов, что несколько не соответствует древнему мифу.

– А созвездия Лебедя и Орла, расскажите мне о них, – тихо попросила она.

– О, это сплошные эротические легенды, мне даже не совсем удобно их пересказывать. Зевс превратился в лебедя для того, чтобы проникнуть к супруге спартанского царя Тиндарея – Леде. После этого визита она снесла ему два яйца, из одного вышли братья Диоскуры – Кастор и Поллукс – они теперь находятся в созвездии Близнецов. Из другого появилась Елена, из-за которой началась Троянская война, а также ее сестра Клитемнестра – жена микенского царя Агамемнона. Что касается созвездия Орла, то оно тоже названо в честь Зевса, который превратившись в эту птицу похитил сына троянского царя Ганимеда, прельстившись его необыкновенной красотой. Вот такой был любвеобильный верховный бог у древних греков. Впрочем, в его оправдание можно заметить, что и женщины, имея власть, не всегда отказывают себе в удовольствиях такого рода, вспомним нашу Екатерину Великую. Но это так, внешняя канва, – запнувшись, сказал я, – а звездная жизнь – это сплошные загадки на самом деле.

– О, конечно, в Смольном институте профессор философии нам любил постоянно повторять фразу Канта, что только две вещи наполняют его душу новым чувством – это звездное небо над головой и моральный закон внутри его самого, – заметила моя гостья. – И я никогда не забывала эту сентенцию Канта, – с легкой гордостью добавила она.

После этой достаточно утомительной, как мне показалось, экскурсии Ольга Дмитриевна молчала всю дорогу, улыбаясь каким-то своим мыслям. По возвращении я передал ей, как и обещал, книгу о древнегреческих мифах.

С этого времени практически каждый вечер Ольга Дмитриевна уходила со мной в обсерваторию, при этом она часто гуляла там одна, рассматривая звездное небо. Я ей подарил подзорную трубу, и она с увлечением изучала созвездия.

– Вы правы, Николай Викторович, – как-то с восхищением сказала она мне, – Альфа Лиры действительно самая красивая звезда. Мне кажется, я могу часами любоваться ею.

Меня обрадовали ее слова, кажется, она потихоньку отходит от «прелестей» большевистского ада. Я всеми силами старался отвлечь ее от горьких воспоминаний, и мы много говорили о разных предметах: об Эрмитаже, о путешествиях, о чужих странах, о музыке. Меня всегда поражала ее любознательность, ее какое-то детское желание узнать как можно больше о вещах, которые в принципе ей были и не очень нужны, в практическом смысле, безусловно.

– Действительно, – говорил я, стараясь отвлечь ее от горькой действительности, – когда смотришь на ночное небо, то понимаешь, что эти созвездия и эти звезды видели такое, что наше теперешнее состояние кажется вполне терпимым.

Постепенно она приходила в себя, стала такой же, какой я запомнил ее в Петербурге, немного игровой, веселой и чуть-чуть легкомысленной, а ведь это сочетание всегда украшает молодую женщину и невольно притягивает мужчин. Должен сознаться, что беседы с ней доставляли мне ни с чем несравнимое удовольствие. Она в совершенстве владела пятью европейскими языками, да и потом, какого мужчину в возрасте под шестьдесят лет не радует общество молоденькой и хорошенькой женщины. В дополнении к возникшей невесть откуда идиллии необходимо сказать, что в моем доме был рояль, оставшийся от старых хозяев, и Ольга Дмитриевна с увлечением играла на нем. Особенно часто она исполняла полонез Огинского «Прощание с Родиной» и адажио Томазо Альбинони. Благодаря ей забывалась горькая действительность, куда-то уходило и прошлое и настоящее, а чувство легкой тоски по прежней жизни заставляло постоянно погружаться в этот мир музыки, – прекрасный и недоступный одновременно.

Однажды вечером, пытаясь уснуть, я лежал в своей комнате, и хотя звуки музыки все еще звучали во мне, страшно становилось за Родину, за флот и невольно приходила на ум строка из Карамзина – «и живые позавидуют мертвым». Но мои грустные размышления прервал легкий стук в дверь, я вскочил и увидел на пороге Ольгу Дмитриевну.

– Ничего не говорите и не прогоняйте меня, – прошептала она и прижалась ко мне, спрятав лицо. Все дальнейшее было как во сне, но я до сих пор поражаюсь, откуда во мне проснулось тогда столько мужской силы. Наверное, такое возможно только на краю бездны или в минуты полного отчаяния.

Я часто думал потом об этом событии, совершенно изменившем мою дальнейшую жизнь. Что было до этой встречи с Ольгой Дмитриевной? Короткие свидания в портовых гостиницах с замужними или разведенными женщинами, по-настоящему озабоченными лишь своими детьми, или такие же короткие, но бурные романы с дамами полусвета, пресыщенными всем и вся, в том числе и мужчинами.

Все последующие дни я был в полном забвении, догадливый Михаил Осипович только посмеивался, он и сам захаживал к вдовой соседке и поэтому всегда говорил мне укоризненно и официально – «негоже мужику жить без бабы, ваше высокоблагородие».

Наедине с собой я часто думал, почему и как это получилось, что на закате дней я встретил столь поглотившую меня страсть, хотя с рациональной точки рения это явление обыденное – уходящая жизнь всегда требует невозможного, какого-то последнего взлета, лебединой песни. Говорят, что яблоня цветет самым прекрасным цветом перед тем как окончательно засохнуть и погибнуть. Впрочем, и у государств, и великих империй такая же судьба. Наша праматерь Византия незадолго до своего падения пережила золотой век, историками названный веком Палеологов.

– Следовательно, – размышлял я, – и мне скоро придется встретиться, говоря словами Лермонтова, с «вестником избавленья». Ну что же, я к этому был готов всегда, да и потом, сама морская стихия требует готовности к смерти, то есть к чему-то неизведанному и поэтому манящему. С юношеских лет мне врезались в память стихи Пушкина, в Морском училище я часто повторял их:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья –

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

Все верно, кроме упоения, в наше время быть растерзанным одурманенными и потерявшими человеческий облик бандитами, – невелика честь. Впрочем, смерть никогда и ни у кого не спрашивает согласия, – она единственная высшая справедливость в этом мире. Эти бессвязные мысли проносились и уходили непонятно куда, особенно когда Ольга Дмитриевна уходила от меня рано утром.

– Что же, пора возвращаться к реальности, – думал я, – а она, увы! жестокая и беспощадная. Я обязан и должен помочь ей выбраться из России и помочь таким образом, чтобы ей не пришлось в той же Франции работать официанткой или, не дай Бог, пойти на панель.

В начале августа, точнее, 5 числа, я зашел в военный госпиталь, где ранее познакомился с сыном моего давнего приятеля, погибшего при Цусиме, лейтенантом С. Он уже почти выздоровел, и я пригласил его, а также его сослуживца мичмана Б. к себе домой, и они, конечно, с радостью согласились.

На следующий день рано утром я прибыл в Севастополь и мне удалось попасть на прием к своему давнему, еще с Морского училища знакомому, а ныне вице-адмиралу и начальнику морского управления при штабе генерала Деникина (то есть, по сути, командующему флотом) Александру Михайловичу Герасимову. Мы с ним близко сошлись в японском плену и вместе из него и убыли.

Принял он меня без промедления, и мы дружески обнялись. Без долгих предисловий, понимая как дорого его время, я изложил ему суть своей просьбы: готов передать свою яхту на нужды Белого флота, но только с условием, что она уйдет во Францию с моей родственницей и я назвал фамилию Ольги Дмитриевны.

– Но желательно, – добавил я, – чтобы яхтой управляли те офицеры, которым я доверяю лично, потом они могут на ней вернуться обратно.

И я назвал фамилии своих знакомых.

Александр Михайлович сразу принял мое предложение и, немного смущаясь, попросил взять во Францию его падчерицу Марию и еще двоих ее подруг – дочерей морских офицеров. Я с радостью согласился, мест на яхте для шестерых человек было вполне достаточно.

– Я обязательно оформлю вашим протеже служебную командировку во Францию в наше представительство в Париже. Что касается вашей яхты, то пусть она останется во Франции. У вас, насколько я помню, есть знакомые французские офицеры, которые помогут со стоянкой.

– Безусловно, – ответил я, – я сегодня же напишу им письма.

– Вот и чудненько, – Александр Михайлович поднялся с кресла. – Я рад, Николай Викторович, что мы остались друзьями.

– А как же иначе? – ответил я.

– Иначе? – он вскинул брови. – Иначе бывает чаще, чем мне бы хотелось, – с горечью промолвил он. – Я не буду вам говорить, чтобы вас не расстраивать, сколько наших с вами общих знакомых находятся по ту сторону и, что самое печальное, не всегда вынужденно. Возьмите хотя бы братьев Беренс, один из них – Евгений Андреевич – начальник морского генерального штаба у большевиков, другой – Михаил Андреевич – служит у Колчака. Впрочем, вы наверняка об этом знаете. Есть и такие, которые не захотели участвовать во всей нашей российской дикости и просто уехали, как наш общий с вами сослуживец контрадмирал князь Владимир Владимирович Трубецкой. По-своему они тоже правы, ведь в гражданской войне нет победителей, как говорили еще древние римляне, а есть только побежденные. Впрочем, те, кто служит у красных, возможно, понимают ситуацию лучше, чем мы. После падения монархии России нет, а когда она возродится – Бог знает.

– Вы предполагаете, она возродится?

– Конечно, Россия слишком большая, чтобы ее можно было проглотить сразу. Поставят красного царя и будут править из-за кулис, как это было в Индии при империи Великих Моголов. Но мы-то с вами в любом случае обречены, Николай Викторович, – почему-то улыбнувшись, заметил вице-адмирал. – Вы бы тоже уехали, – то ли вопрошающе, то ли утвердительно продолжил он.

– Нет, Александр Михайлович, – ответил я, – у меня еще много дел в России.

– Понимаю, понимаю. Ну что ж, – протянул мне руку вице-адмирал, – это ваш крест и не сомневаюсь, что вы его пронесете с достоинством. Я сегодня же дам распоряжение об оформлении командировки вашим протеже. Валюты дадим им немного, не взыщите – времена такие.

– Это неважно, Александр Михайлович, я им помогу сам.

– Хорошо. Пусть прибудут завтра в штаб флота.

Мы обнялись на прощанье. Этим же вечером я принял у себя лейтенанта С. и мичмана Б., одетых в новенькую, с иголочки, форму офицеров российского императорского флота. Как они умудрились ее сохранить, одному Богу известно. После ужина молодые офицеры отчаянно веселились и поочередно ухаживали за Ольгой Дмитриевной, и ей, безусловно, было приятно это внимание.

– Ну что ж, – с легкой грустью подумалось мне, – у нее будет прекрасная возможность выбрать спутника жизни по душе.

В конце вечера, когда солнце уже погрузилось в море, я прервал их общение.

– Господа, – обратился я к офицерам, – завтра вам надлежит прибыть в штаб флота и получить документы на командировку во Францию. Заметив на их лицах недоумение и некоторое замешательство, – я добавил, – потом вы возвращаетесь сюда ко мне за дальнейшими инструкциями.

После небольшой паузы, прерывая неловкое молчание, я сказал, улыбаясь:

– Все вопросы, господа офицеры, после возвращения из штаба флота.

Они дружно поднялись и, откланявшись, тотчас ушли.

Ольга Дмитриевна, как обычно, пришла ко мне и в эту ночь, а рано утром с легкой улыбкой прошептала:

– Вы были необыкновенно нежны сегодня, Николай Викторович.

После завтрака мы долго молчали, я не знал, как ей сказать о принятом мной решении. Но все-таки, пересилив себя, я вынужден был начать этот невыносимо трудный разговор.

– Ольга Дмитриевна, – обратился я к ней с каким-то смутным ощущением вины, – я очень хотел бы, чтобы вы поняли меня правильно. Вы вчера познакомились с офицерами, которые в ближайшее время уйдут во Францию на моей яхте. Вы должны покинуть Россию вместе с ними и там остаться. Кроме вас на борту будут еще три барышни, дочери морских офицеров, ваши ровесницы. Здесь теперь находиться небезопасно, скоро сюда придут большевики и начнется все то, что вы пережили в Петербурге, а может быть, еще и хуже. Я остаюсь здесь, – и, видя ее замешательство, после паузы добавил, – пока остаюсь.

Она молчала, только легкие слезинки покатились из глаз. Я не помню, сколько времени продолжалось это молчание, мне казалось, что оно никогда не закончится. Я поднялся в свою комнату и потом спустился к ней и протянул ей небольшой мешочек, в котором хранились фамильные бриллианты моей семьи, доставшиеся мне по наследству, а также довольно увесистый пояс, набитый золотыми царскими червонцами.

– Этого вам хватит надолго, Ольга Дмитриевна, если со мной вдруг что-нибудь случится, к тому же, у вас есть и свои фамильные драгоценности. Спрячьте их хорошенько, как умеют прятать женщины, – добавил я, пытаясь выглядеть невозмутимым.

Казалось, она не слышала меня и долго молчала, только слезы тихонько капали из ее глаз, и мне казалось, что это будет длиться бесконечно.

– Я не хочу вас оставлять, Николай Викторович, – наконец промолвила она, – и вы это знаете.

– Да, я знаю, милая, но это ваш долг сохранить свою жизнь, родить детей, а мой долг защитить вас. Здесь я не смогу этого сделать. Потом я офицер, принимал присягу императору и останусь верен ей до конца.

Она улыбнулась сквозь слезы и обняла меня…

Здесь обрываются записи Анатолия Ивановича Степанова, а в самом дневнике сохранилась только последние строки, написанные рукой Николая Викторовича Орлова и дата – 15 августа 1919 года.

Сегодня проводил милую Ольгу Дмитриевну в Севастополь, куда она отправилась на моей яхте под управлением лейтенанта С. и мичмана Б. Там они пополнят запасы продовольствия, топлива и воды и проследуют во Францию. Александр Михайлович Герасимов обещал мне, что он лично проследит… (Далее несколько предложений неразборчивы. – Автор).

Я долго стоял и смотрел на уходящую белоснежную яхту, с которой так сроднился за последние годы, и мне было невыразимо грустно оттого, что она никогда не вернется в Россию, как не вернется в Россию и милая Ольга Дмитриевна… (Далее текст прочитать невозможно).

От автора

Вот и все! Неужели только на основании этих нескольких строк Анатолий Иванович Степанов сочинил увлекательную и трогательную историю любви? И была ли эта любовь? Возможно, он знал нечто большее, так как скупые лаконичные записи, присущие военным, не могли служить основанием для такого сюжета. К тому же русские офицеры редко писали о своих чувствах, не было принято среди них хотя бы легким намеком бросить тень на честь доверившейся им женщины.

В дневнике я нашел отдельный лист, написанный рукой Николая Викторовича, который в какой-то степени объясняет мотивы Анатолия Степановича при сочинении им этой любовной истории. Это были стихи, но ни автора, ни даты на них не было. Вот они:

Я уйду, уйду в одно мгновенье

Тихим утром в синие моря,

И, с землей простясь без сожаленья,

Мой корабль поднимет якоря.

Что же ждет в туманной синей дали –

Вечный бой иль вечная тоска?

Я хочу, чтоб Вы меня не ждали

Море не отпустит моряка.

И когда в предчувствии свиданья

С милым другом на рассвете дня

Вы проснетесь, то слова прощанья

Долетят к Вам с моря от меня.

Это значит, что морской волною

Убаюкан я на глубине.

Море обручилось там со мною

И теперь оно всегда во мне.

Кто написал эти стихи непонятно – то ли сам автор дневника, то ли кто-то другой, мы уже не узнаем. Не узнаем мы и как сложилась дальнейшая судьба капитана 1-го ранга русского императорского флота Николая Викторовича Орлова. Был ли он расстрелян в 1920 году в Крыму во время красного террора, или ушел в Константинополь с армией генерала Врангеля, или может быть сложил голову в неравном бою, – выяснить это уже невозможно, да и не нужно. Его мир исчез, значит, должен был исчезнуть и он.

Дневник заканчивается датой 15 августа 1919 года. Дальнейшие события в Крыму хорошо известны и детально описаны во многих исторических исследованиях, а также в мемуарной литературе. К октябрю 1919 года белогвардейские войска генерала Деникина контролировали уже значительную часть территории России: Дон, Кубань, Украину, Центрально-черноземный регион и, казалось, ничто не предвещало краха. Они готовились, невзирая на поражение Колчака, к походу на Москву для полного сокрушения большевистской власти. Но потом все покатилось в обратном направлении и «грабьармия», – к сожалению, это название Белой армии во многом отражало существовавшую тогда реальность, вынуждена была бежать.

После страшной и гибельной новороссийской эвакуации в марте 1920 года генерал Деникин передал командование армией барону Врангелю и покинул Россию. Так, примерно на пять месяцев Петр Николаевич формально стал Главнокомандующим и Правителем Юга России, но фактически только Крыма – последней территории, контролируемой белогвардейцами. Он был достаточно умным человеком и понимал, что судьбу его армии будут решать другие и отнюдь не большевики, и поэтому заблаговременно подготовил эвакуацию, которая и была осуществлена в конце октября – начале ноября 1920 года. Она действительно была проведена наилучшим в тех условиях образом. После того, как все пожелавшие покинуть Родину подданные бывшей Российской империи, в том числе и военнослужащие, погрузились на корабли и суда, Врангель в сопровождении офицеров своего штаба прибыл на крейсер «Генерал Корнилов» и отдал приказ о выходе из Севастополя. Всего из Крыма было эвакуировано более 140 тысяч человек, примерно, половину из которых составляли офицеры и солдаты разгромленной армии. Началась история белой эмиграции, то есть той части России, которая была проклята и забыта на Родине на долгие годы.

Сразу после эвакуации Белой армии англичане начали интенсивные переговоры с большевистским правительством о восстановлении торговых отношений. В ноябре 1920 года британский премьер-министр Ллойд Джордж на заседании кабинета министров, отметая все возражения против таких намерений, заметил: «Большевики готовы платить золотом, а вы не хотите его брать. Но торгуем же мы с людоедами Соломоновых островов».

Не он ли таким образом благословил все последующие действия так называемой советской власти? Ведь после захвата Крыма по всему полуострову прокатилась волна бессудных расправ, и до настоящего времени историки не могут установить точное число жертв этой кровавой вакханалии – называют цифры от 50 до 130 тысяч человек. Офицерам не было пощады в любом случае – воевали они или не воевали на стороне белых, были ли в отставке или на действительной военной службе, – никого из тогдашних чекистов это не интересовало. Кроме офицеров, расстреливали стариков, детей, женщин, в том числе и беременных, одним словом всех, кого новая власть считала «контрреволюционерами». Крым, как тогда говорили, превратился во «всероссийское кладбище» и, возможно, только для того, чтобы ни у кого из выживших даже мысли не возникало о восстановлении ценностей и смыслов прежней России. А чтобы полностью прервать историческую преемственность, русское дворянство, впрочем, как и все другие сословия, целенаправленно уничтожали и в последующем.

Даже в наше время, то есть уже сто лет спустя, эти трагические судьбы давно ушедших в мир иной русских людей мало кому известны, но, возможно, в этом и состоит их неповторимая притягательность.

Послесловие

Думая о судьбе автора дневника, этого безвестного русского морского офицера, одного из многих, чьи имена не сохранились в истории, невольно вспоминаются слова из знаменитой морской песни – «не скажут ни камень, ни крест, где легли во славу мы русского флага». Только во славу какого флага погиб он, и погиб ли вообще? Мне трудно представить, что его расстреляли так, как это описал Анатолий Иванович Степанов. Мне почему-то кажется, что он мог погибнуть только с оружием в руках, как и положено русскому офицеру, хотя на гражданской войне происходит всякое – к ней нельзя подходить с обычными мерками.

Я долго пытался найти в государственном военно-морском архиве послужной список капитана 1-го ранга Николая Викторовича Орлова, но его там почему-то не оказалось, хотя фамилия, имя и отчество этого офицера иногда упоминаются в служебных рапортах и дневниках его современников. Он действительно закончил Морское училище и значится в числе его выпускников. Имеются также и отрывочные сведения о производстве Николая Викторовича в мичманы и последующие морские чины. Есть сведения о пожаловании его орденами Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Анны 3-й степени, Владимира 4-й степени, французским орденом офицерского «Почетного легиона». Известно также, что он женился на Зеленой Марии Алексеевне, и у них родилась дочь Наталья. Таким образом, нет, казалось бы, никаких оснований сомневаться в подлинности тех сведений, которые он приводит о себе в своем дневнике.

Но у меня часто возникал вопрос – уж не мистификация ли этот дневник? Тогда зачем и кому это могло понадобиться? Ведь этот дневник не исторический документ, по отношению к которому у власть предержащих часто возникает соблазн что-то исправить или чем-то дополнить в выгодном для себя ключе, – это все-таки личные записки. Потом, Николай Викторович не занимал сколь-нибудь значимых государственных постов, чтобы кому-то понадобилось бы заниматься этим неблагодарным делом. Судя по дневнику, он не был близок к императорскому двору, хотя в числе его давних знакомых имелись и представители высшей аристократии, к которым принадлежал и он сам по праву рождения.

Тем не менее некоторые странности бросились мне в глаза и, надеюсь, моим читателям тоже. В частности, невольно поражает исключительная осведомленность Николая Викторовича Орлова о событиях, происходивших в те далекие годы, осведомленность, которой не можешь не удивляться, и даже в определенной мере восхищаться. Я проверил почти все сведения, приведенные в дневнике, по историческим источникам и по воспоминаниям современников, часть из которых была опубликована Гессеном в 1922 году в Берлине в многотомном издании под названием «Архив русской революции». При этом я по возможности избегал обращаться к мемуарам известных политических и военных деятелей того времени, поскольку читать их часто просто невыносимо – гипертрофированное самолюбие их авторов буквально пронизывает все эти сочинения. К тому же, лейтмотив мемуарной литературы до примитивности банален – «я предупреждал», «я говорил», «я предсказывал» и это бесконечные «я, я, я…» безраздельно господствуют в воспоминаниях тех или иных исторических личностей. Гораздо интереснее ознакомиться с наблюдениями обыкновенных людей того времени, вне зависимости от того, к какому сословию или слою общества они принадлежали.

В результате мне пришлось сделать вывод, что сведения, приведенные в дневнике Николая Викторовича Орлова, не искажены, не подтасованы и, как мне кажется, полностью соответствует реалиям той эпохи. То есть они в высшей степени объективны, невзирая на ясно выраженные монархические убеждения самого автора. Чтобы не отвлекать внимание читателей, часть этих сведений я пронумеровал в тексте и вынес в приложение.

В связи с указанным обстоятельством хотелось бы заметить, что, по моему мнению, монархические убеждения Николая Викторовича отнюдь не мешали ему видеть изъяны империи, в конечном счете погубившие ее. Главную причину ее гибели он справедливо, как мне представляется, видел в падении нравственных устоев в российском обществе, в первую очередь, в среде дворянства и аристократии. Родственник царя и один из убийц Распутина князь Феликс Феликсович Юсупов, он же граф Сумароков-Эльстон, уже в эмиграции писал, что «немного оставалось семей, хранивших традиции старой Руси. Русские аристократы стали космополитами. Поклонялись они иностранщине и то и дело ездили за границу». Поэтому, по его же словам, в ту пору революцией в России грезили все и везде, в том числе и в аристократических салонах.

Конечно, у автора дневника, как почти у всех убежденных монархистов того времени, есть желание считать все беды России следствием «масонского заговора», но документальных подтверждений этому нет и, в сущности, быть не может. Но даже если это и так, то это отнюдь не снимает с русской национальной элиты исторической ответственности за крушение империи. Потом хорошо известно и стремление самих масонов любыми способами подчеркнуть свои силу и влияние, всячески преувеличивая собственную значимость в тех или иных исторических событиях.

Но тогда возникает естественный вопрос: откуда у отставного морского офицера, работавшего в Богом забытой обсерватории в Симеизе, такая осведомленность? Естественно, что для морских офицеров, которые традиционно являлись одними из наиболее образованных представителей русского офицерского корпуса, характерен достаточно широкий кругозор и повышенный интерес к вопросам государственного строительства и в целом к политике. Это, в частности, подтверждают изданные в «Архиве русской революции» Гессена (том 10) «Записки белогвардейца – лейтенанта NN». Неизвестный морской офицер дает в них, как мне кажется, достаточно объективную картину политического и социально-экономического положения России в то время. Но все-таки это далеко неполное объяснение.

Единственный для меня более-менее убедительный ответ, который я дал самому себе в самом начале исследования, что, скорее всего, Николай Викторович служил в военно-морской разведке, и некоторые признаки этого, казалось бы, вполне логичного вывода, можно найти в его дневнике. В нем он, в частности, рассказывает о своей беседе с Колчаком по поводу задач созданного после русско-японской войны Морского генерального штаба. Но ведь Колчак был назначен туда начальником Статистического отделения, то есть, говоря другими словами, разведывательного отдела. Мельком автор дневника пишет и о командующем Балтийским флотом вице-адмирале Адриане Ивановиче Непенине, но всем историкам хорошо известно, что тот в чине капитана 1-го ранга был начальником связи флота или, говоря современным языком, все той же разведки. Упоминая в дневнике о потере немцами в ноябре 1916 года семи эсминцев, подорвавшихся на русских минах, Николай Викторович почему-то ссылается на женщину. Но только в конце прошлого века стало известно, что успехом этой операции Россия обязана легенде русской разведки, вошедшей в историю под именем Анны Ревельской. Но только существовала ли она на самом деле? Многие историки сомневаются в этом, впрочем, и Николай Викторович не дает точного ответа на этот вопрос, упоминая в данном контексте также и о флаг-капитане по оперативной части штаба Балтийского флота князе Михаиле Борисовиче Черкасском.

Казалось бы, все логично, но есть одна настораживающая деталь – сведения, которые дает в своем дневнике Николай Викторович, не укладываются в прокрустово ложе отчетов военно-морской разведки. Не меньший интерес вызывают у него политические, экономические и государственные вопросы. В его поле зрения были многие самые важные события того времени, даже те, которые казались тогда малозначимыми для современников – деятельность Государственной думы, приход к власти большевиков, разгон Учредительного собрания и др.

Может быть, как мне потом пришло в голову, он напрямую работал с Разведывательным управлением Генерального штаба, начальником которого с апреля 1917 года был генерал-майор Николай Михайлович Потапов, перешедший потом в июне того же года на сторону большевиков? Но об этом, теперь можно только догадываться. Нет сведений и о том, что он контактировал со знаменитым русским разведчиком генерал-майором Николаем Степановичем Батюшиным, который в период Гражданской войны находился в армии генерала Деникина, но никаких официальных постов в ней не занимал. Можно, конечно, предположить, что Николай Степанович упоминается в дневнике под именем генерала Б., но имел ли ввиду автор дневника Батюшина или кого-либо другого, установить сейчас невозможно.

Что касается встреч Николая Викторовича Орлова с разведчиком и полковником императорского Генерального штаба, а в последующем генерал-майором, Александром Дмитриевичем Нечволодовым, то они касались, судя по дневнику, только общих вопросов государственной политики.

В этой связи следует отметить, что для историка небезынтересен вопрос о личной разведке последнего российского императора или дворцовой полиции, как она официально называлась. В ней состояли чиновниками для особых поручений и некоторые отставные офицеры. Но до настоящего времени никаких достоверных сведений о ней нет и приходит на ум только фамилия генерал-майора Александра Ивановича Спиридовича – начальника личной охраны Николая II. Но ничего, что указывало бы на близость Николая Викторовича к данному деятелю, в дневнике нет. Следовательно, это предположение не подкреплено никакими документальными данными.

Правда есть еще один известный разведчик, принимавший участие в деле полковника Мясоедова, повешенного по официальной версии за шпионаж в пользу Германии, – это действительный статский советник Владимир Григорьевич Орлов. Как предполагается, именно о нем в достаточно нелицеприятном свете упоминает в своих мемуарах флигель-адъютант Николая II полковник Анатолий Александрович Мордвинов [36]. Но там он пишет об офицере, не называя его фамилии, а Владимир Григорьевич был на штатской службе. Но даже если это так, то это замечание Мордвинова вряд ли справедливо, – действительный статский советник Орлов был убежденным монархистом и достаточно смелым человеком, негативно относившимся и к красным, и к белым но, по иронии судьбы, служившим и у тех, и у других. Он некоторое время работал в органах ВЧК под началом Дзержинского, был о нем самого высокого мнения и только после восстания левых эсеров перешел к белым. Оставил после себя интересные мемуары под названием «Двойной агент. Записки русского контрразведчика», в которых весьма положительно отзывался о руководителе карательных органов Советской России. Поэтому до сих пор остается непонятным, что же все-таки объединяло этих совершенно разных людей – убежденного монархиста Владимира Григорьевича Орлова и видного большевика, каким был Дзержинский. Но можно смело констатировать, что политические взгляды своего однофамильца были близки Николаю Викторовичу, это понятно из представленного текста, возможно даже, что он его родственник, но вряд ли он автор этого дневника.

Но вот в какой степени «пламенный рыцарь революции» Феликс Эдмундович обладал реальной политической властью, а в какой являлся лишь марионеткой в руках недружественных России сил – этот, казалось бы, наивный вопрос имеет под собой весьма веские основания. Ведь его заместителем, но скорее всего фактическим руководителем карательных органов большевиков был небезызвестный Ян Петерс – террорист и грабитель, промышлявший в начале века не где-нибудь, а в туманном Альбионе. Как ни странно, английский суд освободил его от уголовной ответственности и этим он обязан не кому-нибудь, а любимой кузине Уинстона Черчилля – Клэр Шеридан. Затем он женился на дочери лондонского банкира, который вначале резко возражал против подобного мезальянса, но затем – о чудо! – дал свое согласие и даже осыпал будущего зятя комплиментами. Казалось, Петерсу оставалось только радоваться жизни в Лондоне и благодарить фортуну за такой феерический взлет по социальной лестнице. Но у этого «последнего романтика революционных боев», как впоследствии называл его Сталин, и, как нетрудно предположить, и у его хозяев, имелись другие планы. Вскоре после свадьбы Петерс возвращается в Россию и становится (ни много ни мало!) заместителем Дзержинского и даже возглавляет ВЧК на короткое время во время мятежа левых эсеров. Он привел в эту организацию отъявленных бандитов, своих земляков, которым, конечно же, основательно внушили, что «главные враги революции» – это офицеры, православное духовенство и вообще все образованные русские люди. К ним присоединились и другие маргинализованные представители национальных меньшинств или инородцев, как их тогда называли в России. Добавить!

Таким образом, продолжился процесс, который известный публицист Михаил Осипович Меньшиков, бывший в молодости морским офицером, называл «внутренним завоеванием». Проникла эта зараза и в русский народ – взять хотя бы для примера небезызвестного «товарища» Дыбенко – первого наркома по морским делам молодой Советской республики. В своих мемуарах он хвастался тем, что в годы войны портил продовольствие, чтобы вызвать «негодование» против царизма, а в период революции призывал к уничтожению всех морских офицеров. Безусловно, такие персоны с радостью восприняли установки на разбой, результатом которого стала кровавая вакханалия на всем пространстве бывшей империи. Но надо «отдать должное» Петерсу – этот «романтик революции» сумел совместить бессудные расстрелы с откровенными грабежами, благо для этого у него имелись все возможности – он отвечал за финансовую деятельность в ВЧК. Нетрудно предположить, что весомая часть награбленного отправлялась в Лондон, в котором находились его хозяева и его семья.

До настоящего времени как образ жизни, так и обстоятельства смерти этого «товарища» вызывают много вопросов, на которые невозможно получить убедительные ответы, но нас в данном случае интересуют судьбы русских морских офицеров, связанные с перипетиями становления карательных органов советского государства. В этой связи весьма показательным является жизненный путь лейтенанта императорского флота Александра Николаевича Бахтина, принявшего, как и многие другие офицеры, сторону большевиков. В 1919 году он, будучи командиром подводной лодки «Пантера», потопил в Финском заливе английский эсминец «Виттория», за что был награжден орденом Красного знамени. Казалось бы, карьера в советском флоте ему обеспечена. Однако, по иронии судьбы, в 1926 году его арестовали, и хотя через некоторое время он добился освобождения и вернулся в Ленинград из Соловецкого лагеря, но, увы! вскоре скоропостижно умер в возрасте всего 37 лет. Характерно, что Бахтин до конца своей короткой жизни был убежден, что англичане никогда не простят ему гибели своего эсминца. Так ли это или нет – судить читателю, но косвенные признаки, связанные с биографией Петерса, вполне подтверждают эту версию.

Если возвратиться к судьбе Николая Викторовича Орлова и его отношения к разведывательным органам империи, то необходимо признать, что высказанные выше соображения только видимая часть айсберга – российские императоры со времен Александра I имели личную разведку, о существовании которой никто не знал, кроме самого императора. Фамилии ее сотрудников не вносились в штатное расписание, их встречи с императором нигде не фиксировались, или отмечались под псевдонимами. Был ли Николай Викторович личным агентом последнего русского императора неизвестно, хотя это, конечно, не исключено. Николай II, конечно, знал о готовящемся заговоре, скрыть это было невозможно, но он не придавал получаемым сведениям сколь-нибудь серьезного значения. Можно с высокой вероятностью предположить, что накануне отречения император получил заверения о неизменности обязательств в отношении России и себя лично от тех лиц, которым он всецело доверял. Возможно, это был его двоюродный брат английский король Георг V, возможно, это были другие личности или структуры, сейчас об этом остается только догадываться.

Отчасти в пользу этой версии говорит и то обстоятельство, что в дневнике нет сведений, тем более даже намека, об участии Николая Викторовича в деятельности враждебных как Временному правительству, так и большевикам, организаций. К ним относились такие объединения, как Военный отдел Республиканского центра, Военная лига, Союз офицеров армии и флота и другие группировки, по преимуществу монархической направленности, но по сути – аполитичные. Нет его и в списках Национального центра, существовавшего с 1917 по 1920 годы. Необходимо отметить, что в этих организациях, по воспоминаниям современников, было полно провокаторов, к тому же они не имели сколь-нибудь значимых финансовых ресурсов, фактически это были просто собрания по интересам.

Таким образом фамилии Орлова мы там тоже не находим, но то обстоятельство, что он мог принадлежать к глубоко законспирированной монархической организации, сомнений у меня не вызывает. Он довольно скептически относился к Белому движению, понимая всю его обреченность. Но ведь и в нем действовали тайные монархические организации офицеров, которые независимо от командования выносили и приводили в исполнение смертные приговоры лицам, которых они по тем или иным соображениям считали изменниками [37]. В частности, поручик Мстислав Алексеевич Харузин, убивший в апреле 1920 года в Константинополе генерала Романовского – бывшего начальника штаба Деникина, предположительно, состоял в такой организации. Есть версия, что именно ее руководство и вынесло Романовскому смертный приговор, считая его продавшимся большевикам и, соответственно, главным виновником неудач Белой армии. Состоял ли Николай Викторович в такой организации? Вопрос остается открытым, но даже если это и так, то вряд ли он одобрил бы подобные бессудные убийства, – не то воспитание и образование получил этот офицер. Легко убить человека, гораздо труднее убить идею, а ведь именно в борьбе идей решаются судьбы империй и цивилизаций.

И поэтому, когда снова задаешь себе прежний вопрос: «А был ли Николай Викторович Орлов автором этого дневника?» – то при ближайшем рассмотрении он оказывается бессмысленным, потому что этот русский офицер писал не для публики и не для посмертной славы, он писал для правды, как он ее понимал, исходя из своих внутренних убеждений.

Ничего не прояснило для меня и изучение биографий его современников, а также его знакомых и родственников. У многих из них жизненные перипетии не менее странны и непонятны, чем у автора дневника. Взять хотя бы судьбу вице-адмирала Александра Васильевича Немитца, бросившего в 1918 году Черноморский флот, которым он командовал, и приговоренного за это к расстрелу. Но этот приговор почему-то отменил сам Ленин. В последующем за весь советский период Немитц ни разу не был не только арестован, но даже задержан, хотя имел родственников, участвовавших в Белом движении и живших потом за границей. Судьба бывшего начальника разведывательного управления Генерального штаба (генерал-квартирмейстера) генерал-лейтенанта Николая Михайловича Потапова тоже представляет определенную загадку – в советское время он не подвергался ни арестам, ни ссылкам и умер своей смертью после окончания Великой Отечественной войны. Можно, конечно, сказать, что он оказал неоценимые услуги большевикам, а разве таковые не были сделаны бывшим военным министром Временного правительства генерал-майором Александром Ивановичем Верховским, расстрелянным в звании комбрига Красной армии в 1938 году? Поражает некоторых историков и судьба небезызвестной Розы Землячки, «пламенной большевички», организовавшей совместно с Бела Куном кровавый террор в Крыму в 1920 году. Но если Бела Кун получил заслуженную расплату в 1937 году, то она дожила благополучно до 1947 года, умерла своей смертью и была похоронена в кремлевской стене. Более того, с 1939 по 1943 год она являлась заместителем председателя Совета народных комиссаров, то есть самого Сталина, и до сих пор в Москве имеются мемориальные доски с ее именем. И таких примеров можно привести достаточно много.

Многие из офицеров и представителей аристократии, о которых упоминает Николай Викторович, были казнены в Крыму после прихода большевиков. В частности, в декабре 1920 года в окрестностях Ялты в Багреевке (так на местном жаргоне называлась дача присяжного поверенного Фролова-Багреева) была расстреляна беременная четвертым ребенком урожденная княжна Ирина Владимировна Барятинская, в замужестве Мальцова. Вместе с ней убили и ее мужа – полковника Сергея Ивановича, хотя тот и не служил в Белой армии, а также ее свекра – генерала в отставке Ивана Сергеевича. Не пощадили также и ее мать княгиню Надежду Александровну Барятинскую (урожденную графиню Стенбок-Фермор), последнюю хозяйку знаменитого фамильного имения «Марьино» в Курской губернии. Она перенесла инсульт и передвигалась на инвалидной коляске, но и это не спасло ее от расстрела. Все они, ранее эмигрировавшие в Европу в 1919 году вместе с бывшей императрицей Марией Федоровной, вернулись в Крым когда на полуострове власть перешла к Врангелю. Вторично бежать после его разгрома у них не было желания и, таким образом, к своему глубокому несчастью, они возвратились на Родину, чтобы быть расстрелянными по приговору «тройки» особого отдела ВЧК. Вместе с ними отправились в мир иной и многие их родственники и знакомые, общим числом более двухсот «контрреволюционеров» и «разной сволочи», как указано в доносах тех лет.

Но далеко не всех постигла такая судьба. Зимой 1918 года княгиня Мария Владимировна Барятинская, оставшаяся вдовой после смерти своего второго мужа Ивана Викторовича, была арестована и как «реакционерка» провела несколько недель в ялтинской тюрьме, о чем позднее написала в своих воспоминаниях под названием «Дневник русской княгини в большевистской тюрьме». В ноябре 1920 года она окончательно эмигрировала во Францию и умерла в Каннах в 1937 году, где и была похоронена.

Часто упоминавшаяся в дневнике Николая Викторовича последняя хозяйка Воронцовского дворца Елизавета Андреевна Воронцова-Дашкова убыла с семьей в Германию в 1918 году, там умерла через шесть лет и была похоронена в фамильном склепе графов Шуваловых в городе Висбадене.

Что касается Ольги Дмитриевны Новосильцевой, то никаких ее следов мне найти не удалось. Во Франции, где скорее всего она могла быть похоронена, на русских кладбищах в Сент-Женевьев де Буа, в Ницце, Ментоне, Каннах нет могилы с таким именем. А может быть, она просто переменила фамилию, но обычно на женских русских могильных плитах указывается и девичья фамилия. К тому же фамилия Новосильцевых одна из древнейших в России и внесена в Бархатную книгу, поэтому мне трудно представить чтобы не осталось никаких следов ее пребывания в эмиграции. Но, тем не менее, это так. Как мне показалось, судя по описанию в дневнике, она чем-то напоминает Варвару Ермолаевну Новосильцеву, портрет которой кисти Рокотова хранится в Третьяковской галерее. Лукавые и насмешливые глаза смотрят на зрителя и, кажется, задают вопрос, о содержании которого можно только догадываться. Может быть, эта загадочность наследственная черта девушек из этого знаменитого рода?

Я, без сомнения, буду продолжать поиски, хотя и понимаю, что найти хоть какие-то следы Ольги Дмитриевны будет проблематично, установить истину спустя столетие практически невозможно. Да и нужно ли? Сколько таких выброшенных на чужбину русских людей исчезли навсегда, не оставив после себя ничего, даже тени воспоминаний! Да и в самой России до настоящего времени уничтоженные кладбища, разрушенные старинные церкви, разоренные дворянские усадьбы постоянно напоминают о том страшном времени.

Возвращаясь к судьбе автора дневника, невольно задаешь себе странные вопросы: во имя чего, во имя каких идеалов была сломана, а возможно, и насильственно прервана жизнь капитана 1-го ранга Николая Викторовича Орлова? Был человек и нет его, даже следа не осталось, если не считать таковым чудом уцелевший дневник. Но ведь он и другие безвременно погибшие русские офицеры, честно служили своему Отечеству, не изменили данной ими присяге, умели любить и умели сражаться. Для них императорская Россия отнюдь не была «исчадием зла» и «тюрьмой народов», она всегда оставалась в своей глубинной сущности Святой Русью и смыслом земного существования, как и для многих русских людей того времени. Так за что же они были вычеркнуты из жизни? Неужели только для того, чтобы через сто лет их Родина оказалась у последней черты? И ставить такие вопросы, как мне кажется, вполне правомерно. Ведь ситуация в современной России, если исследовать чисто внешнюю сторону явлений, во многом аналогична той, которая была более ста лет назад. То же массовое безверие в народе при показной пышности храмов, те же толпы воров и взяточников на всех уровнях государственной власти, то же поклонение мамоне снизу доверху, та же наивная вера образованной части населения в «цивилизованный Запад», то же незнание своей страны, ее истории и культуры, то же пренебрежение высших к низшим, то же обилие партий, движений, организаций самых разных цветов и оттенков, неспособных решить любую мало-мальски значимую практическую проблему, те же крикливые и амбициозные политики и «вожди», ничего в жизни не умеющие, но поучающие всех и вся. Можно, конечно, продолжить, но нужно ли?

Но все-таки существенным и главным отличием Российской империи от Советского Союза и современной России являлось то, что ее элита, в первую очередь, русские офицеры, в подавляющем своем большинстве была способна к самопожертвованию – почти полная гибель кадрового состава офицерского корпуса в годы Первой мировой войны яркое тому подтверждение. Но и до ее начала в первое десятилетие ХХ века различными террористическими организациями было убито и ранено около двадцати тысяч чиновников и военных чинов. Можно смело утверждать, что понятия чести и долга, невзирая на все усилия, которые предпринимались врагами исторической России по разложению общества, не были для них пустым звуком. Эти понятия не умерли, они возродились и были присущи, и это надо честно признать, многим представителям советского государства. Но значительная часть коммунистической партийной элиты, воспитанная на аксиомах атеизма и материализма, изначально была готова к предательству тех идеалов, которые она упорно стремилась внедрить в народное сознание. Она и предала страну даже без тени показного сопротивления и абсолютно легко восприняла новые и такие же чисто материалистические ценности, которые теперь уничтожают Россию, как ржавчина уничтожает железо. Это и понятно, потому что истоки такого отношения к своей стране были очевидны сразу после прихода к власти большевиков [38]. Поэтому исчезнет ли российское государство как когда-то Византийская империя, или оно найдет в себе силы возродиться – вот основной вопрос, на который необходимо дать однозначный ответ в самом ближайшем будущем.

Сейчас, находясь на берегу Черного моря, я вижу белоснежную яхту, идущую под полными парусами куда-то вдаль к чужим берегам и чужим странам, и мне кажется, что, как и сто лет назад, она навсегда покидает Родину.

Август-сентябрь 2019 года. Севастополь, Крым.

Примечания

1. Это подтверждает Лев Любимов, сын виленского генерал-губернатора, который в своей книге «На чужбине», написанной в Советском Союзе после возвращения из эмиграции, так описывает ситуацию в петербургских салонах в годы Первой мировой войны: «В «Войне и мире» на обеде у старого князя Болконского все бранили правительство, но каждый останавливался или бывал останавливаем «на той границе, где суждение могло относиться к лицу государя императора». Начиная с осени 1916 года эта заповедная грань решительно перейдена. Царя бранят среди нас открыто:

– Как был в молодости средним офицериком, так и остался!

– Воли нет никакой!

– Эх, кабы Александр III воскрес!

– Или Николай Павлович!

В один голос говорят, что он неумен, фальшив, нерешителен, необразован. Бранят не меньше, чем среди «презренной» интеллигенции. Но там называют просто «Николаем», а у нас он по-прежнему «государь». Вот, в общем, вся разница. Зато царицу величают «гессенской мухой», а то и просто «Алисой», по ее основному имени».

2. Записка Петра Николаевича Дурново действительно была подана Николаю II в феврале 1914 года, но и до настоящего времени не установлено прочитал ли ее Император. Впервые она была опубликована в журнале «Красная новь» в 1922 году.

3. Алексей Ефимович Едрихин (псевдоним Вандам, годы жизни 1867–1933), генерал-майор, разведчик и автор многих трудов по геополитике. Это известное изречение он сделал во время англо-бурской войны, в которой участвовал на стороне буров.

4. Единственным князем в штабе Балтийского флота в это время был капитан 1-го ранга Михаил Борисович Черкасский, с 1916 г. флаг-капитан по оперативной части. Женщина, о которой упоминается в дневнике, – это легендарная русская разведчица Анна Ревельская, о которой впервые написал Валентин Пикуль в романе «Моонзунд».

5. Весьма вероятно, что гибель русской гвардии была частью заговора по свержению Императора, который вполне обозначился во властных верхах и генералитете к концу 1916 года. Не случайно один из главных заговорщиков, начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев говорил весной того года: «Я знаю, что война кончится нашим поражением, что мы не можем кончить ее чем-нибудь другим».

6. Эти предсмертные слова Павла I приводит в своих мемуарах «Пятьдесят лет в строю» генерал-лейтенант Алексей Алексеевич Игнатьев.

7. Для того чтобы понять реакцию офицеров на отречение императора, можно привести свидетельство мичмана Бориса Бьеркелунда, после революции эмигрировавшего в Финляндию. В своих воспоминаниях он писал: «Одним из столпов всех установок был Царь. Это была личность для нас символическая, и за нее любой из нас должен был быть готов отдать все, вплоть до жизни. И вдруг этот Царь отказался быть Царем, и в то же время жизнь у нас стали отнимать за то, что мы готовы были отдать ее за Царя, и именно тогда, когда Царю она была совершенно не нужна».

8. Из Постановления Святейшего Синода от 9 марта 1917 года: «Ради многих жертв, принесенных для завоевания гражданской свободы, ради спасения ваших собственных семейств, ради счастья Родины оставьте в это великое историческое время всякие распри и несогласия, объединитесь в братской любви на благо России, доверьтесь Временному Правительству, все вместе и каждый в отдельности приложите все усилия, чтобы трудами и подвигами, молитвою и повиновением облегчить ему великое дело водворения новых начал государственной жизни и общим разумом вывести Россию на путь истинной свободы, счастья и славы».

9. Позднее ситуация еще больше обострилась. Из резолюции общего собрания команды штаба отрядов борьбы с подводными лодками Черноморского флота от 7 декабря 1917 г.: «Принимая во внимание плохо скрываемое, явно реакционное направление подавляющего большинства офицеров, их открытую ненависть к рабоче-крестьянской революции, холодным и огнестрельным оружием, отобранным у офицеров, вооружиться команде. Ни одного револьвера, ни одной сабли у офицеров быть не должно. Все виды оружия у них должны быть отобраны. Вооруженная контрреволюция является опасностью для революции». Заканчивалась резолюция откровенным разжиганием ненависти к командному составу. См.: А. П. Павленко. Офицеры, команды и комитеты Черноморского флота.

10. Генерал Петр Николаевич Врангель в своих воспоминаниях писал: «В Симферополе, столице Крыма, застал я оживление необычайное: шла регистрация офицеров: какие-то совещания, беспрерывно заседали разные комиссии. Начальник штаба полковник Макуха произвел на меня впечатление скромного и дельного офицера. Поглощенный всецело технической работой он, видимо, был далек от политики. Последняя оказалась окрашенной типичной керенщиной: предполагая опереться на армию, штатский крымский главковерх, так же как и коллега его в Петербурге, мыслил иметь армию демократизированную с соответствующими комитетами и комиссарами. С первых же слов моего свидания с Сайдаметом я убедился, что нам не по пути, о чем откровенно ему и сказал, заявив, что при этих условиях, я принять предлагаемую мне должность не могу». См.: Врангель П. Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). Часть 1. М.: Терра, 1992. С. 82–83.

11. Отношение многих монархически настроенных офицеров к генералам, возглавившим белое движение, достаточно эмоционально передает мичман Борис Бьеркелунд в своих воспоминаниях»: «Многие могут объяснить мой уход с поля брани в личную жизнь трусостью, но это неверно. Я руководствовался не этим чувством, а сознанием бесполезности жертвовать собою с вероятностью почти 100 % гибели за дело, которое спасти нельзя, особенно под начальством и руководством лиц, которые всю эту обстановку создали и которых я всей душой презирал».

12. 16 декабря 1917 года были приняты совместные декреты ВЦИК и СНК «О выборном начале и организации власти в армии» и «Об уравнении в правах всех военнослужащих». Там, в частности, написано:

«Осуществляя волю революционного народа о скорейшем и решительном уничтожении всех остатков прежнего неравенства в армии, Совет Народных Комиссаров постановляет:

1) Все чины и звания в армии, начиная с ефрейторского и кончая генеральским, упраздняются. Армия Российской Республики отныне состоит из свободных и равных друг другу граждан, носящих почетное звание солдат революционной армии.

2) Все преимущества, связанные с прежними чинами и званиями, равно как и все наружные отличия, отменяются.

3) Все титулования отменяются.

4) Все ордена и прочие знаки отличия отменяются.

5) С уничтожением офицерского звания уничтожаются все отдельные офицерские организации.

6) Существующий в действующей армии институт вестовых уничтожается.

Примечание. Вестовые остаются лишь при канцеляриях полка, комитетах и пр. войсковых организациях.

29 (16) декабря 1917 г.».

Опубликовано в № 35 «Газеты Временного Рабочего и Крестьянского Правительства» от 30 (17) декабря 1917 г.

13. Этот факт подтверждает княгиня Мария Владимировна Барятинская в своих воспоминаниях «Дневник русской княгини в большевистской тюрьме. Январь 1918».

14. Кроме Турции Сейдамет, как и все крымско-татарское правительство, ориентировался и на Германию. Известно его обращение к германскому императору, в котором было сказано следующее: «Есть одна великая личность, олицетворяющая собой Германию, великий гений германского народа… Этот гений, охвативший всю высокую германскую культуру, возвысивший ее в необычайную высь, есть не кто иной, как глава Великой Германии, Император Вильгельм». См.: газета «Крым». № 6. 21 мая 1918 г.

15. В своих мемуарах полковник Сергей Николаевич Сомов писал о положении в Севастополе после революции: «Товарищи и семечки переплелись с революцией неразрывными путами… Право загрязнять ими улицы явилось, кажется, единственным неоспоримым достижением «великой, бескровной», впоследствии пополнившимся еще достижением «великой Октябрьской» – правом безнаказанных убийств. «Семечки и убийства» – вот и все, для чего был разрушен трон и уничтожена Россия». Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р-6378. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.

16. Об этом пишет княгиня Мария Владимировна Барятинская в своих уже упоминавшихся выше воспоминаниях «Дневник русской княгини в большевистской тюрьме. Январь 1918».

17. Генерал Врангель вспоминал: «В Мисхоре, Алупке и Симеизе большевистская пята ощущалась несравненно менее, нежели в Ялте. За два месяца, которые мы прожили в Мисхоре, было всего два-три обыска у некоторых лиц и то произведенные приехавшими из Ялты красногвардейцами. Мы совершенно избегли обысков». См.: Врангель Н. Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). Часть 1. М.: Терра, 1992. С. 94.

18. Очевидец событий князь Владимир Андреевич Оболенский, председатель Земской управы Таврической губернии в годы гражданской войны, в своих воспоминаниях отмечал: «Впоследствии, познакомившись с политикой немцев в Крыму, я понял, что это восстание было делом рук немецкого штаба. Немцам, стремившимся создать из Крыма самостоятельное мусульманское государство, которое находилось бы в сфере их влияния, нужно было, чтобы татарское население проявило активность и якобы само освободило себя от «русского», т. е. большевистского ига. Из победоносного восстания, естественно, возникло бы татарское национальное правительство и немцы делали бы вид, что лишь поддерживают власть, выдвинутую самим народом. Вероятно, эти соображения заставили их выжидать в Симферополе результатов татарского восстания».

19. Эти настроения севастопольских матросов нашли отражение в воспоминаниях генерала Врангеля: «Около полудня мне пришли доложить, что отряд матросов находится в саду, и посты выставлены у входа в усадьбу. Я прошел в сад и увидел человек пятнадцать матросов и вооруженных штатских, столпившихся у балкона:

– Кто здесь старший? – спросил я.

Вышел какой-то матрос.

– Вот, заявляю вам, что я генерал, а это, – указал я на моего шурина, – тоже офицер – ротмистр. Знайте, что мы не скрываемся.

О нашем присутствии матросы, видимо, уже знали.

– Это хорошо, – сказал назвавший себя старшим, – мы никого не трогаем, кроме тех, кто воюет с нами.

– Мы только с татарами воюем, – сказал другой, – матушка Екатерина еще Крым к России присоединила, а они теперь отлагаются…

Как часто впоследствии вспоминал я эти слова, столь знаменательные в устах представителя «сознательного» сторонника красного интернационала». См.: Врангель Н.Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). Часть 1. М.: Терра, 1992. С. 84–85.

20. В своих воспоминаниях в эмиграции контр-адмирал Тихменев так определил мотивы своего решения: «Ценою унижения я решил спасти флот».

21. Все магазины, склады и мастерские порта перешли в подчинение немецких офицеров, забиравших из них материалы и инвентарь без всяких документов, «причем забор их носит характер, если можно так выразиться, чисто стихийный, неоправдываемый надобностью… немцы и австрийцы грабили все, что только можно, официально именуя это «военной добычей»».

См.: Пученков А.С. Антибольшевистское движение на Юге и Юго-Западе России (ноябрь 1917 – январь 1919 гг.): Идеология, политика, основы режима власти /диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. СПб., 2014.

22. В своих мемуарах гетман Скоропадский писал: «Украина же не может жить, не владея Крымом, это будет какое-то туловище без ног. Крым должен принадлежать Украине, на каких условиях, это безразлично, будет ли это полное слияние или широкая автономия, последнее должно зависеть от желания самих крымцев, но нам надо быть вполне обеспеченными от враждебных действий со стороны Крыма. В смысле же экономическом Крым фактически не может существовать без нас».

23. Генерал М. А. Сулькевич заявлял в 1918 году: «Мое правительство не было ни за Украину, ни против нее, а стремилось лишь к установлению добрососедских отношений, одинаково полезных и нужных как для Украины, так и для Крыма. После того, как я сообщил в Киев о моем новом назначении, я неожиданно получил от украинского правительства телеграмму, адресованную мне как «губерниальному старосте» на украинском языке. Я ответил, что я не «староста», а глава правительства самостоятельного края, и что я прошу установить сношения между нами на общественном языке – на русском. Этот мой поступок объявили в Киеве «разрывом дипломатических отношений». Мы, т. е. крымское правительство, послало своего уполномоченного в Киев для установления экономического соглашения, но оно там натолкнулось на абсолютно закрытые двери». См.: Александр Пученков: Независимый Крым в 1918 году.

24. Троцкий в своем дневнике в эмиграции отмечал: «По существу, решение было не только целесообразно, но и необходимо. Суровость расплаты показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтоб запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель». См.: Троцкий Л. Д. Дневники и письма. М.: Издательство гуманитарной литературы, 1994. С. 117–118.

25. По свидетельству князя Владимира Андреевича Оболенского, к правительству Сулькевича «все, кроме татар, принимавших всерьез его лубочно-национальный фасад, относились…. враждебно, одни за реакционность, другие за германофильство и сепаратизм, третьи за особые дефекты, связанные с личностью его главы, генерала Сулькевича. Говорили о неимоверно развившемся взяточничестве, с негодованием наблюдали за безнаказанным процветанием во всех городах Крыма игорных притонов, и «знающие» люди по секрету сообщали знакомым о том, что владельцы этих притонов связаны какими-то таинственными нитями с главой правительства. Возможно, что эти слухи были недостаточно проверены, но во всяком случае непопулярность правительства росла не по дням, а по часам. Именно Сулькевич назначен виновником всех крымских несчастий, в том числе и за замаскированную антирусскую политику».

26. В письме военному министру правительства А. В. Колчака генералу Н. А. Степанову, датированному декабрем 1918, А. И. Деникин сообщал о том, что «Крымский полуостров входит в сферу действий Добровольческой армии по соглашению с местным краевым правительством и занят частями Добровольческой армии, также начинается производство мобилизации…».

27. Тогдашний министр внешних сношений Крыма Максим Моисеевич Винавер писал о цели перемещения своего министерства в Севастополь: «Перемещение в Севастополь было только одною из мер, направленных к более усиленному воздействию на союзников. Воздействие на людей, до такой степени невежественных в наших делах, не могло ограничиться личными беседами с начальством, как бы они ни были многочисленны… Необходимо было информировать наших друзей о таких элементарных вещах, о коих даже не всегда удобно возбуждать вопрос в разговоре; необходимо было к тому же информировать не одних адмиралов и командиров, а большой штат офицеров морских, а впоследствии и сухопутных, и даже низших военных чинов – морских и сухопутных».

28. По свидетельству участника этих событий: «Наконец-то прибыли в Ялту сегодня первые представители союзников, английский миноносец «Senator» и французский «Dehorter». Как только сменился с поста, сейчас же побежал на мол. Тут… целое море голов. Оба судна обсыпаны публикой, с интересом рассматривающей долгожданных союзников. Сами союзники, английские и французские моряки, тоже в свою очередь облепили перила и с любопытством изучали нас русских. Вечером «весь город», верней, все главные кафе забиты ялтинской публикой и иностранными матросами и офицерами. Их угощают, как друзей и освободителей, так как уверены теперь, что скоро будет fnish большевикам. Повсюду радость и веселье. Радость необыкновенная. Но настроение такое только у так называемой буржуазии и интеллигенции, у рабочих же совсем не то, и, идя вечером домой, мне пришлось слышать ропот негодования против притянутых «иностранных наемников»». См.: Архив русской революции. В 22 т. М.: Терра, Политиздат, 1991. Т.4. Дневник обывателя – А.В. С. 262.

29. Генерал Деникин в своих воспоминаниях «Очерки русской смуты» писал, что рабочие требовали возвращения советской власти: «Севастополь – наша база – представлял собой котел, ежеминутно готовый взорваться».

30. Данная эвакуация описана Марией Владимировной Барятинской в воспоминаниях «Дневник русской княгини в большевистской тюрьме. Январь 1918».

31. Как вспоминал князь Владимир Андреевич Оболенский: «Если год назад жители Крыма страдали от кровавых подвигов севастопольских матросов и вообще от всех ужасов анархии, то теперь тяжесть большевистского управления заключалась, скорее, в обратном – в стремлении регламентировать жизнь в мельчайших ее проявлениях. В городах все помещения были переписаны, квартиры и комнаты вымерены и перенумерованы, и жителей разверстывали по этим нумерованным комнатам, как вещи по кладовым. Была, как и в других местах, введена трудовая повинность. На улицах устраивали облавы на прохожих, гнали случайно пойманных людей грузить поезда или возили на фронт копать окопы. Но убийств и расстрелов, из страха перед которыми столько народа бежало из Крыма, не было. За все три месяца пребывания большевиков в Крыму было расстреляно лишь несколько человек в Ялте, и то уже перед самым уходом большевиков, в суете и панике».

32. Эти убийства подробно отражены в Деле № 1 Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Верховном Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России, а конкретно в Акте расследовании по делу об аресте и убийстве заложников в Пятигорске в октябре 1918 года.

33. Александр Илларионович граф Воронцов-Дашков был четвертым и самым младшим сыном наместника на Кавказе графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова и его жены Елизаветы Андреевны, урожденной графини Шуваловой. Входил в состав Высшей комиссии правительственного надзора, которая была создана 12 (25) сентября 1920 года в Севастополе приказом № 3626 генерал-лейтенанта барона П. Н. Врангеля. Его старший брат Илларион Илларионович граф Воронцов-Дашков в 1909–1914 годах состоял адъютантом великого князя Михаила Александровича, при этом оставаясь в списках лейб-гвардии Гусарского полка. В Гражданскую войну принимал участие в организации вооруженного выступления казаков на территории Терской области в июне-ноябре 1918 года. Граф Дмитрий Сергеевич Шереметев, полковник Кавалергардского полка, флигель-адъютант, был женат на их сестре Ирине Илларионовне. В период гражданской войны он воевал на стороне Белой армии и принимал участие в организации эвакуации из Крыма.

34. Из членов династии Романовых в белом движении участвовал пасынок великого князя Николая Николаевича капитан 2-го ранга Сергей Георгиевич Романовский, герцог Лейхтенбергский. Что касается русской аристократии, то, по мнению убежденного монархиста, члена Особой комиссии при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России по расследованию злодеяний большевиков Николая Васильевича Краинского, – «аристократия играла в белом движении жалкую роль и не выполнила своего исторического назначения. Да и во всей революции она играла недостойную роль, в начале ее покинув своего Императора. Дело тут не в крови, а в наследственных традициях и преданиях рода, связанного с военной историей России. И когда Великий Князь Андрей Владимирович рвался поступить в ряды бойцов белых армий, ему было грубо отказано. Единственный из вождей и полководцев аристократического происхождения и связанный с Императором как офицер конной гвардии, барон Врангель, также пошатнулся в своей идеологии, и от императорского штандарта свернул к программе, выработанной Струве. Вот тот бред революционного психоза, который захватил, безусловно, честных людей и героев старой России, чтобы повести их на путь бесславия и отречения от всего святого, что на протяжении веков составляло доблесть русского воина и русского богатыря».

35. Эта мысль отчетливо пронизывает воспоминания немецкого гросс-адмирала А. фон Тирпица. См.: А. фон Тирпиц. Воспоминания. М.: Военное издательство Министерства обороны Союза ССР, 1957. С. 307.

36. См.: Мордвинов А. А. Из пережитого. Воспоминания флигель-адъютанта императора Николая II. Т.1. М.: Кучково поле, 2014. С. 514.

37. См. в частности: Архив русской революции. В 22 т. М.: Терра, Политиздат, 1991. Т.7. Побежденные – Г. Виллиам. С. 233.

38. Один из известных и лично знакомых с Лениным революционеров Георгий Александрович Соломон (Исецкий) написал в эмиграции после ухода с советской службы в книге «Среди красных вождей» – «несчастная Россия, несчастный русский народ, которым правят преступники и душевнобольные».

Император Николай II в морской форме

Старший лейтенант Гвардейского Морского экипажа Николай Родионов в парадной форме (1916 год)

Офицеры Гвардейского Морского экипажа (начало ХХ века)

Офицеры крейсера «Аскольд» (1915 год)

Сноски

1

Оскорбления в адрес арестованных со стороны карательных органов любой ориентации были устоявшейся нормой того времени – автор.

2

«Идти на свадьбу» на жаргоне карательных отрядов тех лет означало идти на расстрел.

3

«Под шпицем» – так до революции морские офицеры называли органы управления флотом, находившиеся на 2-ом адмиралтейском острове в Петербурге. Шпиль главного здания – адмиралтейства (адмиралтейская игла – шпиц) был построен в начале XVIII века.

4

Так обычно называли воспитанниц Смольного института благородных девиц, основанного в Санкт-Петербурге Екатериной II в 1764 году.

5

В лексиконе чекистов того времени по отношению к представителям ранее привилегированных сословий длительное время использовался и термин «бывшие люди», заимствованный из терминологии французской революции.

6

«Колокольчики» или «ленточки» – деньги Главного командования Вооруженными силами Юга России, которые печатались по распоряжению генерала Деникина. Имели хождение на территории России до 1923 года, после чего изъяты из обращения.

Content

Николай Васильевич Лукьянович
Альфа Лиры. Записки русского морского офицера

От автора

Из дневника капитана 1-го ранга Николая Викторовича Орлова

От автора

Послесловие

Примечания

Сноски