Сергей Мильшин

Волхв

© Мильшин С.Г., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

* * *

Пролог

Крупные клеверные головки раскачивались перед лицом, обволакивая запахом незрелого мёда. Над головой вздрагивали нежно-зелёные кончики крепких дубовых веток – нынешняя уже поросль. Гой[1] Воинко – разведчик дружины русичей тихонько, не щевелясь, втянул ноздрями цветочный аромат. И не ощутил его. Напряженный взгляд, спрятанный меж былок, тело дрожит, словно выгнутое крепкой рукой копьё, и тревога в душе. Что-то не так.

Напротив дубового леска, саженях в ста, возвышались стены-колья храма Белбога, обвитые повиликой. По краю арочного входного проёма с рунами под сводом, славящими Бога Света и освещающими входящих, шелестела мелкая подсохшая листва. Воинко слышал, что в прежние лета храм стоял без ограды, открытый на все стороны света, сверкая на солнце золотыми и серебряными украшениями – подношениями русичей. Но в один срок огромное стадо туров, сорванное с места непонятной для человека тревогой, покатилось на восход, поднимая пыль до самого неба. Волхв, гостивший в дальнем селении, где лечил упавшую с седла дочку местного боярина, спасти божий престол не смог. Стадо туров наводнением пронеслось через незащищенное оградой капище, сровняв храм с землёй. После того случая и появился вокруг светлого места высокий частокол.

Что-то беспокоило Воинко, что-то неуловимое, словно касание лёгкого ветерка влажной щеки. Ощутив неясную тревогу при приближении к родным местам, он оставил коней привязанными к дереву в чаще, а сам, сделав солидный крюк по заросшему дикотравьем дубняку, оказался перед храмом. Здесь и залёг в густом клевере напротив входа.

Высоко, в голубой бескрайности утопал хищный сапсан, вольно раскинувший упругие крылья. По левой стороне, если повернуть голову и приподняться, можно было разглядеть соломенные крыши родного села Воинко – Хотмы, вытянувшегося вдоль широкой реки Донец. Ещё закругляя путь через дубняк, Воинко глянул сверху на крайние дома. И ничего подозрительного не заметил. По привычке отыскал камышовую крышу своей избы в окружении яблонь и груш. Как-то там сейчас матушка? Отец погиб в стычке с хазарами, когда парень только ходить выучился, с той поры так вдвоём и живут.

Какая-то баба, покачивая пустыми ведрами на коромысле, спускалась под откос к речке. На другой окраине мальчишки запускали змея. Треугольник мирно трепыхался на ветру, угадывающийся солнечный лик улыбался в складках ткани. Вроде ничего тревожного. Но вот здесь…

Три дня, меняя коней, Воинко неспешно двигался к дому. Шёл спорой рысью. Сильные, высокие русские жеребцы, легко выдерживали темп, тем более что Воинко старался почаще пересаживаться на заводных. Останавливался один раз в день у ручья или родника, встречавшихся тут изобильно. Ослабляя подпруги, выгуливал недолго, пока не остынут. Напоив, отпускал на луг. Пока кони хотя и без удовольствия, но методично объедали подвяленную на жарком Ра траву, спокойно перекусывал сам. В заплечном мешке ещё оставалось немного вяленного мяса да кусок овечьего сыра. К ночи искал место где-нибудь у перелеска. На широкой залитой лунным светом степи его могли увидеть издалека, а вот в тени кряжистых дубов или высоченных ясеней парень оставался незаметным для любого самого пристального взгляда.

Коней отпускал пастись, спутывая. Обученные животные держались неподалёку от хозяина, иной раз напоминая о себе тихим всхрапом, словно говоря: «Не волнуйся, мы рядом». Умные жеребцы днём в степи замечали следы стремительных волков, сторожась, а ночью нет-нет, да и замирали, расслышав далекий вой. Разведчик, угадывая сквозь сон мягкий шорох копыт, не просыпался.

Атаман отправил Воинко с опережением отряда вёрст на тридцать. Парень второй раз участвовал в охранном походе. В прошлый раз всё прошло спокойно, за более чем сорок дней – срок, который требовался бойцам для обхода своих земель, отмеренных чертой, пропаханной былинным Ильёй, не встретили никого из вражеского стана хазаров или залётных степняков. Воинко держался уверенно, а за особые таланты – волчий нюх и острый глаз птицы-хорса – его прозвали почётным именем Рысь.

Теперь атаман доверил отроку ответственное дело – прокладывать путь. За ним с небольшим отставанием двигался передовой отряд разведчиков. Когда степь разбегалась до ококрая, не зажатая перелесками, на самой границе видимого, он угадывал движение бойцов, издалека казавшихся легендарными полканами – полулюдьми-полулошадьми. Бойцы шли ровно, не опасаясь засады, зная, что даже подстреленный из-за куста вражеской стрелой в самое сердце, Воинко, прежде чем уйти в Ирий, успеет уронить знак опасности на пути отряда. Знак – зачарованный амулет с живущим в нем духом Чура – бога-охранника, с виду всего лишь серый камушек – Воинко всю дорогу зажимал в кулаке. Камень обладал способностью впитывать тревожное настроение хозяина, живого или мёртвого, и передавать его на большое расстояние. Отряд разведчиков позади сплошь состоял из характе́рников, для которых ничего не стоило уловить тревогу, испускаемую камнем, за две-три версты. Но пока Рысь был спокоен – спал и камень.

Воинко вспомнил слова волхва Бронислава, от которого атаман и получил амулет, посетив жилище старца вместе с несколькими воинами перед походом.

Сидя на лавке, устало опустив узловатые кисти меж колен, заросший как ствол ивы, несколько лет пролежавший в воде, белоголовый, но до сих пор не седой, несмотря на свои сто пятьдесят лет с гаком, волхв негромко изрёк:

– Амулет – ваша защита, ваше спокойствие в степи. Но больше я рассчитываю не на камень, а на родовые силы, на помощь Богов – суть предков наших. Они помогут в трудный миг. Без их защиты, да без вашей отваги и опыта дедов ваших, этот амулет не больше, чем речная галька. Помните – ваша сила – это вы сами. Прислушивайтесь к своим чувствам – они не обманут.

Столетний помощник Бронислава, шустрый и по случаю серьёзный Матвей вручил воинам заговорённые камни, приговаривая обережную скороговорку: «Вот, камень-аладырь, вражду почует, как ясырь».

Воинко переложил амулет в другую руку, и потная ладонь шоркнула о штанину.

«Что же случилось с Брониславом? Стоящий нескольких воинов, он владеет такими приёмами, до которых Воинко ещё расти и расти. В крайнем случае, волхв мог отвести врагу глаза. Если его убили, то только расслабленного, не ожидающего удара. А это означало, что среди русичей завёлся предатель. – Гой мотнул головой, отгоняя неприятные мысли. – Нет, не может быть».

Будь волхв жив, Воинко почувствовал бы его даже за сто шагов. А уж старик его и того дальше. Уже бы вышел за частокол, щурясь на Ра, насмешливо призывая парня подойти, а не протирать штаны в траве. Но сейчас гой не слышал Бронислава, он вообще ничего не ощущал, кроме непонятной и незнакомой тревоги. Камешек в руке ощутимо потеплел. Воинко только крепче сжал его.

Отложив в сторону лук, перекинул через голову колчан со стрелами. Там они не понадобятся. Ещё раз пристально окинул взглядом стены, арочный вход. Тихо. Как-то даже слишком тихо.

«Надо решаться. Так и до листопада досидеть можно».

Миролюбиво жужжали две пчелы-труженицы, примеряясь к клеверной головке, на крепкой травинке замер, словно умер, голенастый кузнечик. Воинко, теперь не отрок безусый, семнадцати лет от роду, а опасный для врага боец Рысь, беззвучно выдохнул. Мысленно пробудив дремлющие до поры силы Рода, не потревожив кузнечика, пополз. Ритмично извиваясь, как учили, парень двигался ко входу в храм. Чем ближе к утопленному в зелень проёму, тем тревожней на душе. В один момент он даже приостановился, прислушиваясь к собственным чувствам. Внутри – там, где жил сгусток души, разливалось чувство опасности. Разведчик чувствовал, как оно заполняло клеточки тела, дрожащего в предвкушении схватки, ощущал, как нагревал кожу ладони оберег, и невольный страх рождался около Ра-сплетенья.

«Нет, я не испугаюсь. Ни за что! Чтобы ты не пророчил, Чернобог. Белбог всё равно сильнее, и ни тебе с ним тягаться». Крепко сжав зубы, Воинко упрямо двинулся дальше. И странно, только переборол себя, как страх отступил, оставив лишь капельки пота на лбу под обережной повязкой, придерживающей длинные волосы цвета соломы-половы, за которые русичей его племени иногда называли половцами. У входа Рысь пружинисто вскочил на ноги. Не глядя выдернув из ножен на поясе нож, попытался что-нибудь разглядеть через узкую щель входа. Пусто. Плоский камень с отпечатком ладони Белбога, подсохшие цветы – приношения у подножия, за ним – частокол, и всё. Горячий амулет едва не выскользнул из потной ладони. Опасность! Присев, Воинко осторожно уронил камень в траву немного в стороне – куда смог дотянуться. Одними губами три раза выговорил девиз русичей, помогающий в бою: «Ура, Ура, Ура», – пальцы покрепче зажали нож. И, больше не колеблясь, нырнул в проём.

Уже в прыжке, кувыркаясь через голову, краем глаза заметив силуэты выстроившихся вдоль стен врагов, понял, что проиграл. Его ждали. Одним незаметным движением успел скинуть нож в сапог.

– Шустрый малый.

Напряжённый голос, которому его владелец попытался придать сарказм, оглушил.

Не вставая, гой метнул взгляд по кругу. Выстроившись вдоль частокола, ухмылялись смуглые воины. Хазары! Десяток. В руках натянутые до половины луки. Нечего и думать о сопротивлении. И что самое страшное: у забора небрежно кинуты два бездыханных тела – Бронислава и какого-то белокурого мальчишки, лет пяти. Так вот как они застали волхва врасплох! От сердца отлегло: нет, не может быть среди русичей предателей! Наверняка хазары подкараулили отрока у села. Притащив сюда, зажали рот, чтоб не кричал, и втолкнули в капище. Увидев мальчика, Бронислав замешкался, и этого хватило ворогам, чтобы выпустить две стрелы, сейчас торчащие из тела волхва.

Предводитель хазар – толстый мужик с животом-тыквой, свисающим между расставленных ног, что особенно удивило Воинко – у русичей толстых не было, в тёмно-зелёном походном суртюке, подпоясанном ремнём, на котором болтались ножны дорогой работы, восседал на камне Макоши, поигрывая золотым кулоном с ликом Богини судьбы. Воинко даже хмыкнул про себя – не стоит так с великой Богиней, да к тому же женщиной – не простит.

– Ну что, парень?.. – дёрнув кадыком, десятник спрятал кулон в пухлую суму, где, похоже, уложены были и остальные драгоценности храма.

«Нервничает, – понял Рысь. – Что это он, меня, что ли, боится? Это с десятком лучников-то?»

– Разговаривать будешь? – хазарин обвёл воинов торжествующим взглядом, словно пересчитав. Они, наглые, сильные, уверенные в превосходстве над негрозным с виду бойцом русичей, ухмылялись. И даже ослабили луки, а некоторые и вовсе опустили. – Жизнь сохраним.

Хазары хохотнули.

Гой скривил губы, сдерживая ярость.

– Пошёл ты…

Не сильно удивленный, предводитель картинно всплеснул руками. Пузо волнообразно заколыхалось.

– Нет, ну ты смотри. Я же как лучше хотел. Жизнь обещал, а ты, значит, неблагодарный, грубишь. Ну, ну, – он кивнул ближайшим лучникам. – Взять его.

Воинко напрягся. Он понимал, живым не оставят в любом случае, зачем им свидетель?! Если уж пришёл черёд отправляться к предкам, чего он по большому счету не боялся – все там будем, – то уйдёт не один. Хотя бы вот этого здорового, кривоногого, шагнувшего в его сторону с глупой ухмылкой на лице, но заберёт с собой, а если повезёт, то и ещё кого-нибудь прихватит. Вот второй, тощий, тоже шагнул. Ну сам судьбу выбрал.

Ладонь незаметно мазнула по коленке, пальцы тронули за голенищем деревянную рукоятку ножа.

Хазары, ухмыляясь, приблизились к русичу. Перекинув косичку-пейсу за ухо, громила протянул руку, намереваясь ухватить застывшего, словно камень, пленного за шиворот. Воинко вскинулся, и нож, с противным хрустом разрезая мышцы и царапая кости, вошёл в грудь хазарина на всю длину. Словно наткнувшись на невидимую стену, враг замер. А в следующий момент осев перед русичем на колени, ткнулся лбом в подошву его сапога. Тощий хазарин оказался проворней. Откачнувшись в сторону успел отбить окровавленное острие, птицей взметнувшееся к тонкой шее. Но русич уже на ногах. Вторым движением, по всем правилам русбоя запутав ложным махом противника, успел воткнуть нож в выставленную для защиты руку. Выпустив ставшую скользкой рукоятку, Воинко прыгнул головой вперёд, будто в омут, на визжащего от боли врага. Рысь не услышал щёлкнувшей тетивы, только почувствовал, как что-то раскалённое вошло в плечо, земля попрыгнула, и он неловко повалился на поверженного хазарина. Вражеская шея хрустнула, и парень затих подмятый русичем. А потом пришла тьма.

* * *

Воинко слышал голоса, они пробивались в сознание, словно через толстый войлок. Говорили рядом, но о чём, он долго не мог понять. Или думал, что долго. Гой возвращался в сознание медленно, шажками. Сначала почувствовал, что связан, затем вернулись ощущения, накрыла боль в плече, тупо ныла голова. Похоже, по ней ударили чем-то тяжёлым. Он с трудом открыл глаза, и… память стремительно вернулась, а сознание прояснилось.

– Очнулся, кажись, – знакомый голос звенел от сдерживаемой ярости.

Ничего не изменилось. Так же стояли у стен враги с опущенными луками, сидел на камне их предводитель, вот только хазаров стало меньше на два, и взгляды оставшихся в живых были теперь не такие расслабленные. Сам же Воинко почти висел на верёвках, привязанный к жертвенному столбу – лику Белбога. Через силу парень укрепился на ногах.

Зло глянув на очнувшегося русича, десятник выдавил:

– Двоих парней моих убил, скот. Ты думаешь, подвиг совершил? Ничего ты не совершил. Хотел бы своим помочь – себя убил. А так, все равно заговоришь. Знаю, ваши основные силы в походе, село без прикрытия. И сейчас ты нам поведаешь, сколько в Хотмах воинов и откуда лучше зайти, чтобы застать врасплох. Нам нужны ваши побрякушки и ваши женщины – за них хорошо платят в Саркеле. Ну, говори, пока я добрый. Скажашь, умрёшь быстро, без мучений.

Воинко с трудом проглотил вдруг ставшую густой слюну:

– Пошёл ты.

Гой Рысь знал, как сделать, чтобы его тело перестало чувствовать боль. Это умение было одним из самых главных в тех знаниях, которые русичам передавал волхв. Нужно было представить, что предмет, причиняющий боль, это лёгкое пёрышко, от которого телу становится щекотно. Конечно, научиться этому невероятно сложно. Снова Воинко вспомнил добрым словом погибшего волхва и его помощника деда Матвея, гонявшего их – молодых бойцов – до седьмого пота. «Может быть, наши успеют, – мелькнула мысль. – За мной Креслав и Ставер идут, мои одногодки, уже опытные…» Сильнейший удар под дых прервал размышления Воинко, заставив согнуться, насколько позволяла верёвка. Задохнувшись, он опять чуть не потерял сознание. Следующий удар в лицо сломал нос, губы залило кровью. Мучитель – крепкий с широкими плечами и волосатыми руками – оглянулся на десятника, ожидая приказа. Судя по тому, что хазарин снова ударил русича, на этот раз по рёбрам двумя руками, сложенными в замок, приказ последовал. В боку у Воинко что-то хрустнуло, и он, усилием воли превращая поток боли в лёгкое щекотанье, хрипло рассмеялся. Кровь выступила на губах. Откашлявшись, он сплюнул в сторону врага. Не попал.

Волосатый, готовивший следующий удар, от непостижимости смеха, замер. И вопросительно оглянулся на десятника. Кто-то подошёл поближе, край рубахи русича задрался. Хазары внимательно осмотрели бок парня. Рана как рана: набирающая по острым краям синеву красная вмятина, явно сломанные рёбра – два или три. Почему же он смеётся? Сошёл с ума? Не похоже. Серые глаза чисты, без мути. Взгляд твёрдый, ни грамма страха. Какой-то не такой пленник. В лёгком замешательстве приблизился десятник. Запустил ладони за пояс, широко расставил ноги напротив. Чуть склонив голову, внимательно всмотрелся в лицо русича. Воинко устало опустил голову. Ему были отвратительны их ощупывающие скользкие, как шкура лягушки, взгляды. Губы еле слышно прошептали: «Белбог, отомсти за меня». Десятник, увидевший движение губ и не разобравший ни слова, принял за слабость: «Просит пожалеть». Кивнув волосатому, отошёл на два шага, чтобы не забрызгало кровью.

А в следующий момент произошло непонятное. Замахнувшийся хазарин бросил за спину дикий взгляд. Медленно прогибаясь назад и оседая, закинул руку за плечо, пытаясь ухватить торчащее из-под лопатки оперённое древко. Но глаза закатывались, рука слабела, он неловко осел, и уже мёртвое тело рухнуло на утоптанную землю. Всё длилось какие-то мгновения.

Просвистело ещё несколько стрел. Никто из хазар, принявших их острия грудью, не успел осознать произошедшее. Преодолевая боль, Воинко повернулся. Через частокол вооружённые блестящими короткими клинками, прыгали сосредоточенные русичи из передового отряда. Креслав, невысокий расторопный крепыш, бежал к раненому. Рядом десятник повалился на колени, умоляюще задрав руки. Но уже заносился над ним нож. А ещё Воинко увидел: в стороне, немного выше забора, завис над землёй высокий старик с длинным посохом в руке. Он был сед, аккуратная борода клином развевалась ветерком, грозный взгляд из-под нахмуренных бровей показался знакомым. Их глаза встретились. Воинко на миг поблазнилось: старик ободряюще улыбнулся. Ему улыбнулся. Или не поблазнилось.

– Благодарю тебя, Белбог, – Рысь поморщился: волна нестерпимой боли накатывала в боку и в плече. Но стон сдержал. Он из рода русичей, ему нельзя показывать слабость. И потерял сознание.

Слова. Снова распадались на звуки слова. Словно из тумана вырастали фразы, огромные, тяжёлые, сдавливающие грудь и почему-то лицо. Рядом кто-то говорил. Ему хотелось, чтобы он замолчал. Так больно! Воинко с трудом разлепил веки. Над ним в комнатном сумраке нависала густая борода, бугры мясистых губ, окаймлённые белыми завитушками, ходили ходуном.

– Белбог, это ты? – голос Воинко прозвучал еле-еле.

– Очнулся, – обрадовался кто-то.

Женский голос. Матушка!

– Слава Белбогу, – пухлые губы шевельнулись и отпрянули, а вместо них выросло тревожное лицо матери.

– Сынок, ты у своих. Всё позади. Скоро будешь здоров, дед Матвей вторые сутки от тебя не отходит.

– А где Белбог?

– Белбог? – она растерянно оглянулась.

– Бредит, – донёсся уверенный голос деда Матвея.

– Может, не бредит, – не согласилась мать. – Кто-то же вырвал из рук мальчишек змея и понёс навстречу нашим. Да так, что они забеспокоились и поскакали быстрей. Ветра-то почти не было. И на лошадей наткнулись… Случайно, что ли? А потом уже амулет к храму привёл. Очень вовремя. Чуть бы опоздали… – Она снова склонилась к сыну. – Белбог всегда с нами. А ты поспи. Теперь можно. Хворь отступила. Поспи сынок.

Воинко тихо улыбнулся.

– Он с нами. Я его видел, – парень приподнял голову. – Мама, я хочу стать волхвом Белбога. Как только встану на ноги.

– Хорошо, хорошо, сынок. Вот поднимешься, тогда и поговорим. Правда, дед Матвей?

– Желание понятно. Обсудим.

Без сил откинувшись на подушку, Воинко закрыл глаза. И почти в тот же момент заснул. Безмятежно и мирно, как засыпал когда-то крохотным дитём на мягких любящих руках матери.

Глава 1

Плавно покачиваясь, телега катилась по слегка примятой траве – малоезжей полёвке, пробитой по залитому солнцем увалу. Выше тянулись стройные сосны, улетающие вершинами к облакам. Внизу раскинулась Верёвка – заваленная камнем речушка, в два шага перейти можно. По мокрым булыжникам отважно прыгал голенастый мородунка[2]. Трудень, гнедой с длинными ногами и пегим вкраплением под грудью, не торопясь, натягивал постромки, степенно вышагивая по едва угадываемой дороге. Выехали с утра, ещё на камнях роса лежала. Сейчас уже полдень, а половину пути не преодолели. Вдовец Несмеян Донсков – маленький, шустрый старичок с аккуратной полуседой бородкой, уютно расположившись полулежа на солидной охапке сена, оборачивался к своему слушателю – шестнадцатилетнему пареньку Горию – худенькому, но широкому в плечах. Серьёзные серые глаза парня задумчиво смотрели по сторонам, а пальцы то и дело шевелили завивающийся пушок на подбородке: подражая взрослым, парень будто оглаживал несуществующую заросль. Свесив ноги, он покачивался в такт движению. Дед говорил тихо, и чтобы его слышать, юноша то и дело наклонялся.

Шумел ветер, качая и путая цветущие ветки жимолости и шиповника. Горий втянул носом цветочный аромат: «Как пахнет!» За околицей Коломны, села, где он вырос, вроде тоже полно всякого диколесья, той же жимолости, но все же не тот дома запах. Парню казалось, что здесь, в горах, аромат цветущих кустов более насыщенный и яркий. Буквально вчера он с другом Родиславом, конопатым и добрым увальнем, что приезжает частенько из города погостить у деда Богумира, бегал на сопку за селом – яйца птичьи поискать. Разорив по дури два гнезда, тут же на костре спекли найденные четыре яичка, сами не наелись, но зато накормили досыта сотни две комаров. А по возвращении Гор получил ещё и подзатыльник от Несмеяна за порушенные жилища для пернатых.

Выше по склону в кустах багульника засвистел свиристель. Горий видел не раз, как эти лесные птахи, запрокидывая клювы, покачивают бледно-розовыми хохолками, когда поют. В горячем воздухе навязчиво звенели комары, успокаивающе гудели осы, прыгая на фиолетовых метёлках негнущейся солодки, и густел хриплый голос старика:

– Ты, Гор, парень смышлёный. На лету схватываешь. Учиться у старика легко тебе будет. Он, тудымо-сюдымо, кожедубец знатный. Его сыромять в городе на «ура» разбирают. Ремесло нужное, и тебя, и семью твою прокормит. Да и то сказать, умение сироте много более нужно, чем обычному мальчонке с отцом-матерью. С меня какой прок? Сегодня жив, а завтра подойдёт срок – и к праотцам отправлюсь. Тебе же жить да жить. Ты не думай, старик хороший, тудымо-сюдымо, из ведунов. Белбогу капище хранит, то ты и сам знаешь. Потому на него варяги и косятся. О чём-то, видать, догадываются или доложил кто, но точно, надо думать, не знают. А слухи – они что? Они слухи и есть. То ли так, а то ли и нет, – повернувшись к внуку, дед хитро прищурился. – Старик-то, тудымо-сюдымо, ох, не прост. Они же за ним следить хотели. Ан не вышло.

Горий заинтересованно склонился к деду.

– А почему не вышло?

Дед довольно хмыкнул:

– Я же говорю, не прост старик. Ну да ничего. Вот поживёшь у него, поучишься малёха, сам поймёшь. Потворника[3] он давно ищет. Про тебя спрашивал, ещё когда ты голозадым по дому бегал. Понравился ты ему чем-то. Он же кого попало не возьмёт в обучение. Ему приглянуться надоть. Я вот не слыхал, звал он кого после тебя, нет?.. – Несмеян почесал за ухом, вспоминая. Не вспомнил. – Да, был бы ты уже лет десять в учениках… Я тогда не отдал. Моложе был, думал, сам на ноги поставлю. А тут, это сааме, хворь налетела, сердце прихватывает чего-то, – дед помрачнел на мгновенье, и снова морщины разгладились мягкой улыбкой. – Ну да с Божьей помощью справлюсь. А может, и Воинко поможет.

Где-то рядом раздался возмущённый крик: «Крь-кррь-крррь-крюйу», и над головами людей метнулся мородунка. Дед с интересом проводил кулика взглядом. А тот, развернувшись почти на месте, ещё раз прошёлся с пронзительным криком над телегой. Нырнув перед мордой жеребца, исчез в траве. Трудень никак на кулика не отреагировал. Больно надо на всяких птичек внимание обращать.

– Гнездо защищает, – одобрительно закивал дед. – Хорошая птаха. Тудымо-сюдымо, полезная.

– А чем полезная?

– Чем? Да хотя бы тем, что мимо неё тихо не пройдёшь. Обязательно всех в округе переполошит.

– Значит, если кто за нами пойдёт, мы сразу узнаем?

– Э, смышлёный какой, – дед поёрзал, подтягивая под бок тюк со свежей бычьей шкурой. – Вроде никому не говорили, что на Горючий камень собрались, но мало ли что.

Спрыгнув с телеги, Горий зашагал рядом.

– Это понятно. Осторожность не помешает. Дед, а как старика-то зовут? А то я только Светлый слышал.

– Старика? – задумчиво протянул Несмеян, – А по-разному кличут. Светлый – это как обращение. А так, для своих, с кем дружен, он – Воинко, это его мирское имя. Для всех вообще он – Белогост. Так старика стали звать, когда появился у нас с идолом на телеге. Тудымо-сюдымо, лет шестьдесят назад. Как только через все заставы и городки прошёл? Издалека ведь пробирался. Так его и называй – Белый гость. Тут и Белбога поминаешь и ему, как светлому гостю, уважение высказываешь. Особенно по-первости. Ну а дальше он сам подскажет, как кликать.

– Дед, а он знает, что я приеду?

Несмеян не спеша подтянул онучи[4] на лодыжках:

– Знамо, ведает. Он всё ведает.

– Так уж и всё?

– А вот, тудымо-сюдымо, скоро сам узнаешь…

Дорога заползла под кроны высоченных сосен. Речка осталась позади, дед с внуком углубились в чащу, поднимающуюся по склону. Через густые кроны солнце почти не пробивалось, и травы сразу поредели. Вместо них дорогу теперь указывал слегка примятый мох с крапинками ещё не спелой черники и брусники. Дохнуло разогретой смолистой корой. Телега лениво запереваливалась по неровностям. Дед тоже сполз с возка. Крепкой рукой придерживая вожжи, пристроился рядом. Внук забежал к нему сбоку:

– Деда, а сколько ему лет?

Несмеян поправил сползший клок сена:

– А никто не знает. Когда я мальцом бегал, он уже стариком слыл. Мне, тудымо-сюдымо, восьмой десяток, так что считай.

Горий присвистнул:

– Так ему, может, годков сто пятьдесят?

– Не меньше.

Приглушённое расстоянием, но узнаваемое «крь-кррь-крррь-крюйу» долетело до слуха людей.

– Мородунка! – дед встревожено оглянулся.

Горий тоже забеспокоился:

– Деда, ты чего?

Не отвечая, Несмеян впервые за весь путь дёрнул вожжи:

– Ну, Трудень, шире шаг, – он ещё раз оглянулся. – Скоро подъём, с телегой там не проедёшь. Пешком надоть. Ты уж держись за мной, не отставай.

– Не отстану. А что там, деда?

– Идёть, тудымо-сюдымо, кто-то за нами.

– А кто?

– Да кто ж его знает. Может, лось воды вышел попить, а может, тот лось на двух ногах.

Беспокойство человека передалось и животному. Задрав морду и, сторожко прижимая уши, жеребец оскалился.

Старик ласково погладил по напряжённой шее:

– Но, но… Труденёк, не балуй. Тише, тудымо-сюдымо.

Конь, пофыркивая, зашевелил ушами.

Лес густел с каждым шагом. В стройные ряды сосен замешались тонкие ели и корявые лиственницы. Потемнело, и комары атаковали людей с новой силой. Всё трудней приходилось и жеребцу. Мох на скользких камнях сменили редкие лишайники. Корни деревьев, змеями расползающиеся по каменистому ложу в поисках хотя бы ямки с землёй, буграми переплетали чуть заметную тропинку. Рассыпающиеся камешки шуршали под копытами и ногами. Чтобы не оступиться, шагали сторожко. Трудень переносил копыта степенно, стараясь попадать между корней. Движение замедлилось. Перед первым крутым подъёмом дед, изредка настороженно оглядывавшийся, остановил телегу:

– Распрягай пока, а я отлучусь ненадолго. Надо, тудымо-сюдымо, проверить.

Прислушиваясь к чему-то, Несмеян передал вожжи внуку. Вполголоса помянув Тарха Перуновича и сотворив перуницу[5], осторожно свернул с тропинки. В три прыжка преодолев нагромождения камней, исчез. Всё произошло так быстро, что Гор даже не успел спросить, куда это дед собрался.

На склоне Несмеян разогнался. Уже невидимый с тропинки, быстро перебирая ногами, посеменил под откос.

Пожав плечом, парень потянулся к супони. Умело развязал. Посматривая по сторонам, взялся за хомут. Ему хотелось распрячь Трудня до возвращения деда. Чтобы тот, едва заметно улыбаясь, сказал: «Ну, ты шустрый, я и обернуться не успел, а конь уже охаженный».

На бегу Несмеян умудрился зацепиться за крупный камень, из-под ног полетел мелкий камешник, и он остановился. Он на месте. Тропка здесь круто поворачивала, скрываясь между высокими, выше человека булыгами. Отличное место для засады. Несмеян выбрал подходящий валун. Расслабленно кинув руки вдоль тела, старик прижался к прохладному камню спиной. Пройти по переплетённым корням и каменной крошке бесшумно невозможно – хоть человеку, хоть сохатому, и он рассчитывал услышать преследователя или преследователей.

Несмеян только и успел привести в лад сбитое на бегу дыхание. Отмахнувшись от обнаружившего новую жертву комарья, старик прислушался: на тропинке скрежетнули камни. «Саженей десять», – определил он, тихонько вытягивая из ножен на поясе нож. Пальцы нащупали коловрат на груди: «Тарх[6] не оставь».

Шорох повторился громче – кто-то приближался. Старик уже не сомневался: никакой не зверь – человек. Слишком уж неумело двигался. Зверь ходит по-другому, мягко, выбирая куда лапу или копыто поставить. А этот топает, как стадо коров. Точно не лесной житель. Выходит, горожанин? А раз из города, то послан варяжским наёмником Тагром – сотником княжеской дружины. Или попом Никифором. Нынче они самые ярые преследователи старой веры. Уже много лет не оставляют надежды подчистую истребить засевших в уральских камнях волхвов. На совести этой парочки гибель нескольких ведунов. А вот до Воинко пока добраться не могут. Самого старика, они, сильно захоти, наверное, взяли бы, но ворогам надо капище. За его уничтожение князь хорошо заплатит. Да и дары на капище часто богатые копятся. Лихим людям всё едино: Богу, не Богу. Загребут и не покаются. Но вот туда им путь закрыт. А Белогост, они знают, не выдаст, под любыми пытками. Единственный способ – проследить. Но пока Белбог не спит – отсекает преследователей. Старик дорожки за собой так путает, что ни один лиходей не распутает. «Но как же, тудымо-сюдымо, они нас вычислили? Надыть, апосля покумекаю».

Шорох повторился, уже ближе. Приближаются. Надо пропустить гостя. Или гостей? До слуха долетел слабый шепоток. Разговаривают. Значит, не один. По следам тележным идут, выродки. Застучал дятел почти над головой, да так резко и неожиданно, что Несмеян вздрогнул. Но разума не потерял. «Ага, а вы, ребятки, настороженные да прячитесь ото всех, наверное, тоже испугались, да покрепче моего». Выждав пару мгновений, вдохнул глубоко. Перекатываясь с пятки на носок – бесшумно, выскочил из-за валуна. Две пригнувшиеся спины замерли в сажени от него. Задирая головы, люди шарили взглядами по кронам деревьев.

Один быстрый шаг, и он уже рядом. Пока не обернулся, Несмеян молча ткнул ближайшего в бок ножом и, оттолкнув согнувшееся тело, бросился ко второму. Но того нахрапом взять не вышло – опытный тать. Не дожидаясь, пока старик приблизится, ворог изловчился, и здоровенный кулак вылетел навстречу. Несмеян, не ожидавший такой прыти от горожанина, гагнул, челюсть хрустнула. Ноги подлетели, и он грохнулся всем весом о жёсткую подстилку. Сосны вдруг поплыли, и силуэт человека размазался по хвое.

Пришёл в себя Несмеян от того, что кто-то тяжёлый, воняющий потом и чесноком, упал сверху, и горло сжало, словно стальными тисками.

Напрягая последние силы, старик попытался приподнять насевшего варяга. Где там! Такого здорового он и в молодости, когда был не в пример сильнее и ловчее, не смог бы скинуть, а сейчас и подавно. В глазах потемнело, сосны заволокла сизая дымка. Титаническим усилием воли, вдруг вспомнив детский не совсем честный приём, применяемый очень редко, только, когда враг сильней и побеждает, а на кону не просто победа в кулачном бою, а жизнь, он подтянул колено между ног варяга. И сразу понял, что попал. Руки врага ослабли, задохнувшись, он начал валиться на бок. Сорвав ещё пытающиеся цепляться пальцы с шеи, извернувшись, Несмеян скинул воина с себя. Тот медленно сворачивался калачом, перекосив рот и выпучив глаза. Рука нащупала выпавший нож и, кое-как упёршись рукой в камни, другой воткнул его в туго лопнувшее горло врага. Там булькнуло и, варяг, вытянувшись на буграх, ухватился ладонью за рану. Ноги заскребли по тропинке. Кровь залила лишайники, растеклась в узловатых сплетениях корней. Варяг был мёртв, только его мозг ещё не знал об этом.

Дождавшись, пока тело перестанет дёргаться, дед, покряхтывая, поднялся. Саднила придавленная шея, стучало, как загнанное, слабое сердце, кашлялось и плыли бледные полосы по сосновым и еловым стволам. Придерживаясь за камень, Несмеян сполз вниз. Грызли комары, но он долго не обращал на них внимания. Наконец, губы его скривились, ладонь растёрла защемившую грудь. Два тела неподвижно скорчились на залитой кровью тропинке. Зашумел лес, и в его звуках уже не ощущалось опасности. Снова застучал дятел над головой. Старик приподнял голову. Прищурившись, углядел нарядную птицу на сосне. «Благодарю тебя, Тарх Перунович».

И почти сразу отлегло.

Устало оттолкнувшись спиной от валуна, старик поднялся. Качнувшись, шагнул. Выдохнув, склонился над первым врагом. Молодой, только-только жидкая бородка отросла. Башмаки остроносые кожаные, с двойной подошвой – точно, горожанин. Простая посконная[7] рубаха, небогатый, скорее всего из прислуги. На груди в распахнувшийся вырез рубахи вывалился крест с новым богом, распятым. «Как же можно носить на теле образ страдающего человека? Он же из тебя силу пьёт через свое мучение. Вот и выпил. А если бы они голову вашему Богу отрубили? Пенёк с топором носили бы, что ли? – он тяжело вздохнул. – Нет, никогда не видел, как и второго – здорового, матёрого варяга в мягких узорчатых сапогах с перевязью. На боку короткий меч, хорошо, что не успел достать. Под дорогой рубахой, вышитой золотой нитью, кольчужка – иди он позади, а не тот из прислуги, ножом бы ничего не сделал. Повезло. Воин. Из дружины князя, похоже. На шее только ладанка. Не идейный, значит. Так, деньгу заработать приехал в наши края. Варяг – он и есть варяг, без роду и племени. Где платят, там и родина. Оба не наши. Пришлые. Ну, видать, тудымо-сюдымо, так на вашем роду написано».

Ухватив первого врага под мышки, попятился. Надо их за камень, чтобы воргу[8] не поганили. Хотя, здесь в глуши день-два, и от варягов и костей не останется, всё лесные жители погрызут, растащат. На это Несмеян и рассчитывал. «Когда в городе хватятся пропавших, уже не найдут. Поди, и в какой стороне искать-то не ведают. Мы же никому не говорили, куда пойдём. Из села выехали, будто в город, а потом уж свернули. Как же они нас вычислили? Не иначе, направление знают и на тропе где-нибудь в кустах сидят. Плохо дело, надо старику сообщить». Кинув второе тело, наклонился, снимая с вражеского пояса меч: «Внуку трофей, пригодится». Распрямился, отирая пот со лба. Прислушался. Обычные звуки наполняли лес. По дереву пронёсся рывком поползень, замер. Увидел человека, смешно повертел серой головкой, разглядывая его через черную полоску, забежавшую на глаз-пуговку. И помчался дальше по стволу, куда-то вверх по своим делам.

Палец прошёлся по ножнам. Кожа ощутила холод хорошо выделанной бычьей шкуры. Железные бляхи крепились лишь у основания и на самом конце. Старик вытянул меч. Покачал в руке, проверяя балансировку. «Однако, хорош!» Голомня[9] засеребрилась, заиграла в ровном свете подлеска волнистым узором – ёлочкой. «Вот это оружие! – восхитился дед. – Дорогой внуку подарок будет». Для верности щёлкнул ногтём по гибкому металлу. Долгий ровный звон подтвердил догадку. Харалужский клинок! Довольно улыбнувшись, старик сунул оружие обратно в ножны. Развязав пояс, пропустил его через кольцо ножен. Приладив на боку, ещё раз придирчиво оглядел место сражения. «Ни за что, тудымо-сюдымо, не найдут. А кровь – она первым дождиком смоется». Успокоившись, Несмеян зашагал по тропе, по пути с удовольствием замечая, что следов телеги почти не заметно. А пройдёт дня три, их и вовсе не останется.

Гор ожидал в тенёчке, спрятавшись в густой еловой поросли. Завидев деда, с улыбкой вышёл навстречу, ведя Труденя в поводу. Старик устало присел на телегу:

– Молодец, – нашёл Несмеян силы похвалить внука. – Правильно сделал, что сховался. Шли за нами.

Внук скинул улыбку:

– Кто?

– Ведомо кто, недруги наши. Варяги. Не даёт им покоя капище Белбога. Всё, тудымо-сюдымо, дорогу отыскать пытаются.

– А ты их?..

– Да, – старик опустил голову.

– И что мы им, православные, сделали, что они за нами, как за ворогами, охотятся?

Старик хмыкнул:

– А теперича они себя православными называют.

– Как так? – не понял Горий. – Это ведь мы мир богов наших – Правь – славим, а не они?

– А христиане говорят, что, мол, они Христа своего правильно славят, оттого тоже православные.

– Ну, дают. Как же это можно нашу Правь переиначивать?

– Можно, внучок, можно. Тем, у кого ни чести, ни рода нет, кто от своих богов и предков отказался, им всё можно… Потому как потерянные души.

Возмущённо качнув головой, Гор прижался щекой к морде послушно замершего коня:

– Но ведь наши боги им отомстят, правда, деда? И за моих папу и маму тоже.

Старик помрачнел:

– Отомстят, тудымо-сюдымо. Когда-нибудь. Тёмное время на Руси. Ведуны говорят, на много столетий. Уснёт Русь, забудет славу свою и имена предков, которые Боги наши. И будет спать, пока русичи снова о Макоши и Велесе не вспомнят. Не начнут Белбогу требы носить. А вот как вспомнят, тогда и возродится Святая Русь, новым светом озарится и поведёт за собой все белые народы. Так в Ведах сказано. Но правда эта никому не нужна.

– Что же нам делать, деда?

Дед мягко спрыгнул с телеги:

– К старику идти, тудымо-сюдымо. Он, поди, заждался.

– Трудень с нами пойдёт?

– С нами. Не оставлять же его волкам на поживу.

Несмеян закинул раздутый сидор, в который упаковал шкуру, на плечо. Почесал за ухом жеребца, косившего глазом на травяную подстилку:

– Пошли, а то скоро смеркаться начнёт, а нам ещё топать и топать.

– Деда, а можно твой меч посмотреть? – внук, на ходу накидывая лямки котомки за спину, пристроился сбоку, разглядывая кожаные ножны.

– Почему мой? Твой это меч. – И остановил уже потянувшегося с горящими глазами к оружию внука. – Придём – отдам. А пока, тудымо-сюдымо, у меня побудет.

Горий тяжело вздохнул. Пропустив деда вперёд, зашагал следом. За спиной потянулся к траве непослушный Трудень.

Глава 2

К вечеру вышли на хребет. На высоте метался холодный ветер, а в ямах на северных склонах ещё светлел серый ноздреватый снег. Жара осталась позади, в долине. Придерживаясь за спину, старик опустился на остывший валун. Неспешно развязал сидор. Порывшись, извлёк из него два мятля – домотканых плаща из грубой ткани. Один протянул внуку, второй накинул на плечи. Укутавшись, обвёл взглядом окоём:

– Красота какая!

– Да! – застегнув последние палочки мятля на груди, внук присел рядом. – Дойдём-то скоро?

Трудень, не найдя травы, прошёлся мокрыми губами по камням: может, хоть лишайник какой попадётся.

Внизу бескрайним морем стелилась тайга. Расползаясь по террасам и меняя оттенок на более яркий по мере снижения, лесное море водопадом стекало в долину, а там – у горизонта – дымка постепенно растворяла деревья. Извилистая речушка Илыч прорезала тайгу по всему видимому пространству, деля на две половины: ближнюю и дальнюю. Осиновые, еловые и берёзовые вершины разнообразили почти сплошной сосновый ковёр. По правую руку вырастал из тайги сказочным исполином величественный Горючий камень, его тупое наконечие светлело под низкими облаками в вечернем сумраке. Комары не беспокоили: здесь на вершине их и так мало, а к вечеру на крепком ветру и вовсе пропали.

Дед Несмеян вдохнул полной грудью. Опёршись на валун, не торопясь поднялся:

– Потерпи внучок, до распадка спустимся, там родник, у него заночуем. Ворги здесь уже нет, но я путь знаю, – он оглянулся. – Ночи светлые, не заплутаем.

Горий легко поднялся следом:

– Идём тогда уже.

– Торопишься. Поди, проголодался как волчонок.

– Ну, не то чтобы как волчонок, – смутился парень. – Потерплю.

– Ничё, придём, я кашу сварганю. Осторожней, тудымо-сюдымо, здесь осыпи.

Спускались, как и шли: впереди старик, за ним Горий, ведущий в поводу тормозящего копытами коня. К середине спуска над головами сомкнулись тяжёлые еловые лапы. Разлапистые сосны и неряшливые лиственницы окружили путешественников. Как-то само собой сбавили ход, наслаждаясь тихим лесным сумраком и хвойными ароматами. Десятка через три саженей на каменистом голом плато деревья ненадолго расступились, и Несмеян замер.

– Стой, – он принюхался. – Тудымо-сюдымо, дымом тянет.

Запах поднимался от распадка, где путники собирались переночевать.

Горий тоже повёл носом:

– Вроде пахнет.

– Не вроде, а точно пахнет. Кого это Боже нам на пути послал? Ты, вот что… – Он внимательно осмотрелся, – вон там уступчик проглядывает, в ёлках. Там посидите тихо. А я разведаю.

– Деда, можно я с тобой?..

Закрепляя тюк с кожами на спине жеребца, Несмеян строго глянул на внука:

– А коня на кого оставишь?

Горий покраснел:

– Я не подумал, деда.

Парень, потянул повод, разворачивая Трудня к ельнику. Дождавшись, когда они удалятся саженей на пяток, дед положил ладонь на оберег, рельефно выступающий под рубахой. Коротко прошептал славу Тарху Даждьбогу. В следующий момент он уже спускался по камням, обходя распадок по широкому кругу.

Нагромождения булыг вынуждали пробираться осторожно, не дай бог зашуметь, неведомый странник сразу услышит. В густом лесу, наконец, появились проплешины, на одной из них он задержался, проверяя меч и нож. Поразмыслив, отдал предпочтение мечу: у родника хватало места для замаха. Несмотря на почтенный возраст, старик владел оружием справно. Как собственно и почти любой русич, с детства обученный воинским искусствам.

Подобрался удачно: не покатился ни один камушек, ни одна веточка не треснула под лаптём. Не раздвигая веток цветущего, обдающего резким пряным запахом, ярко-сереневого багульника, медленно осмотрелся сквозь его узорчатую листву. Широкая спина в белой рубахе заслоняла маленький костерок. Старик чуть подался вперёд, присматриваясь, и… застыл на вздохе.

– Ну, и чего ты там таишься, выходи ужо.

Не сразу Несмеян избавился от короткого столбняка. Наконец, смущённо возвращая меч в ножны, с шумом выбрался из кустов.

– Воинко, тудымо-сюдымо! Как ты меня напугал.

На Несмеяна с лёгкой усмешкой смотрел высокий старик с крепкими руками и подтянутой фигурой. Волосы цвета золы шевелил ветер. Длинная борода, тоже седая, обвязана верёвочкой, чтобы за ветки не цеплялась. Удобно устроившись на валежине, старик помешивал варево в котелке.

– Вот уж не знал, что ты такой пугливый.

– Я же тебя за ворога принял. Чуть не прибил даже.

– Ну, это ты заливаешь, прибить меня не просто. А вот подкрался хорошо, я не услышал. Если бы не вёл вас взором, врасплох застал.

Несмеян, довольно улыбаясь, подошёл поближе:

– Умеем кое-чего.

– Это хорошо, что умеете. Что так долго-то?.. Я уже заждался. Решил – пойду навстречу, подсоблю, вот кашу приготовил. Надоть, голодные.

Склонившись над котелком, Несмеян втянул горячий аромат гречневой каши:

– Ах ты, вкуснотища-то кака. А у нас с утра маковой росинки во рту не было.

– Чего так?

– Торопились к тебе засветло поспеть. Да вот, малость не успели.

– Ладно, потом обсудим, как шли и что видели. Шкуру не забыл?

– Как ты просил. Правда, одну только захватил. Больше не донести.

Старик кивнул, соглашаясь:

– Давай за внуком. Он там, поди, извёлся, тебя ожидаючи.

– Ага, – легко согласился Несмеян, – счас приведу.

Качнулись кусты запашистого багульника, и Несмеян исчез.

Проводив друга задумчивым взглядом, ведун снова сосредоточился на внутреннем взоре. Поймал взглядом парящего коршуна, мысль молнией метнулась к птице, и старик слился с сущностью гордого хищника. Теперь зоркие глаза коршуна стали глазами Воинко. Под ногами раскинулись знакомые места, пади, взгорья. Разглядел спешащего Несмеяна, и Гория с конем, спрятавшегося в ельнике. Закинул взгляд ещё дальше, насколько мог увидеть коршун и… успокоился. Никого из людей в пределах десятка вёрст не наблюдалось. От глаз коршуна ещё можно спрятаться под деревьями, но от взгляда волхва никакие заросли не укроют.

Поблагодарив птицу за помощь, он вернулся к костру, щурясь: глаз не сразу возвращал человеческое зрение. Ответно махнув крылом, коршун скрылся за скалой. Ведун потянулся ложкой к котелку, несколько крупинок гречки зацепились за её край. Дунув, острожно попробовал. Каша подошла. Приподнявшись, старик снял котелок. Завернув в серую свиту[10], чтобы не остыла, уселся, поджидая гостей.

На этот раз путники не скрывались, и их приближение Воинко услышал загодя. Захрустели камни под обуткой, зашуршали ветки кустов черёмухи, и на полянку вывалились старик с Гором. Над плечом Гория покачивалась морда жеребца. Трудень пытался ухватить губами складку плаща. Парень нехотя отпихивал нахальную морду плечом.

– Здрав будь, Светлый.

– И ты здрав, Гор. Давненько тебя жду.

– Так всему своё время.

– Каков пострел!

Смущённый Гор отпустил коня, и тот уткнулся мордой в сочный травостой. Воинко протянул юноше берестяное ведёрко:

– Пока каша не остыла, сбегай к ручью – он вот там, вниз по ворге.

Кивнув, Горий заторопился тропинкой вниз.

Подкинул сухие ветки в костерок, Воинко повернулся к Несмеяну:

– Значит, шли за вами.

Несмеян не удивился осведомлённости волхва, они давно знали друг друга, и Воинко не в первый раз демонстрировал необычные способности. Кивнув, Несмеян покосился на заросли:

– Шли.

– Думаешь, следили за вами из деревни?

– Нет, – дед почесал переносицу. – Скорей всего, сидели на тропе в засаде. Похоже, знают примерное направление на капище.

– Я так и думал. К нашему счастью, они считают, что светлое место находится на той стороне хребта. Там и ищут.

– Ну и нехай ищут.

– Опасаюсь я князя. Злой, умный. Попы ему голову заморочили. После пропажи двух своих людей, как бы дружину сюда не перебросил. На наши сёла с огнём не пришёл…

Несмеян повесил голову:

– Это он может. Мы, тудымо-сюдымо, посопротивляемся, но супротив его наемников не устоим.

– Уходить придётся. Навстречу солнцу, на восток. В Асгард, на Иртыше который. Там наши, одноверцы. Помогут на первых порах.

– Многие не захотят. Не верят, что наш князь на своих же, русичей, войной пойдёт.

– Надо убедить.

– Легко сказать… Может, ты сам по сёлам пройдёшь, с людьми поговоришь? Тебя уважают, послушают.

– Может, и пройду. На Купало собираюсь с отроком в Коломны, пусть попрыгает с девушкой своей через костёр очистительный, да и сыромять в город пора доставить. Кузьма ждёт материала, говорит, не хватает. Что-то последнее время дружина княжеская упряжь только и заказывает. Не к добру это. – Он помолчал, что-то обдумывая, и будто с плеч упала тягомотина. – Ну, ладно, то дела следующие.

– Добро, – отозвался Несмеян. – Заходи, родичи рады будут. Волхва-то нашего нет теперь.

По тропинке с полным ведром родниковой воды поднимался улыбающийся Горий. Мокрые пшеничного цвета космы облепили высокий лоб – парень уже умылся. Старики потянулись личными кружками к ведру. Зачерпнув, напились. Горий полил на руки сначала ведуну, потом деду. Оставшуюся в ведре воду отставил для Трудня. Тот потянулся к берестяной посудине. Гор легко оттолкнул коня:

– Ну тебя, не остыл ишшо.

Светлая ночь опустилась на уральскую землю. Размытые вечерние тени обрели чёткость, резкость. Из низины следом за отроком прилетел гнус. Выбрав полено посырей, Несменян кинул в огонь – дым немного отгонит ненасытную тварь. Ведун достал из небольшого мешка с перевязью на горле ржаной каравай:

– Ну, гости, пора и отужинать, чем Бог послал, – он отхватил от каравая три щедрых куска. Раздал. Ложка, полная горячей каши, перевернулась над тарелкой, протянутой Гором. – Завтра на хуторе я вас по-настоящему попотчую. У меня на льду хариус и таймени. И десяток крохалей припасён – на озере в силки попались. Но сначала баньку истоплю.

Выложив последнюю кашу в свою тарелку, старик хватнул горячего. Задышал, как рыба на берегу. И промычал:

– Приятно отужинать.

– И тебе того же, – закивали дед и внук.

После недолгой трапезы Воинко уложил в костёр два коротких сухих бревна. Пламя ожило, обволакивая дерево. Поёрзав, завернулся в плащ, и огонь согрел спину. Гор поставил перед конём ведро. Запихнув в узкое жерло еле уместившуюся морду, жеребец сипло потянул, а парень погладил коня по длинной гриве. Дед тоже укладывался. Гор опустился на траву за его спиной. Подложив под голову котомку, натянул до макушки плащ, чтоб комары не донимали. Дед с внуком так устали за длинный насыщенный событиями день, что, как только головы коснулись мягких дорожных сидоров, глаза закрылись сами собой.

Потрескивал чуть слышно огонь, поскрипывала какая-то сушина неподалёку, да иной раз тонко звенели комары. А на высокой скале, ухватившись когтистыми лапами за каменный выступ, вертел головой коршун. Воинко оставил птицу в охранении.

Старики проснулись первыми, на заре. Низкое солнце, угадываемое по осветившимся вершинам деревьев, поднималось где-то за клыкастыми вершинами гор. Дул свежий ветерок, раскачивая ветки черёмухи. Зябко передёргивая плечами, поднялись. Несмеян растолкал внука. Тот живо подскочил, потирая заспанные глаза. Втроём встали рядом. Ощущая трепетное утреннее тепло, исходящее от далёкого светила, как по команде, подняли руки. Утреннюю тишь разорвало приветствие русичей: «Ура! Ура! Ура!» Ещё постояли, дыша глубоко и набирая в грудь свежести и бодрости солнечного заряда. И Воинко повернулся к гостям:

– Ну что, русичи, двинули с божьей помощью? – и, не дожидаясь ответа, потянул с земли собранный сидор.

Наскоро умылись. Накинув мятли, застегнули на все палочки – прохладно с утра. Не забыли тщательно убрать следы пребывания на полянке. На ходу подбирая остатки каравая и запивая водой, вышли.

Дорога на хутор Воинко заросла молодым березняком. А кое-где попадались и стройные пушистые кедры. Спасибо запасливой кедровке, закапывающей в мох каждый год тысячи орешков на зиму да забывая про многие из схронов. Но даже по частому молодняку идти было сподручней, нежели по заваленной буреломом окрестной елово-пихтовой тайге.

Привычные к нагрузкам ноги быстро взяли нужный темп, и потекли мимо дремучие заросли непроходимой тайги. Двигались молча, и только когда солнце повернуло на вечер, Несмеян произнёс первую за день фразу:

– Версты две, тудым-сюдым, осталось.

Воинко кивнул, соглашаясь.

– Хорошо, что забыли в городе про эту дорогу, – загудел неспешно ведун, пробираясь между тонких стволов. – Почитай, лет двадцать здесь никто из чужих не ходит. Только наши. Как сожгли варяги хутор, так и забросили воргу. Некому стало её торить. Капище-то я успел словом прикрыть, а вот людей не смог. Не по силам мне то. Три семьи, что жили у нас, – все погибли. Знатный род прервался, – горько вздохнул старик. – Пытали последнего мужика, что в живых остался, путь на капище, словно врага какого, калёным железом жгли – не сказал. Правда, разбойники сами маху дали: народ из домов повыгоняли, факела в избы полетели, а крыши-то соломенные, враз вспыхнули. Ну, народ и не стерпел – все как один бросились на варягов. Те не ожидали. Сперва попятились. Но потом взъярились и ответили. Словно змеи лютые, на детей, баб, мужиков набросились – все с ними бились. А как опомнились, в живых-то уж почти никого и нет. Притащили к ним израненного Жданку, – он покосился на Несмеяна, – твоего возраста мужик. Да бабу из Воробьёвых. Ну, баба та сразу померла – только разок стукнули, не жилец была. А над Жданкой вдоволь поиздевались. Эх, – вздохнул ведун, – хороший род был, ярый. Сколько ещё родов потеряем, сколько смертей да боли Русь примет, пока они своего Исуса[11] нам навязывать будут, одним богам известно.

Дождавшись паузы, Горий встрял с вопросом:

– А правда, в ведах будто сказано, что надолго эта беда пришла и не будет от неё скорого избавления русичам?

Воинко покряхтел неодобрительно:

– В ведах много чего сказано. И такие пророчества есть. Но ещё там сказано, примиренье двух вер будет на нашей памяти. Родится будто светлый человек, который станет великим при жизни и объяснит всем, мол, учение Христа, настоящее, не то, что по заказу писалось… Оно по сути наше, ведическое, и нет в нём противоречий с родноверием. И будут время мира на земле русской и процветание.

– Что, и воевать на нас никто не пойдёт?

Хмыкнув, Несмеян обернулся к внуку:

– Вот это ты сказанул, тудымо-сюдымо. Разве оставят Русь в покое? Не бывало такого и не будет.

– Правду говорит Несмеян. Я и без вед могу сказать, охочих людишек до наших богатств вокруг очень уж много. Но самое главное, чего они боятся, потому-то русичей и сничтожить хотят, это вера наша светлая. Как и сама Русь. Ты же знаешь, русь – это светлое место. Поди, слышал, старушки говорят, пойду, ящичек с россадой на русь вынесу?

– Вестимо, слышал.

– Не случайно нашу землю Русью-то назвали. Люди здесь русые, и земля русая, значит, светлая и чистая. И вера наша светлая, от природы потому что. От бога Рода. А им, чёрным душонкам, Русь понять не дано, вот и ярятся они, не знают, какую смерть русичам выдумать. Да только не получится у них ничего. Выживет земля наша, вопреки всему выживет.

В этот момент, почуяв жильё, всхрапнул позади Трудень, и залаяла приветственно вдалеке собака. Почти тут же в расступившемся молодняке показались соломенные крыши приземистых строений хутора.

– Прибыли, – окинув серьёзным взглядом изрядно заросшее пространство впереди, Воинко незаметно для гостей нахмурился. – Проходите пока вон в ту избу. А я ненадолго отлучусь – проверю, что тут в мое отсутствие делалось. – Не дожидаясь ответа, волхв скорым шагом скрылся в густом ивняке, окамляющем прясло.

Проводив уважительным взглядом Воинко, Несмеян уверенно отправился к указанной избе, сложенной из широких кедровых стволов. Тем более что других жилых помещений поблизости не наблюдалось. Рядом, саженях в тридцати, рядком выстроилось несколько хозяйственных построек, таких же степенных и ладно скроенных, как и изба: два сарая, мастерская с широким навесом. Под ним на формах сохли выделанные и одна почти свежая шкура. За мастерской две небольшие кладовые под одной крышей, наверное, для материала и продуктов, а на близкой окраине под вербами угадывалась симпатичная банька с пристройкой. Судя по зарослям ещё зелёной кислицы[12], там и ручеёк. У ивняка среди жёстких дудок выглядывали крыши-горбушки десятка колод – ульев. Но больше всего Гория поразили остовы печек, словно закоптелые корабли, плывущие по крапивным островам – остатки сожжённых изб когда-то богатого хутора.

Увидев ставшее серьёзным лицо внука, Несмеян прокряхтел:

– Да, тудымо-сюдымо, что вороги наделали… И не подумаешь, что свои – русичи. Хуже, чем с хазарами.

У резных перил крыльца парень обернул повод за балку коновязи. Разорив крошечную сложенную поблизости копёнку[13], кинул в ясли охапку свежескошенной травы. Трудень осторожно опустил морду, пробуя угощение. Трава пришлась по вкусу, и он неспешно захрумкал котовником и клевером. Скинув с натруженных плеч котомки, путники присели в теньке на крылечке. Солнечные блики гуляли на потной шкуре жеребца, жужжали комары и пчёлы. Дед Несмеян, поглядывал в сторону ивняка, куда скрылся Воинко. Горий с интересом осматривался:

– Интересно, а он всё время один живёт?

Несмеян неохотно оторвал взгляд от ивняка:

– Последние два десятка лет точно один. А до этого людей здесь много было.

– Я не об этом. У него что, жены никогда не было?

– Почему не было. Волхвам никто жаниться не запрещат. Говорят, была и у старика семья, да все погибли ещё в тех краях, откуда он пришёл.

– А откуда он пришёл?

– Откуда-то с юга, с каз-сачих земель. Сожгли там капище. И село, у которого оно стояло, тоже порешили. Вот дед, тудымо-сюдымо, и перебрался много лет назад. Думал в эти края попы не доберутся. Куда он подевался? – старик не сумел скрыть беспокойство.

В это время крепкая фигура Белогоста показалась на окраине. Рядом, в высокой траве скакал широкогрудый чёрный кобель. Опередив старика, пёс подбежал к Горию. Вильнув хвостом, аккуратно понюхал подставленную ладошку. Удостоверившись в мирных намерениях человека, уселся рядом, вывалив горячий язык.

– Признал, – Несмеян потрепал невозмутимую лайку по загривку, – тудымо-сюдымо, подружитесь.

Широкими шагами приблизился ведун.

– Михайло Иванович в гости захаживал. Бойка, – он кивнул на собаку, – спугнул. Но не далеко ушёл – вокруг ходил, пока нас не учуял. Следы совсем свежие, а поносную кучу наложил у колод, где у кобеля лёжка. Наверное, Бойка приснул, а потом перед косолапым и выскочи, вот тот и обделался со страху. Ну, ничего, я думал, кто посерьёзней наведывался…

– А Мишка что, не серьёзный? – поинтересовался Несмеян.

– Мишка свой, с ним мы договоримся как-нибудь, Бойка, если что, поможет. А вот с гостями, что крестами да топорами обвешаны, посложнее будет. Что-то я заговорился, – ведун протянул руку. – Божьем именем сыт не будешь. Гостей на пороге держу, хорош хозяин.

Внутри домика светло: три слюдяных окошка в горнице, разделённой перегородкой, густо лили свет на некрашеные половицы. Вдоль стен приткнулись две скамейки, посередине комнаты возвышался массивный, из кедра, стол, вокруг ровно выстроились табуретки и лавки.

В красном углу, покрытом охрой, у подножия искусно вырезанного маленького, с куклу, деревянного кумира Белбога высилась горкой свежесрезанная трава. Ведун щёлкнул кресалом, и к скрученному жгутом фитильку, вставленному в крынку с жиром, словно приклеился тоненький огонёк.

– Проходите, располагайтесь, – ведун указал на стол. – А я сейчас соберу поесть, да баньку затоплю. С дороги первое дело голод утолить, да попариться – пыль дорожную смыть.

– Да мы сильно есть не хотим, – поскромничал Несмеян, но волхв решительно поднял руку:

– Ничего не знаю. Пока не поедите, дел не будет, – и вышел из комнаты.

Несмеян кивнул внуку:

– Сходи – узнай, может, тудымо-сюдымо, чего помочь надо.

Горий охотно выбежал вслед за волхвом. Бойка как будто поджидал парня – увязался следом, подпрыгивая и пытаясь лизнуть в лицо. Гор уворачивался, посмеиваясь.

От помощи Воинко не отказался. Одобрительно качнув головой, спустился по ступенькам в неглубокий погреб. Вскоре Горию в руки ткнулась объёмная тарелка с заливным из нельмы. Покряхтывая, ведун выбрался из ямы, в одной руке – две запечённые утки со льда, в другой – кувшин сладкого сбитня.

– Пошли, отнесём, да ещё вернёмся – зараз всё не забрать.

Кинув любопытный взгляд в подвал-ледник, заполненный птицей и рыбой, Горий уважительно причмокнул: «Да, старик на все случаи запасся». Воинко уже направлялся к дому, и Горий поспешил за ним.

Пока ведун готовил печку, парень напоил коня. После натаскал в баню воды из ручья, к нему тропка спускалась в окружении редковатых кустов кислицы и густых зарослей черёмухи. Из любопытства парень кинул в рот получёрную ягоду, и губы скривились: вяжущая и кислая – не поспела ещё. Затем по подсказке Воинко уложил размякать берёзовый веник в корыто с разогревшейся водой. Оглянулся, радостно вздыхая. Такая домашняя работа завсегда в радость. Вроде всё переделал, что старик наказал. Улыбнувшись, Горий вприпрыжку поскакал к дому.

Несмеян, пока шли приготовления, успел задремать, сидя за столом и уронив голову на руки. При появлении старика с внуком он вскинулся, и ладони заполошно потёрли глаза.

– Хватит спать, замёрзнешь, – глиняная тарелка с нарезанным хлебом стукнула донышком о доски стола.

Выложив угощение и усадив гостей по разным сторонам от себя, Воинко степенно поднялся. Склонив голову, коротко проговорил:

– Будь сия страва чиста и здрава, от Богов да Земли даждена. Хлеб да соль!

– Жива хлеб ести! – хором отозвались Несмеян с Гором.

Ведун сел первым, за ним опустились на лавки гости.

Похватав торопливо, Горий убежал следить за баней. Немногим позже поднялись и старики. Они ещё походили по хутору, о чём-то тихо беседуя. Постояли молчком перед сожжёнными домами. Повздыхав, направились к весело дымящей баньке.

Вечером, напарившись до огненной кожи и невесомости в теле, собрались в горнице. Ведун к тому времени успел накормить Бойку и кинуть овса в ясли. Полная тишь висела за окном. Мерцал в углу у Белбога слабый огонёк, раскидывая загадочные тени по бревенчатым стенам, неспешно лилась беседа.

– С этой бедой нам самим не справиться, – гудел низкий голос Воинко, и качалась на стене округлая тень его бороды. – Если до осени власть не поменяется, придётся или самим на восток уходить, к одноверцам, или за помощью к ним же обращаться. Страшно сказать, из всех земель наших, что Рода-прародителя славили, половина разве что осталась. Новгородцы пока крепко держатся, литовское княжество Исуса не признает, Полоцк стоит, аз-саки Дона обряды наши блюдут и гораков к себе не пущают, а те уже натворили дел, показали себя. В моей земле по Донцу ещё горят костры единоверцев, да надолго ли? Оглядел я недавно края наши на закат: где лежали деревни свободных русичей, ныне пожарища, по ним только крапива и лопухи поднимаются. Города опустели, в некоторых одни попы, да варяги сидят. Они говорят, слово Божие несут диким славянам. Но что это за слово, которое книги наши, где мудрость предков и знания собраны, велит сжигать, а тех, кто их читать умеет и толковать людям, – ведунов – от плеча до пояса рубить? Наша вера мирная, мы их не трогали, когда в силе были, а они что делают? Только власть над умами сильных людей взяли, так сразу же война и началась. Род на род идёт, брат на брата. Эх, – он закусил губу. – Горько мне это видеть.

Несмеян покосился на внука:

– Вот слушай, что мудрый человек говорит, да на ус мотай. Будут и тебя, тудымо-сюдымо, в новую веру тянуть, так не поддавайся.

– Не поддамся, – Горий твёрдо глянул на ведуна. – Лучше умру, но предков своих не предам.

Воинко вздохнул:

– Вот так и гибнет люд – внуки богов наших.

– Но многие поддаются же, – Горий потянулся за чашкой со сбитнем. – Христиане тоже ведь наши были когда-то.

– Были, – кивнул волхв, – и остаются нашими по образу и по обычаям, и по душе. Заплутали только, поддавшись горакскому краснобайству. Доверчивые, не поняли, что не наша эта вера, чужая, навязанная, чтобы сломить гордый дух русича. Настоящий Христос ведь никогда не говорил: «Рабы божии». Это, так сказать, его ученики придумали.

– И «Блаженны нищие духом» не говорил? – отхлебнув, Горий поставил чашку.

– Не говорил. Почти всё ему приписали. Он нашу, ведическую весть нёс, да переврали всё сыны Сима.

– Да… – Несмеян почесал в затылке, – тудымо-сюдымо, куда ни кинь – всюду клин.

– Это ещё не клин, – поправил его Воинко, – клин будет, когда последнее капище на нашей земле уничтожат, а этого, верю я, никогда не случится.

– Откуда знаешь? – Несмеян выпрямился, разминая затёкшие мышцы.

– Сон видел, – улыбнулся Воинко. – И ещё в нём сказывали, что спать пора. А то засиделись. Тебе, Несмеян, завтра домой отправляться после обеда, а ты не отдохнул даже.

Ведун кивнул в сторону другой комнаты, где гостей ждали две широких лежанки, заправленные охапками душистого сена.

– Помолимся, други, да ляжем. Завтра дела ждут многие.

Горий хотел спросить, что за дела ждут, но сил на вопрос не хватило. Широко зевнув, он встал рядом со стариками на вечернюю славу. Привычные слова «Славься Пращур-Род, Род Небесный…» мячиком отскакивали от сознания, и, проговорив бездумно за стариками молитву, он почти без сознания добрался до лежанки. И заснул, едва коснувшись пахнущего луговым разнотравьем сена.

Старики ещё долго укладывались, о чём-то тихо переговариваясь в темноте. Горий их уже не слышал.

Глава 3

Городской торжок мерно гудел, сновали туда-сюда лоточники с подносами, торгующие за гроши пирожками со стерлядью и яйцом, с печенью и капустой, петушками на палочках и кедровыми орехами в карман. Особенно громкие голоса доносились из соседнего ряда, где приезжие из литовского княжества напористо торговали лошадей. Высокий, долговязый Клёнка Смагин, привычно согнувшись над почти готовым сапогом под навесом небольшой будки – мастерской, которую поставил лет десять назад в самом дальнем углу торжка, доводил последние швы. Сапоги получались изящными и просто красивыми, во всяком случае, Клёнка видел их именно такими. Он сапожничал с детства, переняв мастерство от отца, а тот от деда, и работу свою любил, к каждому башмаку или сапогу подходил творчески, с выдумкой. Вот и здесь, несмотря на то, что заказ поступил от такого же, как и он сам, небогатого горожанина Кучи Мамина – коновала с соседней улицы, обувку он делал на совесть. По канту голенища раскинул узорную вязь из жилы, на боку вышил блямбу с силуэтом рожаницы Лады – знаком хоть и старой веры, и поп за него не похвалит, ежели увидит, конечно, но уж больно к душе русича лежащей. Подтянув последний стежок, Смагин перерезал толстую нитку из конского волоса.

Отложив инструмент, Клёнка поднял почти готовый сапог перед собой. Прищурился на яркое солнце, проглянувшее мимо голенища. Очередная обувка выходила что надо. Любой узнает его работу. Таких самобытных сапог ни здесь, в городе, ни в соседних сёлах, слободе, и даже дальних городках никто не делал. С мягким голенищем на тройной прошитой подошве, куда он для крепости и музыкального скрипа подкладывал кусочек бересты, носи – не сносится. Клёнка был Мастер, он знал это и уверенно держал уровень. Наверное, потому и заказов имел на полгода вперёд, да не только от своего брата – таких же, как сам: ремесленников, охотников, бортников, прислуги и наёмных работников у купцов, но даже от дружинников князя, которые платили литой серебряной монетой.

Оставался последний штрих. Привстав, достал с полочки напротив короткий сапожный нож с ручкой, обтянутой жилами, и косым лезвием. Установив сапог на подставочку у колен и, почти не примеряясь, – опыт сказывался – обрезал ободок по кругу каблука. Вот теперь всё. Ещё раз критически оглядел уже готовое изделие. Сложив два сапога вместе, кинул в плетёный короб. Поднялся, разминая затёкшую поясницу. Настороженно выглянул в приоткрытую дверь. И только сейчас заметил, что торжок затих, а большинство лавочек закрыто. «Не иначе опять на площади что-то деется», – сапожник поморщился.

Последнее время там постоянно что-то происходило. То собирали пойманных разъездами по дорогам староверов, устраивая показную порку, после которой русичей, не желающих менять веру, насильно крестили в огромной лохани. Известно, до порки доходили далеко не все. Особо упорствующих, а таких в лапах княжеских варягов оказывалось большинство, просто резали в подвале пыточной, а то и прямо на месте встречи, если в глазах несломленного родновера угадывали ярый ответ. Понимали, такого ничем не проймёшь. Легче прибить сразу. Так и делали. То главный поп из гораков Никифор с пузом и хитрыми бегающими глазками произносящий русские слова с южным византийским выговором, собирал всех мужчин города старше четырнадцати лет. Поднявшись на специально для него сколоченный из плах ящик со ступеньками, нудно тянул про Исуса и богоизбранный народ, страдающий за распятие Христа.

Клёнка не мог понять, зачем батюшка так-то распинается? Жалеть их, что ли, надо? Повидал он на своем веку жидов всяких – заезжали в город иногда – ничего такого, что могло бы его расположить к ним, Клёнка в облике высокомерных, чернявых, с тонкими косичками на висках и затхлым запахом давно не мытых тел, жидов не обнаруживал. К тому же они старались правдами, а больше неправдами заработать больше, чем полагалось по товару, продавая всё, что попадало им в руки: ножи из Златоуста, меха норки и соболя, неведомо где и на что выменянные, иголки с сучёными нитками и ещё много чего. Они охотно давали серебро в долг. Причём Клёнка только от них узнал эти странные условия, возвратить надо было больше, чем взял. И многие шли на добровольную кабалу, завлечённые необычно действенным краснобайством бывших хазарцев. Святослав, в свое время навёл там, на волжских рубежах, порядок – освободил родственных русичам аз-саков, половцев, берендеев от иудейской власти, изничтожив их наёмное войско, а больше рассеяв. Не шибко-то горячи оказались наёмники кровь за золото проливать. «Когда-нибудь и у нас появится свой Святослав, приняв в себя бессмертную душу великого воина, – размышлял Клёнка. – Тогда и здесь родится великая победа над ростовщиками и всеми, кто русичам вольно, как деды завещали, жить не даёт».

Но пока, к счастью для горожан, жидам запрещалось жить в крепости постоянно. Правда, они и здесь нашли выход. Наезжали в город на положенные два дня. Потом покидали его, устраиваясь где-нибудь неподалёку. Если лето, то прямо на телегах ночевали, зимой просились в трактир при дороге. Переждав двое суток, возвращались снова на разрешённые князем следующие два дня. Бывало, так месяцами жили, то выезжая, то возвращаясь.

Несмотря на то что толстые иголки в обувном деле ломались часто, и он периодически ощущал их нехватку, покупать у наглых торговцев Клёнка брезговал. Да и знал, что как ни строжись – оберут. Не зря про них говорили: «Жид обманом сыт».

Обычно он дожидался торгового каравана из Новгорода, который приходил раз в два-три месяца, и уже у своих, русичей, по честной цене приобретал всё, что надобно.

Клёнка был христианином во втором поколении. Его отец сапожник Богумир – заядлый книжник, прививший тягу к чтению и детям, в отличие от старшего сына невысок ростом и нелюдим, уже в зрелом возрасте попал под поголовное крещение в городской лохани, отведав перед тем батогов от князя. После того он, как было велено, нацепил на грудь крест, однако от старой веры, никому в том не признаваясь, так и не отрёкся. Да и как от неё отречься, когда в доме мирно уживались две его жены – две матери Клёнки. Попу он сказал, что одна из них сестра жены, просто прижилась у них, поскольку своей семьи не завела. Никифор, конечно, вряд ли поверил, но объяснение принял, так как знал, вторую жену русич из семьи даже под угрозой смерти не выгонит. А такое объяснение устраивало и официальную власть, и вновьобращённых жителей города. Самое интересное, что отец Клёнки честный во всем, вплоть до мелочей, как все русичи, не соврал ни на руну. Жёны его и правда были сёстрами, и одна из них, появившаяся в доме на два года позже, если следовать логике слов, действительно легко прижилась в семье.

Новая вера навязывалась тяжело и держалась некрепко, на мечах варягов – наёмников князя, и на кострах, уничтожавших целые селения. Это не нравилось ни самому князю, подданных-то меньше становилось, а значит, и ежегодной дани, ни новой церкви, представителей которой, в основном пришлых гораков, не мог не настораживать глухой ропот, поднимающийся после каждой акции устрашения, даже среди самых преданных христиан. К тому же праздники почти все остались прежние – как ни пыжились и не стращали попы, на Купала все городские высыпали на берег речки, и там крутились до утра хороводы, прыгали через костры пары, и, как водится, выбирались суженые. На Масленицу по-прежнему жгли чучело зимы-Мары и весело с зеленью наломанных веток берёз и клёнов, засыпая полы в избах и церквях, отмечали обновлённую троицу. По-старому – Рода-Сварога-Велеса, по-византийски – Отца, Сына и Святого духа, что по понятию большинства русичей было одно и то же.

Клёнка Смагин был женат уже на одной женщине – Марфе, родившей ему семерых детишек. Из них до отроческого возраста дожили четверо. В эти дни они гостили у деда с бабками, под старость от греха подальше перебравшихся в село Коломны, верстах в пятидесяти от города, к сродственникам.

Клёнка быстрым шагом миновал растянувшийся на добрые полверсты торжок, непривычно пустынный и тихий. Уже приближаясь к площади, услышал высокий голос Никифора, далеко разносящийся над притихшим народом. Клёнка ускорил шаг, и вскоре из-за крайних изб появились люди в кафтанах из простой пряжи, больше сотни. Сапожник тронул за плечо знакомого мужика из литовцев с широкой русой бородой:

– Чего тут опять?

Тот, не оглядываясь, с досадой молвил:

– Книги жечь будут.

Недоуменно вскинув брови, Клёнка Смагин прислушался к попу.

– Сатанинские знаки, – уверенно вещал Никифор, прикрывая глаза от яркого солнца ладонью, – насылают на нас мор и болезни. А на скот порчу. Только огнём можно уничтожить дьявольские письмена. – Повернувшись спиной к горожанам, он неловко полез по крутым ступеням.

«Сейчас грохнется», – услышал Клёнка чей-то насмешливый голос и, привстав на цыпочки, узнал вытянутый затылок коновала Кучи Мамина.

Смагин уверенно ввинтился в толпу. Хотелось увидеть, какие именно книги обрекли на сожжение. Благодаря отцу, он неплохо разбирался в рунице и глаголице, умел читать и светлые «образные» книги. Народ, узнавая уважаемого в городе сапожника и книжника, охотно сторонился, и мастер быстро пробрался в первый ряд. По краям книжной кучи топтались два дружинника, сам князь – серьёзный и задумчивый с короткой воинской бородкой зыркал серыми колючими глазами в отдалении на высоком стуле среди знатных горожан. Клёнка зацепил чью-то ногу, и, чуть не упав под усилившимся напором толпы, опустил голову. К сапогам сиротливыми щенками приткнулись две книги в толстой кожаной обложке. «Сказание о походе на Русь великого Александра», – прочитал он вполголоса, замечая, как кто-то по соседству, тихонько двигая ногой, подгребает одну из книг под себя. Смагин мельком глянул на дружинников. Они хмурились, недобро посматривая на приближающегося с факелом в руках Никифора. За ним, ссутулившись, да так, что лица не видно, шагал незнакомый чернец в глухом капюшоне. С противоположной стороны, гордо задрав подбородки, тревожно поглядывали по сторонам три помощника Никифора. Смагин знал их. Один, с волосами чуть ли не прозрачной светлости здоровый широкоплечий с тяжёлым взглядом из-под густых бровей, варяг Глеб. Рядом с ним, ниже его на голову, семенили, не поднимая глаз, братья Ярькины, местные. Сволочи! Они, похоже, и собирали книги по всем сундукам и схронам староверов.

Глеб хищно оскалился навстречу попу.

Пожилой крестьянин в лаптях и длинной крапивной рубахе, из распахнутого ворота которой выглядывал на шнурке крестик, громко и уверенно спросил:

– Ну, и чему ты, выродок, радуешься?

Взглядом выхватив из толпы мужика, Глеб повернул к нему обнажённый меч. И даже сделал шаг вперёд. И замер неуверенно – неизвестно, как поведут себя горожане, если пришлый варяг вытянет мечом плашмя по спине неучтивого смерда. Выставив оружие острием на мужика, Глеб зло прищурился:

– А тебе что, грязные книги поганых язычников жалко?

Мужик растерялся:

– Но так там же про нас, про предков, дедов наших писано, что так-то?

Смагин решился. Наклонившись, схватил две крайние книги, одну ту самую, со сказанием о походе Александра, название другой углядеть не успел. И, не распрямляясь, развернулся. Горожане молча раздвинулись, пропуская пригнувшуюся фигуру, и ряды вновь сомкнулись. Похоже, там, у кучи книг, ничего не заметили или сделали вид.

«Больше мне тут делать нечего», – потолкавшись, Смагин выбрался на свободное место. Раздумывая, куда податься, заметил, как ещё несколько человек отделились от толпы вслед за ним. Оглянувшись, в одном из поспешивших покинуть площадь узнал коновала:

– Что не остался смотреть?

Куча Мамин несколько потеряно кивнул товарищу:

– А что я тут не видел? Как они знания предков жгут… Я в этом участвовать не собираюсь, – он заметил оттопыривающуюся рубаху Смагина. По-новому взглянул на приятеля, пальцем с кривым ногтём почесал перегородку носа и… ничего не сказал.

Уже прошагав с десяток сажень в другую сторону по улице, Клёнка окликнул удаляющуюся фигуру коновала:

– Куча, сапоги готовы, можешь забрать.

– Заберу, – тот раздосадовано махнул рукой, мол, не сейчас.

Поудобней устроив книги под рубахой, Смагин ускорился. Позади сразу несколько голосов отчаянно охнуло, и ропот перекрыл треск рванувшего по бересте, деревянным табличкам и хорошо выделанной коже пламени.

Постепенно народ заполнял торговые ряды. «Гады, – услышал он обрывок разговора. – Это ж надо додуматься – книгам войну объявить!» «А что ты так за них переживаешь? – отозвался собеседник, – то же язычников книги, не наши». «Всё равно, как-то не по-божески это, не говорил Христос, что надо книги жечь».

Завернув за угол, Смагин оказался перед мастерской. Выдернув деревянный штырь, который запирал дверь больше от ветра, чем от незнакомцев, достал тяжёлые книги из-под рубахи. В лавке нерешительно огляделся: «Куда же их спрятать?» Только теперь он понял, что совершенно не представляет, как уберечь книги от чужого глаза. Свои тома он уже давно переправил в Коломны. Да и там старик не держит их на виду, укрыв на заимке. Сапожник понимал: оставлять книги здесь смертельно опасно. Не дай бог найдут, и самого порешат, и родных, если дома в тот момент окажутся. Варяги не сильно вникают, кто виноват, кто прав. Тянут всех под одну гребёнку. «Наверняка кто-то видел. Вот и коновал, похоже, о чём-то догадался. Парень он вроде ничего, но бережёного, как известно…» Решительно вытащив новые сапоги из короба, Клёнка аккуратно уложил на их место книги. Сверху кинул кусок грубой ткани. Подхватив короб под мышку, вышел из мастерской. Сосед Полкан – торговец сладостями – что-то мрачно бубня под нос, накидывал через голову перевязь лотка.

– Полкаша, присмотри за лавкой.

Полкан кивнул, нервно выравнивая толстыми пальцами ряд сладких петушков. Клёнка прислушался. Сосед еле слышно материл княжеских халуёв. Ему тоже не нравилась придумка попов – книги жечь.

– Там готовые сапоги лежат. Ежели Куча Мамин придёт, отдашь ему.

– Хорошо, а ты куда собрался, надолго? – Полкан не смотрел на соседа.

– Я? – Смагин на миг задумался. – Я в слободу, проведаю аз-саков, готовые сапоги отнесу, да заодно – они у меня ещё несколько пар хотят заказать – так мерки сниму.

– Добро, – кивнул Полкан, сплёвывая и не особо прислушиваясь к объяснению Клёнки. – Отдам, если спросит.

Отработанным движением поправив лямку, он повернулся, так и не взглянув на Смагина, к постепенно заполняющемуся торжку.

Всю дорогу из города Клёнка, почти не смотревший по сторонам, обдумывал, куда же деть книги. Полкану это он так, наугад ляпнул. А куда же на самом деле топать? Ехать к родителям опасно. Это же можно подставить родных людей, если по дороге споймают. И так попы косятся. Куда отправиться, он сообразил уже на самом выходе из городских ворот. Конечно, к Вавиле – кузнецу из слободы. Клёнка догадывался, что тот поддерживает тесные отношения со староверами, а крест, висящий на шее, служит ему больше для отвода подозрительных глаз, нежели для прямой надобности.

Выбравшись из-под тени высоких бревенчатых ворот, кивнул знакомому стражнику на посту. До слободы от города не больше пяти вёрст.

Глава 4

Укатанная тележная дорога, в этот час пустынная, пружинила под длинными ногами Смагина. Полупрозрачная пыль, завихряясь в крошечные буруны, поднималась за его подкованными сапогами. Задрав голову, Клёнка приложил козырёк ладони к бровям. На небе ни облачка. И так с самого утра. А после полудня солнце вообще словно сошло с ума – так пекло, что хоть бросай все дела и лезь охлаждаться в мелькающую за деревьями небольшую речушку Иню. Жаль, некогда, надо спрятать книги. Стерев со лба крупные капли пота, Смагин прибавил шагу. До спасительного леса, где в тени высоких сосен заманчиво разливалась прохлада, оставалось полверсты, когда впереди из-за деревьев показался княжеский разъезд – десяток дружинников в кольчужках, с мечами и топорами. За спиной у каждого выглядывала дужка лука.

Бежать было поздно. Заметив Смагина и о чём-то переговорив, они подхлестнули лошадей. Покрепче обхватив короб, Клёнка мысленно перекрестился: «Пронеси, мать-богородица, святая дева, – подумав, уточнил: – Ладушка, мать богов наших».

Дружинники уже подъезжали. Одёргивая коней, конные окружили щурявшегося на солнце Смагина. Дохнуло густым потом, конным и человеческим, крепкий запах нагретой кожи шибанул в ноздри. Он-то этот запах отличит от любого.

– Привет, Смагин, – его окликнул знакомый десятник – здоровый рубака с лихим русым усом. – Куда в такую жару собрался?

Сапожник заметил и ещё одного знакомца – добродушного крепыша с длинными волосами, подхваченными на лбу перевязью, ему Смагин делал сапоги в прошлом году. «Как же его зовут? – напряг память Клёнка. – Кажется, Никита». Тот, узнавая сапожника, приветливо кивнул. У Клёнки немного отлегло. «Может, и пронесёт. Главное, держать себя уверенно». Чуть улыбнувшись, Смагин приподнял короб:

– Вот, сапоги несу в слободу. Ваши ребята заказывали.

Десятник цепко взглядом словно взвесил короб:

– Никита, проверь.

Смагин обмер. В этот жаркий день ему вдруг перестало хватать воздуха. Бросило в пот, запылали щёки, и чтобы не показать дружинникам раскрасневшееся лицо, он наклонился над коробом, в этот момент жутко пожалев, что не захватил с собой готовые сапоги Кучи – было бы что показать. А так, похоже, всё. Приехал. Если его задержат и доставят в город, там быстро сообразят, откуда у него книги, и тогда или в холопы захомутают или голову под топор.

Медленным шагом подъехал гнедой Никиты. Конь невольно заслонил его от десятника, и Смагин чуть выдохнул. А ведь, кажись, могёт повезти. Ежели Никита смолчит». Дружинник не торопясь вытащил из-за пояса топор, и его длинная ручка приподняла кусок тряпки, прикрывавшей поклажу. Мгновение он рассматривал содержимое короба, затем опустил тряпку.

– Хорошие сапоги делает Клёнка. Кому-то ещё повезло, – громко сказал он, разворачивая коня.

Бойцы оживились, и Смагин понял, что эти мгновения для них тоже прошли в напряжении.

– Ну, паря, топай дальше, – десятник погладил коня по шее. – И больше нам не попадайся, – он хохотнул. – Шучу, не боись. Двигай, хлопцы. А то мы так домой до вечера не попадём.

Дружинники одновременно тронули лошадей, пыль взметнулась под копытами малыми облачками. Дождавшись, пока всадники удалятся на почтительное расстояние, Клёнка вздохнул всей грудью – пронесло. Оттирая капли пота со лба, повернул к лесу. Произошедшее надо было обдумать.

Почему Никита его не выдал, Смагин примерно догадывался – к книгам родноверов, несмотря на все поповские вопли о бесовщине, якобы упрятанной в них, большинство русичей относилось с уважением. И это уважение не смогли перебить ни князь с прихвостнями, ни горакские проповедники.

Книги стоили очень дорого, и тот, у кого они появлялись, будто бы поднимался в иерархии горожан на одну ступень. К владельцу книги заходили с гостинцами, чтобы вечерком послушать счастливца, обычно с удовольствием читавшего берестяные или кожаные страницы гостям. В книгах рассказывалось о былых временах, образами. А тех, кто такие встающие в воображении картины видел, считали любимцами богов. Смагин образы видел.

Клёнка, хоть и считался христианином, но принять все порядки, которые ему и его соседям по городу навязывали власти, не мог. «Взять, к примеру, вот эти книги, – рассуждал он, срывая травинку на лесной обочине и зажимая её зубами. – Ну, какая там может быть бесовщина? Испокон веку кто-то умел читать такие книги, а кто-то не умел.

Это как в сапожном деле, не все же могут себе сапоги точать. Что же из-за этого всю обувку перевести надо? Церковники не умеют видеть, вот и злятся, завидуют». – Выплюнув травинку, Клёнка оглянулся.

Толстые сосновые стволы поскрипывали, чуть покачиваясь на упругом ветру, где-то вдалеке перекликались кукушки. Комарики изредка присаживались на шею и голые руки Смагина, но как-то ненавязчиво, и он легко избавлялся от них, щёлкая кровопийцев ладошкой. Дорога после городской суеты и сидячей работы казалась лёгкой, и он сам не заметил, как впереди сквозь деревья проглянули крайние прясла слободских усадеб.

Слобода – небольшой пригород, где издавна селились ремесленники и аз-саки, которых всё чаще называли по-новому – казаки, и разные служивые люди. В своё время слобода первой встречала вражеские дозоры. Враги застревали в неожиданно горячей битве, а город, предупреждённый сигнальными кострами, успевал подготовиться к осаде.

Последние лет двадцать вороги в эти края не заглядывали, и слобода постепенно превратилась просто в небольшое село. Хотя караулы по-прежнему бдили на вышках, разведчики периодически выходили в ближние походы, постепенно превратившиеся в учебные. Давненько не слышали эти места у подножья великого Уральского камня звона скрещивающихся мечей и тугого спуска натянутой тетивы.

Усадьба Вавилы стояла на дальней окраине слободы. Пока Клёнка миновал широкие улочки, иногда здороваясь со знакомыми и незнакомыми слобожанами, навстречу ему раза три с гиканьем и свистом (куда родители смотрят?) пронеслись на полном скаку пяток мальчишек лет десяти на грозного вида скакунах, без сёдел. Клёнка незаметно качнул головой: «Ох уж эти казачата, хлебом не корми, дай поноситься сломя голову».

Вавилу Смагин увидел издалека. Невысокий, но необычайно широкий в кости. Лоб перетянут запотелым головотяжцем, обрамляющим густую белокурую шевелюру. Слегка прищуренные умные глаза, как обычно, серьёзны. В неизменном кожаном переднике, одетом на голую грудь, он отдыхал в тенёчке под рябинкой у кузни, раскрытую дверь слегка покачивал ветер. Из её горячей глубины доносилось шипение раскалённого металла, опускаемого в воду. Заметив Смагина с коробом, Вавила, улыбаясь, поднялся навстречу.

Смагин согнулся в полупоклоне.

– Клёнка, – обрадовался кузнец, раскрывая широкие объятья, – вот уж не ждал, какими судьбами занесло? Проходи в дом, сейчас Светозару кликну, пусть квасу принесёт.

– Благодарствую, Вавила, не откажусь.

Кузнец обернулся на кузню:

– Светозара, заканчивай там, гость к нам пожаловал.

Светозара, крепкая, под стать мужу, с двумя густыми длинными косами, прихваченными по бокам к поясу, появилась в проёме двери, отряхивая мокрые руки:

– А, Клёнка, рада видеть. Пожалуй в дом, – ответив на учтивый поклон, направилась по тропинке к дому.

– Вот, – рассказывал Вавила на коротком пути из кузни до крыльца – десяток саженей, – у меня вся семья в помощниках. Сына-пострела Светозара отпустила побегать с казачатами, а сама встала на его место мне помогать.

– Ну да, – оглянулась жена, – когда же ему ещё побегать как не сейчас, пока малец. Вырастет, уже и сам не захочет. А подержать пруты и я могу – невелика сложность.

Пропуская гостя, Вавила улыбнулся в усы.

Изба кузнеца – просторная и светлая – Клёнке понравилась давно, ещё когда они познакомились, лет пятнадцать назад. Вавила, молодой, но уже мастеровитый гой[14], незадолго до этого прибыл из далекой задунайской Болгарии. О себе коротко рассказывал, что османы убили родителей и братьев, один он спасся. И так как больше его с тем краем ничего не связывало, кинув котомку за плечи, отправился на север к единоверцам. По дороге насмотрелся на гораков, огнём и мечом навязывавших новую веру. И потому искал места, куда попы ещё не добрались. Думал, здесь, в уральских предгорьях спокойно. Да только ошибся он – лет этак на пятьдесят. Именно тогда впервые гораки принесли сюда греческую веру.

«Ты, паря, оставайся у нас, – сказали тогда старики, выслушав его. – Гораки и у нас лютуют, но мы к ним приспособились – крест носим на шее, а в душе Род со Сварогом живут. Мастеровые люди нам нужны, так что не ищи лучшего, где хорошее есть. Дом всем миром сварганим, а работы у тебя будет немерено – рядом город, там и доспехи нужны, и подковы, и наконечники для стрел.

Так и прижился в слободе Вавила. Нацепил крест, чтобы дружинники княжеские в его сторону не косились, и стал себе кувалдой махать. Вскоре женился, а потом и сынок подоспел.

Оставив короб у порога, Клёнка перекрестился на красный угол с маленькой иконкой Матери-Богородицы на подставочке.

Хозяин усадил гостя в передний угол на лавку, сам опустился рядом. Светозара подала кувшин брусничного кваса, искрящаяся жидкость запенилась в плошках:

– Угощайся, Клёнка, квасок с ледника, самое то с дороги.

– Благодарствую, Света, достаток этому дому, – он опрокинул полную плошку и только поставил на стол, как хозяин налил опять:

– Пей, коли нравится. Пока мы тут с тобой погуторим, хозяйка нам сейчас обедать соорудит, – он оглянулся на улыбающуюся жену.

– Сейчас принесу. У нас как раз стерляжья уха к столу.

Проводив удалившуюся Светозару взглядом, Вавила повернулся к Смагину. Пододвинул к себе вторую кружку:

– Ну, что у вас там, в городе, нового?

Смагин с удовольствием глотнул ледяного кваску:

– Ничего хорошего. Сегодня попы книги жгли.

– Как жгли? – хрустнул кулаками Вавила. – Да кто ж им позволил?

– А кто им запретит, коли сам князь попов поддерживает? Собрали целую кучу – по всему городу несколько сроков собирали, и Никифор подпалил. Я вон только две, – он кивнул на короб у двери, – и успел от огня уберечь.

Тяжело поднявшись, Вавила достал из короба увесистые тома.

– «Сказание о походе Александра на Русь», – прочитав на обложке первой, поднёс к глазам вторую. – «Про Буса славного и великую землю его Русколань». Да-а-а, – он аккуратно положил книги на стол. – Как же у этих поганцев руки-то не отсохли, такое богатство да в костёр?

Клёнка поиграл желваками:

– Так они и у христиан поддержку растеряют. Нельзя у нас так. А князь не понимает. Ему что попы на уши нашепчут, то он и делать рад. Своего разума у человека, будто совсем нет.

– Что делать думаешь с книгами? В городе их оставлять нельзя. Раз уж они так за них взялись.

Клёнка кивнул:

– Я тоже так думаю. Потому тебе и принёс, ты уж посоветуй. Может, у себя оставишь?

Кузнец почесал подбородок:

– У меня нельзя, я на плохом счету у попов – в церковь не хожу. Могут и нагрянуть. Но куда деть я знаю. Есть у меня один знакомец, за хребтом у Горючего камня живёт, на бывшем Васильчиковом хуторе. К моему соседу шорнику Кузьме иногда ходит, первоклассную сыромять сдаёт. Так вот ему такие книги можно отдать смело – не пропадут.

– А почему на бывшем?

– Так сожгли его, ещё лет двадцать назад. Мне этот человек и рассказывал. Капище искали Белбога. Не слышал?

– Не слышал. Как-то мимо прошло. Я же всё с сапогами, иногда, что на соседней улице делается, не ведаю.

– Ну вот теперь ведаешь.

– Неужто из-за капища людей не пожалели?

– А кто людей жалеет, когда боги промеж собой разбираются?

Клёнка помрачнел.

– Негоже так. Люди-то причём?

– Это ты так думаешь, хоть и христианин, а другие считают, что староверов только огнём исправить можно, в смысле, сжечь. А капище они так и не отыскали тогда.

– Капище мне не жаль, а вот людей зачем порешили – не пойму.

– А потому и порешили, что веру отцов своих не предали.

Сапожник опёрся на скрипнувшие плахи стола:

– Не понимаю, что происходит. Мы же все внуки Даждьбожьи, чего поделить не можем? Христос учил, хорошим людям объединяться надо в борьбе со злом. А у нас все наоборот – русичи – почти родственники, а ненавидят друг друга, как чужие.

– Это хорошо, что ты это понимаешь, плохо, что высокие мужи наши до этой простой истины додуматься не могут.

Чуть покачивая крутыми бёдрами, вошла Светозара с чугунком ухи в руках. Вавила подтянул под закоптелое дно деревянную подставку. Замолчали. Клёнка потянул носом:

– Какой запах! У нас в городе уха так не пахнет.

Зардевшаяся Светозара зачерпнула полный половник:

– Скажешь, Клёнка, тоже. Уха – она везде уха.

– Неправда твоя. У вас на природе всё вкусней, чем в городе.

Женщина налила две полные глиняные тарелки. Вавила тем временем нарезал каравай, прижимая его к груди.

– А себе что не налила? – Вавила замер с занесённой ложкой. – Садись с нами.

Светозара стянула с плеча узорчатое полотенце:

– Нет, побегу. У меня там заготовки остывают – хочу глянуть, что получилось.

– Ну беги, раз такое дело, – кузнец усмехнулся, разворачиваясь к гостю. – Как дитё малое. Первые стрелы мне помогла сделать – вот и невтерпёж.

Махнув подолом, разукрашенным оберегами-коловратами, Светозара умчалась. Мужики глухо застучали деревянными ложками.

После обеда Клёнка собрался уходить. Вавила не удерживал гостя:

– За книги не переживай. Я как передам, тебе сообщу.

– Узнай у него. Могу ли я когда к нему зайти – почитать?

– Узнаю. Думаю, не откажет старик.

– Ну, тогда здоровые будьте. Светозаре поклон передай, да скажи: уха у неё замечательная. Я лучше нигде не пробовал.

– Передам, ей приятно будет.

Коротко раскланявшись, они расстались.

Глава 5

Раскинув широкие, как у всех зрелых соколов-кречетов, крылья, рарог[15] Бранко оттолкнулся от руки в толстой кожаной перчатке. Над высоким разнотравьем луга мелькнула стремительная тень. Проскользив десятка два саженей, сокол включил крылья, с каждым мигом приближаясь к жертве. Перед ним, путаясь в густой траве, сумасшедшими прыжками улепётывал к лесу заяц. Князь Владислав резко опустил сжатый кулак, с которого только что сильная птица бросилась в погоню за добычей. Перехватив повод, резко поддал пятками под рёбра жеребцу. Тот даже присел в первый момент от неожиданности. И уже набирая с места в галоп, скосил недоумённо сливообразный чёрный глаз на хозяина: «Чего это он? Мог бы и помягче, я конь понятливый».

Князь не сомневался: русак обречён. Так уверенно и сильно заходил на дичь молодой рарог, что было понятно: зайцу не уйти. Правда, тот ещё не знал об этом. Нарезая зигзаги, косой упорно приближался к спасительным ёлкам. В диком переплетении разлапистых веток он бы легко нашёл укрытие. Сокол налетел на русака как ураган, сметая неодолимой силой. Князь приподнялся на стременах, невольно переводя жеребца на медленную рысь, чтобы лучше видеть битву в траве. Заяц пару раз с разбегу перевернулся, мелькая белым брюхом, и, не дожидаясь момента, когда кречет, рухнув, прижмёт его когтями и весом, изловчился, и крепкие задние лапы сильно махнули навстречу птице. Удар пришёлся в мягкое подбрюшье. Сокола отбросило на пару саженей в сторону. Бранка пискнул сильно и возмущённо – его ещё так крепко не били. С возросшей силой, не обращая внимания на боль в брюхе, сокол бросился в новую атаку, но заяц уже летел по прямой к первым ёлкам. Птица запаздывала. Ещё мгновение – и косой укрылся в спасительной тени ельника. Хищник, навернув круг перед колючими лапами, уселся на нижнюю ветку, склонив её почти до земли.

Владислав поморщился. Натянул поводья, удерживая жеребца на месте сильной рукой. По бокам заворачивали лошадей товарищи князя и приближённые. Потрава не удалась. Князь поднял сжатый кулак в перчатке. Учёный сокол, заметив призывный жест, сорвался с ветки. Снова мелькнула над лугом тень, и, ловя равновесие откинутыми назад крыльями, рарог опустился на выставленную руку. Владислав натянул на глаза птицы кожаный клобучок, расшитый золотой нитью, и птица успокоилась. Подъехавший сокольничий пересадил сокола на свою перчатку. Друг детства, поджарый и гибкий воевода Бронислав с широко разлетевшейся в разные стороны клиньями бородой, для друзей – Броник, участливо молвил:

– Не переживай, Владик, наша охота ещё впереди. Мы сейчас по гриве пройдёмся, что за лугом начинается. Там наверняка Бранка кого-нибудь возьмёт. Не зайца, так куропатку выбьет.

Владислав поднял голову, вглядываясь в темнеющее небо:

– Нет, Броник, на сегодня хватит. Нет удачи, а без неё только коней мучить. Да и погода, похоже, портится.

В последний час ветер заметно окреп, на светлое недавно небо выплыли, словно из рукава волшебника, низкие тучи, и затихли птахи над лугом.

Бронислав окинул горизонт задумчивым взглядом:

– Пожалуй, да. Не зря сегодня так парило.

Князь приподнялся в седле:

– Поворачивай коней, други, едем на заимку.

Сын Алексей – крепкий с широкой шеей и плечами, на которые падали волнистые волосы, чем-то неуловимым похожий на отца, удало размахнув рукой, гикнул. Несколько конников повторили его жест. В сопровождении друзей Алексей вырвался вперёд, сразу переводя лошадь в галоп. Князь невольно залюбовался статью и лихостью сына, но для приближённых нахмурился:

– Молодёжь, один ветер в голове.

Бранислав поддакнул – его сын тоже только что умчался с наследником.

В отличие от молодой поросли, Владислав с десятком товарищей поехали шагом. Порывы ветра трепали гривы лошадей, начинало что-то капать на головы. Небо темнело. Зато исчезли так докучавшие комары и слепни. В этот момент князь наслаждался прохладой, отрадной после раскалённого дня, проведённого в седле. Сегодня они охотились с молодым соколом, делавшим первые шаги в сложной науке хищника, и большой удачей похвастаться не могли. Пару крякв – весь результат напряжённого дня. К вечеру рарога впервые выпустили за зайцем да ещё и «в угон»[16], не удивительно, что он не справился.

Владислав не спешил. К тому же до заимки оставалось не больше трёхсот сажен, а запаренным животным надо бы остыть. Вспомнился последний неприятный разговор с Никифором. Тот застал князя в самом благодушном настроении после тренировочной схватки на мечах с одним из дружинников. Владислав вышел из учебной сечи победителем и, несмотря на то, что – подозревал – напарник слегка поддался, было приятно почувствовать себя лучшим.

Никифир вошёл в палаты решительно и хмуро. С порога бросил отрывисто:

– Здравь буде, княже.

Владислав улыбнулся навстречу протоиерею:

– Здравь будь, Никифор. Заходи, сейчас сурью[17], кликну, принесут.

Присев на стул рядом, Никифор шумно выдохнул:

– Не до распитий мне.

– Что так?

– Твои городские, так называемые христиане, опять к соколиному камню бесовскому пошли – требы класть. Сколько им уже говорю, что от дьявола те камни – никто не спорит, а как выходят из храма – так к валуну поворачивают. Что мне делать, скажи? Как отучить их от старых привычек?

Представив известный валун с контуром соколиной головы на боку, у которого сам не раз оставлял дары по молодости, князь не нашёл в себе твёрдости.

– Зря ты так уж сердишься, брат мой. Этому валуну сотни лет, а то и больше. И ведь, ты знаешь, он и правда помогает. Матушку мою от лихорадки избавил, когда она водицей на камне освящённой облилась. Да и другим тоже.

– Не по-христиански это, – протоиерей упрямо наклонил голову. – Все камни и капища – от дьявола. Запретить надо.

– Да как же я запрещу? Меня никто и не послушает. И взбунтоваться могут. Одно дело – к вере их привечать, другое дело от святого камня, который для них и тебя, и меня, вместе взятых, более уважаем будет, отвадить. Не выйдет. Всё равно пойдут. Только вред греческой вере нанесём. Сгоряча-то такие дела не делаются. Надо чтобы попривыкли, потом как-нибудь, может, и сладим.

Никифор недовольно тряхнул чернявыми редкими кудряшками, окружившими проплешину на затылке:

– Не то ты, князь, рекёшь. И за истинную веру слабо болеешь. Не всей душой.

– Это я-то не всей душой? А кто книги для тебя несколько сроков собирал по всем сундукам? С народом перессорился? Не я ли?

– То книги, а то дела. Почто Коломны щадишь? Там язычники – враги наши оплот себе свили, недавно настоятеля позорно выставили, а ты как будто не видишь. А?

Помрачнев, князь поднялся. Враскачку приблизился к окну. Ответил, не оглядываясь:

– Коломнами по осени займусь. Вот урожай соберут, в казну долю отмерят, тогда и пойду на них.

– Всё выгоду ищешь, княже? В истине нет выгоды, там правда. И правда эта говорит о том, что ты плохой христианин.

Князь резко обернулся:

– А что ты будешь есть зимой, если я не дам им урожай собрать? Небось, без хлеба за стол не садишься? А подумал ли ты, горак, в тот момент, когда им рот набиваешь, что хлеб язычники поганые вырастили, которых ты за людей не считаешь? Не погано такой хлебушек есть-то? А горожане, – он кинул руку в сторону городских улочек, – если я все наши сёла, где язычники поганые живут, а они везде, почитай, живут, в пожарища обращу, голодом сидеть будут? Оголодают, с меня же первого спросят. И на спрос этот кровью отвечать придётся. И мне, и тебе. Понимаешь ты это?

Разгорячённый князь замолчал, а протоиерей медленно поднялся:

– Не пойдёшь, значит, на Коломны?

– Пойду, но осенью.

Засопев, Никифор гневно поправил рясу. И, не поднимая головы, быстро вышел из палат.

Сейчас князь снова переживал тот разговор, мучаясь сомнениями – правильно ли поступил, те ли слова сказал? Может, надо было послушать его? Леший с ним, с урожаем, если эти язычники так уж Никофору поперёк горла встали. Не пропадём с Божьей помощью, – придержав мягкую ветку лещины, обрубил её кинжалом. – Ну да что теперь расстраиваться. Сказанного не воротишь, а до осени подождать всё равно надо, так правильно будет. Никуда попы не денутся, потерпят.

Выждав момент, когда тропинка расширилась, вмещая двух всадников, Бронислав пристроился рядом с князем, почти касаясь стремени. Тот повернулся к другу:

– Ну, Броник, как тебе рарог?

– Хороший будет рубака, – Бронислав улыбнулся в широкие усы. – Попервой вышли, а уже, чай, не пустые возвращаемся.

– То верно. Птица неплоха, а опыт – дело наживное.

Низкий лапник перегородил дорогу, и соратник князя выехал вперёд. Приподняв упругие ветки, пропустил Владислава. Обернувшись, князь кивком поблагодарил Броника. Тот снова невозмутимо пристроился рядом.

Несколько саженей ехали молча. Бронислав незаметно хмурился, изредка кидая на князя изучающие взгляды. Он давно готовил этот разговор, а так и не придумал, как начать. Да и опасался, как рассерчает Владислав. Не дело воеводе неприятные вещи князю говорить, но в то же время кому, как не другу детства, правду молвить. Не казнит же. «Эх, была не была», – Бронислав мысленно перекрестился:

– Княже, – начал он медленно, – тут такое дело…

Владислав ободряюще улыбнулся. Давно заметив мысленные метания друга, последние минуты он терпеливо ждал, когда тот решится. Владислав знал, по-пустому Броник не потревожит:

– Говори уже, что там у тебя? Вижу, не просто так мне ветки поднимаешь.

Бронислав вопреки обыкновению не улыбнулся шутке. Вздохнув, заговорил, глядя на дорогу:

– Никифор, слышал я, собирается с твоей дружиной в Коломны наведаться.

Князь коротко обернулся на друга:

– Ну, собирается, так не сейчас же.

– Не надо бы туда ходить.

Владислав нахмурился:

– Ты что же это, язычников поганых пожалел?

Бронислав вернул прямой взгляд:

– Ты меня, Владик, не первый день знаешь. Я за тебя горой в любом твоём деле. Особливо, если оно на пользу земле нашей.

– А это, значит, не на пользу?

Бронислав упёрто тряхнул широкой бородой:

– Я ходить вокруг да около не умею. Не на пользу Руси убийство русичей и княжеству убыток прямой. Поскольку с дыма берём[18]. Третью часть. А после нашей дружины в деревнях одни головёшки. А с них ты фигу без масла и возьмёшь.

Князь сердито прищурился:

– Ты же слышал, что Никифор брешет – язычник, хуже разбойника, и только смерти достоин. А в Коломнах одни язычники и живут. По весне они попа нашего палками выгнали. Такое простить надо, по-твоему?

– Может, и простить. От Коломны княжеству только польза. Сколько они нам по осени муки присылают? На два месяца городу с хлебом жить, это точно. А если посчитать, сколько мёда, мехов, рыбы от них идёт, да какой? Сплошной бело да краснорыбицы. Уничтожим мы Коломны, меньше станет язычников, как ты говоришь «поганых», а вместе с ними и прибыли лишимся. Кто нам её восстановит? Никифор со своей братией, что ли?

Князь мрачно молчал, а Бронислав разошёлся, не замечая недобрых взглядов, которые властитель бросал исподлобья.

– Ты пойми, княже, я не за язычников переживаю, их я, как и ты, на дух не переношу. За княжество душа болит. Наши отцы начали эту войну со староверами, и потихонечку побеждаем мы, с божьей помощью, – Бронислав перекрестился. – Но устал народ от этой долгой войны своих со своими. Даже верные христиане роптать начинают на методы Никифора. Давеча, на площади книги жгли. А какая в них корысть-то? Только то, что деяния предков в них описаны, да премудрости разные, которые наши деды да прадеды собирали. Так я наблюдал, не было на площади одобряющих взглядов. Никому то дело не понравилось.

Тропинка между тем вывернула к заимке – пятистенной избе с пристройками. У конюшни с распахнутыми дверьми фыркали и подрагивали потной кожей рассёдланные лошади Алексея и его подручных. Сами парни, ухватив по клоку сена, натирали верных друзей. Князь с решимостью в глазах обернулся к Брониславу:

– Не трону тебя только потому, что друг ты мне с детства. И много мы с тобой бед видывали, и по малолетству и когда постарше стали. Не подвёл ты меня ни разу ни тогда с разбойниками-язычниками, когда схлестнулись мы с ними на смерть, ни когда в лесу зимой от шатуна дёру давали. А потому скажу тебе, как думаю: ты эти крамольные речи брось. Мне и без тебя крамольников в тереме хватает. И запомни – я язычников поганых прощать не намерен. И Никифор меня в том полностью поддерживает.

– Да твой Никифор, – начал было Броник, но князь предостерегающе поднял руку.

– Всё, больше никаких разговоров, тем паче прибыли мы.

Бронислав покорно склонил голову, от чего широкая борода его сплющилась о крепкую грудь.

– Ну, что вы тут, хлопцы? – князь бросил повод в руки подбежавшего смерда. – Прохлаждаетесь? Так-то вы князя встречаете? – Легко спрыгнув с гнедого, он с мягкой улыбкой оглядел склонившихся в поклоне приближённых. – Ну, будя, будя, не на приёме иноземных гостей, чай, на охоте. А на охоте, да на рыбалке все равны. Правду я говорю? – Он придержал сына Алексея за плечи, заглядывая в синие родные глаза.

– Правда, батя, – тот выдержал открытый взгляд.

– Один ты меня понимаешь, – отчего-то грустно молвил Владислав, и словно очнувшись, отпустил сына:

– Пошли в дом, что ли? Гулять будем.

Глава 6

На сваоре – восходе солнца по самой росе Воинко повёл деда с внуком на капище. Воздух, насыщенный испарением земли, как перед грозой, вдыхался тяжело, будто через льняную прослойку. Несмеян всю дорогу только и успевал вытирать пот, смешанный с раздавленными комарами, на лбу и щеках. Горий же горным туром скакал с камня на камень. Разбежавшись, легко перескочил узкую расщелину, словно пытаясь доказать старикам, что визит к Белбогу сегодня вполне заслужил, во всяком случае, сил у него достаточно на любое испытание. Однако во второй половине пути приуныл и парень. Он ещё пытался шустрить, но уже как-то нехотя, без прежней прыти, то и дело останавливаясь перевести дух. Наконец, выдохшись, занял место за стариком, думая теперь только о том, чтобы не отстать. И лишь удивительно выносливый Белогост, казалось, вовсе не замечал духоты и тяжёлой дороги. Он, походя, выдерживал направление по одному ему ведомым приметам. И, не прилагая видимых усилий, предводительствовал маленьким отрядом, по пути ещё успевая негромко рассказывать о капище. Даже Несмеян, уже бывавший там, давно перестал следить за дорогой и, не будь рядом опытного проводника, заблудился бы.

От хутора до божьих хоромин неблизко – вёрст семь никем не мерянных, да не по тропинкам – давно уже миновали те времена, когда на светлые места силы вели утоптанные стёжки. Теперь и самой худой не держат, стараясь передвигаться по самым дремучим буреломам, каменным осыпям и мшистой чащобе.

Завернув в старый осинник, зашагали ещё медленней. Заваленный гниющими стволами деревьев, он казался непроходимым. Несколько раз перебирались, проваливаясь и путаясь в тонкой жалистой крапиве, через нагромождения поваленных толстых осин. А где-то почти ползли под зависшими над землёй деревьями. Глубокий овраг, перегородивший путь, с опаской преодолели по мощной лесине, брошенной через него. Дальше в прозрачном от жары сосняке двигались уже вольно – под ногами только мох да редкие бруснички.

Воинко, каждый раз старающийся пройти до капища другой дорогой, незаметно для путников кружил по лесу, не хуже лешего. А в тёмном кедраче, за которым начинался крутой подъём, он внимательно проследил, чтобы гости шагали в стороне друг от друга, дважды не наступая на чужой след.

– Наши родноверы сюда теперь только по большим праздникам да посвящениям ходят, – ведун аккуратно отвёл ветку волчьего лыка с редкой завязью. – Рад бы их почаще встречать, да опасно стало. Слышал я, в Новогороде попы недавно капище Перуново разорили, так Перун, рассказывают, обещал отомстить. Люди слышали. А у нас под Синюшным камнем Велеса храм изничтожили. Ведун в засаду попал, похоже, на их стороне какой-то сильный чёрный маг теперь действует – прикрыл своих разбойников кругом невидимым. Нас пока Белбог хранит, слава ему, Всевышнему.

Внезапно остановившись, ведун задрал голову, придержав шапчонку. Высокая скала – Горючий камень, заросший по южному склону ёлкой и сосной, здесь голый, круто вздымался к облакам. Еле угадываемая тропка терялась в гиблых красноватых лишайниках и сыпунах, кривясь меж хаотично накиданными божьей рукой валунами.

Ведун первым шагнул на каменные завалы. Дед с внуком, обдираясь о твёрдые грани и соскальзывая, поспешили за ним. Похоже, Воинко знал здесь каждый уголок. Не глядя, он ставил ступни на единственно верные выступы и впадинки. Горий, как только сообразил присматриваться к ведуну, сразу ускорился, но от Белогоста всё равно отставал. Последние сажени, выбившиеся из сил, они преодолевали почти по-пластунски – тут уже была набита слабая каменистая тропа, увидеть которую, впрочем, изгои не могли – действовало заклятье ведуна.

Несколько раз он останавливался, молча поджидая их – перед светлым местом произносить пустые слова считалось дурным тоном – Белбог рядом, слышит. На вершине обнаружилась широкая площадка, саженей пятьдесят на сто, заросшая низкой бузиной, недавно осыпавшей снежинки-соцветия. Тут же поднималась на десяток приземистых кедров роща, за ней и жило капище. Роща оказалась чиста, ни тебе поваленного деревца, ни каменного завала. А вот и капище. Его окружали густые калиновые кусты, волхвами любимые, тоже отцветшие, которые Воинко лет десять назад, выкопав на террасе внизу, посадил здесь, устроив, таким образом, живую изгородь. За лета кусты разрослись, и сейчас кумир Белбога полностью укрывался за зелёной стеной.

Шагнув в узкий проход, почти незаметный в густой листве, Воинко поманил Донских. Горий впервые попал в капище Белбога. В храме Макоши, что издавна стояло на селе, он бывал частенько. Там же, когда ему исполнилось двенадцать лет, Дары[19] украсили голову парня васильковым венком, символизирующим вступление в возраст, когда мальчику наступала пора получать тайное, неизвестное никому, кроме волхва и его самого, имя. В тот заветный день Гор и узнал его – настоящее, защищённое от наговоров и сглазов.

Войдя через заросший проём вслед за дедом, парень с любопытством огляделся. Капище саженей двадцать в поперечьи. В центре высился болван из потемневшего от времени дуба, в правой руке он сжимал железный пруток. Гор уже знал, Белбог – судия. Искусно вырезанные глаза его смотрели на вошедшего строго и изучающе, будто бог желал понять – натворил ли человек уже чего-нибудь или ещё не успел. В углу чуть пониже торчал второй болван – Чернобог, неразлучный брат и противоположность Белбогу. Его грубо вырубленное лицо выглядело устрашающе.

У ног Белого идола на широком помосте уложены рядами золотые и серебряные украшения, здесь же высохшие полевые букеты, кусок вяленого мяса – охотник выделил от добычи. Всё – приношения Богу, накопившиеся за долгое время. У Чернобога – в основном, сено и коренья – символические подарки. По кругу перед помостом выглядывали из земли жировики-лампы. Горий заглянул за спины идолов, там парил искусно сделанный крылатый конь в полроста Белбога. Сразу же зачесался язык спросить – зачем он Белбогу, но торжественность обстановки заставила проглотить вопрос. Сегодня его ждал важный ритуал: на глазах у божества он должен принять в руки меч и с этой минуты стать мужчиной-воином.

Быстро переодевшийся в белую до пят рубаху, Воинко повесил на шею каменный лазоревого цвета образ Бога Рода с кудрявым подростком рядом – Белбогом. Указав пальцем, поставил волнующегося юношу в центр круга, ограниченного жировиками, дед Несмеян уже суетился вокруг, зажигая. Закончив, Донской-старший, выполнявщий роль представителя и поручителя за внука перед Богами, бережно, словно дитя, поднял на открытых ладонях трофейный меч.

Внезапно Воинко преобразился: только что спокойно-рассудительный старик, он вдруг помолодел, грудь развернулась, лицо нахмурилось. Пропев гимн Богу, волхв, крепкий светлый муж, принял меч из рук Несмеяна. Жестом приказал парню встать на колено. Внутренне трепеща, Гор опустился, и оружие плашмя прижалось к темени. Губы Воинко быстро-быстро зашевелились, под конец он возвысил голос, и парень разобрал слова: «Да не подведёт меч господина свово, как и он не подведёт его, да будет крепка Совесть наша и да будут все деяния наши во славу Предков наших и во Славу Рода Небесного и ипостаси его Белбога! И слово наше крепко, аки камень алатырь.

Тако бысть, тако еси, тако буди!»

Подняв юношу взглядом, Воинко торжественно вложил в протянутые руки очищенный молитвой меч. Зардевшийся Горий двумя руками высоко поднял оружие над собой.

– Не посрамлю славу русичей, Богами-предками данную. Тако ести!

В этот момент ему показалось, небесный луч, вырвавшийся из-за проплывавшего облака, зайчиком скользнул по лезвию меча. Долю мига он играл на металле красками. Затем, преломившись на грани, снова метнулся в бездонную ввысь. От того луча меч вдруг отяжелел и раскалился, как уголь из печи, и Горий от неожиданности чуть не выронил клинок. Ему пришлось напрячься изо всех сил, чтобы удержать оружие в руках. Медленно, не подавая вида, как ему больно, парень опустил меч к ногам. Обожжённые руки саднили, очень хотелось, собрав ладони вместе, подуть на них, как в детстве, но парень крепился. Он же теперь мужчина, воин, а воину негоже показывать на людях слабость.

Дед Несмеян незаметно оттёр слезу с заросшей щеки.

Ведун как-то незаметно преобразился, и перед Донскими вновь стоял заботливый мудрый старик. Подойдя к юноше, нет, теперь к мужчине, волхв приобнял растроганного парня:

– Поздравляю Гор, теперь ты воин Веры. Конечно, правильнее было бы у Перуна благословение на оружие получить, да где он ныне? Разорили святое место изверги. Белбог старше Перуна, тот ему внуком приходится. Ну да Дед[20] на нас не в обиде. Луч он прислал – видел же. Значит – принял тебя в светлое воинство. Теперь можешь всем говорить, что сам Белбог твое оружие очистил и к бою подготовил. Так что применяй меч только супротив ворога, а не против беззащитных. Против детей, стариков и женщин разрешается его в дело пускать, только если они на тебя первыми с оружием в руках напали. А с врагами в открытом сражении или засаде будь в меру жесток и в меру великодушен, если враг того заслуживает. Ну, – он отпустил Гория, поглядывающего подозрительно замутнёнными глазами, – вот и всё. Подождите меня за оградой.

Несмеян вышел первым, за ним, не отрывая взгляда от меча, из зарослей выбрался Гор.

За кустами калины шумел ветер, парил почти на уровне людей над долиной коршун, высматривая белок или скворцов в высокой листве. Светлый кедрач, казалось, приветственно махал ветками новому воину. Скольких бойцов, выходящих из заветных ворот, видел он за свою жизнь?!

Где-то вдалеке, в долине за Горючим камнем, раздался приглушённый расстоянием медвежий рык, и эхо его растеклось по гулкому пространству. Несмеян поднял голову:

– Гон у косолапых, самая пора любиться. Нервничает Михаил Потапыч, соперников ищет, кости размять охота, тудымо-сюдымо. Как бы нам под горячую лапу не попасть, а? – и оглянулся.

Рядом замер Белогост, с озабоченным видом прислушиваясь к отзвуку рыка:

– Не нравится мне этот косолапый.

– А почему? – вложив меч в ножны, Горий цеплял их за кольцо к поясу. – Мишка, как мишка.

– Может, и так. А может, и нет. Скоро узнаем. Ну, русичи, двинули обратно. Нам бы к обеду успеть, дела дома есть. Как бы шкуры не пересохли на такой жаре.

Пропустив ведуна, Несмеян пристроился следом. Горий, украдкой подув-таки на красные ладони, гордо придерживая рукоятку меча, потянулся за ними.

Вниз тропинка ссыпалась под ногами каменистой пылью, люди сдерживались и осторожничали. Но никто не упал и не оступился, видно, Боги благоволили. Остановившись под первыми кедрачами, огляделись. В сажени густую хвою придавила свежая медвежья куча. Воинко тревожно зыркнул по сторонам. Шумел кедрач, качались лёгкие ветки с длинными иголками. В стороне подрагивали былки малины, обсиженные дикими пчёлами. Рядом прошуршал в траве мелкий зверёк, мелькнув в нечастой зелени чёрными полосками, бурундук. Несмеян, что-то заподозрив, тоже внимательно всмотрелся в темнеющие заросли. И с непониманием оглянулся на ведуна:

– Что-то не так?

Белогост молча поднял руку, отметая вопросы. Подождал немного, прислушиваясь. Тревожно повёл плечами. Двумя пальцами нарисовав круг перед собой, напряженно замер, выставив обе ладошки. Несмеян и Гор тоже не двигались, поглядывая обеспокоенно. Что-то происходило. Воинко словно застыл, став похожим на идола Белуна. Вдалеке снова рыкнул медведь, затрещал валежник, шумнуло в малиннике и качнулись его верхушки. Косолапый, затаившийся там, удалялся. Он двигался как-то неуверенно, нарезая полукруг, поворачивая в одну, затем в другую сторону. Сжав рукоятку меча, Горий незаметно для себя оскалился. В этот момент он жаждал боя, пусть даже с медведем, но чтобы яростного и смертельно опасного. Дед Несмеян верно понял внука. Неслышно шагнув к парню, с мягкой улыбкой положил руку на плечо. Тот резко обернулся. Оскал медленно сползал с лица. Несмеян наклонился к уху внука:

– Будя, охолонись. Боя не будет, не жги понапрасну ярое сердце. Старик сам справится.

Горий будто очнулся. Выпрямившись, смущённо улыбнулся, но ладонь сжала рукоять меча ещё крепче.

Шумно выдохнув, волхв опустил ладони. Встряхнул их, поморщившись:

– Ищет капище колдун. Влез в голову медведю и под его личиной ходит – выискивает у скалы тропу. Как я сразу не понял?! Он же ещё на хутор ко мне наведывался. А потом, видно, следил за нами, да у камня след потерял – заклятье сработало. Не такой, значит, он и сильный. Плохо, однако, что колдун совсем близко к капищу подобрался, – старик удрученно качнул головой. – Теперь нужно ждать гостей. Думаю, дня через два-три прибудут засаду ставить. Ну да ничего. Кто ведает, того врасплох не застанешь. Пошли, други. А то я что-то проголодался.

В осиннике Горий, обогнав деда Несмеяна, зашагал рядом с ведуном, молча пиная высокие хвощи. Тот еле заметно улыбнулся в усы:

– Ну, говори, гой, вижу же – спросить хочешь.

Поправив меч на поясе, Горий оглянулся на деда. Тот сосредоточенно поглядывал под ноги. Парень решился:

– Я Белбога первый раз видел. Понятно, почему у Свентовита белый конь – он на нём угодья объезжает, а у Белуна он зачем? Что значит?

Воинко кивнул, принимая вопрос. Задумавшись на несколько секунд, ответил протяжно:

– Ты знаешь, что у Белбога есть противоположность – Чернобог?

– Конечно, знаю.

– Так вот, Сварог так распорядился, что Чернобогу священный конь не положен, он без него обходится, потому-то часто и не успевает испортить деяния Белбога, отравить их чёрным. А светлый Бог потому же везде успевает первым и всегда в конце концов побеждает зло.

– Но как же так? Они же враги. Чернобог чёрный Бог, он зло несёт людям, разве не так? Почему бы Белбогу не сразиться с ним и не победить навсегда?

– Я когда молодой был, тоже так думал. И тоже не понимал, зачем он с ним возится? Только с летами понял, что зло такое же неотъемлемое качество мира, как и добро. Вся жизнь строится на противопоставлении их в душе. Всевышний дает нам право выбрать, на чьей стороне сражаться. Выбрал чёрное – он не осудит, но тогда другие силы тобой руководят – разрушительные. А Белбог им сопротивляется, как может. Вот так и живём.

– Так кто же из них всё-таки главней?

– Нет среди них главного. Поймёшь с годами, а сейчас просто послушай.

Проглотив следующий вопрос, Горий приготовился внимать ведуну.

– Есть такая быль о сотворении мира. Я тебе её перескажу. Слушай, значится. Летели по небу над бескрайним окиян-морем три рарога-сокола. Один впереди, два сзади. Первый – главный, сам Род Вседержитель, а рядом с ним Чернобог – слева и Белбог – справа. Чернобог нёс в клюве ком земли, а Белун – сноп колосьев. Долго летели. И вот устал один сокол и выронил из клюва ком земли. Упал он в окиян и сомкнулись над ним волны. Тогда Чернобог по Воле Рода обернулся Серым Селезнем и нырнул на дно моря-окияна. Отыскал землю и взметнул её островом Буяном. А Род поднял на этом святом острове гору Меру и на её вершине дуб появился.

После этого воссел Род-Сокол на вершине Дуба, отныне и до Конца Времен. И пришла пора действовать Белбогу. Обернувшись Сизым Орлом, он взмыл под Небеса. В Небо бросил зёрна; звёздами его глаза на мир смотрели зорко. Зёрна пали в чернозём, полны ярой силой, пестуемы день за днём Батюшкой Ярилой…

После этого повелел Род Вседержитель Белбогу и Чернобогу наделить всё сущее в мире душами, кои суть частицы Самого Рода, как и Он Сам – безсмертные. Дал он им волшебный молот и повелел бить им по Камню Алатырю, что лежал на вершине Мер-горы у подножья Дуба. Обратились они в могучих великанов и стали бить по Камню Алатырю. Ударил чудесным молотом Белбог: разлетались золотом искорки живые. Ударил чудесным молотом Чернобог: вороны взлетали, змеи расползались…

И с тех пор у живущих на стезе Прави (правая сторона) души похожи на золотые искры, а у ходящих стезями Кривды (левая сторона) души – суть вороны чёрные да змеи ползучие. – Волхв прокашлялся. – Ну, понял что-нибудь?

Горий одновременно с ведуном перешагнул высокую валежину, перегородившую путь. Несмеян, опередивший собеседников, уже поджидал их на той стороне.

– Понял, – отозвался парень. – Это как день и ночь, которые мирно меняют друг друга по воле Рода.

– Да, это как живая и мёртвая вода. Одной живой ты павшего друга не оживишь, нужна ещё и мёртвая для крепости телесной. Один – Белбог отвечает за содержание Яви, другой – Чернобог поддерживает Навь. Одно без другого не существует. А главный храм Белбогу стоит на острове Буян в городе Аркона, и требы кладут ему денно и нощно волхвы. Вот так вот.

– А ты?

– Что я?

– Ты же тоже ему служишь? И не на острове, а здесь, в наших горах.

– Не служу, – Воинко смиренно склонил венчик седых волос на затылке. – Не слуги люди Богам нашим – друзья, дети, внуки. А я более сотни лет его воин. Как только собрались разорить вороги капище у моего родового села – Хотмы, так я за него и воюю. И хоть не дело ведунов воевать, но выбора нам князья другого не оставили. Если не сопротивляться, то очень быстро ляжешь в мать сыру землю рассечённым до пояса и Богов Русских подведёшь. Защищая Белбога, я всех наших богов защищаю и спасаю от уничтожения и забвения. И людей наших. После смерти душу погубить без костра легко: не будет у неё пути в Ирий. Заблудится в межвременьи и тогда всё, скитания ей вечные. – По-стариковски тяжело вздохнув, Воинко, будто очнувшись, оглянулся. – А ведь мы, ребята, пришли. Надо же, и не заметил как.

Навстречу уже скакал вприпрыжку Бойка, задирая морду над высокой травой. Учуяв хозяина, пёс рванул напрямик, и вскоре гибкое серое тело вилось вьюном у колен хозяина.

После сытного обеда старики выбрались из прохладного дома на тёплое крылечко – кости погреть. Покряхтывая, присели на ступеньку. Горий убежал к ручью – проверять остроту меча на молодом ивняке.

Жара давила. Солнце, зависнув над оголённой – безоблачной – землёй, жгло нежалеючи. Шумно вздыхал перед яслями по соседству Трудень, мягко постукивали копыта. Где-то далеко перекликались синички, а за пасекой цокали орешники – клёсты. Прошуршав крыльями над головой, села на ветку молодой берёзы, поднявшейся из золы погорелого двора напротив, кукша. Склонив набок тёмную головку, внимательно рассмотрела задравших головы стариков. Распушив оранжевый хвостик для равновесия, выдала, словно припечатала осудительно: «кже-кжек». Старики улыбнулись, но промолчали. Эта любопытная и временами нахальная птичка им хорошо знакома.

– Что кукша-то у тебя, не хулиганит?

– Да как не хулиганит? Случается. Давеча сушеного нырка унесла, в кусты запрятала – насилу сыскал. А так ничё, весёлая птаха. Не так скучно с ней.

– Оно, конечно. Не один всё-таки. Вон у тебя скоко живности собралось: и собака, и пчёлы, и кукша своя есть.

– Так оно да, – ведун расстегнул верхнюю палочку рубахи. – А погода-то меняется. Парит. К дождю. Да не к простому дождику, а к ливню. Может, даже с ураганом.

– Да-а, – протянул Несмеян, выбирая подходящую ветку из нескольких поднятых. – Что-то точно намечается.

– Думаю, незачем тебе сегодня идти, да и нужен ты мне. Задержись малость. Как у тебя со временем-то?

Несмеян, выстругивавший из деревянной заготовки только ему понятную фигуру, прервался ненадолго:

– За хозяйством пока племянница присматривает. Думаю, ещё пару дней потерпит. Она баба понятливая – знает, просто так не задержусь.

Ведун удовлетворенно опустил голову, длинные космы упали на лицо. Он откинул их ладонью:

– Сегодня вечером гостей ждать будем.

Несмеян поднял недоумённо бровь:

– Каких гостей? Добрых, аль не очень?

– Недобрых. В отсутствие князя Никифор сам наёмников к нам отправил. С ними и маг идёт. Война будет.

– А князь куда подевался?

– На соколиной охоте наш «опора и надёжа». Не до дел ему мирских. Хотя, будь он в тереме, вряд ли что изменил. Никифор нынче такую силу забрал, какую и мы – ведуны над князьями никогда не имели, да и не стремились иметь. Сам знаешь, нам достаточно общения с Богами. Что нам князь? Перед вечностью все равны.

– Дак, чего, нападать на нас сегодня будут, что ли?

Ведун замер, к чему-то прислушиваясь. Опустив голову, сжал ладонями виски. Несмеян молча достругал палочку. Спрятав нож в ножны на поясе, ковырнул ею в зубах. Иногда он поглядывал на ведуна, ожидая, когда тот выйдет из транса. Опять затарахтела кукша, нахально присев на балку навеса прямо над головой стариков. Несмеян погрозил ей пальцем. Сорвавшись с места, птица нашла другое место – на коньке сарайчика, временно приспособленного под конюшню. Наконец ведун шевельнулся, медленно приподнимая ещё мутноватые глаза. Хрипло проговорил:

– Идут изверги, топоров семь, с каким-то человеком в клобуке – не разглядел его. Не княжеские дружинники – греки и варяги – наёмники. Похоже, Никифор с магом своё личное войско завели. Наверное, князю не доверяют, или он, по их мнению, не слишком решительно с нами – родноверами – борется.

– А далёко?

– В пяти верстах от хутора. Теперь понял, это же их маг и ведёт. Хутор он ещё давеча разведал, медведем. Но откуда узнал, варнак, что капище рядом? Ладно, о том опосля думать будем. Сейчас надо оборону организовывать. На хутор их пускать нельзя – последнее разорят.

– Схожу, внука позову, – озабоченный Несмеян поднялся, готовый выдвигаться к ручью.

– Не спеши. Я ему мысленный посыл отправил. Если услышит, сам придёт. Заодно и проверим, на что способен.

Старики замерли у крыльца. Кукша снова пересела поближе. Спланировав, устроилась на коновязи. И перышки чистит. Разволновавшись, Несмеян почти не замечал ничего вокруг. Сосредоточившись взглядом на уходящей в заросли ивняка тропке, он нетерпеливо ждал: услышит внук или нет? Если услышит, значит, способен к обучению у волхва, а вот ежели глухой, то ведун может и забраковать Гория. Поневоле запереживаешь. В мыслях-то уже гордился внуком – ученик ведуна! А тут ещё, оказывается, не всё и решено. Поднявшийся ветер занёс бороду набок, и Несмеян сообразил, что предсказание ведуна начинает сбываться. Он оглянулся. Деревья вокруг хутора качали верхушками, словно мальчишки битой при игре в лапту. Заметно потемнело небо. По серому пространству неслись перекрученные перуновой силой облака. Надвигалась буря.

– А вот и Гор, – довольный голос волхва оторвал Несмеяна от созерцания изменений вокруг.

На взгорке показался парень. Он шагал неспешно, по пути мечом сшибая головки разросшегося репейника. Незаметно выдохнув, Несмеян махнул ему рукой и Горий, вложив меч в ножны, зашагал быстрей.

– Ну вот и услышал парень меня. Будет с него толк. Если, конечно, сейчас отобьёмся. Хотя теперь, втроём-то, мы с врагом быстро управимся, – не то пошутил, не то серьёзно проговорил волхв.

Глава 7

Старики и Горий устроились в густых кустах бузины, окруживших гряду низких, по колено, валунов за полянкой, где Воинко недавно встречал деда и внука Донских. Буря разгонялась, будто сбитый булыжник, летящий под откос. Деревья метались из стороны в сторону, склоняясь чуть ли не до земли. «Стрибог гневается», – отметил шёпотом Несмеян. Тяжёлые капли холодного, здесь, на высоте, дождя глухо забарабанили по листве, высокая трава наполнилась шуршанием и шорохами. В шуме леса растворились все остальные звуки, и выглядывающие из-за камней Воинко и дед с внуком врагов заметили раньше, чем услышали.

– Вот они, – Несмеян сполз пониже, прижавшись к валуну плечами и головой. Потом вопросительно глянул на спокойного ведуна. – Семеро и колдун. В открытом бою нам с ними не совладать.

– А мы и не будем с ними в открытую рубиться, попробую глаза отвести. Нам бы колдуна этого прищучить, без него гораки, как котята, слепые будут. – Волхв тоже спустился ниже, а его крепкая ладошка прижала голову высунувшегося Гора:

– Ты чего это разухарился, никни.

Парень послушно вжал голову в плечи. Развернувшись, Несмеян осторожно выглянул через щель в камнях.

– На колдуна не смотри, – прошептал ведун.

Старик кивнул.

Греки приближались к кострищу, которое родноверы разводили несколько дней назад. Шагали гуськом. Все, кроме возглавлявшего процессию мага, были вооружены тяжёлыми топорами, упрятанными по-походному в кожаные чехлы, закинутые за плечи. На поясе у каждого болтались по одному, а у кого и по два ножа.

– Хорошо подготовились, изверги, – Несмян комментировал, не отрываясь от наблюдения. – Топоры-то у всех боевые, да топорища какие потёртые! Видать, не раз в деле бывали. По наши головы приготовлены. Это они ещё не ведают нашей поговорки.

– Это какой?

– Не разводи усок на чужой кусок!

И тут маг что-то почувствовал. Он вскинул голову, прислушиваясь и медленно разворачиваясь на месте. Несмеян беззвучно сполз, прижимая палец к губам. Ведун замер. Со стороны могло показаться, что старик заснул. Наваливаясь спиной на камень, он прикрывал ладонью густые серые брови. Седая борода на скулах подрагивала, будто ведун разговаривал. Догадываясь, что Воинко творит волжбу, Донские тоже застыли, боясь разрушить древнюю магию. Через короткий срок Горий нетерпеливо поёрзал. Широко открытыми глазами вопросительно поглядывая на деда, потянул меч из ножен. Несмеян показал внуку кулак. Нехотя толкнув меч назад, парень насупился.

Ветер завывал, скрадывая звуки. Дождь усилился, и засадники быстро промокали: простая рогожа пропитывалась влагой, словно губка. Что творилось на поляне, можно было только гадать. А гадать старый боец Несмеян не любил. Оглянувшись на неподвижного Воинко, он решительно поджал губы. Запахнув покрепче ворот рубахи с родовой вышивкой по краю, медленно приподнял голову.

На поляне тихо. Молчаливые воины расселись на валежине, на которой ещё недавно отдыхал ведун. Маг откинул клобук. Подставляя лысину зачастившим каплям, настороженно оглянулся. Его определенно что-то беспокоило. Совсем рядом прокричала старая знакомая – кукша. В вышине промелькнул розоватый комок перьев, и птица, прошумев крыльями, упала на качнувшуюся еловую ветку ближе к кострищу. Задрав головы, гораки одобрительно заулыбались. Вряд ли бойцы знали, что их навестила кукша, в южных краях она не живёт, но воинам было приятно заметить красивую птицу. Переступив лапками, любопытная нахалка смешно закхекала, будто закашлявшийся старик. Зашевелившись, гораки обменялись фразами. Поднял руку чернец, и все замолчали, видимо, его авторитет не вызывал сомнений ни у кого.

Незаметно притих дождь. Сбавил напор и ветер, теперь покачивались только вершины деревьев, да дрожали листья бузины то ли от холода, то ли их тревожили последние крупные капли, сбивающие дождинки, замершие на ветках и листве. Кхекнув ещё раз, кукша сорвалась с ёлки, показав воинам цветной хвост. Быстро махая тяжёлыми крыльями, она понеслась над укатывающимся в долину хребтом, в противоположную сторону от хутора. Резко повернувшись, маг коротко скомандовал подъём. Бойцы послушно поднялись, оправляясь.

– Туда, – маг кивнул подбородком в сторону улетевшей кукши.

Пропустив хмурых гораков, он пристроился в хвосте колонны.

Только когда отряд удалился саженей на тридцать, и понурая спина идущего последним чернеца полурастворилась в густом ельнике, Несмеян позволил себе облегченно вздохнуть. И тут же застыл, не двигаясь. Неожиданно остановившись, чернец крутнулся на месте, сразу возвращая резкость фигуре. Снова откинув клобук, прислушался. Мысленно ругнувшись на себя, Несмеян замер, перестав даже дышать. Очнулся волхв и, вытянув руки в разные стороны, тихонько опустил ладони на плечи обоих Донских, призывая к осторожности. Горий, и так не шевелившийся, в этот момент превратился в изваяние.

Поводив головой, словно замершая цапля на болоте, колдун успокоился. Ссутулившись и упрятав руки под плащом, он наконец-то шагнул, и спина в чёрной сутане скрылась за отвисшими еловыми лапами.

Несмеян, на этот раз почти не дыша, бесшумно сполз за камень. Ведун ослабил хватку, но руки пока не убрал:

– Пусть отойдут подальше, – прошептал он.

– Светлый, можно я выгляну? – Горий провёл ладонью по густым волосам под головотяжцем, и на лицо стекли тонкие ручейки воды. Он тряхнул головой, словно пёс, сбрасывая брызги.

– Выгляни, – уже полушёпотом разрешил волхв. – Слава Белбогу, уходят варнаки.

Ветер по-прежнему шумел, но уже не так сильно. Закуковала кукушка где-то в стороне ушедшего отряда, и там же возмущенно стрекотнула сорока.

– Провожают гораков, – прокомментировал Несмеян, поправляя мокрую задравшуюся рубаху.

Осторожно поднялся ведун. Вытянувшись, он пристально смотрел вслед отряду. Подскочивший Горий запрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха:

– Ух, словно искупался.

– Пошли, други, надо торопиться, пока колдун не спохватился и не повернул своих убивцев в нашу сторону.

Одновременно выбрались из зарослей. У кострища было натоптано, мокрые угли матово поблескивали под выглянувшим солнцем. Несмеян недоверчиво покосился на ведуна:

– Как же он повернёт, ежели уже ушёл. Значится, ты сильнее оказался, сумел глаза отвести.

– Суметь-то – сумел, но тут я один бы не справился. Вы силами поддержали, да кукше благодарность – вовремя она меня услышала. Я давно колдуна по хребту направлял, да он сопротивлялся крепко – не хотел внутренний голос слушать, подозревал что-то. Матёрый! Кукша – она как последняя капля, помогла нам куда надо вражину направить. Похоже, он решил, что по его колдовству птица путь указала.

– Ну, пусть так и дальше думает, – Горий ковырял палкой траву у валежины. Склонил голову, что-то разглядывая. И быстро наклонился, что-то ухватив. – Смотрите-ка, чего я нашёл.

На его ладони бугрился каменный… лик Белбога.

– А ну-ка, дай глянуть, – Несмеян протянул руку.

Горий аккуратно, двумя пальцами, подал лик. Дед просветил камень на солнце, и горный лазурит заиграл красками.

– А ведь такие обереги я знаю, взгляни-ка, – он опустил прищуренный взгляд, протягивая находку Воинко.

Тот зацепил оберег за шнурок:

– Моя работа. Я его одному родовичу делал. Погиб он на хуторе двадцать лет назад.

– А как же он здесь очутился? – Горий погладил пальцем гладкую поверхность камня.

– Это и мне интересно. Скорей всего, гораки обронили. А это значит, кто-то из них был тогда, когда народ побили. Убивец идёт среди них, – ведун закаменел лицом. – Интересно кто? И ещё непонятно – он что, забыл дорогу на хутор?

– Может ты и его здесь с понталыку сбил, как колдуна.

– Может быть, – волхв задумчиво повертел оберег.

– Что думаешь делать? – поинтересовался Несмеян.

– Однако пойдём помаленьку. Пока вороги не очухались да за оберегом не вернулись. Сдается мне, что не просто так они с ним ходят. Вдруг убивец и правда плохо дорогу помнит. А колдун видать косолапого там, уже на гребне, нашёл, недалеко от хутора, и потому, как идти туда через перевал точно не знает, – ведун положил руку на плечо Горию. – Тебе везёт. Сам Белбог своё благоволение высказал. Никому другому не дался, а к тебе пошёл.

Горий смущенно улыбнулся:

– Получается, что этот лик им очень важен?

– Получается так. Через него колдун дорогу выискивает. И ведь выискал бы, если бы не мы.

– А разве так можно?

– Всё можно, ежели умеючи. Ну да хватит балаболить. Несмеян, оглянись внимательно – не оставили ли следа.

Старик послушно завертелся. Горий тоже пригладил ладонью разлохмаченную траву. Помятые травинки не спешили укладываться. Парень подумал и махнул рукой: всё равно здесь гораки сидели, могли и они придавить.

Ещё раз оглядевшись, Несмеян ушёл к месту засады. Склонившись почти до земли, так что из-за валунов выглядывал только оттопыренный зад, недолго поторчал там. Устранив за камнями, насколько сумел, следы пребывания, собрался уже возвращаться, но в этот момент волхв неожиданно напрягся. Подняв руку, приказал старику движением ладони присесть. Сам тоже согнулся, не забыв надавить на затылок несопротивляющегося Гория:

– Уходим быстро, они возвращаются. – И толкнул парня к кустам. Махнул рукой Несмеяну, очерчивая круг, по которому ему догонять. Посомневавшись несколько мгновений, кинул оберег в траву. И, не разгибаясь, побежал в сторону зарослей: из-за деревьев со стороны хребта выходили двое наёмников. И только успел прижаться спиной к толстоствольной сосне, как вороги появились на краю поляны.

Двое тёмных с кудрявыми бородками византийцев одного роста и даже одной комплекции – широкие в плечах, узкие в талии, шагали напористо, настороженно поглядывая вокруг. Пальцы крепко сжимали топорища на плечах. Не дожидаясь, пока они приблизятся на опасное расстояние, волхв махнул рукой Гору, призывая того идти следом, и сам бесшумно тронулся с места.

Морось не утихала. В ботах хлюпало. С каждой ветки, стоило её тронуть, падали крупные холодные капли. И почти обязательно попадали за шиворот. Горий поднимал плечи, голова крутилась на шее, будто на шарнирах, разгоняя мурашиков на спине. И только волхв, казалось, вообще не замечал неудобств. Шагал себе и шагал. Парень, поначалу пытавшийся уворачиваться от потоков воды, скоро, промокнув насквозь, перестал. Запахнув потуже плащ и нагнувшись, спрятал озябшие ладони под мышками. Он уже полчаса двигался за широкой спиной ведуна и, чтобы не отстать, приходилось то и дело переходить на трусцу. Ещё дальше – парень несколько раз оглянулся – мелькала среди молодых стволов фигура деда. Но пока догнать он или не хотел или не мог.

В стороне, там, где вдоль старой просеки поднимался густой ельник, раздался короткий недовольный рык. Горий обернулся на звук и… влепился лицом в твёрдую, словно деревянную спину стремительно остановившегося ведуна. Тот даже не пошевелился. Потерев щёку, Горий тоже замер.

– Тихо, – прошептал Белогост. – Не шевелись.

Команда была лишней – парень и так боялся даже переступить. А вот Несмеян слов волхва, как и медвежий рык до этого, похоже, не слышал. И продолжал приближаться, не особо заботясь о тишине. Парень хотел жестом как-то дать понять деду: нужно остановиться, но старик на него не смотрел. Волхв покачнулся, сжимая ладонями виски. Он попытался что-то сказать Горию, но побелевшие губы не послушались, и ведун медленно осел. Растерявшийся Горий беспокойно оглянулся. Что происходит с ведуном? Как же дать знак деду?

Расстояние быстро сокращалось. Старик находился от внука шагах в двадцати, когда, наконец, поднял голову, встретившись глазами с ожесточённым взглядом Гория – парень был готов действовать. Он замахал руками, сигнализируя деду об опасности. И в этот момент из-за ближайшей ёлки стремительно, словно брошенное сильной рукой копьё, на Несмеяна выскочил здоровый медведь. Подпрыгнув, зверь в мгновенье ока оседлал старика. Следующие секунды полностью выпали из памяти Гория. Ведун потом рассказал парню, что он, бешено закричав что-то похожее на «айя…а…а», сломя голову бросился на медведя, выхватывая меч из ножен.

Эта психическая атака и спасла Несмеяна. Косолапый не мог не оглянуться на резво приближающегося паренька, хотя бы из любопытства. И то, что Потапыч увидел, ему не понравилось. Распахнув огромную пасть, медведь свирепо зарычал. С вытянутой нижней губы капала слюна, острые зубы в палец Гория блестнули кинжалами. В следующий момент, раскидывая капли пены из раскрытой пасти, упёрся всеми лапами, готовясь к прыжку. Парень уже заносил меч для, наверное, последнего в жизни удара. Что для матерого зверя удар юноши, который он к тому же уже просчитал? Отмахнётся как от надоедливого паута. Но вмешалось провидение в виде Несмеяна.

Кровь заливала глаза. Старик ничего не видел, но рука знала, что делать. На ощупь вытянув из чехла нож, ориентируясь только на жуткое рычание, от которого сводило судорогой губы, он приподнялся на другой руке, и голодный клинок свирепо впился в зверя. Говорят, Боги покровительствуют смелым: нож вошел в ухо косолапого. Тот бешено мотнул головой, на короткие сиги[21] потеряв ориентацию от боли.

Ставшая скользкой рукоятка ножа вырвалась из руки старика, и он без сил повалился на землю. В следующий миг меч Гора обрушился на взъерошенный загривок медведя. Острый край, легко разрубающий гвозди, вошёл глубоко, скользнув между позвонков, и в звериной шее появился кровавый зёв. Уже умирающий косолапый успел махнуть лапой, и страшный коготь зацепил парня. Гория крутануло, и потворник, не выпуская оружие, отлетел в сторону. Молодые деревца согнулись, удерживая малый вес парня. Спружинив, они же помогли с лёгкостью подскочить. В горячке схватки он не почувствовал боли и даже не понял, что ранен. На напряжённых ногах Гор шагнул к зверю, ещё не догадываясь, что короткий бой окончен. Медведь лежал на боку, откинутая голова со страшной раной на шее не оставляла сомнения в смерти. Неужели справились? Голос Несмеяна донёсся слабо, словно через подушку. Парень, опасливо оглядываясь на мёртвого зверя, бросился к застонавшему деду. Упав рядом на колени, приподнял голову старика. Она безжизненно качнулась: Несмеян потерял сознание. Горию на миг показалось, что старик умер, потворник открыл рот, чтобы закричать от ужаса, но голос выдал лишь нечто шипящее. Словно очнувшись, парень прислонил ухо к залитой кровью родной груди. Сердце слабо, но билось. Он попытался зажать разорванное горло, и кровь пузырьками потекла между пальцами.

Позади раздались неуверенные шаги. Гор мгновенно обернулся. Пошатываясь, подходил бледный ведун. В руке болталась котомка. Неловко опустившись на колени, он твёрдо отодвинул Гора. Парень не рискнул перечить. Отпустив деда, который очнулся и пытался ладонью оттереть кровь на глазах, отполз на пару шагов.

На траве дымилась кровь. И старика, и медведя, и только сейчас Гор понял, что и его собственная. Кровоточила рана в боку. Парень наклонил голову, рассматривая её через дырку в рубахе. Несколько глубоких рваных полосок пересекали ноющие кости. Похоже, одно из рёбер или треснуто, или сломано. В целом, ничего страшного.

Ведун, быстро приходящий в себя после непонятного приступа, потянулся к котомке. Горий подтолкнул её поближе к старику. Быстро развязав горловину и порывшись, Воинко достал из глубины маленькую коробочку.

– Иди сюда, помогать будешь.

Горий с готовностью качнулся вперёд.

– Нарви сухой травы и оботри кровь на шее и голове, – раскрыв коробочку, ведун пальцем набрал густой коричневой смеси.

Парень пополз на коленях вокруг. Торопясь, надёргал свежей зелени. Ухватив приличную охапку в ладонь, подобрался к деду, который теперь лежал неподвижно, равнодушно поглядывая на суету вокруг. Склонившись над ним, Горий насколько смог, оттёр свежую кровь.

– Довольно, – дождавшись, когда парень отодвинется, ведун широкими мазками нанёс смесь на раны деда. На шее и на голове. Присмотревшись, помазал ещё и руку, чуть повыше локтя, где тоже, оказалось, кровоточил глубокий шрам.

Прямо на глазах мазь начала твердеть, меняя цвет. Кровотечение стихало. Теперь Несмеян лежал бледный, полуопущенные веки подрагивали, а сам, казалось, не дышал.

– Ты как? – ведун наложил остатки мази на бок парня. – Идти можешь?

– Могу, – Горий закивал головой.

– Тогда дуй в лес, выруби пару лесин – носилки будем делать. Несмеян сам не дойдёт.

Легко поднявшись, Горий поудобнее перехватил меч.

– Ты, меч, мне помоги, – тихо бормотал Горий, выбирая подходящую березку. – Надо деда моего – единственного родича от Мары[22] спасти. Рано ему ещё в Ирий уходить. Так что давай… – Парень размахнулся, и первая лесина с косо срезанным торцом упала у ног.

К счастью, до хутора от места схватки было не более версты. Но и эти сажени дались Горию не просто. Ныло в боку, дрожали от перенапряжения руки и ноги. Адреналин, впрыснутый в кровь услужливым организмом перед схваткой с косолапым, заканчивался, и парня трясло. Это же его первый серьёзный бой. Пусть и со зверем. Но зверем не обычным. По дороге ведун признался, что он неверно оценил силу колдуна. Удаляясь по хребту в противоположную от хутора сторону, тот, почувствовав, что делает что-то неправильно, решил перестраховаться. Мысленно отыскав ближайшего косолапого, забрался ему в голову. Белогосту и Донским просто не повезло – мишка гулял неподалеку от просеки, по которой они двигались. Колдуну не составило труда обнаружить маленький удаляющийся отряд. Сообразив, что его, мягко говоря, одурачили, он нанёс сильнейший ментальный удар по ведуну, а подвластного ему медведя бросил на самого опасного, на его взгляд, после Белогоста бойца – деда Несмеяна.

– К нашей удаче, он не принял в расчёт тебя, – ведун, чуть согнувшись, шагал впереди. – Ну а твоя сумасбродная, а потому неожиданная атака на косолапого-колдуна вообще застала его врасплох. Чернец не успел не то что ударить тебя ментально, тогда нам всем, наверняка, конец пришёл бы, но и защититься. Правда, каким-то чудом он умудрился выскочить из тела погибающего медведя. А жаль… – ведун задумался, подняв взгляд. – Было бы намного проще дальше воевать, отдай колдун концы вместе с животиной. – Ну да что теперь? Будем работать с тем, что есть… Так вот мы и спаслись, – подытожил Белогост, останавливаясь около своей избы и опуская носилки на землю.

А в следующий момент он уже пристально разглядывал незнакомых Гору охотников, приветливо поднявшихся навстречу с крыльца. Бойка, уткнувшись носом в хвост, дремал рядом. Пёс признал русичей, а кого попало он во двор бы не впустил. Значит, без зла пришли.

Их было пятеро, все чем-то неуловимо похожи друг на друга. Крепкие бородатые русичи, с луками за спинами и ножами на поясах. Все в кожаных поршах[23], расшитых на воротах рубахах и лёгких шапках из сосновых корешков, которые они, поднимаясь, скинули и сейчас мяли в здоровенных кулачищах. Среди русичей выделялся один – невысокий, но необычайно широкий в плечах, про такого говорят: сам себя шире. При этом ни капли жира. Широкие, жилистые плечи и неожиданно добродушный взгляд синих, как два озера, глаз.

– День добрый, родноверы, – заговорил мягким голосом богатырь, низко до пояса кланясь ведуну.

За ним склонились и другие гости. Не желая оскорбить охотников, нагнулся и Горий. Белогост тоже ответил на поклон и, уже немного расслабившись – свои, с интересом уставился на них.

– Мы из Ураевки, Миловы, – продолжил ширококостный. – Я – Давило, это мои братья. – Он повел рукой на спутников. – Олбран, – крайний охотник, высоченный с бородой клином, самый старший после Давилы склонил голову. – Велитарх, – кивок следующего тоже коренастого, но поуже в плечах, – Заруба и Ратигор. – Давило дождался, пока они кивнут. – Мы к тебе, Белогост, по поручению старейшин, звать на праздник Купалы. Будь добр, не откажи почуровать.

Ведун задумчиво почесал под густой бородой:

– Позже поговорим, судари, сейчас надо другу моему помочь – крепко он ранен.

Охотники живо спустились с крыльца, заглядывая за спину ведуну:

– Что с ним? Косолапый помял?

– Ага, помогите в избу занести.

Все пятеро дружно ухватились за носилки по бокам. Десять рук одновременно подняли неподвижного Несмеяна, словно он и не весил ничего. Ведун шагнул первым, распахивая двери, Миловы с носилками пристроились следом. Горий придержал дверь. Бойка крутился вокруг, словно пытаясь поближе рассмотреть, что с человеком. Ноздри его раздувались, шерсть на загривке задралась щёткой. Медвежий запах Бойка знал хорошо.

В просторной горнице стало тесно. Братья, суетясь и мешая друг другу, заполнили её почти полностью. Белогост вытащил из-под лавки крынку с намоленой водой. Скрипнула тяжёлая крышка сундука, и на свет явился туесок травяной смеси. Попросив охотников отойти, подсел к деду. Несмеян был бледен и, казалось, не дышал, во всяком случае, Горий его дыхания не слышал. Парень присел у стола, положив меч на колени. Ратигор – похоже, самый младший из братьев, всего на пару лет старше Гора, с интересом глянул на оружие:

– Твой?

– Мой, – заметив на ножнах красные пятна, Гор нарочно равнодушно прокомментировал. – Медвежьи.

Ратигор не смог скрыть приятного для парня изумления:

– Что, мечом косолапого зарубил?

– Ну, не только я один, дед помог, – он кивнул в сторону Несмеяна.

Глянув уважительно, Ратигор замолчал, прислушиваясь. Ведун, омыв заговорённой водой кровь на теле Несмеяна, теперь густо смазывал ранения смесью, что-то негромко нашёптывая. Закончив, обернулся:

– Слава богу, жить будет. Хотя лежать ему долго – крови много потерял. А тут дело такое, судари, – он быстро оглядел охотников. – Вы, я вижу, люди ратному делу обученные?

Поднялся Давило, поправляя на поясе нож:

– Обученные. Умеем разным оружием работать. Говори, кто обидел тебя, подсобим.

– Если бы только меня, я бы к вам не обращался, сам с обидчиком справился. Но они хотят Богов наших уничтожить. Капище Белбогово разорить.

Охотники подскочили, и горница наполнилась возмущёнными голосами. Старик глянул строго, и гости замешкались. Старший от смущения даже закашлялся. Ведун не обратил на это внимания:

– Скоро они будут здесь, – он поднялся на ноги, и только тут Горий понял, что волхв очень высокий. Седая голова старика почти касалась струганных плах потока. Он был на полголовы выше самого высокого из братьев – Олбрана.

– Сколько их? – Давило шагнул к двери, явно намереваясь отправиться навстречу неприятелю. Братья тоже двинулись к выходу.

– Семь их.

– По силам, – определил Давило.

– С ними сильный колдун. Ну, с ним сам разберусь. Больше я на его шутки смеяться не буду. Его очередь. Значит, так, – ведун ещё раз оглядел охотников. – Из оружия у вас только луки, так и начнём издалека. Засаду прямо на хуторе устроим.

Охотники, не дожидаясь приглашения, затопали мягкими подошвами по скрипучим доскам пола к двери. Горий тоже шагнул к выходу. Ведун остановил его:

– Гор, ты с дедом останься. Я на избу схрон наложу, не должны они её увидеть, но на всякий случай посторожи. Ты же видишь, дед без сознания, любой враг его в ирий отправить может.

Горий с сожалением вернул меч на место. Тяжело, как-то по-детски вздохнув, проводил завистливым взглядом удаляющиеся спины охотников и ведуна. Тот вышел последним, дверь захлопнулась. Тяжёлый вздох повторился. Гор понуро повернулся к непривычно тихому деду. Постоял рядом, глядя на едва заметно подымающуюся грудь родного человека. «Ты, деда, выздоравливай давай, как я без тебя?» Присев на краешек лавки, парень пригорюнился.

* * *

Охотники – опытные лесовики и бойцы – сами выбрали удобные позиции, ведуну даже подсказывать никому не пришлось. Узнав, откуда надо ждать гостей, они рассредоточились по всему хутору напротив просеки. Враги их здесь обойти не могли – не было такой дороги, и Миловы чувствовали себя уверенно. Сами они пришли с другой стороны, из-за Горючего камня, потому-то волхв их на подходе и не заметил.

Привязав собаку, чтобы не спугнула супротивника раньше времени, ведун беспокойно оглянулся. Как-то всё пойдёт? Миловы ребята вроде тёртые, но в деле не испытанные, а потому всякое может случиться. «Ну да будем надеяться, с Божьей помощью сладим». По обычаю он поднял глаза к небу, отыскивая ближайшего коршуна. Неплохо было бы окинуть его глазами окрестности. Как назло все коршуны и соколы, до которых ведун мог дотянуться мыслью, в этот час дремали в гнёздах или на скалистых вершинах, обсыхая после обильного дождя.

Так никого и не углядев, ведун пристроился за углом мастерской. Усаживаясь, расстроенно глянул на пересыхающие шкуры: ещё чуть-чуть и можно выбрасывать. «Ладно, будем надеяться, надолго не задержимся». Он прислушался к внутреннему голосу. Неосознанное беспокойство нарастало, зачесались ладони, а в носу засвербело – верные признаки приближающихся неприятностей. «Недавно прошли место схватки с медведем», – прикинул Светлый. – Скоро будут». Волхв раздвинул высокие лопухи, открывая малый просвет, невольно поёрзав плечами от порции новой влаги, посыпавшейся на подсохшую одежду. И приготовился ждать.

Небо по-прежнему скрывалось за несущимися по воле Стрибога тяжёлыми тучами. Потемнело. Вот-вот опять прольётся ливень. Он мог помешать лучникам – отсыреет тетива. «Ну да на всё воля Божья», – в который раз повторил Белогост, прикрывая глаза и сосредоточиваясь. И тут же мысленный взор увидел врагов. Выстроившись в цепочку, наёмники осторожно перебирались через остатки жердей сгоревшего тына. Позади, откинув клобук, настороженно вышагивал колдун. Они приближались со стороны Радигора – младшего из братьев.

Опустив голову, ведун напряг внутреннее зрение. Радигор, укрывшийся за невысоким плетнём у крайних ульев, наблюдал за братом Велитаром, который у сарая раскладывал на сухой рогожке рядком стрелы. Оба не смотрели в сторону приближающихся гораков. Ведун хотел уже подняться, дабы братьям какой-нибудь знак дать, но тройной крик кукушки где-то недалеко в траве остановил его. Ведун знал: после дождя никакая кукушка не сядет в пропитанную водой траву и тем более не станет куковать оттуда. Значит, сигнал – кто-то из Миловых заметил гораков.

«Слава Белбогу, не проспали, лишь бы враги ничего не заподозрили. А ведь должны знать, что их здесь ждут вовсе не с хлебом-солью. Правда, они считают, что сопротивляться на хуторе некому. Наверняка по следам у медведя вычислили, старик, мол, ранен и Гору досталось. А со мной колдун пообещал справиться сам. Значит, не очень-то вороги будут осторожничать».

Непокрытая голова высунулась из-за толстой ивы на краю пасеки. Пристально осмотревшись, воин что-то сказал, оборачиваясь. На открытое пространство неспешно выбрались несколько фигур. И застыли недалеко от ульев, будто кого-то поджидая. А вот и колдун. Ведун почувствовал, как нарастает напряжение в воздухе. Старик закрыл глаза, и ему показалось, что искры веером осыпались с неба. Его атаковали, но пока не целенаправленно, маг раскидывал ментальную сеть по поляне, отыскивая того, кто будет ей сопротивляться. Белогост, пассивно прислушивавшийся к ощущениям, приготовился. Уселся поплотней. Навалившись спиной на бревенчатую стену, упёр руки в землю, черпая в ней силы. И тут его качнуло. Всё-таки очень силён горакский колдун. На миг волхв почувствовал, как почва уходит из-под него. Повело в сторону, но Белогост удержался. А в следующий момент наваждение схлынуло. Вся сила колдовского заговора ушла в мать сыру землю и в дерево стены. Ведун поднял тяжёлый взгляд. Небольшие фигурки гораков смело выходили из леса с топорами наперевес. Старик чуть улыбнулся, услышав, как щёлкнули тетивы и туго пропели стрелы. Четверо врагов свалились замертво. Пятый крутанулся, ухватившись за кончик стрелы с опереньем, выглядывавший из груди. И тоже упал в траву. Двое оставшихся зайцами сиганули за ближайшие стволы.

Волхв почувствовал, как запаниковал колдун. Воздух буквально пропитался испуганными течениями. Маг повторил удар, но получилось слабо. Он поторопился и оплошал. Эту атаку Белогост отбил с лёгкостью. И сам перешёл в наступление. Поднявшись, выпрямился во весь рост. И мысленным посылом кинул в колдуна тяжёлый молот. Удар должен был свалить мага, и, может быть, лишить сознания. Ведун почувствовал, что попал. Он просто перестал ощущать присутствие рядом чужой мощной силы. Похоже, удалось. Между деревьями мелькнули две фигуры, поддерживающие под руки вялого третьего. Они быстро удалялись, постоянно оглядываясь. Наверное, надо было их преследовать, но старик решил, на сегодня хватит. И так, с теми, что побил Несмеян, уже как минимум семеро ушли по лунной дорожке в навь[24]. Или как там, у них, правоверных – в рай. Это много. Не стоит хутор того, чтобы защищать его большой кровью. Тем более что есть куда уйти. Ведун старался без особой нужды избегать крайних решений. Тем более, бойцы ни в чём не виноваты. Они люди подневольные, на службе у князя. Сегодня он вынужден был защищаться. Но защитившись, испытывал сожаление. Люди-то погибли. Сколько детей не родилось!

Из укрытий торопливо выбирались Миловы. Не особо осторожничая, двинулись к деревьям на краю пасеки. Волхв прислушался к потокам воздуха, густеющего в набирающей темноте, уставшие глаза удовлетворенно прикрылись: ощущение опасности стремительно слабело. Враги драпали, причём быстро. Снова зашумели верхушки деревьев, словно легкокрылый Стрибог получил разрешение у воинственного Перуна, только что правившего здесь, погонять тучи. Воинко почувствовал, вот-вот ливанет. Подняв голову к очистительному небу, улыбнулся: «Слава Богам».

И всё равно ливень ударил внезапно. Стукнуло по крыше крупными каплями, будто орехами сыпануло с лещины. Белогост простоял, не двигаясь, пока вода не омыла его с головы до ног. И только когда не осталось ни одного сухого местечка, ведун опустил руки, ещё раз поблагодарив личного Бога. Натружено ступая лёгкими сапогами, ведун направился к бане: надо было срочно смыть напластования чужой волшбы, да и охотники с дальней дороги наверняка нуждались в горячем паре. Тем более что им ещё разделывать косолапого.

Глава 8

Князь вернулся с охоты не в духе. В такие минуты челядь старалась лишний раз не попадаться на глаза. Разгулявшаяся непогодь не позволила князю проверить молодого рарога. Сокол оставил двойственное впечатление. Вроде и неплохо для первого серьёзного княжеского выезда, но ведь и полностью не показал всего, чему учили. Возможно, если бы не ураган, он бы исправил ошибки, свойственные начинающим охотникам, но не повезло. Владислав устало опустился на мягкую лавку в дорожной комнате терема. Он не умел сердиться по пустякам и не любил строить из себя раздражённого барина, даже если на душе скребли кошки. Как сейчас. На челядь он, бывало, ругался, это правда, но больше так, будто роль играл. Злости на подневольных людей не было, и не один обруганный слуга ничего более, кроме сердитых слов князя, не получал. Они это знали, но и выслушивать брань, хоть и больше ритуальную, никто особо не стремился. Потому-то князь, пару раз прокричавший в пустынный коридор: «смерд», так и не дождался услужливого топота холопьих ног. Крякнув, он потянулся к сапогам, смирившись с мыслью, что тугую обувь придётся стягивать самому.

Кое-как справившись, он босиком побрёл в другую часть терема.

Комнаты сына находились в западном пределе. Неспешно доковыляв по пустынному терему и не встретив по дороге ни одного домочадца, князь толкнул нужную дверь. И отвернулся. Картина, которой он стал невольным свидетелем, ему не понравилась. Сам князь был избран на должность из воевод, к тому времени уже женатый, себе такие вольности не позволял.

Мимо, не поднимая глаз, порхнула девка из челяди. Невольно Владислав скосил глаза. Щёки огнём горят, губы обкусаны, но хороша! Вкус у Любояра, отменный. В отца вырос. Князь тоже лучшую молодуху в Коломнах взял в свое время. Вспомнив о родном селе жены, Владислав поморщился. Как же не хочется идти на родичей Всенежи с мечом и красным петухом. А ведь она там, у себя в нави, или в загробном мире, по-новому, всё видит. И что будет, когда он сделает то, о чём просит, нет, требует горак? Даже представлять не хочется. Супруга, которую князь потерял пару лет назад при родах второго невыжившего дитяти, снилась ему частенько. Он никому о том не рассказывал, но дела старался править в соответствии с её одобрением или не одобрением, так, будто она была жива. Сын задержку отца у входа понял по-своему:

– Бать, да мы это… просто сидели тут…

– Ладно, сидели они… – потянув за спиной ручку двери, Владислав решительно прошагал мимо смущённого Любояра. – Разговор у меня к тебе.

Спешно накинув рубаху, сын одарил отца чересчур внимательным взглядом. Преодолевая смущение, закинул ногу на ногу. Владислав помолчал, раздумывая с чего начать.

– Не с кем мне больше посоветоваться, Любояр, – он устало присел на стул рядом. – Вроде советчиков полно, а довериться некому. Не знаю, что делать…

– А что, батя, случилось?

– Да нет, пока не случилось. Мать мне твоя снится часто. То ругает меня – причём за дело, сам знаю – неверно поступил, то по голове гладит, как ребёночка малого, и так мне это приятно. Спросил её как-то, где она сейчас, в ирии или в раю.

– И что сказала?

– Ничего не сказала, только серьёзная стала и пальцем погрозила.

– Как она там?

– По-моему, хорошо ей там, а самое главное, понятно ей всё, где правда, где кривда. Не то что нам здесь, где у каждого своя правда, и все свой интерес стараются навязать. Бронислав по-своему гутарит – не трогай родичей, Никифор другое толкует – иди на Коломны, накажи староверов, чтоб другим неповадно было. Они ведь недавно попов выгнали, мётлами выметали из села, – князь невольно усмехнулся, представив улепетывающих священников с задранными рясами. – Так теперь Никифор и этот, его тиун, что на колдуна вельми похожий, гром и молнии мечут. Говорят, того, мол, Господь требует. А я вот не уверен, что требует. Где это написано, что надо своих – русичей насильничать. Да и село-то не простое – Коломны – материна Родина. Как представлю, что она мне опосля на это скажет – оторопь берёт.

– Батя, а ты не ходи на Коломны, на другое село ополчись, ну вот хотя бы на Ураевку. Оно, конечно, поменьше, но храм там стоит Сварогу, хотя волхва ихнего, слышал я, Ярькины недавно порубили. И Никифор довольный будет, и родовое село не тронем. Как думаешь?

Отвернувшись к окну, насупившийся Владислав сложил руки на груди. В комнате стало так тихо, что Алексей услышал, как скребётся мышка где-то за стенкой. «Надо служке сказать, чтоб кошку у меня заперла», – подумал наследник.

– Если Никифор и успокоится, то ненадолго. Коломны ему поперёк горла стали, после того как с его попами так-то, вениками. Язычники поганые! – неожиданно ругнувшись, князь повернулся к сыну сердитым лицом. – Нет, надо выжигать крамолу, калёным железом выжигать. Чтобы неповадно другим было. А то совсем распустились, – неожиданно князь прижал палец к губам и подмигнул сыну.

Тот, догадываясь, молча кивнул. Знал, даже в родном тереме не отделаешься от подслухаев. «Видно, батя что-то почувствовал. Не зря его ещё в детстве называли ведуном. Правду бабка рассказывала, что-то такое умеет отец».

В коридоре послышались тяжёлые шаги, и дверь стремительно распахнулась. На пороге стоял Никифор. Мрачно глянув на наследника, перевёл взгляд на князя. Выдавив улыбку вежливости на грубом в глубоких складках лице, склонил почти лысую голову с лёгким пушком по окружности в коротком поклоне.

– Заходи уж, раз пришёл.

Шагнув в светёлку, протоиерей плюхнулся на свободный стул у стола.

– Здрав будь, княже. Как прошла охота?

– Ну, ну, Никифор, говори, что надо. Не за этим же ты явился.

Тот отвернулся в сторону:

– Прав ты. Не за этим. Только разговор у меня к тебе не для лишних ушей.

Остановившись напротив протоиерея, князь упёр в него недобрый взгляд:

– Ты говори, говори, да не заговаривайся. С каких это пор княжий наследник стал лишним в своём доме.

Стряхнув подол, Никифор поднялся:

– Не гневись, государь. Только давно ли Алексий, или Любояр, как ты, знаю, несмотря на крещение, зовёшь его, стал наследником? Если на церковь в делах своих опираться не будешь, то и мы не помощники тебе – пусть на вече главу по старинке люд выбирает. Завтра же и объявлю в храме, мол, ты решил старый обычай возродить – выборы. А там кого горожане приведут в хоромы, ещё неизвестно.

Князь раздражённо поджал губы. Заложив руки за спину, перекатился с носка на пятку:

– Любоояр, выйди.

Сын, кинув на священника сердитый взгляд, нарочито вяло побрёл из комнаты. Дождавшись, когда за ним закроется дверь, Владислав рыком приблизился вплотную к Никифору:

– Угрожать вздумал?

– Что ты, княже, и не думал, – он вскинул широкое, лоснящееся лицо. – А вообще, я так думаю, нет нам смысла в разные дудки петь. Под одним Богом ходим. Дороги наши в одну сторону идут. Так зачем же путникам ругаться?

Владислав медленно выпустил через зубы воздух:

– Вот ты каков? А не боишься, что я велю стражу кликнуть, да тебя в подвал замуровать. Ведь никто и не найдёт. И искать не будет, пожалуй.

– А тут ты не прав. Есть у меня чернец один. Он меня сквозь стены найдёт и через закрытые двери выведет.

– Так и он смертный. Али нет?

– Хватит, князь, в игры играть. Не о том ты сейчас говоришь.

Отойдя к столу, Владислав устало опустился на стул:

– Говори, зачем пришёл.

– Двое засадников моих пропали.

– Давно? – князь заинтересованно поднял голову.

– Третий день весточки не подают. Я на то место вчера человека послал, так он вернулся только что. Нет там никого. И куда девались, непонятно. Не иначе коломенские их вычислили. И там ещё мой чернец с малым отрядом ходит. От него пока тоже вестей нет. Как бы чего не стряслось.

– Тоже капище Белбога высматривает? Хочет и рыбку съесть и на перст сесть? И каменья драгоценные со златом да серебром к рукам прибрать? Там, говорят, много чего. А капище известное разорить – это показать чья вера сильней.

– Знамо, так. А почему бы и нет? Ты бы тоже от драгоценностей его не отказался. Но место поганое ещё отыскать надобно. Людишки, которых спрашивали, будто и не знают ничего. А этот Белогост… хитрый, как лиса. Никак не ухватить. Надо, наверное, брать старика, как в городе появится, да и всё. Расскажет, никуда не денется.

– Не даёт покоя казна Белбогова?

– То богоугодное дело – на церковь жертвовать, – нахмурился Никифор.

– Ведуна брать смысла нет. Не вашего поля ягодка. Не скажет он. Твёрд потому что. Сначала капище надо сыскать. Может, попробовать через него и выйти. Проследить.

– Да пытались мы. Не вышло. Правда, сейчас чернец у меня уже близко-близко кругами ходит. Может, в следующий раз и получится. Но сейчас о другом хочу говорить.

Князь молча поднял голову.

– Капище никуда не денется, Владислав. Пора на Коломны идти. Там храм Макоши, там прислужницы требы ей носят, дьявола тешат.

Властитель еле заметно сморщился:

– Дались тебе эти Коломны. Что так срочно, ведь говорили же, до осени подождём?

– Срочно, срочнее некуда. Не могу больше на прислужников сатаны смотреть. Надо спасать заблудших, к истинной вере обращать. Вытянуть несчастных из мрака заблуждения.

– А если не захотят вытягиваться?

– Не захотят, огонь очистительный поможет. Через него души свои спасут.

Медленно, упираясь ладонями в колени, Владислав встал:

– Вот тебе мой княжеский ответ, поп. Дождёмся, пока село урожай соберёт. Не дело прибыль терять. К тому же сейчас горячая пора на селе – сенокос – оно, поди, пустое – все на угодьях. Господь простит нам неспешность. А по осени, будь по-твоему, пойдём на Коломны.

Злой взгляд ожёг князя. Склонив голову в немом поклоне, Никифор быстро вышел из светёлки.

Глава 9

Калики вошли в Коломны после полудня. Накануне вечером они пережили, прижавшись друг другу – спина к спине, под разлапистой сосной у дороги разыгравшуюся бурю и сильнейший ливень. Пуще самих себя берегли они одну котомку, накрывая её телами и плащами. Волшебная книга там. Бесценная. Конечно, она плотно запаяна в бересту и, вроде, отсыреть не должна. Но всяко бывает.

Промокнув до последней нитки, старички, похожие на грибы-боровички насилу дождались зорьки. И едва солнце осветило затянутое тучами грозное небо, поднялись в путь, рассчитывая за день дойти до жилых мест. Порши тоже пропитались водой, будто колуны на них навесили. Шагалось тяжело, с подошв на ходу отлетали комья жирной грязи. Приходилось останавливаться, подтягивая оборы[25], скоблить земляные «подошвы». Вскоре им повезло – на росстани[26] дорогу пересекла свежая, глубокая после дождя тележная колея, которая и привела их в большое село. Калики так и шагали по вьющемуся полоской следу, пока он не исчез на крайней улице за приземистыми воротами крепкой избы с высокой лубяной крышей и расписными наличниками у слюдяных окошек. Присмотревшись, старички заметили, что более свежая колея, выворачивая из ворот, уходит по улице наверх.

На улице всего три дома, два других выстроились в стороне. Ближайший саженях в пятидесяти. Места вокруг полно, так что селились русичи вольно. Людей на дороге, заросшей по обочинам высоким бурьяном, не видать. Судя по свежим продавлинам в грязи, хозяин телеги выехал недавно, шагай они быстрей, могли бы и застать.

Воткнув конец посоха в сырую землю, старичок помладше и пошустрей остановился перед воротами. Опёршись о деревянный набалдашник, оглянулся на своего спутника – заросшего по самые глаза, седого, как неясыть[27], и степенного, словно сытая рысь:

– А, Креслав, стучимся, что ли?

Тот, придавив густые брови ребром ладони, некоторое время разглядывал притихшую усадьбу. Заметив мелькнувшую тень за мутным окном, тоже опустил руку на округлую вытертую головку посоха:

– Стучи, Ставер, кто-то есть.

Напарник потянулся острым концом дорожной палки к калитке.

После первого же стука в глубине двора забрехала собака, судя по грозному лаю, – крупная. Старички молча ждали. Наконец, стукнула дверь, и дряхлый голос слабо отозвался:

– Иду я, иду.

Громыхнул массивный засов, и в открывшейся калитке показалась немощная старуха со сморщенными губами, проваленными в беззубый рот. Слезящиеся глаза, но взгляд неожиданно острый. Путники неспешно стянули шапки, обнажив седые космы. Разглядев каликов, хозяйка успокоено причмокнула:

– Ну входите, божьи люди. Сейчас что-нибудь соображу, вчерашняя каша в печи.

Она посторонилась, и старички скромно вошли. В глубине обширного двора, огороженного бревенчатым заплотом, весело поглядывала на них через неплотные жерди вольера черная лайка с белыми «очками» вокруг глаз. Путники с интересом уставились на собаку. Такую высокую и мощную лайку им видеть не приходилось.

– Хорошая у вас собака, чи зверовая? – поинтересовался Ставер, проходя вслед за старухой под навес у стены пристройки, где виделся основательный стол со скамейками по бокам.

Хозяйка покивала головой:

– Знамо, зверовая, а то б чего кормили? У нас его родственников почти в каждом дворе, – и указала на скамейку.

Привалив посохи к столбу, подпирающему камышовую крышу, путники степенно присели. Старуха, сгибаясь почти в пояс, поковыляла в дом.

– Шо думаешь? – подождав пока она уйдет, поинтересовался Ставер у старшего товарища.

– Не знаю пока, – покряхтел Креслав. – Люди говорили, где-то в этих местах его видели. Значит, надо попытать. Но захотят ли сказать? Не побоятся?

– Второй год уж пошёл, как мы его ищем. Весь Урал исходили. Сколько ещё бродить?

– Сам знаешь, Матвей перед смертью велел найти Воинко во что бы то ни стало. Мы слово дали, так шо теперь из пустого в порожнее переливать.

– Это верно, – Ставер бережно уложил котомку на колени.

Огляделись. С правой стороны за неплотно закрытой дверью сарая похрюкивала скотина. Рядом с собачьей загородкой шумел открытый птичник, тоже под навесом – защита от сокола. Углядели путники и пустую в этот час конюшню на несколько лошадей и отгородок для овец и коз.

– Неплохо живут, – Ставер навалился на стол локтями.

Кроеслав не успел ответить, оба обернулись на шарканье подошв. Хозяйка несла большую миску пшеничной каши и краюху хлеба. Заглядывая под ноги, спустилась с невысокого крыльца, деревянная миска глухо стукнула о доски стола.

– Угощайтесь.

Калики оживились, на свет появились резные ложки. Старуха разломала хлеб пополам, а гости моментально набили полные рты тёплой кашей.

– А где весь народ? – откусив здоровый кусок от краюхи, Ставер прошамкал с полным ртом. – На пошосе, шо ль?

– Ага, – старуха сложила руки на животе, с интересом разглядывая странников. – На луга укатили. Самый сенокос. Только вот погодка подкачала. Ворочают поди валки – надрываются.

– А шо делать? Сгниёт же. А у вас хозяйство, смотрю, доброе. Здраво живёте.

– Не жалуемся. А вы, видать, издалече? Говорите не как наши, да и вышивание мне ваше не знакомо. Хотя… – она склонила голову, щурясь на вышитые воротники рубах. – Нет, не знаю, – неуверенно отвернувшись, присела напротив.

Странники переглянулись. Слабая надежда забрезжила в их сердцах: старая говорила неправду. Облизав ложку, Ставер закинул инструмент обратно в котомку. Кресень неторопливо доедал краюху. Проглотив последний кусок, вытер губы ладошкой. Покосившись в сторону, будто невзначай поинтересовался:

– А что, тётушка, какой веры в селе придерживаются?

Потупив глаза, хозяйка внезапно закашлялась. Старики невозмутимо ждали ответа.

– Ох, чаго это я, подавилась не иначе, – расправив чёрный передник, молчком, не глядя на стариков, ухватила пустую миску. Сгорбленная фигура легко посеменила к крыльцу. Слова Кресеня догнали её на первой ступеньке, заставив замереть.

– Мы вот в Рода триединого веруем и Сына его Сварога, как отцы и деды наши. А ты шо испугалась? Думала лазутчики мы?

Старуха, вернув на землю ногу в вязаном шерстяном носке, обутую в домашний лапоть без задника, обернулась:

– А чего мне бояться? Я, чай, у себя дома. А не сказала сразу, потому как много ныне всяких ходят по дорогам. Опасно стало в мире. Одне требуют, чтобы в их Христа верили. А чего в чужого Бога верить, у меня свои есть, родные. В них все мои предки верили, до десятого колена, про которых знаю, и остальные, что в памяти не остались, тоже им же требы носили.

– И часто эти к вам заходят?

– Не часто, но вот одних, шибко надоедливых, наши мётлами недавно прогнали. А другой, Сергий прозывается, уже неделю живет у бабки Ярофеивны. Тот вроде ничего. Интересно рассказывает, хоть и христианин. Такого и послухать можно. А вы чего в наши края забрели. Дело какое исполняете, али так, без смысла по свету бродите? – Старуха, пока говорила, вернулась к столу. Медленно уселась на лавку, не выпуская миску из рук.

Креслав почесал под завитушками белой с вкраплением серых прядей бороды:

– Без смысла на свете ничого не деется. И мы не просто так по земле идём, – он вопросительно глянул на Ставера.

Тот одобрительно опустил голову. Старик повернулся, укладывая ладони в замок:

– Человека ищем, ведуна. Ушёл он из наших краев много лет назад, спасал от разорения лик Белбожий. У нас тогда сотник княжий из варягов ужас как лютовал. Село сжёг, немногие уцелели. А какие выжили, по балкам в степях от своих же несколько лет ховались. Потом прибил кто-то сотника, потише стало. Князя в городе нового выбрали, он нас особо не притеснял. Лет полста нормально жили. Уже и забыли, что тогда творилось. И тут вдруг опять началось, новый князь появился, попы из гораков понаехали, давай родноверов палить да в степи выгонять. Матвей – ведун наш – долго жил, не скажу и сколько, перед смертью велел Воинко найти. Книгу одну ему передать надобно. То волшебная книга Белбога, Веды его, ей многие тыщи лет. Нельзя, чтоб она в чужие руки попала. Там вся история наша и заповеди от Рода и руки его правой – Белбога. Вот и ходим мы по Уралу. Говорят, где-то здесь его видели. Не слыхала ли про такого? Воинко кличут. Впрочем, он мог и другое имя назвать. Да и не знаем, сумел ли лик сохранить? Дорога-то дальняя, опасная. Ничего про него не ведаем. – Креслав откинул длинную прядь белых волос со лба, внимательно вглядываясь в старухины глаза.

Водянистые зрачки когда-то глубоких серых глаз, казалось, не выражали эмоций. Но вот они метнулись влево, вправо. Старуха опредёленно что-то знала. Она потянулась к пояснице. Покряхтывая, поднялась:

– Стара я стала. С памятью у меня чего-то, не помню ничего. Вы вот чего. Я вам на сеновале место определю. Поживите у меня пару деньков, пока мои не вернутся. Может, они что слышали про этого, как его… Винко?

– Воинко, – поправил Ставер.

– Вот-вот. Я и говорю. Оставайтесь.

– За приглашение благодарствуем, отчего не пожить у хороших людей. Да боюсь в тягость вам станем. А то хозяин вернётся, может, недоволен будет.

– Хе, – старуха махнула рукой, – скажешь тоже. Неужто мы звери, родичей да одноверцев на улице оставим. А сынов у меня трое. Старшие – Даждьбоговы внуки, своими домами живут, со мной младший со своими детками. Полон дом народу. А я людей поспрашиваю, может, кто чего про вашего товарища и слыхал. А зовут-то вас как?

– Ставер моего товарища имя, – старики поднялись, слегка склонив головы. – А меня Креславом кличут.

– Славные гои. Меня зовите Лара. – Она снова взялась уходить. – Так что, прошу, оставайтесь, погостите.

Коротко поклонившись хозяйке, гости с благодарностью приняли приглашение.

На следующий день старуха, справившись по хозяйству, ещё с утра куда-то убёгла. Калики, подождав немного хозяйку, но так и не дождавшись, надумали пройтись по селу.

С утра немного распогодилось. Солнце, правда, так и не показалось полностью, но иногда его огненные бока проглядывали в разрывах серых облаков. Было тепло, хорошо. Поскрипев калиткой, они направились по улице вверх. Дорога слегка подсохла, и старики легко находили путь по твёрдому.

Дома здесь были похожи друг на друга, как близкие родственники. Все приземистые, из толстых кедровых или сосновых брёвен, объёмные, на несколько семей, в каждом горниц по шесть-семь. Окошки маленькие, но с наличниками и кружевной вязью по краям. А некоторые украшены резьбой и на карнизах, и по лицевой стене. Да все «кружева» со смыслом, с родимыми рассказами: былями да сказами. Старики двигались медленно, подолгу стояли у каждой избы, «читая» кружевные завитушки.

Почти все дворы обнесены изгородями из жердей с прибитыми поперёк толстыми плахами. Каждый такой дом-крепость мог выдержать осаду не слишком настырного неприятеля. Видно, что их нарочно строили с таким расчётом, чтобы в доме можно было не только жить, но и в случае внезапного нападения воевать какое-то время.

У каждой усадьбы по задам располагались многочисленные сараи, высокие сенники и длинные конюшни. За огороженной частью – двором – тянулись бесконечные, казалось, огороды, где поднимала ботву репа, редька и буряк, среди них вклинивались островки подсолнухов, полянки овса и ржи, огурцы, тыква и другие необходимые селянам овощи и злаки. Жили не бедно, во всяком случае, ни одного убогого домишки странники, пройдя село насквозь, не заметили. На улицах же малолюдно. В основном встречались старушки, спешащие по делам, да малышня, пускающая кораблики по редким лужам или гоняющаяся друг за другом в пятнашки. Завидя каликов, все непременно останавливались, с любопытством разглядывая пришлых людей. Дождавшись, пока старики приблизятся, и старые и малые здоровались, слегка опуская голову. Калики тоже отвечали короткими поклонами. У храма Макоши, как и все строения в селе, деревянного из потемневшего от немалого времени бревна, с небольшим колоколом под крышей часовни старики остановились надолго.

Задирая головы, обошли вокруг. И ещё постояли, с благоговением сжимая шапки в кулаках. Пробормотав короткую молитву мудрой богине судьбы и её помощницам – Доле и Недоле, вновь нахлобучили головные уборы.

У околицы, пропитанной густым смолистым ароматом, за последним домом, поменьше и попроще других, поднимался ядрёный сосновый бор. Вдыхая полной грудью, старики приблизись к высоченным деревьям. Здесь дорога заканчивалась, и в лес убегала узкая натоптанная тропка. Прежде чем повернуть назад, утомившиеся путники решили присесть на взгорке – отдохнуть в тени.

– Здравы буде, странники, – голос раздался неожиданно, и они даже слегка вздрогнули.

На стариков смотрел примерно их ровесник – старик с густой благообразной бородой в коротком жупане и лаптях. Руки опирались на высокий посох, украшенный резьбой, умные глаза глядели с прищуром, словно он собирался улыбнуться, но почему-то сдерживался.

– И ты здрав будь, человече, – странники слегка кивнули.

– Кого-то ищете?

Креслав изучающе смерил взглядом незнакомца:

– Странствуем по воле Божьей.

Их собеседник расслабился, наконец, улыбнувшись. Улыбка вышла светлая и примиряющая.

– Я тоже, други, такой же. Вот завела дорога в Коломны. Добрые люди не бросили на улице, приютили, – он кивнул на ворота крайнего дома. – Поживу немного и дальше пойду. Всё во власти Исуса, сына господа нашего, – скромно перекрестившись, он подошёл поближе. – Вы присесть, кажется, собирались. И я с вами, что-то жарко больно.

– Добре, присядем.

Старики, покряхтывая, устроились на взгорке, укрытом от солнечных лучей густой сосновой зеленью, посохи легли рядом.

– А ты, никак, Сергий, – Ставер углядел в прямом разрезе рубахи уголок креста. – Нам про тебя гутарили.

– Говорили и ладно, ну, хоть не ругали сильно?

– Наоборот, хвалили.

– Людям я плохо не делаю, и они мне тем же отвечают.

– Это ты верно сказал. Только вот не все христиане, так как ты считают. Некоторые нас, староверов, и в люди не записывают. Навроде собак мы для них.

Опустив голову, Сергий вздохнул:

– Это беда веры Христовой. Она мне душу жжёт и силы отнимает. Люди своим слабым умом, отягощённые грехами тяжкими, пытаются свет истины познать, а того не ведают, что только отягощают вину свою перед Господом. Не знают они, что у него там нет христиан и староверов, а только хорошие и плохие люди.

Креслав заинтересованно полуобернулся к Сергию, из-за него выглянул изумленный Ставер, испытывающе уставившись на старика: не врёт ли? Но взгляд Сергия был спокойным и чистым, и он устыдился собственной подозрительности.

– Чудно слышать такие речи от христианина. Как ты среди своих-то уживаешься с такими мыслями?

Сергий помолчал, разглядывая заплот крайнего дома:

– А я и не уживаюсь.

– И много вас таких, кто также считает? – Креслав внимательно следил за его глазами. Старик задумчиво с лёгкой горечью смотрел в одну точку, глаза чуть-чуть слезились. Креслав вздохнул. – Поди, ты один такой?

– Я не один. Много нас, тех, кто настоящие слова Христа знают. А не те, что в евангилях записаны. Хотя и там много истинного.

– А шо он другое говорил?

– Говорил. Многое по-другому. А из того, что в книгах священных до нас дошло, не вычеркнули… Например, он говорил не ходить с проповедью на северные народы. Они в правде живут, только для сынов Сима его слова были. Но они пошли, сами ничего из его учения не поняли, или поняли, но так, как самим выгодно было. Так нам и донесли. Никогда Христос не говорил «Блаженные нищие духом» или «Подставь правую щеку, коли ударили по левой». Он был волхв высшего посвящения, и учение его ведам не противоречит, скорее дополняет.

– Ты и веды знаешь?

– Давно живу, многое слышал и читал.

– Глаголицей?

– И глаголицей, и рунами, и резами, и той переиначенной русской азбукой, что монахи болгарские обрезали.

– А ей-то шо читать? Все книги по нашему – по старому писаны.

– Уже не все. Старые книги, где память наша, предками – богами сохранённая, сжигаются, а новые пишутся. Через годы не останется старых книг с правдой, до потомков дойдут переписи их с кривдой.

Ставер почесал затылок:

– Интересный ты дедок.

– Какой есть, – Сергий снова улыбнулся и словно светлей вокруг стало. – Как вас звать-величать-то, добрые гои? А то меня вы знаете, а я вас нет?

– Товарища моего Ставер зовут, а я Креслав, – старовер неловко поклонился, не поднимаясь.

Товарищ его поддержал. Сергий возвратил поклон:

– И вы интересные дедки. Одни имена у вас чего стоят.

– А чего имена? – не понял Ставер.

– Ну, вот ты Ставер, правильно?

– Ну.

– То есть вере сто крат верен.

– Ну так, так-то не тайна.

– Это у вас, староверов, не тайна, а у нас христиан имена-то русские не в почёте. Скоро все и забудут, что они значат. Все Андреи да Алексеи.

– И Сергии, – хмыкнул Ставер.

– Нет, Сергий – это наше исконное имя, Се Р Гой, то есть это великий гой. Просто оно побывало в пользовании у гораков, и к нам таким вот исковерканным вернулось. А они его у наших родов взяли – у пеласгов. Слышали таких?

– Про пеласгов мы слыхали, то наши родичи были, – степенно ответил Креслав.

– Верно, а ты, значит, Креслав – по-нашему выходит кресс – огонь славящий, сварожича сына по-другому. Так?

– Так.

– Хорошие имена. Настоящие, русские и… христианские.

– Какие-такие христианские? Оскорбить нас хочешь? – Ставер насупился.

– Верно вам говорю, он – Христос по-русски говорил. И если бы его сейчас сюда занесло, и вы и я поняли бы его спокойно. Как и он нас.

– Откуда знаешь? – спокойно поинтересовался Креслав. – Сказал кто?

Сергий приподнял посох, указывая пальцем на узор, обвивающий его словесной вязью – глаголицей:

– Вот, здесь надпись, мной переписанная из древней книги. Если грамотные, читайте сами.

Креслав, не скрывая любопытства, принял посох из рук Сергия. Дальнозорко щурясь, приник взглядом, губы зашевелились. Через плечо читал надпись Ставер. Сергий терпеливо ждал, слегка улыбаясь.

– Ну что? – он увидел, что они почти одновременно закончили. – Убедились?

Креслав повертел посох, разглядывая его с других сторон:

– И много у тебя тут ещё такого?

Старый христианин протянул руку к посоху. Получив его, опустил рядом на землю:

– Есть кое-что. Немного. Основное знание в книгах хранится.

Ставер выглянул из-за товарища:

– А где же эти книги? Вот бы глянуть одним глазком.

Сергий кротко улыбнулся:

– Книги в надёжном месте. Верный человек хранит.

– Из ваших или из наших?

– Из ваших, из ваших, но такой человек, что ему все доверяют, – старик аккуратно переложил посох на колени. – То не моя тайна. А вы мне так и не сказали, куда путь держите, – он умело поменял тему.

– А вот этого мы тебе не скажем, – Креслав поймал уверенный одобрительный взгляд товарища. – Не взыщи.

– Мне вот что интересно, – Сергий обвёл староверов любопытным взглядом. – Как вы с такими мыслями и совершенным неумением притворяться через христианские земли прошли? И никто вас не тронул?

– Так кругом же наши – русичи. Чего нам с ними делить? Да и не спрашивал никто особенно ни то, что про наших богов – опасно стало интересоваться, но даже имён наших. А ты говоришь, как прошли? Это здесь, в селе, за сутки ты уже второй интересуешься, как нас зовут. Но так мы и не скрываем. Среди своих, одноверцев, чего бояться? Мы же не в городе, где у христиан и власть, и сила без покона[28] дела творить.

– Всё верно, всё правда… Вот как мы с вами поговорили. Приятно послушать свежих людей. А теперь, пожалуй, мне пора. Хозяйка волноваться будет, – Сергий подмигнул и крякнул, поднимаясь. – Она у меня хоть и более чем ста годков, а все ж чего женщину зря беспокоить. – Медленно повернувшись, побрёл неспешно, словно давно идущий и усталый путник. За ним выпрямили уставшие от долгого сидения спины и староверы.

Сергий, полуобернувшись, отвесил с опозданием короткий поклон. Тропка его потянулась к воротам ближнего дома. Старики, проводив Сергия взглядами, тоже поспешили в обратный путь, по дороге обсуждая удивительного христианина. Уже приближаясь к усадьбе Лары, староверы сошлись во мнении, что это первый христианин из всех встреченных, который им безоговорочно понравился.

Лара устроилась на колоде у птичника, зажав коленями тушку обезглавленной курицы. Мелькали руки, во все стороны летели перья. Услышав стук калитки, подняла голову.

– Пришли, гои. Посмотрели? Ну и как вам наше село?

Прошествовав к столу, старики уселись на лавку.

– По нраву нам Коломны. Хорошее село, справное, – Креслав положил посох рядом. – И люди хорошие.

Старухе явно понравились слова старика, она даже забыла про курицу:

– Это точно, хорошее у нас село, бедных нет. Если кому трудно, мужчины погибли на охоте или кабаны пашню потравили – завсегда помогут, и зерном и другим, чем Бог пошлёт. Никого не бросят.

– И дома у вас все такие большие, крепкие, – поддакнул Ставер. – Я таких и не видел ранее.

– Правда ваша, село у нас самое лучшее, – она вдруг погрустнела. – Оттого-то и неймётся попам – все хотят лапу свою загребущую на него наложить.

Старики уважительно помолчали, опустив глаза долу.

Первым не удержался Ставер:

– А что, Лара, про нашего товарища ничего не узнала?

Приподнявшись, старуха бросила ощипанную курицу в корыто с водой:

– Ничего не узнала. Никто не слышал, – она искусственно, что старики тотчас же уловили, вздохнула. – Подождите уж моих, может, сын знает чаго. Завтрева должны уж вернуться, если опять дожди не зарядят.

Старики дружно подняли головы к небу.

– Не-е, – уверенно протянул Креслав. – Ведро накрепко установилось. Как бы теперь жарить не начало.

– У нас вечно из края в край бросает, – поддержал товарища Ставер. – То мокро, то сухо.

Поставив на уличную, под навесом, печку казанок с курицей, старуха сыпанула в него добрую щепоть соли:

– Скоро харчиться будем. Вот сготовится и сядем.

Старики почти одновременно сглотнули слюну.

Глава 10

Клёнка горбился над очередным заказом – снова сапоги, когда к нему в будку заскочил глашатай из церкви. Только что прошёл громкий и долгий ливень, и сейчас по лицу и по рукам посыльного стекали тонкие ручейки воды. Это был Васька-сирота, лихой и придурковатый, расхлябанный, будто совсем без суставов, он гнулся и сгибался во все стороны.

– Чего сидишь? Не ведомо тебе разве, что в храме служба? Колокола не слышал? Все, кому истинный бог дорог, уже там, – он широко перекрестился. – Ну, дак чего передать батюшке?

Клёнка поднял голову, недовольно глянув на долговязого парня:

– А чего это батюшка за раба божьего так запереживал? У него чаво, акромя как за меня, больше ни за кого голова на болит? Некогда мне – работы полно. – Клёнка снова натянул сапоги на колодку, острый нож скользнул по краю подошвы, срезая лишнее.

– Ты не юли. Батюшка за всех думает и за тебя. Заметил он, что ты давно в храм не захаживал. Али тебе христианская вера напротивела?

– Что ты городишь, подлая морда? – слегка растерялся, сапожник. – Сказано же тебе, дела у меня. Заказ вот срочный. Если не сделаю, не заплатят. Кто семью мою кормить будет, ты, что ли? – Смагин закончил с подошвой, и кусок кожи полетел в угол, к обрезкам.

– А где, и правда, семья-то твоя? Что-то Марфы не видать давно. И пострелов не слыхать. Али уехали куда?

– Может, и уехали, твое какое дело? – Клёнка нахмурился.

– Смотри, моего дела, может, и нет. Но вот как бы и твоего скоро не стало. Батюшка охальников не любит. А за тобой наблюдает. И сдается ему, что ты не зря церковью пренебрегаешь. Задумал чего, говори сразу, всё равно дознаемся.

Смагин вдруг почувствовал, как мелко задрожали руки. То, что сказал Васька и, главное, как сказал, вызвало очень нехорошие предчувствия. Не мог он сам в такое нахальство впасть, явно наслушался у батюшек. Быстро сунув нож на полочку, Клёнка упрятал ладони за спиной. И поднялся. Ростом они были почти вровень, может, Васька на вершок пониже. В маленькой комнатке стало тесно, и глашатай невольно сделал шаг назад. И чуть не упал, запнувшись, – за спиной оказался порог.

– Ну, дак чего передать батюшке?

Смагин поднёс к его носу худой, перетянутый синими жилами, словно крашеной бечевой, кулак:

– Катись отсель, пока целый. Али желашь угоститься?

Настороженно покосившись на кулак, Васька хмыкнул:

– Ну смотри. Я так и передам, – развернувшись, он махнул руками, похоже, без костей, и его худой зад, огибая широкие лужи, завихлял по улице.

Мрачно проводив взглядом посыльного, Смагин скрылся в домике. Ногой подтянул к себе стульчик. Ухватив заготовку, напяленную на «куклу», застыл в раздумье. «Что же делать? Почему он пришёл ко мне? Они что-то узнали про книги? Кто-то увидел и донёс? И они сразу узелок для памяти завязали? Если сейчас не приду в церковь, они же мне жизни не дадут. Мне-то ладно, но Марфа и дети пострадают. Не хочется очень на их угрозы поддаваться, и не идти нельзя». Смагин без охоты поднялся, возвращая заготовку на место.

Через несколько секунд сапожник воткнул чопик в защёлку двери, чтобы ветром не распахнуло. Зачем-то дернул, проверяя. Постоял, прижавшись лбом к прохладным неструганным плахам. Он просто тянул время, идти не хотелось, хоть вой. Торжок по обыкновению гудел на разные голоса, набившие уши Клёнке до того, что он их и не слышал. Вдруг сквозь знакомые звуки донёсся не часто раздававшийся здесь стук копыт. В тупик на конях обычно не заезжали. Клёнка обернулся: рядом останавливался дружинник. Сапожник узнал Никиту, давеча спасшего его на дороге.

– Эй, Клёнка, – окликнул тот, не слезая с коня, – заказ на сапоги примешь?

Смагин улыбнулся: появился повод задержаться в будке ещё:

– У хорошего-то человека отчего не принять? Сейчас мерку с ноги сниму, – мастер вытащил из мешочка на поясе мерный складишок. – Подставляй ногу.

Дружинник вытянул ногу в изрядно поношенном сапоге.

Соседи на ближайших рядах, в основном торговавшие тряпьём, сначала поглядывающие на Никиту подозрительно, успокоились. Клёнка приставил развернутую мерку к подошве сапога.

– Собирайся и уходи, – Никита, скосившись, поправил ножны.

Смагин в первый момент растерялся:

– Чего?

– Кто-то сдал тебя с книгами. Уходи. Если сейчас в церковь не придёшь, они пришлют за тобой. Уходи, спасай семью, – выпрямившись, дружинник кинул сапожнику серебряную гривну. – Возьми оплату, закупи самую лучшую кожу.

Он повернул коня. С трудом развернувшись в узком проходе торжка, отпустил вожжи.

Конь пошагал к выходу, ставя копыта, где получалось, на сухое.

Смагин, ошарашено проводив взглядом удаляющуюся спину дружинника, заторможено свернул мерный складишок. «Второй раз Никита спасает меня от верной беды. Чем я заслужил такое благоволение со стороны княжьего человека. Просто потому, что он человек хороший? Может, и так. Хотя сейчас это не важно, нужно действовать. А не рассуждать. То-то мне так не хотелось идти в церковь. Чувствовал же. А чуть не пошёл. Благодарить надо Никиту. Эх, выживу – непременно отблагодарю». – Чопик вылетел из гнезда, и Смагин, пригнувшись, исчез в будке.

Пока кидал в котомку сапожный инструмент, заготовки на обувь, рулон дорогой кожи, немного продуктов: сухарей, варёную репу, что готовил себе к обеду, сообразил, что он уже давно готовился к уходу. Где-то в подсознании не раз отбирал мысленно, что в случае нужды брать с собой в первую очередь. Потому и уложиться в дорогу труда не составило. Закинув котомку на плечо, вышел, снова заперев дверь на деревянный колышек. Сосед Полкан окликнул:

– Куда это ты, Клёнка, на ночь глядя, намылился? Никак подругу нашёл?

Клёнка тона не принял. Приблизился к Полкану вплотную:

– Ухожу. Ищут меня. Присмотри за будкой. И жену свою попроси, пусть за домом приглядит. Лады?

Полкан сморгнул первую растерянность:

– Хорошо. Не знаю, кто тебе эти глупости наплёл, но не сомневайся, присмотрим. А в дом к тебе я, может, своего старшего заселю с женой молодой, и тебе и мне спокойней будет.

Легко стукнув друга под рёбра кулаком, Клёнка пошагал между рядами. Полкан с тревогой смотрел ему в спину, пока Смагин не скрылся в толпе. Потом качнул головой: «Эх, Клёнка, Клёнка». Сладкие петушки подпрыгнули на вздрогнувшем подносе:

– Кому петушков, золотых гребешков, налетай, рты не разевай.

* * *

Из города вышел на удивление легко. Укрывшиеся от недавнего ливня ратники так и сидели в коморке. Только один мазнул ленивым взглядом через маленькое окно-бойницу и… отвернулся.

Оказавшись за городской стеной, Клёнка облегчённо выдохнул, мысленно приготовившись к дальнему пути. До Коломен не близко – пятьдесят вёрст, не шибко-то и мерянных, слабо накатанной дороги через лес да три речки, с двумя перевозчиками и с одним паромом. Смагин рассчитывал добраться за пару дней. «Только бы по дороге никто не споймал, – размышляя, он перебирался через завал старых, почти сгнивших стволов на окраине леса. – Особливо опасно на переправах – могут ждать. Если удастся проскочить, считай, спасся. Там община, тесть с тёщей, жена с детьми, там староверы, они своих не выдают, а попы туда не суются. Во всяком случае, пока».

По раскисшей полёвке Смагин не пошёл. Тяжело топать в грязи, да и знал, если его начнут искать, то в первую очередь здесь. Лучше уж тихоньку, под деревьями. Из города можно уйти в две стороны. На север – в Новгород и Ельмень, и сюда – на восток, к горам, к Коломнам. На новогородчину ему без надобности, а вот в сторону родного села в самый раз. Тем более, попы в городе как-то пронюхали, что семья сейчас в отъезде. А куда она может уехать – догадаться нетрудно.

Как только тёмное небо закрыли густые верхушки толстенных сосен, Клёнка свернул с травяной подстилки, размокшей и превращающейся под ногой в болотину, саженей на тридцать в глубь леса. От греха подальше. В лесном сумраке его, конечно, не так видно, как на открытом месте, но так и он может кого-то проглядеть. Дальше шагал осторожно, используя дорожную вырубку, как ориентир.

С мокрых после дождя сосен и лиственниц стекали на промокшего Клёнку потоки дождевой капели, под ногами проваливался отсыревший мох, сапоги тоже скоро набрали влаги и отяжелели. Смагин крепился. К семье он был готов идти хоть всю ночь, если позволит лес и хватит сил.

Отряд из десятка дружинников показался на дороге уже в сумерках. Клёнка заслышал лёгкий перестук и чавканье в грязи подкованных копыт ещё издали. А когда они приблизились, укрылся за толстой сосной.

До него донеслись тихие голоса – дружинники вполголоса переговаривались. Слов Смагин, как ни напрягался, разобрать не смог. Копыта прочавкали мимо, и тревожный звук начал затихать, удаляясь. Он выглянул. Дорогу отсюда видно не было, только свободное от деревьев пространство угадывалось в нарастающей темноте. Городскому жителю казалось, что в лесу стоял неумолчный, непривычный гул. Скрипели покачивающиеся деревья, шумно вздыхали отяжелевшие от сырости листва и ветки. Кричала где-то вдалеке перепуганная сойка, дятел, перепрыгивая со ствола на ствол, постукивал клювом, проверяя наличие жучков. Что-то кряхтело и вздыхало в глубине чащи, то ли ветер дышал очистившимся после ливня воздухом и не мог надышаться, а может, хозяин леса – леший – обходил владенья, попугивая птах, да невольных путников, каким и был в этот вечер Смагин. Оттолкнувшись спиной от гладкой, словно натёртой камнем, коры, Клёнка смело шагнул в сгущающуюся прямо на глазах темноту.

Он задумался о ночёвке, когда совсем почернело и передвигаться по тёмному лиственному лесу, сменившему хвойный, к тому же заваленному буреломом, стало невмоготу. Небо, затянутое свинцовыми тучами, грозно нависало над головой, готовое в любой момент пролиться дождём. Как сейчас не хватало хотя бы лунного света, с ним, пусть и не быстро, но можно было ещё топать. Пройдя ещё несколько саженей, он запутался в сырой и хлёсткой бузине. Кое-как выбравшись из зарослей, остановился, опасаясь выколоть глаза или поломать ногу. Осторожно присев на сырую покачивающуюся под его весом валежину, Клёнка понял, что замерзает. Крепкий ветерок шумел в вершинах, гулял между осиновых и берёзовых стволов, пробираясь под мокрую рубаху и выстуживая разгорячённое тело. Клёнка с тоской оглянулся. Недалеко проходила дорога, и разводить костёр было бы неразумно. Он поднялся, решив отойти подальше. Оглянулся, выбрав направление. И шагнул в темноту.

Оказалось, что передвигаться в кромешной черноте крайне тяжело. Он шагал почти на ощупь, тихо матерясь, когда следующая тяжёлая и мокрая ветка била по лицу наотмашь. Наконец, решил, что удалился достаточно. Ползая по земле, насобирал немного веток и мха, стараясь выбирать посуше, насколько это вообще возможно в отсыревшем лесу. Уложив ветки шалашиком, подсунул мха, и замерзшие пальцы поднесли к готовому сооружению кресало.

Искры летели исправно, шипели кусочки сырового мха, ругался сквозь зубы Клёнка. Промучавшись над дровами изрядно времени, извёлся, но костёр в этот вечер так и не запылал. Мысленно плюнув на безнадежную затею, он заставил себя смириться с холодом, пробирающим насквозь, с невозможностью полноценного отдыха, дрожащий и немного напуганный уселся на поваленный ствол, рассчитывая здесь дождаться рассвета.

Наверное, он всё-таки задремал. Совсем ненадолго. Первый же луч солнца, осветивший дальний край массивной тучи, заставил его вздрогнуть и, поймав сознанием накренившееся тело, быстро открыть глаза. Лес парил. Тёплый солнечный ветерок дохнул в лицо Клёнки освежающе, и он, почти не осознавая, что делает, подскочил на затёкших ногах. С трудом распрямился, восторженно воздев руки к небу:

– Ура! Ура! Ура!

Он не прокричал эти сакральные слова, с которыми его предки тысячелетия встречали рассвет, а проговорил тихо и торжественно. Так когда-то встречал солнце на покосе его дед Светлояр, с которым мальчишка, несмотря на разницу в возрасте, дружил по-взрослому. Светлояр не принял, хоть и вынужденный, переход сына в христианство. Он не проклял его, не обругал, вообще, ни словом не помянул, но из дома в Коломнах выселил тотчас. И хозяйство разделил, перестав привечать у себя и сына, и невестку. Тот перебрался в город, открыв сапожную лавочку, по наследству доставшуюся вместе с мастерством Клёнке. Только для внуков дед остался прежним приветливым и охочим на рассказы родичем.

Смагин и сам не смог бы объяснить, что произошло с ним в то утро. Что заставило, поддаваясь наваждению, встретить зарождающееся солнце древним приветствием русичей? Что-то проснулось в душе христианина с детства, то, что не смогли уничтожить ни поповские проповеди, ни страх осуждения обществом, друзьями и соседями. Слава богу, здесь, в лесу, Клёнка был один и никто из вчерашних знакомцев его не слышал.

Опустив руки, Смагин светло улыбнулся. Ему показалось на миг, что он вернулся в ту беззаботную жизнь, когда был юн, а сапоги видел только на колодках в мастерской отца. Сам же, не признавая никакой обуви, носился от снега до снега босиком. В детство. Своё и Родины.

Смагин тяжело вздохнул, восстанавливаясь в настоящем, и только теперь почувствовал, что его колотит. Солнце, проглянув на краткий миг в небольшой просвет между густо ползущими тучами, снова сгинуло, словно и не было его вовсе. Сырость, кругом сырость и туман. Белесая муть поднималась клубами неизвестно откуда, уверенно заполняя влажное пространство.

Запахнув плащ плотнее, Клёнка решительно накинул котомку на плечо. Он рассчитывал подойти к переправе не позднее полудня.

Первые сажени горожанин преодолевал почти в молоке – до того густо стелились туманные разводы в чаще. Несколько раз Клёнка терял направление, и приходилось возвращаться назад – искать собственные следы. Чтобы окончательно не сбиться с пути, сапожник приблизился к просеке на опасное расстояние – почти вплотную – иначе дорога тут же терялась в мутном облаке.

Смагин уже подходил к перевозу, когда навстречу совершенно неожиданно выплыли три тени: закутанный с головой в капюшон чернец тянулся следом за двумя варягами – воинами, приближенными к Никифору. Незадолго до этого он слышал неопределённые звуки, похожие на чмокание жирных губ, но занятый собственными мыслями, не сразу придал им значение. А когда звуки преобразовались в шаги туманных фигур, что-то предпринимать стало поздно. Клёнка враз узнал всех. Сердце забилось, как загнанное, сапожник замер испуганно и растерянно. Если они знают о книгах, ему конец. В первый момент от страха беглец совсем выпустил из виду, что путники шагали навстречу и вряд ли были осведомлены о событиях двухдневной давности, если только не встретили по дороге отряд дружинников.

Он не мог знать, что накануне чернец с бойцами вывернули из леса на дорогу чуть позже прошагавшего мимо княжеского отряда. Они даже услышали гаснущие в грязи звуки копыт. И остановились, прислушиваясь. В густом тумане звуки плавали и тянулись как сосновая смола в жару. Невозможно было определить, сколько саженей отделяло троих путников от удаляющихся лошадей. Десять или сто. Путники не рискнули окликнуть неведомых всадников – не то время, чтобы звать в лесу проезжающих русичей. В очередной раз неведомая злая сила разделила самый большой осколок единого на протяжении тысячелетий народа. Кто бы мог подумать ещё лет сто назад, что краеугольным камнем той силы стала новая вера!

Встряхнув тяжёлые промокшие плащи, не говоря ни слова, путники понуро поплелись дальше раскисшей дорогой, поглощающей сапоги по щиколотки. Два воина и чернец останавливались ночевать совсем недалеко от Смагина, их разделяла неполная верста, а поутру рано они тоже тронулись в путь.

Смагин застыл на сырой обочине как изваяние. Но его заметили не сразу. Ещё можно было пробовать убежать или спрятаться, просто сделав шаг назад и тихо упав в высокую траву, отшатнуться за соседнее дерево, но все это нужно было делать пару мгновений назад. Проклятая нерешительность гражданина! Она словно клейкой паутиной сковала Клёнку по рукам и ногам. Он понимал, любой из охотников Коломны, а там охотились почти все, уже давно использовал бы любую самую малую и неочевидную возможность спастись. Смагин обругал себя последними словами и… остался стоять. Фигуры, наконец, заметили его. Бойцы застыли, одновременно скидывая с плеч топоры. Но, сообразив, что путник один, расчехлять оружие не спешили. Вперёд выдвинулся чернец. Он молча присмотрелся к Смагину. Что-то определив для себя, отдал короткую команду варягам:

– Взять его.

Нахмурившись, бойцы шагнули к сапожнику.

Глава 11

Раненого в плечо и оставленного соратниками варяга притащил на загривке словно поклажу широкий, как два трёхсотлетних сосновых ствола Давило. И, не церемонясь, сбросил у ног Белогоста.

– Куда его?

Пленник смотрел исподлобья, сжимая губы, от усилия превратившиеся в белую полоску. Он изо всех сил сдерживал стон, даже когда свалился на землю, постарался замолчать вскрик.

Ведун отодрал кусок ткани, прилипший к ране. Варяг побледнел, но стоически вытерпел. Белогост склонился над плечом. Давило проворчал рядом:

– Ещё смотреть его. Подохнет, туда и дорога.

Пленник метнул на русича злобный взгляд. В этот момент старик тронул стрелу в ране, и воин, выгнув шею, оскалил зубы. И тоже молча.

– В сарай. До вечера потерпит, очередь у меня. Ничего не случится. А если и случится, значит, рок его такой. Не дитя малое, знал, куда шёл и зачем. На хлеб с солью, значит, не рассчитывал. Так?

Варяг опустил голову, не желая отвечать. Ведун и не настаивал. Повернувшись, пошагал вдоль высоких сосен, к ручью. Давило снова подхватил охнувшего пленника на плечо.

Тела, сваленные в общую кучу на краю хутора, невольно цепляли глаз, и пока нагревалась баня Белогост решил прибрать мертвых. Могилу на окраине, рядом с основным кладбищем, где лежал прах его жителей, копали Заруба и Ратигор. Давила изредка помогал, меняя то одного, то другого. Троих гораков и одного варяга задумали похоронить по христианскому обычаю. Правда, гробы сколачивать не стали, скинули в яму как были – в одежде. Получилась братская могила. Их сюда никто не звал, пусть души радуются, что вообще закопали. И этого могли не делать. Отнесли бы в лес да бросили, зверьё само косточки приберёт. Так бы и сделали, если бы не ведун, который не мог не отдать дань богине смерти Маре. Для неё не имеет значения вероисповедание усопшего. Главное желание Мары: чтобы покойного не бросили на улице. А уж как его похоронят – в яму уложат, или на костре сожгут, то её не касается. Обряды важны для людей, не для богов.

Высоченного Олбрана с медлительным, но зато дотошным Велитархом отрядили разделывать медведя. С ними отправился и Горий, место указать и помочь в случае чего. Обратно топать тяжело нагруженными – кроме шкуры рассчитывали захватить с собой и мяса побольше, такую толпу мужиков надо чем-то кормить. Запасов у ведуна хоть и немало, но всё ж не на такую ораву. Ранее, осмотрев ледник, братья прикинули, что гуртом подчистят съестное дня за три. А сколько тут с такими событиями проторчать придётся – не ведомо. Если бы не медведь, которого малой зарубил, топать бы им на охоту. Немного заволновались, когда узнали, что не простого косолапого побили – колдуна в медвежьей шкуре. Но ведун объяснил: оттого, что в него чародей вселился, мишка не похудел, и мясо его хуже не стало. Братья и повеселели – теперь еды, точно, на неделю всем хватит.

Ветер уже стряхнул с веток основную влагу, и только остатки иногда сыпались на троих путников в виде редких капель. Никто даже не уклонялся. Косолапый лежал там, где его и оставили. Увидев зверя теперь, после схватки, Горий удивился ещё больше – как он умудрился такого здоровяка завалить? «Это всё дед. Ранил зверя, а потом уже и меч подоспел. Повезло мне с оружием, с таким любой добытчиком станет». О собственном участии в победе над мишкой Гор в своих рассуждениях скромно умалчивал, справедливо полагая, что хвалить себя – последнее дело, пусть другие скажут хорошие слова, он примет их как должное.

Опытные охотники, увидев медведя, присвистнули.

– Здоровый, чертяга. – Олбран, примериваясь, обошёл неподвижного зверя. – Неужели это ты его так?

Гор коротко кивнул, но глаза засветились, как два огонька. Он спешно опустил голову, делая вид, что внимательно рассматривает страшную рану косолапого на шее.

– Не слабо рубанул, – Велитарх, не боясь запачкаться в крови, пальцами открыл спрятанные под длинной шерстью края разруба. – Быть тебе охотником не из последних. Или воином.

Гор от удовольствия слегка покраснел. Впрочем, охотники на него уже не смотрели.

Порывшись в котомке, Велитарх извлёк искусно вырезанную деревянную, серую от времени и наносимого сверху медвежьего жира фигурку косолапого. Оглядевшись, пристроил её в развилке молодой березки. Олбран молча встал рядом с братом, и оба склонили светлые головы перед образом.

– А мне с вами можно?

– Нет, Гор. Тебе лучше не показываться духу медведя, он может тебя узнать и потом в покое не оставит. Постой в сторонке. Мы быстро. И лучше лицо прикрой чем-нибудь.

Кивнув, Горий поспешил к границе просеки. В его селе таких строгостей не водилось, но заклинание духу медведя, после удачной охоты, говорили. В Коломнах тоже верили, что зверь после гибели может навредить убийце, например, наслать на него неудачу в охоте.

Голоса Миловых загудели над вырубкой, но Гор не разобрал ни слова. Закончив, Олбран снял с дерева фигурку зверя. Велитарх помазал её свежей кровью косолапого. Завернув в старую рогожку, упрятал обратно в котомку. И обернулся к мишке, закатывая рукава. Олбран отстегнул с пояса разделочный нож, а брат уже наваливался на тушу медведя всем телом, переворачивая. Поднатужился, аж лицо покраснело, но пока не подскочили ещё двое не справился. Втроём кое-как осилили, перекинув неподъёмного мишку на спину. Лапы тяжело махнули вслед за телом. Как у живого. Гор даже испугался.

Но вокруг было тихо, мишка не ожил, и он успокоился, устыдившись. Тем более что рядом опытные охотники, чего бояться?

Покрутившись, парень присоединился к Миловым, которые сноровисто, посмеиваясь, разделывали косолапого.

Ближе к вечеру, когда трое братьев, оставшиеся на хуторе, распаренные и умиротворенные, вернулись из бани, ведун отправил двоих из них за пленником. Только что притопали охотники, гружённые медвежьим мясом и шкурой, свёрнутой шерстью внутрь. Белогост, проводив их на ледник, а затем в мастерскую, где растянули на правилах шкуру, вернулся. Давило и Заруба уже притащили варяга, бросив перед крыльцом. Он был ощутимо могуч. Сильные пальцы здоровой руки до белизны сжимались в кулаки, а взгляд спокойно гулял по лицам братьев. Стрела с седым совиным опереньем, считающимся самым бесшумным в полёте, сидела в теле, как влитая.

– Чего с ним, Светлый? – Олбран толкнул пленника ногой, смерив презрительным взглядом сморщившегося от боли врага. – В расход, может? Чтобы не мучился?

Белогост, проверяя пальцем наточенность поясного ножа, присел рядом с варягом. Горий отвернулся, решив, что пленника сейчас будут убивать. Гордо вскинув голову, варяг тихо проговорил:

– Если ты воин или когда-нибудь был им, старый, дай мне топор.

Ведун усмехнулся, отнимая его руку от раны:

– Хочешь умереть с оружием в руках, как велит традиция воинов?

– Хочу!

– Но ты же христианин. Для последователя Христа ни к чему такая героическая смерть. Достаточно прочитать молитву и покаяться… если успеешь, – он разрезал рубаху на плече, открывая место, из которого выглядывало древко. – И что-то я не слышал, чтобы Исус упоминал про то, что вы должны умирать с оружием в руках. Напротив, в Библии написано, что свою смерть раб божий должен встречать со страхом, поскольку грешен. Кстати, ты, наверное, не знаешь, настоящий Христос такого не говорил. Придумали попы. Потому что боятся нас, русичей. Ну не верят русичи в их греческую сказку. У них – сказка, а у нас-то Вѣра. Потому и не получится у них. Ты же, я вижу, смерти не боишься. Какой-то не такой христианин, или я в них ничего не понимаю?

Варяг опустил голову:

– Ты волен мучить меня, сколько тебе влезет. Но сжалься, дай мне в руку топорище и делай со мной, что хочешь. Вы, ведуны, знаю, горазды издеваться над беззащитными. Я выдержу.

Давило возмущенно спрыгнул с перил:

– Дай я его, Светлый. Тебе негоже мараться о нечистое животное. Он не погиб в бою, и теперь прячет свою трусость за умными словами. Болтун!

Пленник бросил в сторону русича злобный взгляд:

– Был бы у меня мой топор, я бы тебя и одной рукой отправил к праотцам.

Давила, выдернув из ножен меч, встал напротив варяга:

– Дайте ему топор. Чтобы потом никто не сказал, что я убил однорукого, я тоже буду драться одной левой. Велитарх, брат, завяжи мне свободную руку, – он бросил умоляющий взгляд на волхва. – Разреши, Светлый.

Ведун медленно выпрямился. Все взгляды приковались к нему. Задумчиво глянул на варяга, ожидающего с тайной надеждой, на братьев Миловых, застывших с одним невысказанным вопросом в глазах, на Гория, с жутким интересом рассматривающего то несломленного врага, то могучего Давилу, застывшего с открытым небу мечом и, наконец, принял решение:

– Будь по-вашему. Пусть Макошь совьёт нить судьбы для каждого из бойцов, – отшагнув, одним взглядом приказал Гору подать пленнику топор.

Парень кинулся исполнять приказание. Велитарх поднялся с крыльца, доставая из котомки короткую верёвку.

Почувствовав в ладони гладкое древко, варяг повеселел, но поднялся тяжело, скрипя зубами и охнув. Давило молча ждал, когда противник примет боевую стойку. Никто из Миловых не поспешил ему на помощь. Похоже, пленник и не нуждался в поддержке. Выпрямившись, спокойно улыбнулся, пробормотав в высоту: «Прими жертву, Господи». Неумело перекрестившись левой рукой с зажатым топором, встал на изготовку. Варяг сжимал середину топорища, видно было, как оружие покачивалось и слегка дрожало в ослабевшей руке.

Ведун отступил, и все расценили это как сигнал к началу боя.

Первым в атаку кинулся Давило. Он взмахнул мечом, намереваясь рассечь врага сверху наискось. Варяг неуловимо двинул телом, и голомля просвистела мимо. Давило, завернув «восьмёрку», вернул острие вверх и повторил попытку с другой стороны. И снова промахнулся. Пленник оказался завидным бойцом. Он успел увернуться от смертельного удара и, чуть дёрнув топором, обухом удлинил амплитуду движения меча. Тяжёлый клинок усвистел ниже намеченного, и Давило, на миг потеряв точку опоры, покачнулся. Было бы в здоровой руке варяга столько силы, как в прежнее время, не сносить бы старшему Милову головы, но наёмник оставил на траве за хутором слишком много крови, а вместе с нею и сноровку. Топор промелькнул в двух дюймах от шеи неосторожно расслабившегося Давилы. Братья охнули, а двое даже непроизвольно дёрнулись, намереваясь помочь старшому. Напрасно. Ко второму маху топора русич успел вернуть тело в боевое положение. От острой кромки он увернулся уже без напряжения. А едва топор опустился вниз, сам бросился в атаку, с такой силой рубанув поднимающееся топорище, что меч даже не почувствовал сопротивления, а топор на укороченном древке, кувыркаясь, полетел через крышу дома. Варяг замер, растерянно глянув на кусок палки в своих руках, а в следующий миг обломок топорища устремился к груди противника. Но русича перед ним не было. Давило стремительный, как медведь в броске, на одной ноге крутанулся около противника. И уже заходил к нему за спину, подтягивая меч к подбородку врага. Не ожидавший от неловкого на первый взгляд мужика такой прыти, пленник застыл на секунду, и этого хватило, чтобы проиграть схватку. Варягу оставалась доля мига до появления у ворот в мир нави, у которых стоит стражем Велес, но Давило не сразу дёрнул мечом. Желая насладиться победой и высказать врагу всё, что о нём думает, русич промедлил. Это и спасло пленника.

– Стоп, стоп, – ведун поднял руку. – Остановитесь воины.

Милов с лёгкой досадой повернулся, а варяг и с прижатым к шее мечом скосил весело блеснувшие глаза. В этот момент он желал смерти, как избавленья от позора поражения.

– Опусти меч, Давило, – волхв, не глядя на победителя, приблизился вплотную к побеждённому бойцу.

Неохотно и неловко, одной рукой, но со стуком воин вкинул оружие в ножны.

– Чаво не дал закончить? – старшой ворчливо покосился на ведуна.

Братья, разочарованные исходом поединка, дружно выдохнули и расслабились.

Варяг, обессиленно опустив руку, выронил обломок древка. Освободившейся рукой ухватившись за больное плечо, повалился на колено, морщась. Волхв подхватил воина под руку:

– Помогите мне.

Двое младших братьев и Горий кинулись к нему. Вместе они удержали теряющего сознание бойца на ногах.

– Куда его? – Олбран поднял голову.

Ведун отстранился, помощников хватало и без него:

– В дом. Попробую вернуть его к жизни.

Возражений не последовало. Русичи уважали мужество и призренье к смерти, от кого бы оно ни исходило. Случалось, что заклятым врагам, показавшим примерную отвагу и благородство перед неминуемой гибелью, не указывали путь по лунной тропке к Маре, как другим пленникам, а оставляли жизнь, селя в своих городах и селах. Воины, не чувствующие себя врагами и пленниками, быстро осваивались среди русичей. А со временем, взяв в жёны местных девушек, получали полные права гражданина или селянина. С этого момента воин мог вернуться на родину. Бывало и возвращались, зачастую уже с семьёй.

Дружно приподняв варяга за руки и за ноги, внесли в распахнутую дверь. Давило сам придержал створку. Остальные братья, пропустив ведуна, вошли следом. В горнице опять стало тесно.

– На ложе его, – Белогост указал перстом на свободную лавку у окна, покрытую лоскутным одеялом. – Мягче опускайте, не дрова, воина несёте.

Удвоив осторожность, братья бережно опустили окончательно потерявшего сознание пленника. Дед Несмеян, после лечебных усилий ведуна почувствовавший себя лучше, недоумённо поднял голову из другого угла.

– А теперь все на улицу. Гор, запали свечку на божнице и согрей воды в печке. Разожги её, она ещё теплая. На улицу все, – повторил он громче, видя, что никто из Миловых не торопится покинуть дом.

Братья, толкаясь, высыпали на крыльцо.

Пока ведун колдовал около варяга, Горий ловко щёлкнул кресалом у свечки, за которой одобрительно поглядывал на происходящее маленький болван Белбога. Льняная нить загорелась с первого раза. Идол закачался в отсветах огня – в комнате уже поселился сумрак. Парень запихал в топку тонкие поленья. Настругав щепы, подсунув её под дрова, и остроносый огонёк зацепился за сухостой. Скрипнула открывающаяся заслонка, и вскоре топка весело загудела. Пока разгоралось, подхватив деревянные вёдра, потворник убежал к ручью. На обратном пути его обступили Миловы. Слегка задрав нос – не смог себе отказать – важно отвечал, мол, ведун лечит и помощи не требуется.

– Некогда мне, Белогост ожидает, – после третьего вопроса парень решил, что пора и честь знать. Миловы уважительно расступились. На цыпочках проникнув в гоницу, Гор поставил котелок с водой в печь. И только после этого тихонько отошёл в уголок, где задумчиво наблюдал за суетой Несмеян.

– Кто это? – дед с трудом приподнял голову.

– Варяг, вместе с гораками приходил, – Гор плюхнулся на лежанку рядом. – Ох, дед, тут такое было! Напали они на нас. Только не ждали, что у нас тут подкрепление. Братья Миловы из Ураевки, что по другую сторону хребта, вовремя пожаловали, волхва на праздник Купалы приглашать. Нескольких, которых они подстрелили, похоронили уже, а двое с самым главным смылись. А этот, раненый, остался, они его бросили, представляешь?

В этот момент глухо охнул, не приходя в сознание, варяг – ведун с усилием выдернул стрелу.

– Ничего страшного, – определил Белогост. – Жить будет. Если не помрёт. – Обломок улетел к порогу.

Горий наклонился над дедом:

– А потом этот варяг бросил вызов Давиле – старшему брату Миловых, здоровому, как косолапый, – и тот принял. Завязал себе руку и одной рукой бился, как и раненый. Этот разбойник хорошо дрался. Один раз чуть Давилу в ирий не отправил, да сплоховал малёхо. А вот Милов своего не упустил – перерубил ему мечом топор и прямо к горлу острие подставил. Не вмешайся Белогост, конец пришёл бы варягу. И вот теперь он его лечит.

Старик качнул головой:

– Сколько всего пропустил с этой болезнью. Целую битву с ворогом.

– Ничего, – снисходительно улыбнулся внук. – Нам с тобой войны хватит. Те, которые сбежали, наверняка подмогу приведут. Так что посражаемся.

Несмеян закашлялся:

– Нашёл чему радоваться. Они ведь такую силу припрут, что мы с ней вряд ли совладаем. Поди, дружинники княжеские будут. А те воины сильные. Не чета каким-то варягам.

– Эти варяги тоже сильные бойцы, видел бы ты…

– Гор, – ведун склонился над плечом варяга, накладывая какую-то смесь, – вода согрелась, поди. Подай.

Горий соскочил с лежанки.

Глава 12

Закончив колдовать с раненым, ведун тяжело поднялся. Придерживая рукой поясницу, потянул дверь на улицу. Со двора пахнуло разогретой древесной корой и собачьей шерстью. За стариком шмыгнул Горий. Братья, терпеливо ожидавшие на ступеньках, легко подскочили навстречу.

– Ну что, Светлый, жить будет? – Давило спросил за всех.

Окинув тревожным взглядом потемневшее небо, ведун опустил голову:

– Жить будет. Только крови много потерял. До осьмицы проваляется.

– Ну раз дал ему Перун отваги смерти не страшиться, пусть живёт. Вот только что же с ним, после того как выздоровеет, делать? Он же нас сдаст всех. Скажи, Светлый? – Давило заложил ладони за кожаный пояс.

Братья тревожно переглянулись. И даже Гор, принимая их беспокойство, обошёл ведуна вокруг, чтобы увидеть выражение старика. Ни одна складка не дрогнула на гладком, словно у сорокалетнего, лице Белогоста. Показалось, он не слышал Давилу, в этот момент мысленно бродя где-то далеко в небесных чертогах. Погладив ноющую поясницу ладонью, ведун всмотрелся в сумеречную даль за деревьями:

– То так, друзья. И я беспокоюсь. Но скажите мне, разве не правильно я сделал, когда помог мужественному и отважному воину, пусть и врагу? Разве не сделал бы также любой из вас?

Миловы опустили глаза. И только Давило выдержал твёрдый взгляд ведуна.

– Правильно говоришь, верно, но и вопрос справедливый, согласись. Так что ты нам ответишь, Светлый?

– А отвечу я так, – выпрямившись, Белогост положил руку на перила. – Не я, сама Макошь решила, что жить ему. А что дальше будет, то не в моей власти и не в вашей. Его судьбу Боги определили, им решать и далее. Что суждено, то и будет. Но не о том вы, братья, говорите сейчас. О другом надо думать – о том, что завтра нас ждёт.

– А что завтра? – не понял Олбран. – Ещё кого в гости принесёт, что ли?

– Угадал, – ведун шагнул к краю крыльца. – Может, не завтра, но дня через два-три точно пожалуют гости незваные.

– Кто такие?

– Думаю, княжеские дружинники, да и гораки или же варяги с ними.

– Видать, не с пирогами прибудут, – хмыкнул Давило, – а с мечами да топорами.

Опустившись на пару ступенек ниже, ведун, прислушиваясь к боли в поянице, осторожно присел. Братья тоже расслабились. Стройные и пока безбородые Заруба и Ратогор опустились на корточки, Олбран и Велитарх привалились к перилам по краям. Давило, сделав пару шагов вдоль крыльца, вернулся на прежнее место. Гор остался стоять на месте, подперев спиной бревно навеса.

– Такое дело, братья. Придут они, наверняка. Не через два дня, так через осьмицу. Суть от того не меняется, – он обвел внимательными глазами прислушивающихся к нему Миловых. – Думаю, вам надо уходить, негоже голову свою за других подставлять. Тем более боя нам того не выиграть, даже если и вдвое больше нас станет. Так и не станет же, – он горько качнул головой.

Братья возмущенно завертели головами, гул голосов разлетелся по округе. Олбран, придерживая развевающуюся на ветру бороду, недобро покосился на ведуна:

– Что-то не то ты говоришь, старый.

– Оскорбить нас хочешь? – поддержал брата Давило. – Хоть ты и волхв знатный, а за такие слова не посмотрю и на возраст почтенный, взгрею.

Ведун тихо улыбнулся:

– Благодарю за хорошие слова. Именно их я от вас и ждал. Ну а раз так, – он осторожно поднялся, – то завтра с утра начнём собираться. Уходим. Хутора не удержать. А без смысла погибнуть – не велика честь. Тем более что защищать здесь нечего. Одни брёвна остались. Души уже лет двадцать на хуторе нет – выжгли её вороги, вместе с людьми выжгли. Я ещё кое-как жилой дух поддерживал. Но, видать, пора пришла. Без жителей ему не возродиться. А я к этому дню давно готовился, ждал его. Уже лет десять назад начал строить запасной хуторок. Он хоть и поменьше будет, но жить можно, да и к капищу от него ближе. Оградил его заклятьем. Так что там ни один человек не бывал и не побывает, только такой же сильный чародей, как я. Там всё готово к переселению. Жаль, конечно, эту избу покидать, ну да ничего не поделаешь. С вашей помощью всё хозяйство мы за день перенесём. За последующие дни и следов наших в траве не останется. Пусть ищут. Ну как, поможете, братья?

Дружное «да» разорвало тишину навалившегося вечера.

– Добре, а теперь давайте оставшиеся трое в баню. Мы-то уже помылись.

– А я, пожалуй, и ещё разок схожу, – скинув перевязь через голову, Давило опустил меч на крыльцо, – Ратигор, присмотри. Больно, деда, у тебя парок знатный. Тем паче после боя.

Ведун поднялся спозаранку. И только вышел из дома, тихо прикрыв за собой дверь, как на лавке сел Давило, протирая заспанные глаза. Братья почивали на полу в дальней от двери горнице, но как по команде все открыли глаза следом. За окном сквозь поредевшие тучи проглядывало скромное солнышко, а на деревянных полах уже серебрился утренний отсвет, словно окно притягивало и усиливало даже самый слабый луч.

Братья зашебуршились, заскрипели доски пола под тяжёлыми шагами. Разлепил глаза и Гор, спавший за спиной деда. Несмеян его и разбудил, заворчав на молодого Ратигора, пытавшегося попасть ногой в штанину. Малость промазав, он покачнулся и чуть не свалился на старика.

Гор подскочил с лежанки как ужаленный: сегодня же переезжать будем! Последние дни, с тех пор как парень прибыл к волхву в ученики, почти всё время что-нибудь происходило. После довольно однообразной жизни в селе дни на хуторе у Белогоста показались подростку насыщенными и жутко интересными. Тут и битвы чуть ли не каждый день, и первый взятый им медведь, и капище Белбога, о котором он только слышал, и враги настоящие. Любой мальчишка из Коломен, если рассказать ему, обзавидуется. «А первым делом расскажу Родиславу, – решил парень. – Он самый понимающий и друг хороший. Будущий сапожник. Хоть и живет у нас наездами».

Наскоро одевшись, Гор выскочил из дома. Братья Миловы уже разбрелись между строений. Кто до ветру, кто плескался у летнего умывальника, висевшего на стенке сарая. Ратигор поднимался по туманному взгорку от ручья с двумя вёдрами воды. Опять навалился облаком туманище, да такой густой, что в двух саженях не узнаешь, кто идёт. Больше для вида брызнув на лицо, Гор чуть ли не вприпрыжку рванул домой – нужно было помочь деду выйти на улицу. Раны после чудодейственных мазей ведуна заживали быстро, и старик уже грозился, что сам справится, но внук переживал: а вдруг качнёт его и свалится в лопухи от слабости?

Несмеян сидел на лежанке, упёршись руками по бокам. Судя по болезненно сморщенному лицу, он только что пытался подниматься. Подскочив, Гор выставил руку:

– Ну я же тебе говорил, слабой ещё, нет, всё туда же – «сам», «сам».

Виновато улыбнувшись, дед послушно опёрся на подставленное плечо.

Сопроводив старика на улицу, подождал, пока он закончит все дела. Затем снова довёл Несмеяна до лежанки. Ободряюще улыбнувшись старику, помчался на улицу. Парня ждал Трудень. Спрыгнув с крыльца, метнулся на конюшню, где уже пофыркивал нетерпеливо жеребец. Поставил ему приготовленное с вечера ведро воды. Конь неспеша прильнул губами к её подрагивающей поверхности. Кормить жеребца сеном не хотелось, лето всё-таки на дворе, сухого он и зимой наестся. Гор пошурудил в закутке – давеча видел там литовку. Ага, вот она. Подхватив собранную косу, выскочил на улицу. Конь только покосился миндалевидным глазом вслед.

Отойдя от конюшни шагов на тридцать, углядел хорошую полянку несорной травы. Размахнувшись раз, другой, всего несколькими широкими махами приготовил верному другу вкусный завтрак. Закинул охапку в ясли и замер, наблюдая, как Трудень примеривается. Конь широко вздохнул широкими ноздрями, так, что зелёные былки затрепетали. Попробовав угощение на зуб, охотно набил сочной травой полный рот.

«Так, два дела сделал, – Горий выглянул на улицу. – Что ещё помогать»? Ведун, заметив голову Гора, махнул с крыльца:

– Где тебя носит, пошли завтракать.

Парень вдруг почувствовал, что в желудке урчит от голода.

– Иду.

Шустро выскочив из распахнутых ворот конюшни, в сопровождении неизвестно откуда появившегося Бойки, рванул к дому. Пропустив парня мимо себя, старик озабоченно оглянулся. Не заметив и не почувствовав ничего подозрительного, шагнул следом. Хорошо смазанная дверь закрылась без скрипа.

На дощатом столе рядком выстроились несколько деревянных тарелок с холодным утиным мясом и варёной репой, над ними возвышался тёмный от времени кувшин с клюквенным морсом, кучкой лежали чёрствые лепёшки. За столом уже завтракали пятеро Миловых и Несмеян. Стараясь избавить внука от лишних хлопот, старик, покачиваясь от слабости, добрался-таки до скамейки у стола. Парень осуждающе покачал головой, но промолчал. Уселся с краю рядом с ведуном. Виновато улыбнувшись, Несмеян потянулся к кувшину. Внук пододвинул его поближе.

Изредка все, кроме Белогоста, занявшего место во главе стола, поглядывали на варяга, расположившегося не за общим столом, а отдельно, у окна. Тот, осторожно поддерживая пальцами утиное крылышко, медленно жевал, глядя в светлый прямоугольник. Коренастый Велитарх в неловкой тишине, которую нарушало только чавканье, звучно проглотил кусок жестковатого мяса:

– Светлый, – он мельком оглянулся на пленника, – так что же делать с ним будем?

– После поговорим, – Белогост поморщился, ткнув в Велитарха, словно пальцем, недовольным взглядом. Потом тронул за руку Давилу. – Как поедим, надо будет двоих отрядить в лес – пусть носилки наладят. Несмеян у нас не ходок пока.

Дед смущенно покашлял:

– Ходить не смогу, правда. Так на Трудне доеду, чего людям неудобства делать.

Ведун задумался ненадолго:

– И то верно, не надо носилок, на жеребца мы тебя как-нибудь посадим.

– А он у вас смирный? – Олбран отломал кусок лепешки. – Не навернёт деда на пригорке каком?

– Да он у нас, знаешь, как плавно ходит? – подскочил Горий. – Как… – Он на миг замолчал, подыскивая слово.

– А ты покажи, – усмехнулся в усы Олбран.

Гор в первый момент растерялся. Шмыгнул, кмыхкнул. И уже собрался было что-то такое изобразить, как догадался: над ним подшучивают. На лице его проявилось понимание, и братья грохнули хохотом. Несмеян тоже открыл рот в беззвучной усмешке. И даже Белогост, уничтоживший в одиночку пару здоровых реп и сейчас подносивший ко рту кружку с морсом, приостановив движение, фыркнул. Горий смутился, но не потерялся:

– Ага, счас, – он отвернулся, пытаясь сдержать смех. Но не справился и тоже захохотал вместе со всеми.

Отсмеявшись, Миловы по еле заметной команде Давилы дружно поднялись.

– Благодарим за хлеб, соль, – Давило сказал за всех.

Братья одновременно склонили головы. Гор тоже привстал, согнувшись в вежливом поклоне.

Ведун ответил тем же:

– Не вам меня благодарить, а мне вас. Ну да ладно. Как всё закончится, найду, чем наградить. А теперь за дело. Боюсь, дня не хватит на всё, что задумали. Давило, забери пленника. Кстати, как тебя звать-то? – Он остановился в полуобороте у двери. – А то всё «варяг» да «варяг».

Пленник вытер жирную после утки ладонь о штанину:

– Рядок я.

– Хорошее имя, порядок, значит, любишь, – одобрил ведун, оборачиваясь к старшему Милову. – Забирай Рядка, запри в сарай. Пущай посидит, пока мы делом заняты.

Давило приостановился, пропуская всех на выход. Потом повернулся к варягу:

– Ну, поднимайся, воин. Слышал, куда тебя определил ведун?

Тот скупо скривился:

– Слышал. Только зачем меня закрывать, я всё равно не убегу. Слабый ещё.

– Слабый, не слабый, а сказано в сарай, значит, в сарай. И поживей давай, – прикрикнул Давило, заметив, что пленник не особенно торопится.

Пропустив Рядка, неторопливо вышел из дома. На крыльце внимательно огляделся. Братья вслед за Белогостом исчезли в мастерской, оставив створку приоткрытой. Гор скрылся в конюшне. Позади раздался шорох. Старший Милов оглянулся: за спиной, опираясь рукой о столб, остановился Несмеян.

– Засиделся я, хоть подышу маленько.

Милов кивнул:

– И то верно.

Рядок бы постоял ещё, но Давило подтолкнул его в спину.

– Поторопись. Некогда мне с тобой вошкаться.

Тот почти сбежал с крыльца. С трудом удержавшись на ногах, бросил на ходу через плечо:

– А куда вы все торопитесь? На пожар, что ли?

– То не твое дело, – дождавшись, пока варяг скроется в сарае, крепко прижал за ним дверь. – Сиди и не дёргайся. Будешь себя хорошо вести, проживёшь подольше, может быть. – Он хохотнул, накидывая на скобу колышек, запирающий сарай. – Прощевай покамест.

Ещё раз для верности дёрнув запертую дверь, направился к мастерской.

Средние братья Олбран и Велитарх, шуточно покрикивая друг на друга, скручивали влажные шкуры и почти готовую сыромять в рулоны. Младшие Заруба и Ратигор, сосредоточенно сопя, помогали ведуну стаскивать в одно место мялки, беляки, лещади – проспособы для выделки кож. Протягивая через все скобы толстый ремень, Белогост связывал их между собой.

– Мне что делать? – Давило остановился в проходе.

Белогост затянул последний узел:

– Ну-ка, подними.

Степенно приблизившись, Давило ухватил связку. Почти не напрягаясь, поднял одной рукой и, чуть подтолкнув плечом, закинул на спину.

Ведун удивлённо качнул головой:

– Здоров, ничего не скажешь.

– Он у нас быка на спор поднял, – Велитарх выпрямился, затянув тюк кожи. – А это для него семечки.

Давило осторожно опустил поклажу. Улыбка тронула грубое лишь немного покрасневшее лицо.

– А бык-то чего, не сопротивлялся? – ведун поправил сбившийся ремень.

– Не, – Олбран тоже закончил со своим тюком, – мы ж его связали.

В открытой дверце появилась голова Гория:

– Коня снарядил. Что дальше?

Ведун придирчиво оглядел свёрнутые шкуры. Вроде всё нормально.

– Несмеяна на коня, а мы вот это хозяйство потащим первой ходкой. Там деда твоего и оставим – пусть присматривает.

Голова парня исчезла. Копыта потопали к крыльцу.

– Берём всё и выносим на улицу. Надо старику помочь в седло забраться.

Братья наклонились над упакованной поклажей.

Перед тем как скрыться в кустах малинника и кислицы за ручьем, который родичи легко перешагнули в самом узком месте, Белогост остановился, прислушиваясь. Замерли и Миловы. Даже конь, не пытаясь ухватить листьев с куста, стоял смирно, лишь уши тревожно подрагивали. Наконец, старик махнул рукой. Русичи шагнули, а Воинко осторожно отвёл высокие побеги малины, пропуская Олбрана. Стараясь не впечатывать пяток во влажную под густой травяной шапкой землю, братья один за одним исчезали в кустах.

Пытавшуюся увязаться за людьми собаку, ведун остановил коротким: «Охранять». Понятливый Бойка тут же сел, высунув мокрый язык. И не двигался до тех пор, пока кавалькада носильщиков не скрылась окончательно. Подождав, когда затихнет последний шорох, издаваемый людьми, Бойка подскочил. Постоял, принюхиваясь. Не почуяв ничего подозрительного, неспешно потрусил назад. У дверей мастерской опять принюхался: чужой вёл себя спокойно – вырваться не пытался, не шумел. Успокоившийся пёс, накрутив пару кругов, упал на клок свежей травы с запахом рук Гора. Опустив морду на передние лапы, прикрыл глаза. Но уши прядали, ловя каждый звук, доносившийся с округи. Посторонних, к счастью, не слышалось.

Пропустив отряд, ведун провёл рукой по тонким веткам с завязывающимися соцветиями. Ещё раз оглянувшись, двинулся следом. Ноги заплетались в густой траве, шагали, словно в воде, раздвигая коленями упругую волну. Через следующие три десятка саженей, с натугой обогнав маленький отряд, Белогост пристроился впереди. И сразу завернул вправо, решив вести отряд по изрядной дуге, постепенно выворачивая на только ему известное направление. Перебросив инструмент с одного плеча на другое, Давило поинтересовался:

– А чего круги накручиваем?

Ведун, наравне со всеми тащивший на загривке большой сверток с кожами, на миг полуобернулся:

– А это чтобы гость наш незваный не понял, куда идём. А что бы он совсем запутался, мы каждую следующую ходку в другую сторону выходить будем. Со следа сбивать.

– Понятно, – прокряхтел Давило.

Туман почти полностью осыпался на кусты, запутавшись в зелени зеркальными каплями. Небо прояснилось, солнце ласково пригревало отсыревшую землю и взопревшие спины. Парило. Жгли комары, тяжесть на плечах росла с каждым шагом, и скоро дыхание стало хриплым. Сапоги и боты промокли. Цепочка нагруженных тюками и мешками охотников растянулась по редкому сосняку.

Олбран, шагавший вторым сразу за Белогостом расстегнул косой ворот рубахи, скукоженная ладонь согнала присосавшегося к шее кровопийцу:

– Сколько же, Светлый, до твоего хутора вёрст будет?

Ведун огляделся, определяясь:

– Версты четыре будет.

– С гаком али с вершком?

– Да кто ж их мерил? На глазок всё.

– Ну хоть скажи, сколько осталось. Буду точнее знать, может, полегче будет.

– Отчего не сказать, – он примерился прищуренным глазом на солнце, пробивавшееся сквозь нависающие сосновые вершины. – Версты две одолели.

– Это дюже хорошая весть. А дорога дальше-то хоть такая же, чистая?

– Чистая, хорошая ворга дальше идёт, только маленько завалена буреломом, да ещё и в горку.

– О, Лада Богородица. – Олбран подкинул сползший тюк повыше. – Лучше б я не спрашивал.

Братья почти одновременно улыбнулись. Никто не принял всерьёз нарочитое нытье брата, – знали: дурачится.

Предпоследним в ряду шагал Горий, тащивший суму поменьше – ведун сам отмерил груз. Позади него мягко вышагивал Трудень с Несмеяном на крупе. Гор всю дорогу вертел головой, как мельницей – опасался, старик свалится. Тот, и правда, иногда съезжал в седле на бок. Но каждый раз, поворчав на собственную немощность, с усилием возвращал тело в вертикальное положение. На удивление старик переносил дорогу много лучше, чем ожидал внук. Похоже, дед выздоравливал и выздоравливал гораздо быстрее, чем можно было предположить, глядя на его ранения сутки назад. Что было тому причиной – богатырское здоровье Несмеяна или волшебная сила снадобий волхва, Гор точно для себя решить не смог. Скорее всего, тут и того и другого помаленьку.

Впереди вышагивал почти с таким же по размеру тюком Ратигор. В начале пути ребята взялись обсуждать судьбу варяга – почему-то именно это больше всего волновало обоих. Они быстро сошлись во мнении, что убивать его, скорей всего, не будут. Тогда бы ведун Рядка не лечил. Вот потом малость поспорили. Младший Милов считал, что ведун заберёт пленника с собой последним выходом. «Не оставлять же врагам, он всё про нас знает – а это, если дело дойдёт до схватки, чего оба не хотели, гадам подспорье». Гор же был уверен: «Ведун горака отпустит – зачем он на хуторе, о котором ещё никто не знает? Да и кормить лишний рот кому охота?»

– Нет, – уверенно рассуждал парень, – ослободит ведун Рядка. Только сделает так, что тот ничего помнить о встрече с ведуном не будет, а может, и вообще всё, что знал, забудет. Ведуны такие вещи умеют, дед рассказывал.

Тропа, выбравшись из светлого сосняка, закрутилась по густому тёмному ельнику. Как и обещал ведун, вышли на тягучий подъём, заваленный полугнилыми стволами. Тут примолкли даже Гор с Ратигором. Потворник совсем с ног сбился: там, где завал не обойти, Трудню приходилось перебираться прямо через накиданные Стрибогом стволы. Конь упрямился, и иногда Гору приходилось буквально вытягивать его за повод на очередной бурелом. Потом возвращаться. И снова, хватая тюк, догонять охотников. Тяжелей стало и деду. На неровной дороге его растрясло, и раны на руке, привязанной к груди, и на шее, обмотанной тряпицей, пропитанной прополисом, кровили. Он был бледен и заметно хуже держался в седле. Иногда только чудо удерживало его от неминуемого, казалось, падения. Или поддерживал внук.

Когда ведун негромко пробормотал впереди: «Ну вот и добрались», – обрадовались все, и даже Трудень, приветственно заржал новому дому. Хутор расположился саженях в пятистах от высокой показавшейся Гору знакомой скалы, заросшей по склону ёлками и лиственницами.

Ведун подготовился к переезду основательно. Кроме избы, почти такой же большой, как и только что оставленная, среди сосен рядком выстроились банька и сарай с навесом. Хутор прятался в лесу, ведун если и срубил какие-то деревья, освобождая место под постройки, то совсем немного. Огромная сосна поднималась прямо у крыльца, широкой разлапистой кроной покрывая почти всю крышу. Меж стволами вклинились и остальные срубы. В стороне густели заросли кислицы, как пояснил ведун, там из-под земли сочился небольшой родничок. Белогост открыл задвижку сарая, тяжёлая дверь скрипнула, пропуская Давило внутрь.

– Сюда заносите, – скинув поклажу с плеч, Воинко поднял уставшие руки, разминая. Братья и Гор сбросили рядом свои тюки. Потворник тут же выскочил на улицу. Несмеян, навалившись грудью на гриву коня, пытался выдернуть ногу из стремени. Парень помог старику спуститься.

– Ох-хо-хо. Думал не доеду, свалюсь. Вот было бы лихо.

– Ничё, добрались, теперича отдохнёшь.

– В дом пойдёшь или тут тебя где-нибудь устроить? – ведун в сопровождении братьев выходил из мастерской.

Несмеян оглянулся по сторонам:

– Хорошо у тебя тут, на улочке бы прилёг.

– Устроим. Гор, за сараем стог – надери побольше сена, устроим твоего деда, как королевича, с периной.

Гор убежал. Несмеян тяжело присел на широкую лавку под навесом. Трудень, освобождённый от груза, опустил морду – травы под копытами было вдосталь.

Миловы разместились на крыльце дома. Велитарх, скинул шапку из корешков, вытер рукавом раскрасневшееся лицо. Давило, оперевшись спиной на скрипнувшие перила, вытянул ноги. Ратигор пристроился на ступеньку, с любопытством осматриваясь, Олбран и Заруба спросили разрешение у ведуна и вошли в дом – глянуть.

– Ну, хорошо устроился, – Олбран вырос на пороге, упираясь затылком в верхний косяк двери, – основательно.

– Сам строился али с помощниками? – Заруба подтолкнул брата, загораживающего выход. Покосившись назад, тот посторонился. – Это же и двоим нелегко.

Белогост присел на чурбак для рубки дров. Судя по новенькому спилу – им ещё не пользовались.

– С божьей помощью да с матерным словом, – улыбнулся он, – помаленьку справился. Один год избу поставил, остов, другой – до ума довёл. Так же мастерскую и баню. Конечно, одному несподручно. Думал иногда – не сдюжу. Ничего… Сюда неси, Гор. – Он махнул рукой появившемуся с охапкой сена парню. – У крыльца кидай.

Парень, выглядывая из-за охапки сена, направился к поднимающемуся деду.

Только устроили постепенно восстанавливающего естественный цвет лица Несмеяна, как Белогост, покосившись на чистое небо, скомандовал выход. Братья неторопливо поднялись.

– Нам ещё пару ходок надо сделать, – ведун первым направился по своим следам назад. – А улья уже в сумерках потащим, когда пчелки на отдых соберутся. Так что торопиться надоть.

Миловы молча ускорили шаг. Пустыми идти – это вам не с грузом на шее, можно и поспешить.

Ведун рассчитал верно, за два раза утащили всё небольшое хозяйство хутора. Перед последним выходом с ульями даже осталось немного времени на отдых. Белогост на дорожку покормил гостей утиным мясом с хлебом, отнесли и пленнику. Тот принял еду без слов, но есть начал, только когда Заруба закрыл за собой дверь. Радостный Бойка крутился под ногами, мешая. На него не ворчали – пёс молодец, так и сторожил у мастерской, пока ведун его не отпустил.

Снова расселись на крыльце под навесом. Небо хмурилось. От солнечной погоды с утра не осталось и следа. Холодный ветер заставлял братьев и Гора покрепче закутываться в плащи. На влажную пропотевшую обувку уже не обращали внимания – притерпелись.

Разговор завёл Олбран. Скинув лёгкую шапку, повертел в руках:

– Светлый, так что ты решил с варягом-то делать?

Все притихли, ожидая слов ведуна. Белогост, сидевший по обычаю на колоде, задумчиво пошевелил пальцами:

– Отпущу я его.

– Как же так, Светлый. Он же нас сдаст с потрохами. И кто такие, и откуда, – Давило возмущённо встрепенулся.

– А вы ему что, говорили?

– Э… нет вроде.

– Так что он знает? Кто вы и откуда пришли – не ведает. Куда мы денемся уже сегодня – ему тоже неизвестно. А меня сдать – не велика проруха. Они и так про волхва Белогоста всё знают. Так?

Давило почесал шею под широкой светлой бородой:

– И правда, нечего ему сдавать.

– К тому же, я думаю, парень-то не пропащий. Дух есть и совесть в порядке. Может, ещё приобщится к добрым делам.

– Если не напорется раньше на стрелу русича, – подал голос Велитарх.

– То так. На всё воля Макоши. Что наплела ему небесная Пряха, то и свершится.

Гор тронул за плечо Белогоста.

– А когда отпустишь?

– Да вот как только пойдём с ульями, так и открою. Ночью ему всё равно за нами не углядеть, а там мы уже далеко будем.

– Может, пора? – Велитарх нетерпеливо напялил шапчонку на уши. – Поди, пчёлы уже спят.

Белогост, оглядевшись, привстал:

– А пойду – гляну.

Вытянутая, стройная не по годам фигура направилась к ольшанику, где выглядывали круглые крыши колод – ульев. Братья проводили её взглядами. Белогост склонился у одного улья, другого и, выпрямившись, махнул рукой, приглашая Миловых. Оживившись, мужики шустро поднялись с крыльца. Тяжёлый и длинный день постепенно утопал в ночной темноте. Оставался последний переход.

Пришли на хутор уже за полночь. Всю дорогу волхв освещал путь одним факелом. Как он у него горел без перерыва, спрашивать уже не было сил даже у Давилы, который взгромоздил на плечи сразу два улья – столько же вёз и Трудень. Решил, что это, наверное, всё их волшебные штучки, на которые ведуны горазды.

Уходя, ведун развязал пленника. И, будто бы не замечая его удивлённый взгляд, оставил открытыми ворота мастерской. О чём в этот момент подумал Рядок, неизвестно, но никто его до выхода так и не увидел. Похоже, ждал, пока все уйдут и только потом несмело, ещё не веря своему счастью, выбрался на волю. Ну да бог с ним.

Сгрузив улья на подготовленные Белогостом пеньки, дружно отправились в дом. Ведун предложил братьям холодный ужин, но все вразнобой отказались. Сил оставалось только доползти до лежанок. Лишь Бойка, казалось, не ведая усталости, так и носился вокруг, задрав хвост. А потом и вовсе скрылся неведомо куда. Он здесь уже не раз бывал, окрестности знал, видать отправился проверять знакомые тропки.

Ночью Гору показалось, он только заснул, как его кто-то сильно потряс за плечо. С трудом парень разлепил глаза. В темноте немного проглядывала длинная седая борода. «Белогост, что ему?»

– Вставай, пошли, – коротко приказал ведун.

Горий присев, медленно потянулся за штанами.

На улице мрачнело – тучи, слегка освящённые мутной луной, неслись, как кони, потревоженные волками, в темноте поскрипывали вершинами сосны. Горий остановился на крыльце.

– Пошли, надо тебе показать. Это очень важно. – Белогост уже удалялся к деревьям.

Горий невольно пробежал первые сажени, чтобы не отстать и не потеряться.

Отойдя немного от хутора, ведун запалил давешний факел, и сразу прояснилось под ногами, но совсем пропало направление. Куда они шли, Гор понял, лишь когда рядом взметнулась ввысь тёмная громада заросшей скалы.

– Ну, понял, где мы? – Белогост остановился перед высоким камнем, почти полностью скрытым кустарником.

– Ну, это скала недалеко от хутора.

– Скала-то скала, да непростая. Капище на её вершине. Просто мы с другой стороны. Я думал, узнаешь.

– Она мне сразу знакомой показалась, но почему, не понял.

Ведун наклонился к кустам. Замер и… исчез. Лишь где-то в зарослях мелькнул свет факела и пропал.

– Светлый, ты где?

– Сюда иди, за мной, – приглушённый голос ведуна звучал откуда-то снизу.

Гор раздвинул ветки. За кустом чернел густой провал. Пещера! Пригнувшись, не смело шагнул в её густую темноту. Пахло сыростью и летучими мышами. Низкий свод, в который Гор упирался руками, постепенно повышался. Становилось светлей – за поворотом горел факел.

– Иди за мной, – повернувшись, Белогост зашагал впереди.

Гор поспешил следом. Здесь уже можно было не пригибаться. Высокий свод пещеры был усыпан трещинами, один завал им пришлось перелезть под самым потолком.

– Не самое лучшее место для хранилища. Но ничего, на какое-то время пойдёт. Апосля надо будет найти пещеру покрепче. Живы будем, мы с тобой этим займёмся, – неожиданно ведун резко остановился. – Пришли.

Шагнув в сторону, пристроил факел в трещину. Расползшийся свет открыл Гору несколько полок со свитками, связками деревянных дощечек и книгами в кожаных переплётах.

– Ух ты! – он протянул руки, трогая берестяные свитки. – Сколько же их здесь?!

Ведун острожно ухватил пальцами верхний том. Открыл на первой попавшейся странице:

– Перуновы Веды. Это всё наследие предков. Я с родины часть привёз. Многое потом родноверы приносили. Вот и собралось. Правда, главной книги здесь нет, – он мимодумно пролистал скреплённые деревянные таблички. – Веды Белбога остались там, у моего учителя. Где книга сейчас – один Белбог знает. Может, ещё свершится чудо и явится она. Хотя… Ну да ладно. – Он твердо взглянул в глаза Гора. – Нельзя чтобы это богатство попало в руки попов. Сожгут. Надо постараться сохранить всё, что здесь, для наших внуков. Им потом заново Веру восстанавливать, как время придёт. Я уйду в ирий, ты будешь хранителем книг. Как я когда-то стал наследником старого волхва. Стрела его срубила. Хазарская.

Гор молча внимал ведуну. Он не знал, что тут можно сказать. Такая честь выпала ему, вчера простому парню из небольшого села Коломны, а сегодня уже воину. Сироте, потерявшему родителей в пятилетнем возрасте. Воспитанному дедом, тоже бобылём. У них был небольшой участок земли, корова, конь, птица разная. Помимо этого летом рыбачили всем обществом – заготавливали речную рыбу: осетра, сома да прочую мелочь на зиму. Зимой охотились на соболя, горностая, не брезговали и белкой. И всегда дед, сам отличный боец, по молодости участвовавший не в одной стычке, что с мордвой, что с зырянами, учил внука воинскому ремеслу. Таких, как Горий, в селе, считай, каждый второй. Разве что остальные в основном с родителями жили. А сейчас… Ну, что тут сказать – повезло, так повезло. Он просто рад до ужаса. Ох и начитается.

– Ну а теперь пойдём. Вот эту книгу подарю Миловым. Они заслужили. Хорошие ребята. А у меня ещё таких есть две. – Подхватив под мышку Веды, выдернул факел из стены.

– Идём, – на сегодня хватит впечатлений.

С сожалением оглянувшись, Гор с трудом заставил себя шагнуть следом. Он сюда ещё вернётся. И не раз.

Глава 13

Чернец, почувствовавший страх, исходящий от сапожника там, на дороге, на всякий случай решил задержать прохожего. Человек, ежели не виноват ни в чём, пугаться не станет, – рассудил он. Отобрали, не глядя, котомку и крепкий толчок в спину придал ошарашенному сапожнику ускорение.

В город вернулись ближе к вечеру. Замученный после бессонной ночи Клёнка к концу пути еле шевелил избитыми ногами. Грязь пудовыми пластами накапливалась на подошвах, и её приходилось периодически стряхивать, обтирая оставшуюся о траву на обочине. Наёмники тоже выглядели уставшими. На чернеца, напряжённо поглядывающего из-под надвинутого на самые глаза клобука, Смагин старался не глядеть, опасаясь встречаться с ним взглядами. Ему казалось, этот непонятный человек видит его насквозь и уже наверняка знает, кто стащил книги из костра на площади.

Варяги всю дорогу держались позади мрачные и молчаливые. Как понял Смагин, у них только что погибли товарищи в каком-то бою. Само собой, бойцам не до веселья. В пути его особо не шпыняли, воины просто шагали позади, иногда тяжело вздыхая. Будь их воля, думал сапожник, сейчас бы бросили они к чертям опостылевшую службу, потому что у людей с такими мрачными лицами и тяжёлыми взглядами, в которых сквозят почти ощутимые горе от потерь и позор поражения, спокойной жизни быть не может. Только до первого боя, в котором они обязательно сорвутся, и с дуру или по расчету полезут в самое пекло, чтобы наверняка сгинуть. И погибнут. Чем частично смоют стыд и бесчестие бегства. Чернец тоже его ни разу не тронул и не заговорил. Упрятав ладони в рукава, он тяжело вышагивал позади маленького отряда, о чём-то размышляя с мрачной решимостью.

К облегчению Клёнки никого из знакомых в городе они не встретили. По полупустым улицам, беззлобно разбив по дороге стройные цепи детей, игравших в гуси-лебеди на влажной дороге, добрались до терема. Стража пропустила без спроса, бойцы только покосились недобро на Смагина, верно определив в нём пленённого. Сапожник видел их раньше в городе, вроде и здоровались. Но в этот раз его, похоже, не узнали. Видно, Клёнка прилично изменился за последние сутки. И слава богу. Все четверо дружно перекрестились на кресты христианской церкви, лет двадцать назад построенной на месте сожжённого храма Сварога. Новый храм внимательным горожанам сильно напоминал старый. И по восьмигранной форме, и по пристроенному приделу. Возводили-то те же самые мастеровые-русичи. Только вместо плоских фаллических луковок древней веры установили вытянутые на конце с наврешиями из крестов.

Во дворе княжеского терема чернец коротко махнул рукой:

– В подвал его, потом разберёмся, – и сутулая спина, обтянутая чёрной сутаной, скрылась за углом.

Усилившийся ветер поскрипывал петлями распахнутых воротных створок. К вечеру потемнело небо, видно, опять зарождались где-то в глубине тяжёлых туч новые дожди.

Варяги проводили сапожника до деревянной тяжёлой двери. Один отворил её, другой страховал сбоку. Смагин без всяких мыслей, послушно шагнул в полутёмное помещение. Всё было проделано молча. Клёнке не хотелось разговаривать, а стражникам и не положено. Хлопнула дверь, и он остался один. Привыкнув к сумерку, огляделся. Догадался: подвал при княжеских палатах. Бывать не приходилось, но слышал. Недоброе место.

Высокое закрытое решёткой слюдяное окно в дальней стене почти не пропускало свет. В углу – блямба слежавшейся соломы, в другом – ведро для отправления естественных надобностей. Устало опустившись на солому, Смагин подтянул колени к подбородку. Весь ужас создавшегося положения тотчас охватил его. Клёнка понимал: выйти живым из подвалов почти невозможно. Отсюда уходили только на плаху или исчезали бесследно. Как же его так угораздило? Что стоило спрятаться за дерево, и они прошагали бы мимо? Или вообще не выходить к дороге, ведь знал, что опасно. Зачем туда попёрся? Тяжело вздохнув, Клёнка провёл рукой по стене. Каменные стены подвала, сложенные из крупных булыжников, оказались на ощупь сухие, холодные и гладкие. Сколько спин шлифовали эти камни? Сколько судеб сломали эти стены? Сколько его предшественников с призрачной надеждой на спасенье бездумно упиралось в их ледяную гладь горячими лбами. О чём они думали? Он закрыл глаза и, сердясь на себя, изнемогая от бессилия, заскрипел сжатыми зубами.

Похоже, его светлость сон всё-таки свалил пленника, потому как Клёнка не слышал ни громкого взвизга открываемой двери, ни голоса стражника, а проснулся от того, что кто-то сильно, так что дергалась нога, стучал ему по подошве. Сапожник сел, бестолково хлопая ресницами. Здоровый стражник с небольшим факелом, зажатым в огромном кулаке, со слегка приплюснутым лицом, похоже, из мордвы, пинал его.

– Проснулся, наконец, – он равнодушно разглядывал Клёнку. – Здоров ты спать, парень.

Смагин провёл ладонью по лицу:

– Ночь не спал, вот и вырубился.

– Ладно, то не моё дело. Вставай, протоиерей зовёт. – И посторонился.

Смагин медленно поднялся. Покрутил затёкшей шеей, разминаясь. Выходить не хотелось до ужаса.

Отсвет факела прыгал и метался по сумрачным стенам. Тени играли в догонялки, создавая какую-то мрачную картину нави. Следуя за стражником, Клёнка миновал короткий коридор, каменные избитые ступеньки вывели их наверх. Сразу стало светлей. Стражник опустил факел в ведро с водой, и он зашипел как гадюка, придавленная сапогом. Вдоль стен внутреннего коридора покачивались огоньки нескольких свечей. Стражник пропустил Смагина вперед. Через несколько шагов скомандовав остановиться, толкнул крепкую низкую дверь: «Заходи». Клёнка пригнулся и рывком, как в холодную воду, шагнул в помещение.

За круглым столом боком к дверям сидел человек в дорогой шёлковой рубахе с расстегнутым воротом. На груди вышитый воротник скрывала расчёсанная на два клина борода. Блестели смазанные чем-то жирным разделённые пробором чёрные волосы. Незнакомец был носат, с крупными оспинами по лицу. Клёнке показалось, он когда-то видел этого человека, но где – не вспомнил. А вот восседающего в углу комнаты на высоком стуле Никифора в чёрной рясе признал сразу. У Клёнки похолодело внутри. «Ну всё, попался. Теперь не отвертеться». Слабую надежду на то, что его тут не признают, смыло холодным потом, выступившим между лопаток. Остановившись посреди комнаты, скинул шапку. Человек в рубахе, прищурившись, оценил взглядом Клёнку:

– Кто таков? Что делал в лесу?

Смагин опустил глаза. Несмотря на несколько часов бездействия, он так и не придумал, что будет отвечать на этот вопрос. Точнее, на его вторую часть. Кто таков, Клёнка скрывать не собирался – всё равно узнают. И тут в гулкой горнице раздался густой бас протоиерея:

– Да это же сапожник. – Никифор поднялся, опёршись на посох. – Я тебе рассказывал – книги утаил. А мы за тобой посылали. Куда ж ты подевался?

Клёнка словно закаменел. И что теперь говорить? Взгляд заметался по плахам некрашеного пола, узловатые пальцы затеребили шапчонку.

Человек в рубахе по-новому взглянул на неподвижного Смагина:

– Так вот кого я в лесу подобрал?! – недобрая улыбка тронула тонкие губы. – То-то он от страха вспотел аж. Теперь понятно.

Только теперь Клёнка понял, кто перед ним. Чернец! Без плаща и клобука он разительно переменился.

Никифор приблизился к сапожнику вплотную:

– Ну, чего молчишь, как воды в рот набрал?

– А чего говорить-то? – Клёнка сглотнул комок.

– Чего не пожаловал? Звали же.

– Так. Идтить надо было.

– И куда это ты торопился?

– В Коломны.

– Чего там забыл?

– Сродственники там.

– Соскучился? – Никифор шагнул в сторону, постукивая палкой по доскам пола.

Клёнка промолчал. Ответа, похоже, и не ждали. Перед ним остановился чернец. Двумя руками дёрнув ворот рубахи Смагина в разные стороны, зло ухмыльнулся, углядев в разрезе крестик на тонкой бечёвке:

– Ты же христианин. Я видел, как на купала святой церкви крестился. Зачем дьявольские книги от очистительного огня спасал?

Клёнка невольно прикрыл крестик ладонью:

– Они не дьявольские.

– Да ты думаешь, что говоришь? – возмутившийся протоиерей пристукнул посохом. – Может, у них – язычников и празднества не дьявольские? – он с подозрением скривился.

Смагин опустил голову, решив больше вообще ничего не говорить. А то и так уже про Коломны проговорился. Как-то уж очень легко сболтнулось, как будто пьяный был или под наваждением. Этот чернец, похоже, на него как-то влиял.

– Куда книги дел? – чернец, ухватив Клёнку за палец, начал выкручивать его кверху. – Говори, пособник язычников.

Смагин выгнулся и сквозь нарастающую боль неожиданно увидел ответ, письменами, повисший перед ним в воздухе, как на доске мелом. Будто невидимая кисть нарисовала перед глазами белесые буквицы:

– Я их в лесу зарыл. У-у-уу, – на приметном месте.

Страшная рука отпустила палец:

– Место найдёшь? – пристальный взгляд уткнулся в лицо Смагина, словно чернец пытался прочесть мысли сапожника.

Клёнка ухватил ноющий палец ладонью. Всё-таки он очень сильно скрутил, может, даже сломал:

– Найду.

– Ты ему веришь? – Никифор выставил голову из-за плеча чернеца, тоже внимательно посмотрев на Клёнку. – А если набрешет?

– Набрешет, кровью умоется, сразу там, на месте, – чернец отвернулся от Смагина, сразу потеряв к нему интерес. – Завтра с утра пойдёшь, покажешь. – Он устало присел на лавку. – Никифор, позови бойца.

Протоиерей молчком толкнул входную дверь:

– Кузьма, – в коридоре отозвался гулкий голос. – Подь сюды.

Уже знакомый Клёнке стражник равнодушно затоптался у входа, ожидая распоряжений.

– Отведи этого. Поживёт ещё. До завтра.

Не меняя выражения лица, стражник посторонился, пропуская Смагина. Довольный, что отпустили, сапожник почти вылетел из горницы. «Кажись, на сегодня проскочил. До утра есть время придумать, как быть завтра».

Обратный путь показался Клёнке уже не таким мрачным, и даже отблески факела на стенах теперь представились ему более жизнеутверждающими.

Стражник дёрнул ручку деревянной двери, обитой железными полосами, петли снова взвизгнули.

– Когда только смажут. Говорил же.

Смагин с облегчением шагнул через знакомый порог. Дверь захлопнулась, и он снова остался один в кромешной темноте. Но звуки с воли сюда долетали. Звенели сверчки за окошком совсем рядом, вдалеке разводили хоры болотные жители – лягушки. Клёнка упал на солому, закрывая глаза. Смерть немного отложили, он был рад и тому. В его положении любая отсрочка казни – уже победа. «Что же мне делать завтра? Как выскользнуть из лап чернеца? Только бы он не пошёл завтра сам. Нет, не должен, не его уровня забота. Наверняка пошлёт каких-нибудь гораков. Боже, дай везения, без него не справиться. Впрочем, мне же только что повезло. Может, и завтра Боже без помощи не оставит». Мысли метались в голове, словно спугнутые с потолка пещеры летучие мыши. Он попытался представить, где завтра укажет место, но лесные картины начали заливаться тяжёлым туманом, деревья терять чёткость, листья расплываться. Клёнка вздохнул шумно, и богиня Дрёма навалилась на него тёплой грудью, погружая в глубокий, освежающий сон.

Утром ему принесли тарелку с пшёнкой и кружку воды. Он с удовольствием поел. Вскоре уже новый мрачный стражник вызвал Клёнку на выход. Перекрестясь на посветлевшее оконце, за которым виделся один из крестов церковной маковки, Смагин шагнул в коридор.

Низкое солнце ослепило, и он прищурился. Под стрехой чирикали воробьи. Где-то в стороне, за бревенчатым тыном, раздавались громкие голоса, оттуда доносилось ржание многих лошадей. Чья-то лужёная глотка кликала неведомого Тимошку.

Стражник подтолкнул в спину.

– Чего встал? Иди уже.

Прикрывая ладонью ещё непривыкшие к яркому солнцу глаза, Смагин легко спустился с крыльца. Во дворе уже перебирала ногами пятёрка оседланных лошадей. На четырёх восседали княжеские дружинники, пятый вороной с пустым седлом покачивал мордой, отгоняя мух. Его окликнул показавшийся знакомым голос.

– Садись живей, а то роса уж скоро высохнет.

Смагин поднял голову. Жеребца оседлал тот самый десятник, которого он встретил на дороге после выхода из города. Он с тайной надеждой скользнул взглядом по остальным дружинникам. Двоих видел в городе, третий незнаком. Никиты нет, жаль. И то, окажись он здесь, это было бы уже чересчур. Вчерась Клёнке и так шибко повезло. Когда-то удачная полоса должна закончиться. Она и закончилась. Десятник тоже узнал его:

– А, старый знакомый. Я ведь так и понял тогда, что нашкодить хочешь. По волнительности твоей понял. Да усталые были, вот в прошлый раз и проскочил. Ну, видишь, от судьбы не уйдёшь. Раз повезло, второй повезло, а третий – перебор, – он проследил взглядом, как Смагин уселся на жеребца, и кнут небольно стеганул по крупу десятского коня. – Но, пошел, родимый.

Смагин тоже ударил своего пятками. Лошади тронулись. Его определили ехать вторым, сразу за десятником. День был будний, и на улицах встречался только мастеровой народ. Люди сторонились стражников, стараясь не поднимать глаз. Смагина это полностью устраивало. Пятеро всадников без происшествий выехали из городских ворот. Десятник обернулся на ходу:

– На лошадях до твоего приметного места доедем?

«А, была-не была».

– До половины доедем. А потом пешими.

– До какой версты?

– Вёрст пять-шесть. Точнее не определюсь.

– И того довольно, – он повысил голос. – Пафнутий, смотри за ним внимательно, а то ещё дёрнет.

Из-за спины Смагина раздался густой басистый голос:

– У меня не сбегёт. Враз по башке обухом схлопочет.

Позади хохотнули.

– Нашёл, Микола, кому доверить. Конь шагнёт в сторону, а энтот подумает, что сбежать наметился, и копец нашему видаку. У него не заржавеет.

– Ты за себя думай, – пробурчал Пафнутий.

– Разговорчики, – прикрикнул десятник. – А тебя, Фрол, не спрашивают. Правильно он говорит, за собой смотри.

– Да я смотрю, смотрю. Шуток не понимаете, что ли?

Кони неспешно перебирали длинными породистыми ногами. Двигались размеренным шагом. Дорога большей частью подсохла, лишь кое-где на полёвке блестели линзы луж. Приближался лес. Первые редкие ещё деревья раскачивали высокими вершинами по обочинам. «Версты через четыре, перед самой рекой спешимся, – рассуждал Смагин, – и что дальше? Что же дальше? Ну войдем мы в лес, пойдем – там, кажись, гнилой лиственник начинается – по этому бурелому. И что потом?» Мысли крутились колесом вокруг одного вопроса, словно вокруг оси, но ответ, как ни старался, не находился. Дружинники позади болтали о походе, в который собираются сегодня их товарищи, и Клёнка прислушался.

– Говорят, – подал голос тот, имени которого Смагин ещё не знал, – на каких-то татей сам Тагр поведет. Ох и злой он. Будто они гораков и варягов два десятка положили где-то в горах. А несколько израненных вместе с чернецом вчерась вернулись, еле живые.

– Да эти наёмники в бою ничего не умеют и не дюже сильные. Их любые тати побьют, даже если они бабы, – Фрол хохотнул над собственными словами.

Его никто не поддержал.

– Не скажи, – не согласился третий дружинник. – Есть среди них несколько хороших бойцов, тот же Рядок. Видел, как он с нашим сотником Таргом на мечах рубился?

– Хороший боец, – полуобернулся десятник. – Ну он, может, лучший. Остальных в деле не видел, не знаю.

– А я что говорю, – Фрол оживился. – Кто их в бою-то видел? За столом-то они крепко умеют, а вот как-то в деле? Правильно, Никола? Видел же…

– В общем, не знаю, как там они на самом деле бились, – перебил его третий дружинник, как оказалось, Никола, – но, говорят, досталось им крепко, и вроде даже в плен кто-то попал из них.

– Не брешешь? – снова обернулся десятник.

– То я не знаю. За что купил, за то и продаю.

Клёнка мог бы внести ясность по поводу количества вернувшихся варягов, но, поразмыслив, понял, что лучше помолчать. Они, может, скоро убьют его без всяких угрызений совести, поскольку приказ такой наверняка получили, а он будет с ними беседовать. Не дождутся! Зато для себя сапожник точно определил, откуда возвращались наёмники. Наверняка с того побоища, о котором говорят дружинники, и топали. То-то они такие смурные были.

Проехали поворот на слободу. Вспомнив Вавилу, Смагин мысленно позавидовал другу: живёт себе и в ус не дует. А тут, считай, в плену. Едешь, а куда? Может статься, на погибель. Пригорюнившись, Клёнка едва не пропустил место, где повстречал на свою беду возвращающихся бойцов с чернецом. Тогда он всего саженей триста не дошёл до спасительной реки. Почти тут же в густые лесные ароматы вклинился запах большой воды. Послышались крики пугливых куликов, разноцветные гаги переругивались сквозь шум водяных бурунов ниже по течению.

– Ну что? – десятник придержал коня. – Где твоё место?

– Приехали почти. Сейчас у реки коней оставим. Я от неё замечал.

– Смотри мне. Если надуешь, у меня приказ с тобой не цацкаться. Голову сразу долой.

– Да что ты, я себе враг, что ли? – Смагин насколько смог истово перекрестился.

Десятник подозрительно покосился на него.

Деревья расступились перед самой водой. Солнце висело высоко, почти над затылками, и бегущая вода рябила и блестела в лучах полуденного Хорса. У берега покачивался привязанный паром. Из кустов выглядывал остов старой лодчонки. На пригорке под прокопчённым котелком потрескивал весёлый костерок. Над ним с ложкой в руке склонился разбойного вида перевозчик. Он был лохмат, с волосатыми сильными руками, густыми бровями и острым взглядом из-под них. Услышав подъезжающих лошадей, мужик повернул голову, не переставая помешивать в котелке.

– Здоров будешь, – десятник легко спрыгнул с коня. – Перевозчик?

Тот вытащил ложку из варева. Тщательно облизав, ответил:

– Ну перевозчик. На тот берег, чё ли?

– Нет, у нас тут дела.

Перевозчик, потеряв интерес к пришлым, снова занялся кашей.

Дружинники тоже спешились. Собравшись в кружок, о чём-то негромко переговаривались. Сполз с коня и Смагин. Тревожно огляделся, поглаживая морду послушного жеребца. Пока на него не обращали внимания, сапожник лихорадочно попытался сообразить, куда же вести дружинников. В противоположной стороне от перевозчика тянулся густой тёмный ельник вперемешку с лиственницей. А перед ним на краю заросли шиповника и крапивы. «Может, повезёт, заплутаем и оторвусь как-нибудь». Мысленно он попросил у Господа помощи. Поколебавшись немного, призвал в заступники также Даждьбога и Перуна.

– Ты этого видел давеча? – десятник присел рядом с костерком на корточки.

– Кого? – не понял перевозчик.

– Вот этого, – он оглянулся. – Эй, Смагин, покажись.

Неловко вывернув из-за коня, Клёнка остановился, опустив голову и теребя шапчонку. «Эх, маху дал!» Если он вчера туточки прятал книги, то перевозчик увидел бы. Клёнка почувствовал, как запылали уши.

– Этого? Не, не видал. А когда он здесь был?

– А когда ты здесь был? – десятник, поднявшись, будто невзначай положил ладонь на рукоятку меча.

– Вечером поздно, второго дня. Темнело уже.

Десятник снова повернулся к перевозчику:

– Так чаво?

Оставив ложку в котелке, перевозчик снял посуду с огня.

– Второго дня? – накрыв котелок деревянной крышкой, выпрямился во весь рост.

И только тут Смагин увидел, что мужик необычайно высок. Наверное, все три аршина. А плечи, как два крупных булыжника, так и перекатывались под старенькой рогожей с заплатками. «Как же такой здоровяк на пароме-то умещается», – мелькнула мысль. Заинтересованно на перевозчика уставились и дружинники. Пафнутий даже сделал шаг в сторону, чтобы лучше разглядеть его.

– Так я откель знаю. Я же на том берегу ночую. У меня и заимка там. А здесь я только днём обитаю. А ты чего интересуешься? Натворил парень чего?

Десятник проигнорировал вопрос.

– Фрол, оставайся с лошадьми. А ты, Смагин, давай показывай, куда топать.

Клёнка, только что незаметно переведший дух, молча, чтобы не выдать себя охрипшим от пережитого волнения голосом, указал рукой на заросли.

– Веди, – десятник занял место за спиной Смагина.

Клёнка понуро завернул к лесу. С первых шагов под ноги попалась тропинка, наверное, натоптанная высоким перевозчиком.

Разросшуюся крапиву преодолели с шумом и руганью. Тонкая и жалючая, она достала открытые места кожи каждого дружинника. Смагин вообще залез в неё двумя руками, и кожа загорелась так сильно, что он еле стерпел. И дальше шагал, уклоняясь от широких колючих еловых лап и обтирая руки сорванной травой. С первых же шагов навалилась мошка. Едкая мелочь лезла в глаза, уши, рот. Люди отмахивались от неё и руками, и сломанными ветками, но разве от тучи отобьёшься? Вскоре все лицо и шея покрылись мелкими зудящими ранками. Позади ругались дружинники, десятник терпеливо сопел за спиной, размахивая еловой метлой. Клёнка попробовал чуть прибавить шаг, но напоролся на грозный оклик:

– Не балуй, а то свяжем и понесём.

Смагин вынужденно сбавил. Тем более тропка быстро пропала, куда-то свернув, и пошла старая гарь, заваленная длинными полуобгорелыми стволами. Для себя Клёнка решил, что будет идти до тех пор, пока не остановят. Может, что и подвернётся. Не привыкший к заданному самим темпу, Смагин быстро вспотел. Тут ещё эта мошка, как её люди терпят? Силы стремительно таяли, ещё бы чуть-чуть и Клёнка сам остановился и, наверное, признался во всех грехах, настоящих и выдуманных, но тут десятник рывком дёрнул Смагина на себя, да так, что тот чуть не упал.

– Тихо, Смагин. Не шевелись, – пропыхтел он одними губами.

Медленно подняв любопытный взгляд, Смагин застыл, поражённый зрелищем. Саженях в трёх перед ними шипела, припав на передние лапы, крупная рысь. Она была так близко, что Клёнка разглядел серые кисточки на ушах и белёсые оскаленные клыки. Он даже увидел, что один клык, слева, надломан.

«Чего ей надо?» – изумился Клёнка. Он хоть и не считал себя знатоком лесных хищников, но догадывался, что бросаться одной рыси, даже такой крепкой, как эта, на трёх вооруженных бойцов и одного невооруженного – самоубийство. А поведение зверей, по его мнению, гораздо более разумно, что ли, нежели людей. Просто иногда эту разумность с точки зрения человека сложно просчитать. Слишком разные мы.

Под её лапами кто-то пискнул. Рысь опустила морду в траву, нос дёрнулся, кого-то там подталкивая, и хищница снова подняла голову, оскалившись. «У неё там котята», – понял Смагин. Похоже, это дошло и до дружинников.

– Тихо, тихо, кошечка, – десятник чуть попятился.

Не спуская яростного взгляда с людей, дикая кошка толкнула котёнка мордой под себя. И тоже отступила на пару вершков. Она не хотела воевать с людьми. Лишь предупреждала, чтобы они не ходили дальше. Неожиданно зацепившись пяткой за торчащую корягу, десятник со всего маху грохнулся на мягкое место. А в следующий миг рысь бросилась. Она почему-то не обратила внимания на Смагина, стрелой мелькнув около его ноги. В следующий миг зверь накинулся на застывшего в неудобной позе десятника.

«Бей её!» – услышал Смагин его сдавленный крик. За спиной нарастал шум схватки, лес залило злобное рычание, крики людей смешались со звериным рыком. Смагин втянул голову в плечи и… сорвался с места. Он помчался так, как никогда в жизни не бегал. С ходу перепрыгнув несколько поваленных стволов, по наитию свернул в чащу. Ему кричали, но Смагин ни разу не обернулся. Потратив большую часть оставшихся сил на первый рывок, дальше бежал через «не могу». Стиснув зубы и хрипя надрывающимися лёгкими. Выдохнувшись, он уже не перепрыгивал завалы, а переваливался через них. Почему-то позади стихли крики, скорей всего, там уже все закончилось, и теперь дружинники мчались следом. Смагин знал, что его не оставят в покое, не махнут рукой. Им самим не сдобровать, если вернутся в город без Смагина. А потому будут ловить пока не поймают или окончательно не потеряют след. Сейчас он их опережал, но надолго ли? Крепкие тренированные воины наверняка скоро его догонят. Сообразив это, Смагин наддал из самых последних сил. Вокруг шумел лес, скрипели стволы, по щекам хлёстко били ветки, и где-то недалеко протяжно кричала, приветствуя нового обитателя чащи, кукша.

Смагин с самого начала побега забирал вправо, к реке. Несмотря на отчаянность положения, он не утратил способности мыслить здраво. «Если я где и смогу оторваться от них, – рассуждал он на бегу, – так это только на той стороне речки. Здесь начинаются небольшие пороги, можно попробовать перейти. Тем более что сейчас, в первой половине лета, вода должна спасть. Если и искупаюсь – не страшно, не зима. Давеча, в лесу промокший насквозь ночевал и ничего, даже насморк не привязался».

К реке Клёнка вышел, точнее, почти выполз, внезапно. Вот вроде мохнатые ёлки впереди и дальше тоже они… и вдруг деревья исчезли, а Смагин вывалился на крутой берег, в последний момент чудом удержавшись на его каменистом краю. Заглянув вниз, он убедился, что удобного спуска здесь нет. Не было его и ниже по течению и выше. Везде лес вплотную приближался к крутому склону. Клёнка решил спускаться по круче, другого варианта все равно не было. Упав на пузо, спустил ноги вниз. Руки ухватились за траву. Съехал чуть-чуть, ладони проскользнули, и сапожник полетел на камни. Как он не переломал кости, знают только Боги. Кое-как Клёнка поднялся на ноги.

Речка в этом месте хоть и не широкая – саженей десять, но своенравная. Глазами смерил расстояние до того берега. Пересчитал выглядывающие из воды булыжники. И удручающе кхекнул. Похоже, он переоценил свои возможности. Как тут переходить? Лишь кое-где выглядывали головки осклизких камней, а между ними завихрялись буруны пенной накипи. Клёнка невольно поёжился. Пока позади тихо, но он не сомневался: это ненадолго. Набрав полную грудь воздуха, Смагин вошёл в ледяную реку по колено. Вода плотно обняла ноги, упругие струи, облепив мокрыми штанинами, потянули за собой. Сапожник упёрся тверже, глаза закрылись сами, Клёнка собирался с силами и с духом.

– Эй, парень, не спеши, счас помогу.

Голос раздался неожиданно и совсем рядом.

Вздрогнув, Клёнка потерял равновесие. В последний момент кое-как удержавшись, он поднял испуганные глаза: вдоль берега в лодке спускался перевозчик. Спиной вперед мужик ловко подгребал к мелководью, туда, где стоял Смагин.

– Подожди, – сделав последний мах вёслами, поднял их на борта. – Сигай.

Смагин попробовал пошевелиться. Не тут-то было: в ледяной воде ноги свело судорогой. Когда перевозчик приблизился на достаточное расстояние, Клёнка не прыгнул, а завалился через борт, угрожающе накренив посудину. Мужик, словно не заметив сильный крен, резко ударил веслами. Лодка полетела вниз по течению, шустро огибая выглядывающие кое-где камни. Лёжа на дне, Смагин хрипло дышал. Почему этот непонятный человек помог ему, он пока не думал. Помог и ладно. Потом расскажет.

Быстрое течение споро унесло старую посудину за излучину. Там дружинники при всём желании уже не смогли бы увидеть беглецов. Мужик умерил движение лодки. Он не столько грёб, сколько лавировал. Однако посудина шла шустрее прежнего. Берега ещё пуще зажали реку, и течение ускорилось. Перевозчик завертелся юлой, отворачивая хрупкую посудину от камней. Смагин поднял голову, осматриваясь. Тут булыжников выглядывало больше. Местами они собирались в небольшие островки, и его спасителю приходилось прикладывать всё умение и изрядно силы, чтобы благополучно избежать опасности.

– Немного осталось, – пробормотал мужик, оглядываясь на пенные струи. – Пару вёрст и никто нас не достанет.

Смагин, удерживаясь за борта лодки, перебрался к поперечной лавке. И почти упал на мокрую доску. Лёгкое суденышко тут же качнуло.

– Полегче, не на бабе.

Мимо плыли высоченные раскидистые ёлки и тонкие вытянутые лиственницы, на одном спуске с пробитой между камней тропинки пил лось. Мощный самец с развесистыми рогами даже не поднял морду, чтобы взглянуть на того, кто плывёт по реке.

– Непуганый, – вслух удивился Клёнка.

Гребец махнул правым веслом, уходя от столкновения с очередным камнем:

– Здесь места дикие. Хоть и дорога недалеко. Да сколько по той дороге ходют?

– А ты, правда, перевозчик?

– А чего, не похож?

– Отчего, похож. Только…

– Что? Не поймёшь, зачем тебя кинулся спасать?

– Ну да…

– А мне все, кто против них, значит, наши.

Смагин хотел спросить, кто такие в его понимании «наши», но в этот момент лодка мягко ткнулась в мокрый песок, и Клёнке пришлось снова хвататься руками за борта.

– Приехали, – затабанив вёсла, мужик выскочил на берег. Напрягая спину, потянул лодку подальше от воды.

Выпрыгнув на землю, Клёнка присоединился. Вдвоём они почти без усилий выдернули лёгкую посудину на берег.

– Давай за дровами, – паромщик извлёк из-под лавки знакомый котелок. – Обсохнуть тебе надо, а то ноги мокрые – простуда в носу, да и чайку заварим.

Клёнка послушно повернул к лесу. Сушняка в чащобе оказалось полно, и он в два счёта насобирал солидную охапку.

Паромщик отложил под руку топор, выдернутый из-за пояса, и надувая, словно меха, впалые щёки, пытался распалить дымящийся мох и кусочки коры.

– Давай сюда, – он махнул рукой.

Смагин кинул дрова. Присев на корточки, выбрал ветки потоньше, собираясь подкинуть в разгорающийся костёр.

– Не суетись, – мужик отобрал сушняк. – Я сам. Ты обувку стягивай, а то ноги совсем простынут.

Клёнка не стал спорить. Паромщик несомненно устроит огонь лучше. Он скинул сапоги. Перевернув, вылил по кружке воды из каждого. Поднявшись, связал пару. Повесив её на ближайшую к костру ветку ели, присел на словно специально уложенное здесь бревно. Голые ноги приятно согрел горячий воздух, исходящий от уже потрескивающего костра. Смагин блаженно зажмурился.

Вечерний воздух быстро густел. Светлые сумерки повисли над хмурой водой. Деревья, утопая в обволакивающей серости, превращались в тёмные силуэты. Тяжёлые ветки елей кидали слабые тени по сторонам. Обычный лес на глазах превращался в загадочный и даже немного страшный. Клёнка, опасливо обернувшись на густые заросли за спиной, чуть подвинулся к набирающему силу костру. Перевозчик воткнул в песок две толстые ветки, на их сцепке над огнём закачался наполненный водой котелок.

Костёр набрал силу. В сгущающейся темноте его всполохи стали ярче и насыщенней.

– Гори, Ярило, пали злые мысли, разжигай добрые. – Паромщик подкинул в огонь несколько веток. – Тебя как звать-то, парень?

Смагин не шевельнулся:

– Клёнка. А тебя?

– А я Верослав. Веру свою славлю, то бишь.

– Родновер?

– Вестимо. А ты?

– Христианин. Хотя, – Смагин задумался, – сейчас я уже начинаю сомневаться. Христианин ли?

– Значит, совесть в тебе не убили. Иначе не сомневался бы.

– Может, и так, – понуро подняв плечи, опёрся локтями на колени. – Скажи, отчего так? Почему мы, русичи, враждуем между собой? Предаём, следим, доносим? А? Наши деды ведь не были такими. Что с нами случилось?

– Эх, парень, парень. Неужто, стал бы я в лесу жить, знай я ответ. Никто того не знает. Но только так я скажу, вера греческая недобрая, раз позволяет другим страдать, тем, кто с ней не согласен. И не наша она. Наша бы своих не мучила, как врагов. В подвалах людей режут, сёла жгут, как будто в них хазары обитают, ведунов до пояса рубить велят. А что они плохого делают? Только то, что людей лечат, да обычаи наши блюдут. Те, которые ещё пращуры наши Даждьбог да Перун установили. Знать, кому-то они помешали. Вместе с нами, русичами. Ну не нравится им, что вольно живём, никому дань не платим, рабов не держим. Своих в обиду не даём. Точнее, не давали, – он глубоко вздохнул. – Вот через это нас, я так понимаю, сничтожить и хотят. Мешаем мы им.

– А кому им?

– Кому-кому… Им! Точнее не скажу, не знаю. Да и никто не знает. Но, думаю, есть такие. И не добра они нам хотят, а погибели, через смирение. Когда ж такое было, чтобы правую щёку наши прадеды подставляли, ежели их, значится, по левой? Наоборот, сразу в ответку били. Только потому мы на свет и народились и живём до сих пор и деток растим, что не дали они слабину. А то бы желающих много нашлось нас обидеть. Не правильно это, словами всё сказать не могу, а душа плачет за родичей. Ведь насильно заставляют греческую веру принять. А по ней мы получаемся не вольные люди, а рабы. Так?

– Ну так. – Смагин чувствовал глубокую правоту перевозчика, но ум сопротивлялся. Не хотелось признавать то, во что веровал с детства. Староверы говорят – греческая вера чужая и злая. Но Христос же не учил злу, о добре проповедовал. Он видел поступки того же Никифора, часто осуждая в душе, но думал, это просто человек плохой, а то, что несёт людям, то верное, хорошее. Ведь в церкви на проповеди поп говорил очень правильные слова про добро, про смирение. Смирение! И то, что он раб Божий, не вызывало отторжения ранее. Действительно, кто Смагин такой по сравнению с Господом, червь, да и только. И только сейчас, слушая горячие слова Верослава, сапожник впервые задумался, что, может, и правда, не всё в греческой вере русскому человеку подходит.

– Получается, нас в рабство продали, а нашего мнения на то не спросили, – продолжал перевозчик рассудительным и твёрдым голосом. – Что это, как не предательство? Князья да бояре продали нас, внуков Даждьбога, гуртом попам, а мы и не вякни. Да когда ж такое видано было, чтобы вольного человека свои же взяли за шиворот да на невольничий рынок свели, как скота безропотного. А нам, значится, только мычать разрешили, да и то тихохонько, что б никто не слышал.

Поднявшись, Смагин перевернул сапоги другим боком к костру. Вода в котелке покрылась мелкими пузырьками, закипая. Верослав извлёк из котомки пучок сухих трав, среди которых Смагин разглядел и какие-то корешки. Кинув в воду, достал туесок.

– Каша осталась, почти и не поел, – плотней прижав берестяную крышку, поставил туесок поближе к костру. И поднял глаза. – Ты не дал.

– Как я?

– Да как? Смотрю, повёл дружинников прямо к рыси в гости. Давно она там живёт, я иной раз подкармливал. А недавно котята у кошки народились. Ну, думаю, похоже, знает куда идёт. Откуда узнал-то?

– Да я не знал, повезло просто.

– Нет, брат. Просто так Боги никому не помогут. Значитца, на твоей они стороне. Вот и подсказали путь. Просил же их помочь?

– Просил.

– Ну вот, видишь. А говоришь, случайно. Чего хоть искали-то?

– Книги. Я им сказал, что здесь где-то закопал.

– А книг здесь нет?

– Нет, конечно. Они у хорошего человека схованы.

– Уважаю. Что хоть за книги?

– Хорошие, про славные дела наших предков. Я их из костра вытащил. Никифор объявил старые книги дьявольскими и спалил на площади. А я успел две вытащить.

– А кто-то увидел и доложил, так?

– Похоже, так, – повесив голову, Смагин впервые задумался о том, кто бы это мог быть. По всему выходило, что любой мог, даже Куча Мамин. Но в такое верить не хотелось. Он тряхнул густой шевелюрой, отгоняя грустные мысли.

– Теперь таких, которые даже на брата свово готовы напраслину возвести, всё больше и больше, – гудел голос перевозчика. Он наклонился вперёд, заглядывая в приоткрытый туесок. – Люди сильно переменились. Наши деды говорили: «Раньше люди были божики, мы – уже тужики, а после нас родятся пыжики». Как в воду смотрели. Готова каша. На ложку.

Смагин, принимая грубо выструганный инструмент, вспомнил родичей из Коломен, где почти все ели похожими ложками:

– Не все переменились, в сёлах по-прежнему по старой правде живут.

– То так, – не стал спорить с ним Верослав. – Надолго ли? Если в леса на севере они не суются, то тут, под городами, скоро всех под одну гребёнку причешут. А ты про какое село говорил-то?

– Про Коломны.

– Хорошее село. Родичи там, что ли?

– Родичи.

– Ну, давай, помолимся перед трапезой.

Русичи опустили головы, и каждый зашептал слова молитвы. Смагин перекрестился, Верослав положил на чело руницу. Морщась от налетевшего дыма, бросил в костёр щепотку каши – Яриле. Ложки с глухим стуком встретились в туеске.

После горячего и необыкновенно вкусного, как показалось Смагину, чая, начали укладываться. Достав из котомки запасной мятль, перевозчик кинул его Смагину, уже подмерзавшему в одной рубахе. Клёнка, благодарно кивнув, закутался. Оглянувшись, он присмотрел подходящее место для ночлега между двух мощных сосновых корней, уходящих в песок берега. С выдохом облегчения прилёг на тёплую землю. Поерзав, подтянулся головой на шершавый корень. Жестковато, но терпимо. С другой стороны сосны расположился Верослав. Тревожно шумел лес, где-то в глубине чащи ухал филин, потрескивали догорающие головёшки в костре. Прежде чем позволить Дрёме взять над собой власть, Клёнка поинтересовался у соседа:

– Что завтра будем делать? Мне, наверное, в Коломны надо. Дорогу только не знаю.

– Утро вечера мудренее. Завтра обсудим, – вяло отозвался тот.

Клёнка согласно промолчал.

Поднялись на рассвете. Туман заливал густую тёмную реку. Было зябко и как-то неспокойно. Что-то тревожило Смагина, он никак не мог сообразить что. Верослав, собирая котомку, вытягивал шею, прислушиваясь. Похоже, ему тоже было не по себе. Наконец, он не выдержал.

– Клёнка, давай-ка поторопимся, что-то у меня на душе неспокойно, как бы наши друзья за нами вслед не пустились.

– Мне тоже не по себе как-то.

Пристально глянув на товарища, Верослав решительно закрепил на поясе рядом с ножом топор:

– Видишь, даже ты, гражданин, что-то такое чуешь. Значится, идуть за нами. Потопали быстрее, пока гости не заявились.

Уже опуская за спиной ветку, Смагин услышал подозрительный плеск на скрытой туманом реке. Может, сом, а может, весло. – Он прибавил шагу, пристроившись за широкой спиной перевозчика. Тот шагал стремительно, иногда перепрыгивая поваленные деревья. К счастью, их пока попадалось немного. Всё, что оставалось Клёнке, это не отстать.

Глава 14

К концу дежурства Никита Дубинин уже с трудом находил себе место. Четыре склянки, что он отстоял у ворот, показались ему необыкновенно долгими и тягучими, как сосновая смола в горячий день. Вечером его ждал Ворфоломей, настоятель одного из двух приходов в городе, и Никита пообещал точно быть, но совершенно неожиданно в неурочный час его поставили на ворота. Хотя он только утром сдал пост на башне и по всем раскладам должен был отдыхать до следующего утра. Но десятник, нашедший дружинника в казарме, где Никита подрёмывал после ночного дежурства, принёс неприятную новость.

Утром большой отряд ушёл против каких-то татей, давеча побивших крепко гораков. Неполный десяток, в котором состоял Никита, оставили в городе, поскольку его командир Микола с тремя бойцами также утром внезапно отбыл по какому-то секретному заданию. После их отбытия вдруг объявили тревожное положение, словно ждали нападения от ворога. Ворота закрыли, а посты удвоили. И людей не хватало.

Сменившись, Никита попросил Бота, хорошего товарища, соратника по десятку, прикрыть его – во время тревожного положения покидать пределы казармы запрещалось. Тот пообещал, но честно признался, если что, костьми ложиться не станет. Своя рубашка, она дороже. Ну и того довольно. Быстрым шагом Дубинин направился к храму святой Троицы, в котором заведовал Ворфоломей. Никита до болезненности ощущений не любил опаздывать и потому торопился. Хотя спешить смысла уже и не было: обещал-то зайти после обеда, а ужин миновал.

Перекрестившись на широком деревянном крыльце срубленной из кедра новой церкви, оглядываясь, вошёл в гулкое помещение. Храм построили всего лет двадцать назад на месте разорённого княжеского капища Сварога. Внутри было прохладно. В дальнем углу какая-то набожная молодуха била поклоны перед иконой Божьей Матери, старушка-послушница снимала огарки со стола перед ликом Исуса. Дубинин широким шагом приблизился к маленькой крепкой дверце в дальнем углу церкви. Здесь, в крохотной каморке отец Ворфоломей отдыхал после песнопений и готовился к праздничным выходам. Пригнувшись, дружинник вошёл. Ворфоломей, невысокий и лысоватый с умным пристальным взглядом из-под густых бровей, читал, отстранясь, толстую книгу в кожаном переплёте. Увидев бойца, поднялся навстречу:

– Рад тебя видеть, Никита, что опоздал? – он заботливо заглянул в лицо дружинника.

– На ворота поставили, все в поход ушли, людей не хватает.

– Я так и подумал, что дело неотложное. В противном случае ты бы не задержался, – он тепло улыбнулся. – Присаживайся.

Дубинин опустился на указанный стул, один из двух в комнатке. На второй тихо опустился Ворфоломей, чуть коснувшись дружинника укутанными рясой коленями. Никита скользнул взглядом по отложенной на полочку книге. «Баяновы песни. Сказание о делах древних, о родах славных русичей, что жили на землях предков от сотворения мира в звёздном храме до нынешних дней окаянных». И мысленно усмехнулся: отец по-прежнему никого не боится. А ведь зайди сюда тот же Никифор, с которым у старика в последнее время напрочь испортились отношения, настоятелю несдобровать. В лучшем случае выгонят на улицу, как в прошлом году Сергия, а могут отлучить или даже умучить в подвалах княжеских, как пособника язычников. С них станется. Вздохнув, Ворфоломей прервал короткую паузу:

– Вот зачем я тебя позвал, – он задумчиво пожевал губу. – Дело в том, что наш Никифор, Мара его забери, задумал новую пакость. Не в моих силах его остановить. Могут снова погибнуть невинные люди.

Никита помрачнел:

– О чём говоришь, отец?

– Собираются пристегнуть к лону церкви очередные заблудшие души, – он мелко перекрестился. – Готовятся идти на Коломны. Месяца через два, как урожай соберут, – священник поднял глаза, проверяя, как тот примет новость.

Дубинин невольно ахнул:

– На Коломны? Да они с ума сошли. Это же реки крови, сотни погибших. Они просто так разрушить храм Макоши не позволят.

– Вот и я также думаю. И ещё молюсь за Никифора, чтобы Господь отвёл от него этот преступный замысел.

Никита криво усмехнулся:

– Надеешься, до Господа дойдут твои молитвы?

– Во всяком случае, я очень этого хочу. Никифор здесь чужак, ему русичей не жаль, фанатик. Сотней большей, сотней меньше, у меня такое ощущение, он вообще всех наших ненавидит.

– Но за что?

– Много причин. Может, за то, что веру свою старую забывать не желают, или за то, что наследие предков чтут. Помнят славных предков своих и дела их. От корней своих не отказываются, рабами себя не признают. Сами рабов не держат – дикие же, и другим на своей земле не дают. Вольным духом живут и никакую власть над собой признавать не желают, даже княжескую. Да что князя, бога свово поругать могут, ежли за дело. А самое главное, что ему не нравится: жён своих, вторых и третьих, не выгоняют, хоть и приняли вроде как греческую веру. Вот и ярится. Книги жжёт, пытаясь память отобрать. Народом беспамятным управлять легче. Всего лишь надо внушить русичам, что не было у них за плечами тысячелетий великих деяний и побед, внушить, что славяне – ущербные дикие племена, а народ гораков осчастливил их, принеся светлое знание и истинную веру. Как будто это не наши предки – пеласги и троянцы – обучили их, диких горцев всему, что они сейчас за своё выставляют. Вот таков Никифор. Прикрываясь словом Божиим, творит поганые дела. А Исус ничего такого не говорил. Напротив. Он призывал не носить веру израилеву на север, на земли самаритян – самих ариев, наших предков. – Священник горько задумался. – А князь наш слаб. Своего слова нет у него. Никифор любую гадостную задумку через него протащить сумеет.

– Книги жгли – князь опять промолчал.

Священник тяжело вздохнул, пальцы привычно сотворили крест на образ, висевший за спиной дружинника:

– Всё Никифор, анафема на него. Пытался я его остановить, да разве этот грешник кого послушает. «Дьявольские письмена», – кричит и всё тут. Чуть меня во враги Господа нашего Исуса не записал. Пришлось отступить.

– Что же делать?

– Молиться. Что мы ещё можем? Ну и как бы ненароком, надо сообщить коломенским, что эти вороги против них затевают.

Никита коротко задумался:

– Жаль Смагин пропал, а то бы я через него передал. Хороший мужик, совестливый. Да, низкий тебе поклон от меня, ну и от него тоже, хоть я Клёнке и не сказал, кто его спас. Если бы не ты, засадили бы сапожника в подвалы. А всего-то делов – пару книг из костра вытащил. Не понимаю я их ненависти к книгам. А ты, я смотрю, ничего не боишься – среди бела дня «бесовские письмена» читаешь? – усмехнувшись, кивнул на книгу. – А вдруг кто зайдёт? Пропадёшь ни за грош.

– Мне за свои поступки перед Богом ответ держать, а не перед Никифором. До ворот, где апостол Пётр стоит, совсем немного осталось. Так чего мне бояться? Летом раньше, летом позже. А помогать нашим я буду, пока глаза не закроются. Верю я. Верю, минуют страшные времена на Руси, выкинет народ Никифора и всех его приспешников, и взойдёт истинная вера Христова, которая в сути своей не противоречит, а дополняет Веды славяно-арийские. И в Перуновых Ведах о том пишут. – Уставший старик слегка прикрыл глаза.

За дверной створкой постепенно нарастал лёгкий, как гул реки, шум – люди собирались на вечернюю проповедь. Священник шевельнулся, ясный взгляд упал на дружинника:

– Ты иди. Теперь от тебя зависит судьба родичей из Коломны. Иди с богом.

Дубинин поднялся, сразу заполнив всё свободное место комнатки. Ворфоломей перекрестил его крепким, совсем не старческим, двуеперстием. Никита хотел согнуться над рукой священника, чтобы поцеловать, но тот остановил его.

– Лишнее это. Отправляйся уже, мне пора к людям выходить.

Дружинник согнулся в неглубоком поклоне. В зале было многолюдно. Пока они беседовали с настоятелем, народ заполнил его почти полностью. Никита подумал, что это ещё одна причина, по которой Никифор ненавидит Ворфоломея – у него, в отличие от протоиерея, храм во время проповедей не пустует.

На улице темнело. Ясное небо медленно заполняли светлые пока ещё звезды. Прозрачная полная луна выкатилась на небосвод. Дубинин спешно повернул к казарме. А то хватятся, потом вообще неделю не выпустят. А нужного человека он на днях поищет – время пока есть.

Глава 15

Горий прицепил очередную кожаную полоску к крюку. Осторожно подёргал, проверяя на прочность. И потянул с полочки лещади – крепкие деревянные планочки, перевязанные с одного конца. Зажав между планками полоску под самым крюком, с силой потянул вниз по всей кожаной заготовке. Повторив протяг несколько раз, оценивающе прошёлся пальцем по вытянувшейся сыромяти. Поверхность блестела, но не просвечивала и на всем протяжении казалась одной толщины. То что надо. Сняв полоску с крюка, уложил её в стопку уже прошедших через лещади заготовок. Наклонившись, вытащил из вороха кожаных лент следующую. Поджав губы, смерил недовольным взглядом кучу сыромяти, которою надо прикончить сегодня.

«До обеда, пожалуй, не справлюсь», – пригорюнился Гор.

Вздохнув, покосился на растянутую под навесом огромную уже просоленную медвежью шкуру. Настроение немного улучшилось. Шкура по праву принадлежала ему. Пока она прошла только грубую обработку, но ничё, скоро добьют. Ведун обещал показать, как доводить такие заготовки до ума. Гор обязательно кинет её на свое ложе. Эх, похвастаться не перед кем. В который уже раз он пожалел о том, что нет с ним рядом друзей. Потом вспомнил, что скоро они с Белогостом отправятся на праздник в село. И там будет Белогорка. Вспомнив её серые смешливые глаза, он мечтательно замер. Теперь-то ему есть, что ответить на её постоянные шуточки. Да и не посмеет девчушка теперича над ним издеваться. Всё-таки у него настоящий меч на поясе и зарубленный косолапый есть. Хотя… Девчонки – такие непредсказуемые. Уже привычным движением зацепив приготовленный обрез кожи на крюк, ловко подкинул в руке лещади, развернувшиеся в воздухе.

Гой, земля еси сырая,

Земля-матушка, матёрая, —

затянул он протяжно старую песню, слышанную когда-то от деда.

Матери еси родная!

Всех еси нас породила,

Воспоила, воскормила

И угодьем наделила;

Ради нас, своих детей,

Зелий еси народила

И злак всякой напоила…

Песня лилась гладко, и чувства рождала светлые и добрые. Напевая, Горий выполнял сразу два задания Белогоста: готовил сыромять и вспоминал старинные песни. Ведун считал, что через их чарующие звуки развивается духовная сущность человека. И не только. Горию предстояло научиться живопению – глубокому и технически сложному процессу, которым, по его словам, можно творить чудеса. Например, оздоравливаться самому и лечить других. И даже управлять стихийными силами: дождём, ветром, тучами. В Коломнах начальным задаткам живопения были обучены многие, но конечным мастерством владел из знакомых парня только волхв. Особенно Белогост одобрял, если Горий, как в этот раз, совмещал оба занятия. «Так и дело быстрее делается, и лучше выходит, потому как с душой к нему подходишь», – говорил он.

Проводив братьев Миловых, ведун активно занялся запущенным домашним хозяйством. Первым делом провёл ревизию шкурам и заготовкам из них. К счастью, за те дни, что у него не было времени заглянуть в мастерскую, ничего не испортилось и не заплесневело. Но многое слежалось. Пришлось нарезанные кожаные полоски – будущие вожжи и повода по новой загонять в мялку и в лещади. Работа эта не сложная, но долгая и трудоёмкая. Всего один раз показав, как это делается, ведун больше не проверял потворника, полностью доверяя сметливому парню.

В первый день Белогост почти до сумерек возился на пасеке. Пчёлы насобирали мёда с избытком, пора было менять заполненные рамки на пустые, немного оставив сладкого продукта им на пропитание. К тому же с утра, только он открыл леток, как шумный рой во главе с молодой маткой с грозным гулом рванул из улья, готовясь дать дёру в тайгу. Со временем, если повезёт скрыться, домашние труженицы легко вернутся в дикое семейство лесных пчёл, из которого они и были когда-то выведены и одомашнены. Впрочем, вряд ли сами пчёлы догадывались, что они теперь домашние.

Покрутившись, рой гудящим облаком облепил ветку осины на краю пасеки. Ведун, сбегав за Гором, отправил его на дерево. Играючи забравшись на нужную ветку, аккуратно смёл пчелиный рой в приготовленную корзинку. На этом путешествие тружениц и закончилось. Ведун пересадит рой в отдельную колоду, и на пасеке появится новая жужжащая семья.

Дед Несмеян быстро шёл на поправку. На второй день хуторской жизни, уже не нуждаясь в опеке внука, он сам потихоньку передвигался между постройками, с любопытством рассматривая срубы, сделанные руками ведуна. Иногда старик останавливался у баньки или сарая, подолгу внимательно приглядываясь к стыку между бревнами, забитому мхом, к подвешенной балке над навесом, резному простому рисунку в виде посолони на ставенке. Наклонившись, высматривал щелки между плах крыльца, отковыривая ножиком кусочки коры с лиственниц, служивших фундаментом для всех построек. И убедившись, что ведун нигде не напортачил, удовлетворённо качал головой.

Несмеян сам же вызвался готовить обед. К сроку он неторопливо и с удовольствием наварил медвежьего мяса в большом ведре для себя и внука с запасом и овсяной каши для ведуна, питавшегося только растительной пищей.

– Нет, ну как ты, Светлый, умудрился в одиночку такую красоту возвести? – не сдержал он удивления, когда работники заняли места за столом. – Если бы не знал, что ты тут один старался, решил бы, что пяток лесорубов, плотников и столяров пару лет вкалывали. Поди, чуровал больше, чем топором махал?

Светлый, тщательно прожевав зернистую кашу, замер над миской:

– Ага, чуровал. Только иногда на следующий день встать не мог. Приходилось у леса просить помощи – силы восстанавливать.

– Ну я же говорю, чуровал.

– Ну не без этого, – хитро прищурившись, ведун кивнул потворнику, во все глаза наблюдающему за ним. – На то я и ведун, чтобы природа мне помогала, потому как она при Роде, ну а я при ней, а значит, тоже при Роде. Одному из его ипостасей – Белбогу, как ты знаешь, я и служу уже более века. Зря, что ли?

Гор не мог понять, по делу говорит Белогост или шутит. Только вроде бы говорил серьёзно, и парень, поверив ему, сам отправился мечтами в те дали, когда сам сможет так же. Но тут ведун улыбнулся и подмигнул. Горий растерялся: так правду говорил или шутковал?

Следующие полдня потворник снова мучил сыромять и собственную спину, а ведун мастерил новый улей, взяв за основу спиленную лиственницу с глубоким дуплом. Парень то пел, и тогда работа и вправду становилась легче и незаметней, то углублялся в размышления, совсем теряя представление о времени. Частенько он думал о варяге, оставленном на старом хуторе. Как-то он там? Ушел уже или всё ходит кругами, выискивая следы исчезнувших русичей. За то, что он может найти их, Горий не переживал – Белогост наложил на след заклятье для отвода глаз, и теперь их мог обнаружить только такой же сильный, как волхв, колдун. Да и то лишь в первые два дня, пока следы навсегда не исчезнут в густотравье.

К вечеру они вновь собрались в горнице за столом. Ужинали в лёгких сумерках. Как всегда, разговор завёл Несмеян:

– А что, Белогост, на Купала-то куда пойдёшь? К нам или в Ураевку?

Горий напрягся, ожидая ответа, и даже перестал жевать. Белогост вытер губы рушником, кинув его на стол:

– Если бы мог, то раздвоился и одновременно сходил бы и в Ураевку, и в Коломны. Сильно помогли нам Миловы. Хорошо бы должок вернуть. Но вам обещал раньше, да и сыромять пора сдавать – много накопилось. Гривна нужна, подкупить кое-чего по хозяйству надо. Так что к вам пойду.

Горий с трудом сдержал радостную улыбку. Отодвинув глиняную миску, Белогост сложил кулаки на столе, и строгий взгляд заставил потворника подобраться.

– А ты зря радуешься. Чтобы туда отправиться, нужно всю сыромять до готовности довести. А её ещё мешок, не меньше.

Горий улыбнулся уже в полный рот:

– Да я её мигом прикончу. Когда идём?

– Сегодня у нас тритейник[29]?

– С утра был он. – Несмеян хмыкнул в бороду.

Ведун неодобрительно покосился на него:

– Если бы не дружинники, хоть завтра ушли. А так надо подождать, чем их явление закончится. Я так думаю, в осьмицу[30], в крайнем случай, на неделе[31] выйдем. Время у нас покамест есть.

– А как мы узнаем, чем он закончится? Пойдём следить? – доев мясо, Гор отставил тарелку.

– Узнаем. И не пойдём никуда. Уж больно шустрый у них чернец появился.

Горий подскочил с места. Подхватив с полочки у двери шапчонку, собрался было шмыгнуть за дверь, но ведун остановил:

– Куда на ночь глядя?

– Пойду сыромять мять.

– Ты в окно смотрел?

– А чего там? – Горий пригнулся к сумрачному окошку. – И что там? – не понял он.

– Тёмно там уже.

– Ну тёмно, ну ещё не ночь же.

– Эх, дубина, солнышко-то на покой уходит. Значит, и нам пора. Кто ж по тёмному трудится, без острой надобности?

– А-а, – понял наконец Горий. – У нас в Коломнах так-то строго не было.

– А здесь так. Привыкай по светилу жить. Оно поднялось, и ты вставай, оно на вечер пошло – и тебе, выходит, дело кончать. Предки наши так тысячи лет жили, а они знали, что делали. Понял?

Слегка огорченный Горий закинул шапку на место.

– Понял.

– Ну, а раз понял, садись, побеседуем немного.

Неспешно собрав в стопку тарелки, Несмеян направился к выходу. Гор ждал, что и его ведун остановит, но тот промолчал. Когда дед стукнул дверью, парень не удержался:

– А ему что, можно не по солнцу?

Устало вздохнув, Белогост как нерадивому ребенку пояснил:

– Сказано же было: без острой надобности. А теперь сам подумай: помыть посуду – острая надобность или нет?

Горий поразмышлял недолго:

– Наверное, острая.

– Знамо, острая. Если её оставить, завтра засохнет и хорошо не отмоется. И хватит про ерунду болтать. Вот уж не думал, что ты такой глупый.

– Я не глупый, – надулся Гор.

– А раз не глупый, то слушай, – ведун уселся поудобнее. – Хочу рассказать тебе, где живут Белбог и Чернобог. Знаешь что-нибудь про это?

Горий отрицательно помотал головой.

– Тогда слушай. Белый бог живет на юге. Считается, когда дует южный ветер – это он дыханием своим нас благословляет. Замечал, поди, что с юга ветерок всегда тёплый, ласковый.

– Угу.

– А жилище Чернобога на севере – его ветер злой, холодный, стужу зимой несёт и ненастье летом.

– Потому-то ты на юге служил Белбогу?

Белогост на миг погрустнел. Задумчиво пошевелил мясистым носом.

– То так. На моей земле половецкой Белбогу наравне с Перуном и Сварогом требы клали на праздники славные.

– А кто такие половцы?

– Половцы? Да те же русичи. Сейчас их, как и ас-саков, казаками ещё называют. Хотя казаками кого только не называют. И берендеев и клобуков… Суть-то один народ, воины. Только одни требы Перуну воздают, другие Белбогу, как мой род, третьи Сварогу или Триглаву. Четвёртые теперь уже и Христу молятся. А всё равно, как и боги, все родственники.

– А клобуки – это те, кто на голове клобуки носят? – перебил парень.

– Да нет же. Клобуки – это народ. Так их прозвали, потому что они носили высокие острые шапки, похожие на клобуки. В древности их ещё саки называли, скифы или геты. А всё одно – русичи. Только казаки – это лучшие из русичей. Бойцы от Бога. С мальства им науку воевать преподают, а когда вырастают, в бою поражений не знают. Победить их можно, как и всех остальных руссов, только хитростью или обманом.

– Это как?

– Да так. Сказку про колобка знаешь?

– Понятно, знаю.

– А смысл её в чём, ведаешь?

– А какой там смысл может? Для детишек она.

– А вот и нет. Сказки русские – тайная весть, скрытая в образах сказочных. Наши предки её нам передали, детям своим.

– А какая в колобке может быть весть? Катится себе колобок и катится.

– А ты послушай.

В этот момент хлопнул дверью дед Несмеян. Ведун и парень обернулись. Старик, поставив стопку чистых тарелок на стол, присел рядышком.

– Про что гутарите? Мне можно послухать?

– Светлый собирается сказку про колобка рассказывать.

– Про колобка? Отчего бы и не послушать, тудымо-сюдымо, – по одной перекинув ноги через скамейку, старик облокотился на стол.

– Так вот, – продолжил ведун. – Испекли колобок дед и бабка. Дед – это, если принять за образ, сам Сварог, мир и народы сотворивший. А бабка – Лада-Богородица, супруга его. И вот испекла она колобок – Коло – символ солнца, то есть сварганили они мир, колокруг. А у какого народа солнце – главный податель жизни?

– У нас, вестимо.

– Точно, у нас. А точнее у всех, у кого прародителем Арий был. Покатился колобок по дороге. Первым попался ему заяц. Колобок от него ушёл легко. Что такое заяц? Заяц – это слабость и трусость. Не подпустил к себе наш Коло эти напасти. Остался сильным и смелым. Дальше на его пути волк. Что значит хищная порода? Злость и поедание соседей по жизненному пространству, по лесу. То есть потребность уничтожать других. И опять не открыл дорогу к сердцу этим порокам потомок ария. Потом навстречу медведь. Косолапый в сказке – это сила и мощь. Сила смертельного соперника, мощь врага. В честной битве наш предок побил сильного ворога, как всегда, защитил Русь, сохранил свободу роду. После этого встречает колобок лису. С чем у нас дружит Патрикеевна?

– Ложь и хитрость, – догадался Горий.

– Верно. Вот видишь, уже и сам можешь её досказать.

– Не, не могу. Говори ты.

– Сдался наш мир этим порокам. Слаб оказался против хитрости и лести. Окрутили они его, обманули и в полон взяли, – ведун изменился в лице. – И стал он не сын Божий, а раб. И оттого все нынешние беды на Руси. Знаешь поговорку: «И в бедах люди живут, а в неправде пропадают»?

– Слышал.

– Это про нас – русичей. А ты говоришь, «для детишек».

– Вот оно как? – Несмеян почесал затылок. – А я и не догадывался. Так что, все наши сказки такие мудрёные? Или есть какие простые?

– Не все мудреные, как ты говоришь, но большинство. Особенно самые известные, детские. Что про путешествия за тридевять земель, про Ивана-дурака, да даже Курочка Ряба и та с таким глубоким смыслом, что представить, ежели не подготовлен, трудно. Да и не с одним.

– Расскажи, Светлый, – подсев поближе, Гор положил подбородок на кулак. – Интересно-то как.

Хлопнув руками по коленям, ведун поднялся:

– Расскажу, но не сейчас. Почивать пора. Солнце почти скрылось. А человек без светила, что корабль без правила. Тем более вставать раненько завтра.

Несмеян, покряхтывая, выбрался из-за стола. Гор нехотя встал следом:

– Может, посидим, ещё чего расскажешь?

– Всё, спать! Давайте до ветру и на боковую, – нависнув над божницей, Белогост проверил уровень масла в плошке. Достав бутылочку с полки, долил немного.

– Думаете, почему огонь обязательно должен гореть, пока хозяин дома находится? – ведун говорил, не ожидая ответа, будто сам с собой. – Потому как очистительный он, ярый. И не даёт болезням всяким, мыслям злым да наговорам недобрым сюда проникнуть.

Ведун устало опустился на лежак в углу горницы, покрытый соломой. Не наклоняясь, стянул ногу об ногу сапоги, и под боком скрипнула доска. Улеглись на разных лавках и дед с внуком.

Горию казалось, он только что заснул, а уже громкий голос Белогоста бьётся в уши: «Подъём лежебоки». Парень с трудом разлепил веки. На соседнем лежаке, щурясь, чесал грудь в разрезе исподней рубахи Несмеян. Горий глянул в окно – солнце пока не появилось, но верхушки деревьев уже слегка посветлели.

– Зарю надо встречать за работой, – толкнув дверь, ведун вышел. – Жду вас на улице.

Вместе встали перед домом. Дождавшись первого луча, прорезавшего сосновые заигравшие бликами, стволы, дружным «Ура» приветствовали встающее солнце. Первым перед умывальником склонился Белогост.

Поев вчерашние мясо и кашу, разбрелись по двору. Горий отправился в мастерскую, Несмеян, ухватив охапку сена, двинулся в сарай, где обживался Трудень. Ведун, проводив взглядом его спину, кинул крупную кость с ломтём варёного медвежьего мяса активно вертевшему хвостом Бойке. Потом постоял, обдумывая что-то. Наконец, спустившись с крыльца, направился за угол дома. Через несколько шагов он скрылся в лесу.

Несмеян, кинув в кормушку сена, поставил перед Труднем ведро с водой. Жеребец опустил морду. Напившись, конь перебрался к кормушке. Дед погладил потянувшегося к сухой траве Трудня. Тот, не отреагировал. Захрумкало сено на крупных зубах жеребца. Старику показалось, что конь начал есть неохотно. «И правда, – пробормотал Несмеян, – чего это я тебя сеном потчую? Его и так немного заготовлено – ведун-то косил только для гостевых лошадей, своей скотины нет у него. А я тебя среди лета на сухое посадил. Хорош хозяин. И под копытами найдёшь».

Отвязав Трудня от прясла, вывел во двор. Выпустив стреноженного коня, медленно и неловко запрыгавшего между редких сосен в поисках вкусной зелени, старик пошагал к мастерской, надеясь отыскать там себе дело.

Горий, продолжая вчерашнее занятие, прогонял будущие вожжи и повода через лещади. Несмеян потрогал сохнущую медвежью шкуру. Просоленная, она уже напоминала по твердости снятую липовую кору.

– Ещё денёк повесит и хорош, – решил он.

– Завтра отмокать положим, – важно подтвердил Гор, пристраивая заготовку на крюк. Несмеян, повертев головой, наконец, определился. Вытащив из деревянных ножен на стене специальный тупой нож, принялся соскабливать сохшую в другом углу бычью шкуру, которую он сам и приволок. Остатки мяса и пленок удалялись легко, и старик незаметно увлёкся.

Между тем светало. Получилось, как хотел волхв, солнце застало людей за работой. Запели в ветвях синички. Вдалеке кукушка отсчитывала долгие лета Горию – он успел спросить, сколько ему осталось. Птица расстаралась лет на пятьдесят, это сколько парень успел посчитать. Вестница ещё продолжала куковать, но Горий уже не слушал. Протягивая кожу, потворник оглядывался на улицу, где крутился, высунув запаленный язык, Бойка. Вскоре он приветливо, показалось, даже улыбаясь, потянулся кому-то навстречу. К хозяину, к кому же ещё? Ведун тоже остановился у входа. Старик был серьёзен и строг. Убедившись, что Донские увидали его, коротко изрёк:

– Идут дружинники. К Верёвке подходят.

– А ты как?.. – Горий не договорил – дед щёлкнул парня по затылку.

– Что делать будем? – Несмеян отложил нож. Вытерев руки ветошью, передал её внуку. Ведун попытался что-то углядеть в нежно-голубом небе. Опустив голову, вытер слезящийся глаз:

– Через коршуна увидел. До сих пор там парит. Человек двадцать их. С ними тот самый чернец. Опять ведёт бойцов, изверг. Никак не успокоится. Хорошо бы его как-нибудь устранить. Без него дружинники нам не страшны. А вот на что они с ним способны, я могу только догадываться.

– Как же его, изгоя, извести, когда он, тудымо-сюдымо, в таком окружении идёт?

Присев на корточки перед благодарно замершим псом, Белогост почесал его за ухом. Дед с внуком приблизились, молчаливые и решительные. Прикажи сейчас Белогост, они без раздумий пошли бы за ним в бой, каким бы неравным он не был.

– А этот, который Рядок, жив, так на старом хуторе и обитает. Из баньки моей выходил. Понравилась, видать.

– Помощи ждёт, наверное. Знает, что придёт рано или поздно, вот и расслабился.

– Похоже на то. Ну ладно, бросай работу, идём в избу, совещаться будем, – ведун решительно поднялся. – Одна голова хорошо, а три лучше.

Бросив ветошь на верстак, Гор поспешил вслед за стариками к дому. Бойка рванул впереди.

Прежде чем усесться за столом, волхв, нашёптывая заклинания, зачем-то три раза обошёл комнату по кругу. Коротко поклонился на четыре стороны и только тогда устроился на скамейке.

– Чего делал, Светлый? – Гор смотрел на него восхищенными глазами.

– Защиту усиливал, – Белогост опустился на край лавки. – Чтобы ни один взгляд сюда не проник. Больно уж их маг силён. Не ведомо, чего от него и ожидать, – он повернулся к Несмеяну. – Что думаешь, говори.

Старик смущённо взъерошил бороду. Рана на шее уже взялась коростой, дед слегка тронул её:

– Даже не знаю, что тут сообразить. Я с простыми воинами могу биться, а вот как, тудымо-сюдымо, колдуна одолеть, то мне неведомо. Что сказать? Засаду устроить, так мало нас супротив них. Да и, правду говоря, душа противится губить русичей. Они же дружинники, люди подневольные, им приказали – они пошли. Сам знаешь, убитый молчит, но за него спросится. Если можно обойтись без смертоубийства, я бы так и сделал. Ну а с колдуном биться – это, тудымо-сюдымо, по твоей части.

Белогост задумчиво помял косточки пальцев:

– Ну а ты, Гор? Может, у тебя есть мысли?

Горий, уже приготовивший ответ, решительно выпалил:

– Засаду надо ставить.

Ведун слегка поморщился.

– На нашей тропе, где мы тебя встретили, – продолжил парень с той же горячностью. – Всего одну стрелу-то и выпустить. Ты меня прикроешь заговором, они не увидят, а после, как я в чернеца попаду, уже легче будет. А я шустрый. Они меня ни за что не догонят. Тем более, ты им глаза отведёшь.

Ведун озадаченно взглянул на Гора. Перевёл задумчивый взгляд на деда:

– Что скажешь, Несмеян?

Старик поёрзал:

– Шустрый-то он шустрый, но и там ребята не лаптем щи хлебают. Луком он, конечно, владеет хорошо, в селе один из лучших. Но боязно как-то. А как смажет? Лучше уж, тудымо-сюдымо, здеся отсидеться. Не должны они нас найти. Сам же говорил.

– Да чего сидеть-гадать. Найдут – не найдут. А как сыщут, чего делать? У Светлого, поди, больше запасного хутора нет.

Ведун пожевал губами:

– Да, задал ты, парень, задачку. Я и сам также думал, но, если бы ты вперёд не сказал, не предложил бы. Прав дед, опасно. Слишком много с этим магом неясного. А вдруг то, а вдруг это. Я бы сам попробовал на тропе засесть, но, опасаюсь, в самый последний момент почует вражина меня. Найдёт, как ранее находил. Да и стар я уже, прежней зоркости нет. Так что, парень, похоже, Боги на тебя указали. Да и нет другого выхода. Пока жив он, не только нам, всем русичам-родноверам спать спокойно не приходится. Коли удастся его одолеть, все родичи нам в пояс поклонятся. А сколько душ невинных сохраним! Ну что дед? Верно говорю, али нет?

Несмеян тяжело вздохнул:

– Верно, конечно. Нечего сказать. Только, тудымо-сюдымо, больно уж молод он да горяч.

Ведун твёрдо поднялся. Горий подскочил следом.

– Ничего, себя вспомни. Тоже хлопец отчаянный был.

На это Несмеян не нашёл что возразить.

* * *

Лук парню выделил ведун. У старика нашлось изрядно разного оружия – хватит небольшой отряд снарядить. Горий, прежде чем выходить в засаду, сделал несколько прицельных выстрелов. Стрелы легли рядком в сосновый ствол, как и хотел. Дед Несмеян, тоже придирчиво осмотрев гнутую лещину, отправил пару стрел по тому же маршруту. Удовлетворенно кивнув, передал лук внуку. Ему предстояла едва ли не самая сложная часть задания – ждать возвращения Гора на хуторе. С парнем отправлялся ведун.

Перед выходом Гор уже привычно нацепил на пояс меч. В последний момент, что-то вспомнив, ведун достал с полочки над дверью крохотную деревянную шкатулку, наполовину заполненную густой коричневой жидкостью. Попросив у Гора три стрелы, каждую макнул острием в содержимое коробочки.

– Что это? – парень покосился на ёмкость.

– Отрава это, – аккуратно стряхнув последнюю каплю с кончика стрелы обратно, Белогост закрыл посудинку.

– А зачем?

– Надо, – не стал вдаваться в объяснения ведун.

– Я эти стрелы в руке понесу, чтобы не спутать.

– Неси, себя только не царапни.

На улице, встав лицом на север – в той стороне тысячелетия назад ушла под лёд прародина русов – Арктида, негромко хором пропели гимн Перуну. Дружно кинув на лицо перуницу, немного суетливо тронулись. Время поджимало. Нужно выйти на тропу раньше дружинников. Высоченный волхв, опираясь на верный посох, вышел в путь первым. За ним ниже его на голову пристроился Горий с луком и котомкой. Ещё немного, и они скрылись в берёзовом подлеске. Несмеян, поглаживая ладонью тёплый загривок волнующегося пса – без него уходили, и щурясь на солнце, долго шептал им в спину заговор от смерти в бою.

Ветер раскидывал и путал космы, сдерживаемые головотяжцем. Волнующейся рукой Гор то и дело поправлял сползающий с плеча великоватый для него лук. Спина потела, комары и мошка надоедливо лезли в глаза и рот. Парень отгонял досаждающих насекомых кулаком с зажатыми в нём стрелами. Шагали быстро, тем более, что двигались знакомой дорогой. Там, где несколько дней назад Гор с Миловыми оставили часть медвежьей туши, белели на солнце несколько костей, да в стороне, под кустом, парень заметил наголо обглоданный череп. Ни клочка шерсти на месте схватки, ни капли крови – мелкая лесная живность обработала остатки косолапого с тщательностью.

Солнечная полянка утопала в звенящем гуле диких пчёл и комарином писке, ну, этих за собой притащили. Ещё раз огляделись. Убедившись, что места, лучше давешнего, за камнем, поблизости нет, успокоились. Белогост отправил парня на старую точку, а сам устроился с противоположной стороны тропы. Пояснил так:

– Ежели он вдруг меня почует, то всё внимание на моей стороне сосредоточит. Тебе легче стрелять будет. Смотри, только одну стрелу, – ведун смерил парня строгим взглядом. – А после выстрела, попал – не попал, не оглядываясь, бегом к тому сосновому островку, где ты с Труднем деда ждал. Я тоже туда приду. Оттуда окружной дорогой назад пойдём. Понятно?

Гор устало кивнул – ведун повторял, наверное, уже в четвёртый раз.

Наконец, разошлись.

За камень, в тенистый закуток, ветер не залетал. Потная рубаха липла к спине, но Гор, настраиваясь, на мелочи не отвлекался. Уложив перед собой перчатку и три отравленные стрелы, глубоко вздохнул и выдохнул. Пальцы, вроде не дрожали, но волнение чуть сбивало дыхание. Продышавшись, он поправил головотяжец. Вопреки приказанию волхва, парень не отказался от страховочного выстрела. Если вдруг что, на вторую стрелу время найдёт, зря Воинко так уж за него переживает, не мальчик всё-таки.

– Кормилица, сыра-земля родимая! Укрой меня, Гора, от призора лютого, от всякого лиха нечаянного. Защити меня от глаза недоброго, от меча булатного, от стрелы залётной. Слово моё крепко, как железо. Семью печатями оно к тебе, кормилица мать сыра земля, припечатано – на многие дни, на долгие годы, на всю ли на жизнь вековечную. Алатырь-камень тому порукой.

Древнему родовому заговору научил давным-давно дед. Парень и думать про заговор забыл, а, надо же, в самый нужный момент вспомнилось.

Он ещё раз проверил лук. Подёргав пальцем тетиву – косичку из конского волоса, уложил на неё стрелу. Прицелился и медленно опустил. Совсем рядом крикнула сойка. Гор чуть вздрогнул. Придержав мешающий меч, сполз ниже. Выставив голову, отыскал щелку между листьями бузины. И не успел беззвучно досчитать до десяти, как первый дружинник показался на заросшей кустами тропе.

Шагали осторожно. Явно опытные бойцы, не единожды вступавшие в схватки с ворогом. Вот только теперь супротивниками стали родичи. Первый воин, остановившись у границы густого терновника, полускрытый его листвой, поднял руку, сигнализируя товарищам. Гор затаил дыхание и даже закрыл глаза. Где-то он слышал, что некоторые бойцы чувствуют направленный на них взгляд, чуть ли не за версту. В этот раз обошлось. Не заметив ничего подозрительного, передовой дружиник шагнул дальше. Следом показались остальные фигуры. Они двигались неспешно, по-походному, выстроившись друг за другом. С замиранием сердца Горий ждал появления чернеца. Развернувшись вполоборота к тропе, одну мгновенно вспотевшую ладонь положил на лук, пальцами второй, затянутыми в перчатку, придержал стрелу на тетиве. Дождавшись, когда из терновника выйдут все двадцать дружинников, осторожно встал на одно колено, готовый в миг распрямиться, словно пригнутое деревце.

Чернец в клобуке, надвинутом на глаза, топал последним. Ещё шаг, и он бы вышел на открытое место. Но что-то колдуна остановило. Скрытый густой листвой, он замер. Стрелять в такую мишень – дело неблагодарное. Парень напряжённо ждал, закусив губу. Сводило выгнутую неудобно ногу, потели ладошки, особенно правая, в перчатке.

– Ну иди же ты. Иди! – Гор проговорил одними губами.

И чернец шагнул. По обыкновению сунув ладошки в рукава и ссутулившись. Гор подскочил, как пружина. Оперенье щекотало ухо, выгнутый лук зазвенел в ожидании выстрела. Маг настороженно повернул голову в противоположную сторону. Там же ведун! Почуял! Взгляд Гория поймал приподнятую руку, открывшую бок, медленно разворачивающийся к лесу, голову, угадывающуюся в клобуке. По пальцам глухо щёлкнула тетива, лук в напряжённой руке качнулся. В плече чернеца вздрогнули перья, и он вскинул удивленные глаза, на мгновенье встретившись взглядом с Гором. «Не насмерть», – мелькнула мысль. Но уже бежали к парню дружинники. На второй выстрел времени не оставалось. И здесь волхв точно просчитал! Подхватив с камня запасные стрелы, парень, не разгибаясь, сиганул в сторону. Одним махом перескочив поваленное бревно, сломя голову кинулся прочь.

Гор бежал так быстро, как, казалось, никогда в жизни не бегал. Наверное, в этот момент он смог бы обогнать Трудня, летящего галопом. Деревья мелькали перед глазами, как крылья куропатки, зависшей над поляной. Он пригибался под ветками, уворачиваясь от острых сучков. Одним махом перепрыгивал завалы. Удивительно, но Горий ни разу ни за что не зацепился и не упал. И даже лук, зажатый в руке, который был лишь немногим ниже самого Гория, почти не мешал.

Запыхавшись, он выскочил из зарослей на гривку. И только тут запнулся первый раз. Но удержался. Перебирая ногами между наваленными в беспорядке камнями, рванул к быстро приближающемуся пригорку, где поднимались высоченные сосны. Парень был уверен, что опередил ведуна и, скорей всего, намного. Как же он удивился, когда, выскочив из-за высоких камней к первым деревьям, увидел поджидающего его Белогоста. Опершись на посох с навершием в виде схематично вырезанной головы рарога – сокола, ведун поджидал парня. Увидев Гория, махнул рукой, разворачиваясь:

– Не отставай.

«Ещё неизвестно, кто от кого отстанет», – Горий мысленно усмехнулся. Он знал, что бегает лучше всех из сверстников в селе. И не только сверстников. К тому же ему-то всего шестнадцать, а сколько деду – только он сам знает, разве ж в таком возрасте бегают? В лучшем случае быстро ходят, да и то с палочкой.

На удивление Гора ведун помчался, словно молодой. Длинные волосы развевались за спиной почти параллельно земле, борода, закинутая на плечо, трепыхалась ветром. Едва успевая за стариком, Гор устыдился недавних мыслей. Теперь парень думал только о том, как бы не опозориться.

Он почти не следил за дорогой. Только где-то, на дальнем краешке сознания, отмечал, что бегут они, удаляясь от дружинников, почти по прямой, разве что ведун иногда петляет меж огромных валунов. Хотя Гор и придерживал увесистые ножны, они надоедливо стукали по ноге. Всё-таки неудобно скакать по горам с мечом на поясе! Ущелья, где стены вздымались на десятки саженей, сменялись мелкими ложбинками с осыпями каменистой крошки, за ними устремлялись к небесам почти отвесные подъёмы. Иногда парень думал: «Сюда точно ни за что не влезу». Но ведун каким-то чудом находил проходимый участок, и они одним махом проскакивали его. Горий, внимательно отслеживая, куда старик ставил ногу, за что хватался рукой, взбирался следом, тщательно повторяя его движения. И сам поражался – как же получилось? С каждым шагом он успокаивался всё больше: да тут их не то что дружинники, сам Чернобог не сышет.

Бежали по диколесью, лишь иногда попадались короткие слегка протоптанные козами голые участки. По ним ступалось легче. Иной раз ведун останавливался, поджидая парня. Гору в такие моменты становилось неловко – как он ни напрягал силы, старик понемногу удалялся. Потворник уже хрипел – дыхание сбивалось чередой резких спусков и крутых подъемов. А ведун, казалось, вообще не устал. Горий видел – он всего лишь дышал чуть-чуть чаще обычного.

Гонка закончилась внезапно. Гор с трудом перепрыгнул с камня на камень и, поскользнувшись, съехал вниз на мягком месте. Поморщившись, подскочил, потирая отбитое место. И замер. Ведун, вытянувшись во весь рост, стоял на высоком валуне. Его светлые волосы, слегка подсвеченные выглядывающим из-за облака мягким солнцем, шевелились на ветру. Казалось, Белогост смотрит в небо, словно ожидая оттуда то ли сигнала, то ли вести. По левую руку вниз убегал острый хребет, теряясь в заросших распадках. По другую – начинался небольшой каменистый подъём, покрытый колючими бузиной и тёрном. Выше по склону частили толстые липы и клёны. Обессиленно опустившись на валун, Горий затих, стараясь быстрее отдышаться. Неизвестно, насколько задержится ведун.

Подняв голову, Белогост подтянул посох к груди. Слегка навалившись на него, застыл, словно сам был идолом Белбога. Гор подумал, что он даже чем-то на него похож. Такой же бородатый, высокий и с палкой. Только рядом нет второго идола – Чернобога. И слава богу! Парень тоже глянул вверх: среди высоких полупрозрачных облаков парил коршун. С земли он более походил на крошечного воробья. Как ведун его только отыскал?!

Потихоньку дыхание восстанавливалось. Потворник сполз с валуна. Размахивая руками, походил вокруг камня – так быстрее возвращались силы. Раскачивались липы, резной кленовый лист вибрировал на прохладном ветру. Отставшие по дороге комары снова облепили вспотевшее тело. Срезав ножом ветку с ближайшего куста, парень активно отбивался от кровопивцев. Ведун не шевелился. Присмотревшись, Горий понял, что около него ни вьётся ни один комар. «Надо попросить, чтобы научил, а то терпения на них никакого нет».

Гор догадывался, чем вызвана остановка – наверняка ведун смотрит окрест глазами коршуна. И не роптал. «Если честно, я очень сильно устал, – отметил про себя парень, прислушавшись к ощущениям. – Ещё с полверсты такого бега, и я просто свалился бы без сил». Гор так углубился в мысли, что пропустил момент, когда ведун тихо повернулся. Парня вернул в действительность хрипловатый голос:

– Гор, подойди.

Подхватив лук, он запрыгнул на камень рядом.

– Похоже, жив чернец.

– Я так и знал, – Гор виновато опустил голову.

– Твоей вины здесь нет. Ты сделал всё, что мог. Я бы в молодые годы не выстрелил лучше. Рок его не здесь отправиться к Маре. Ещё не все гадости он сделал на свете. Чернобог его защитил. Хотя надолго ли? Будем надеяться, отраву ему не одолеть.

– А что дружинники?

– Идут по нашим следам. Есть среди них хороший следопыт, Тимоха зовут. Он ведёт. Хотя сейчас они немного в сторону ушли. Я так думаю, на то, что заблудятся, лучше не рассчитывать. Увидит, след теряется, и вернётся назад. Трое остались с чернецом. Его перевязали и сейчас сидят рядом. Костерок запалили, но тоже собираются идти за отрядом. К нашему счастью, главный враг наш большие силы с кровью потерял и в ближайшие сутки нам не опасен. Но если отрава с ним не справится, через день-два он пойдёт на поправку. И вот тогда-то он нами вплотную займётся. Так что на хутор возвращаться нельзя.

– А куда же мы пойдём?

– Вниз к Илычу. Знаю, где плот старенький. Я на нём как-то на тот берег перебирался. На нём и поплывём. Дня три-четыре поваляемся на брёвнышках. Верстах в пятнадцати от хутора река разворот на запад делает, там и сойдём. Ну как, потерпишь?

– Да я что, маленький, что ли? – Гор повесил лук на плечо. – Надо так надо. Тем более и еды, как будто ты знал, на пару дней захватили.

– Еда – не печаль. По реке пойдём, там рыбы – хоть руками лови. Голодными не останемся.

Подбросив котомку повыше на плечо, перехватил по-походному посох. Каменистое крошево зашуршало под ногами. Гор снова занял место за спиной старика.

Спуск к реке отнял у Гора ещё изрядно сил. В какой-то момент он подумал, что подниматься, пожалуй, было бы легче. Выматывали осыпи. Если по даже самым неудобным камням кое-как можно перепрыгнуть, то по мелкой сыпучей крошке никакая сноровка не помогала – приходилось сползать, упираясь ободранными руками в склон, вместе с кучами пыли и камней. Наконец, чудом не навернувшись и не сломав шею, выбрались к реке. Илыч – не широкая, но шустрая горная речушка – нёс прозрачные воды на юг, теряясь за ближайшими скалами. Прибрежная галька заросла кустарником выше человека. У воды Горий чуть не влез в кучу медвежьего помёта. В последний момент сообразив, что перед ним не земляной холмик, отдёрнул уже занесённую ногу.

– Глаза разуй, – проворчал ведун, оглядываясь по сторонам.

– Не наступил же, – Горий обошёл кучу с запасом.

Двинулись по берегу, ограниченному крутым скалистым склоном, в котором кое-где темнели углубления мелких пещер. Горию не терпелось поглазеть, что в них, но, глядя на сосредоточенного волхва, он не решился даже заикнуться об этом. Через версту склон, закиданный в беспорядке огромными валунами самой разнообразной формы и цветов: природных лазоревых и иссиня чёрных, красных, усыпанных лишайниками и белесых от обилия поселившихся на них мхов, начал понижаться. Еловый и лиственничный лес раскинулся среди нагромождений или нагромождения среди леса – Гор так и не определился. У заваленного мелкими камнями безымянного ручья, впадавшего в Илыч, ведун остановился. Сделав знак подождать, старик скрылся в густых ивовых кустах. Парень слышал только треск сминаемых веток.

– Ага, вот он, – донеслось до Гора.

– Помочь?

– Выходи к речке.

Огибая кусты, Гор побежал к открытой воде, куда уже выплывал небольшой плотик из сухих пихтовых брёвен, связанный верёвками, сажени две длинною и одной в ширину. Ведун, широко расставив ноги для устойчивости, отталкивался длинным шестом – вагой. Нажав посильней, подогнал плотик к самому берегу. Гор, не дожидаясь приглашения, осторожно перешагнул на дрогнувшее плавсредство. И сразу сел – стоять на нём можно было, только придерживаясь за Белогоста, а он и сам покачивался. Старик упёр шест в камень, и плотик уверенным течением потянуло вдоль скал.

Глава 15

Вскоре Смагин понял, что они двигаются вдоль реки. Иногда сквозь прогалины в кронах пихт и лиственниц выглядывали светлые облака, со стороны доносились крики гаг и куликов и угадывался шум речных порогов. Густые заросли частенько преграждали путь, и тогда топор, извлёченный из чехла на поясе Верослава, пробивал тропу сквозь сплетения тонких веток живых и погибших деревьев. Клёнка шагал позади, обдумывая, как бы поинтересоваться у перевозчика, куда они идут. Всё как-то неудобно под руку спрашивать. Вскоре их окружил высокий сосняк вперемешку с молодым кедрачом, стало светлее и суше. Исчезли завалы, и даже хвощи путались под ногами реже. Наконец, Верослав, словно прочитав мысли спутника, оглянулся:

– А что не спрашиваешь, куда идём?

Смагин пожал плечом:

– Сам скажешь, когда время придёт.

– Скажу, отчего не сказать, – перевозчик пристроил топор на плечо. – На Коломны, думаю, сейчас нет смысла двигать. Говорил кому-нибудь из этих про село?

– Угу.

– Ну, значит, там тебя в первую очередь искать будут. Отсидеться тебе надо. У меня тут знакомые ребята неподалёку живут. К ним сейчас и идём.

– А что за ребята? – Скрытое беспокойство шевельнулось в глубине души. – «Что ему стоит завести к каким-то разбойникам и порешить? Хотя зачем тогда спасал? Взять-то с меня нечего».

– Ребята? – обернувшись, перевозчик, как показалось Клёнке, ухмыльнулся. – Хорошие ребята. Наши. – Он внимательно глянул на Смагина, снова угадав его настроение. – Да ты не боись. Они только христианских попов да гораков не любят, а своим – родноверам – последнюю рубаху отдадут.

– Так я же тоже христианин.

– Ты не такой, как те. К тому же ты из простых, из мастеровых, они таких не забижают. Обиженных забижать – двойной грех. А ты и книги спас наши из огня, и от дружинников лихо ушёл. Наш парень. Там таких уважают.

Клёнка не решился поинтересоваться: «Где это там?», полностью положившись на нить судьбы, плетущуюся в саду Макоши.

У небольшого, сажени в три шириной, ручейка, бегущего среди набросанных божественной рукой крупных булыжников, Верослав остановился:

– Не знаю, как ты, а я бы перебздел на всякий случай. На Бога надейся, как говорят, а сам не плошай. А, как считаешь?

– Про что говоришь?

– Про что? – подкрутив штанины повыше, перевозчик прямо в ботинках вошёл в холодную воду. – Следы надо попутать. А то мало ли. Давай за мной.

Клёнка чуть скривился – не хотелось ступать в неприветливый на первый взгляд ручей, но понимал: прав перевозчик. Тоже завернув штанины, осторожно шагнул на каменистое прозрачное дно, погрузившись ниже верхнего края сапог. Холодная вода сковала голенища, заставив Смагина зажать зубами готовый вырваться вскрик и поднять опасливо плечи. Перетерпев первый холод, он двинулся быстрее, стараясь не отстать от широко шагающего Верослава.

Ручеёк, окруженный ивовыми и ольховыми кустами, петлял по лесным зарослям. Крепкое течение ощутимо замедляло, и скоро Смагин начал уставать. Ноги сводило холодом и самого поколачивало. Наверное, они прошли с полверсты, когда перевозчик, наконец, углядел на берегу подходящее место. Здесь по берегу тянулись нагромождения валунов, теряющихся в отступившем лесу.

– Пожалуй, выйдем. На камни ступай, смотри не наследи.

Упёршись стопой в полускрытый водой булыжник, перевозчик вытолкал тело наверх. Клёнка последовал за ним. С одежды потекло на сухую траву, тёмная полоса потянулась за ними. Оглянувшись, мужик с досадой цикнул.

Чуть удалившись от ручья, Верослав разрешил вылить воду из сапог. Сам тоже развязал ботинки, плеснув с полкружки жидкости меж валунов.

– Ничего, – Верослав осмотрел светлое небо. – Бог вымочит, Бог и высушит.

У Смагина воды оказалось не в пример больше. Натянув мокрую обувь на мокрые же обмотки, отправились дальше.

Полуденное солнце, зависшее над головой, застало их в тёмном густом ельнике. Здесь, внизу, сырой лес слегка парил. Под ступнёй уже не хлюпало, но до полной сухости было далеко. На привал остановились, миновав угрюмые заросли, – в светлом кедраче. Вдвоём быстро насобирали сушняка. По просьбе товарища надёргал сухого ягеля, отыскав его в дупле поваленного дерева. Перевозчик чиркнул кресалом, и со второго раза искра задымилась в полом, словно воздушном, комке мха.

Оставив Смагина следить за разгорающимся костром, Верослав извлёк из котомки волосяную леску с кованным крючком на конце.

– Во, удочка кака у меня есть. Кормилица, – повертев в пальцах волосяную мушку, приладил её на крючок.

Прихватив котелок, перевозчик направился к реке, угадывавшейся в низинке за рядком могучих кедров. Клёнка потянул сапог.

День разгорелся тёплый, слегка туманный, пахло хвоёй и сырым мхом. Костёр отогрел намёрсшееся тело, и сапожник разморено щурился. Гуляющий ветер кидал снопы искр на одежду, Смагин, прикрываясь ладонью, отодвинулся. Дождавшись, пока Стрибог отвернётся, снова протянул мокрые ноги к огню. От распаренных пальцев поднимался еле заметный пар.

Не успел Клёнка пропалить костёр до углей, как в зарослях вновь показалась знакомая голова в холщёвой приплюснутой шапке. В приподнятой руке перевозчика болтался здоровенный хариус. Смагин даже издалека узнал рыбину по хищно вытянутой нижней челюсти и заметным серым полоскам, раскиданным вдоль хребта. На торжке в городе сапожник частенько покупал этих красавцев – жена готовила замечательные рыбные пироги и уху. При воспоминании о родных он ощутил, как по лицу прошла судорога и сжалось сердце. «Как они там? Ещё не знают, что путь домой в город для нас закрыт надолго. Во всяком случае, пока Никифора или не прибьют или сам не помрёт».

От грустных мыслей отвлёк Верослав:

– Сейчас я его выпотрошу, и сварганим ушицу, – улыбчивый перевозчик на ходу вытаскивал из ножен на поясе нож. – А ты, давай, котелок пристрой пока.

Смагин уже примерно знал, как устраивают посудину над огнём. Попросив у товарища топор, вырубил в черёмухе пару толстых сучьев с рогатинами на концах. Затем воткнул каждую под углом в землю. Соединив раздвоенные концы в центре над кострищем, повесил на них наполненный водой котелок.

Вычистив рыбину на кедровой подстилке, перевозчик кинул разрубленную тушку в уже горячую воду. Снова забравшись в котомку, извлёк из её глубин крохотный берестяной туесочек. Кинул в воду щепоть соли. Присев на корточки, несколько раз воткнул нож в толстый слой хвои, очищая лезвие от рыбного запаха.

– Во, уже не пахнет, – он понюхал лезвие.

– А чем пахнет?

– Лесом и немного огурцом.

– А огурцом-то почему?

– А какая разница почему. Пахнет. – Вставив ножик в ножны, оглянулся. Заметил невдалеке толстое подгнившее бревно. – Давай подтащим.

Смагин охотно поднялся. Ухватив с двух сторон, притащили ствол к кострищу. Кинув рядом, устроились на нём. Стянув влажную обувку, перевозчик пристроил её у костра, рядом со смагинскими сапогами. Отломав, воткнул рядом ещё пару сучьев. На них повесили обмотки. Вытянув поближе к огню босые ноги, расслабились.

– Нам ещё долго идти? – выбрав из кучи валежника ветки посуше, Смагин подкинул в костёр.

– Недолго, – задумавшись, перевозчик ответил запоздало. – К вечеру дошлёпаем.

– Что там, село, хутор?

– Скорее, хутор, – Верослав на секунду задумался. – Хотя о том хуторе никто, кроме верных людей, не ведает. Все, кто там бывает, дают клятву на огне, что даже под пытками не выдадут.

Клёнка невольно напрягся:

– И мне тоже давать?

– А, плёвое дело. В ладони сожмёшь ненадолго раскалённый прут да подержишь руку с ним над костром, да и всё.

Смагин невольно спрятал руку под себя:

– А… это обязательно?

Перевозчик нахмурил брови, одарив Клёнку строгим взглядом. Смагин поёжился.

– Ха, ха, ха, – вдруг зашёлся он. – Нет, ты что? – сквозь приступы смеха проговорил он. – Правда, поверил?

Смагин закрыл рот, только что распахнувшийся непроизвольно. Глупо улыбнулся:

– Поверил. А ты бы не поверил?

Верослав, досмеиваясь, мотнул головой сначала отрицательно, потом соглашаясь, и снова захохотал, откидываясь назад. Клёнка тоже растянул губы в улыбке. Хихикнул неуверенно. Затем погромче, и, глядя на заразительно смеющегося товарища, загоготал сам, раскачиваясь и стукая ладонями о колени.

Беглецы кое-как успокоились, когда от напряжения заболели животы. Верослав, всё ещё нет-нет улыбаясь, отковырял от бока хариуса кусочек. Попробовал. Приподнял голову, прислушиваясь к ощущениям.

– Готова. Нарви листьев, я тебе на них рыбу положу.

Клёнка поспешил к дереву. Перевозчик тем временем пальцами разломал куски над котелком. Достав из котомки деревянную миску, выложил один кус себе. Второй – покрупней, выбрал для Смагина. Поставил на землю кружку, извлечённую тоже из бездонной, как показалось Смагину, котомки. Перехватив горячий котелок шапкой, налил в посудину жирного супа – ухи.

– Будем по очереди.

Смагин кивнул, обжигаясь вкуснейшей рыбой.

Вышли сразу, как только перевозчик помыл посуду и, уложив её в котомку, затянул горловину. Донимали комары, путники отмахивались сломанными на ходу ветками. До самого вечера шагали без остановок. Притомившись, Клёнка уже почти не смотрел по сторонам, полностью положившись на провожатого. Раза два сапожник интересовался у Верослава, как же он тут ориентируется? Для Смагина весь лес выглядел одним хвойным труднопроходимым массивом без начала и конца. Перевозчик на это хмыкал, ограничиваясь коротким: «Молча».

Уже наползали светлые северные сумерки, когда Верослав замедлил шаг, подняв предостерегающе руку. Насторожившись, Смагин двинулся на цыпочках. Оглянувшись, Верослав прошептал:

– Считай, пришли. Подожди здесь, надо проверить, как там у них, всё ли ладно. Я тут целый срок не бывал.

Смагин кивнул:

– Спрятаться?

– Да просто стой на месте, а то я тебя потом не найду.

Клёнка послушался. Лишь на всякий случай сделал шаг в сторону, схоронившись за деревом. Верослав осторожно заскользил среди сосен, пригибаясь. Но при его огромном росте, даже пригнувшись, он всего лишь сравнялся со Смагиным, тоже не низким. Немного погодя перевозчик исчез за густо разросшимися кустами рябины, калины и молодыми пушистыми кедрами.

Долгое время ничего не происходило. Ветерок теребил кусочек сосновой коры тоньше листа перед лицом. Клёнка стоял так тихо, что по стволу спустилась и, не заметив его, пробежала чуть не по плечу рыжая белочка. Внезапно где-то недалеко, за деревьями, залаяли собаки. Смагин, волнуясь, выглянул из-за ствола. Тут же лай прекратился, резко, словно собак кто-то одёрнул. Он прислушался, вытянув шею. Сапожнику показалось, что где-то вдалеке разговаривают люди. Он ещё больше напряг слух. Точно, громко и возбужденно говорили несколько человек, и голоса приближались.

Смагин притих за деревом. Вскоре совсем рядом зашуршала хвойная подстилка под чьими-то ногами, и знакомый голос прокричал негромко:

– Эй, Клёнка, выходи. Здесь все свои.

Беглец, неуверенно улыбаясь, вывалился из-за дерева. На него доброжелательно глазели, кроме самого перевозчика, трое заросших по самые брови мужиков разного роста и возраста, но в похожих холщовых кафтанах и плохоньких ботинках на завязках. У того, что посередине, самого маленького и рыжеватого, на боку висел дорогой меч, а на поясе – нож, у остальных, кроме ножей, оружия с собой не было.

– Ну, здрав будь, Клёнка-христианин, – тот самый, вооружённый мечом, шагнул вперёд, прижимая руку к груди. – Будь гостем. Не обидим, – он чуть склонил голову. Остальные повторили его жест.

Смагин ответил поклоном в пояс.

Хутор оказался совсем рядом, за дальними деревьями. Строения из крепких брёвен прятались между соснами хитро, чуть отойдёшь, и уже не видно. Две грозные лайки бегали у крыльца. Увидев приближающихся людей, они уселись в стороне, помахивая хвостами. На хуторе, выстроенном на первый взгляд безо всякой системы, Смагин насчитал семь домов. Четыре из них, несомненно, жилые. Избы выдавали слюдяные окошки с резными наличниками. В вытянутом срубе, судя по донёсшемуся ржанию, держали лошадей, рядом с ним прятались в соснах банька и сарай. Причём банька выделялась из всех построек свежестью бревна. Похоже, её, в отличие от остальных срубов, поставили недавно.

У крайней избы его пропустили вперед, указывая на крыльцо.

– Милости просим.

В избе, куда Смагина провели заросшие мужики, было чисто и прибрано. Клёнке показалось, что здесь не обошлось без женского участия. В красном углу по обычаю горел фитилек в плошке под небольшими идолами Перуна и Велеса. Усадив гостя за стол в центре горницы, хозяева устроились по противоположной стороне грубо, но добротно сколоченного стола. Перевозчик занял место рядом со Смагиным.

– Ну, давай знакомиться, – старший из мужиков, первым обратившийся к нему в лесу, сел поудобнее, свернув широкие ладошки в такие же огромные кулаки.

– Клёнка Смагин. Сапожник я из города.

– Не слышал. А я Нарышка, атаман тут, – он обвел глазами стены избы. – Этот, – он наклонил голову вправо, указав на плотного и жилистого, с толстыми руками, еле помещающимися в узкие для него рукава рубахи, товарища, – Тугарин.

Тугарин, не двигаясь, молча и, похоже, без особых эмоций, рассматривал Смагина.

Клёнка склонил голову.

– Ты от него слова не жди. Он у нас безъязычный.

– Как это?

– Да так, язык ему выдернули гораки, когда он их веру собачьей обозвал. Теперь поумнел, молчит.

Тугарин что-то недовольно промычал.

– Это, – он глянул налево, – Буслай, рубака каких мало. Может один с пятерыми справиться.

Они кивнули друг другу. Смагин внимательней вгляделся в лицо Буслая. Обычное лицо, каких много по Руси: нос картошкой, голубые глаза, белая кожа под светлой же редкой бородой и усами. Он был совсем молод, не больше тридцати лет. И когда только успел набраться мастерства? В представлении Смагина, мастеру боя должно быть не менее сорока – сорока пяти.

Буслай весело сверкнул глазами:

– Сейчас Руся, жена моя, что-нибудь покушать сварганит, поди, голодные?

Около Смагина шевельнулся Верослав:

– Есть маненько.

– А потом баньку протопим, – атаман хмыкнул. – Наш молчун мастер баньку топить.

Тугарин недовольно отвернулся. Смагин понял, они что-то не договаривают. Но спрашивать было неудобно.

Стукнула дверь за спиной, и дробные каблучки застучали по половицам. Мужики улыбнулись входящей миловидной женщине, вносившей увесистый казанок.

– Здравы будьте, гости дорогие, – дно вместительной посудины мягко пристукнуло о стол. Даже через закрытую крышку от казанка исходил аппетитный запах наваристых щей. Клёнка сглотнул слюну.

После обеда Тугарин, грузный и ощутимо мощный – Клёнка с невольным восхищением наблюдал за его движениями – «Сколько ж в нём силы?» – отправился топить печь. Остальные вышли на крыльцо, рассевшись на верхней ступеньке. Только Буслай остался в горнице помочь жене с посудой.

– А что это ты говорил, что Тугарин мастер печки топить? С подвохом каким, что ли?

Атаман улыбнулся, вспоминая:

– Тугарин у нас парень огонь, в драке первый будет, большой, сильный, но это и недостаток – в каморке ему не развернуться. Ну, так он у нас первую баню-то из-за этого и спалил.

– Как это?

Верослав тоже подался вперед:

– То-то у вас баня новая.

– Новая, – Нарышка скривился в ухмылке. – Рассказываю откуда у нас новая баня. Запалил он раз печку, ну и пока разворачивался, задом у печки бок и разворотил. Обжегся, конечно. Прибежал – мычит, руками машет, а чего мычит, чего хочет, сразу не поняли. Пока сообразили, баня уже занялась. До речки отсюда саженей сто будет. Бежать за водой поздно. Так и сгорела. А, почитай, лет с десяток стояла, и ничего. Пришлось нам новую строить. Ну, молчун больше всех старался – вину отрабатывал. Брёвна, какие мы вдвоём не поднимем, сам тягал. Здоровья у него дай бог каждому. В новой бане мы специально для него предбанник побольше сделали.

– А обжёгся-то сильно?

– Не-е, спереду не сильно, – хитро прищурился Нарышка.

– А с заду? – Клёнка, догадываясь, уже улыбался.

– А с заду вся шкура, как чулок, слезла. Месяц нас охранял.

– Как охранял? – не понял Смагин.

– Ну стоял рядом. Мы сидим, а он не может. Вот и охранял.

Посмеялись. Поглазели по сторонам. Сумерки обтекали тягучим киселём таёжный хутор. Растворялись в наступающей ночи брёвна домиков, чернели и без того тёмные крыши. Подбежали, лихо закрутив хвосты в кольцо, лайки. Атаман ласково погладил сначала одну, потом другую. Собаки вытягивали морды, подставляя загривок под его широкую ладонь. Клёнка разглядел: кобель и сука.

– Хорошие собачки.

Нарышка махнул им рукой, и собаки дружно посеменили в указанном направлении.

– Хорошие. Охранники и защитники. А ещё и на охоту с ними хожу. Так такие промысловики, я тебе скажу! Лучше и не надо. Причём девочка – она лучше на белку идёт, соболя там. А мужик – это медвежатник. А кабана держит, не отворачивая. До последнего. Под клыки не подставится, не думай. Умён, так закрутит, что тот и не рад уже.

За спиной стукнула дверь, и Буслай остановился позади, подперев плечом балку.

– А как медведя дерут вдвоём! – включился в разговор он. – Это надо видеть.

Из-за последних сосен выглянул Тугарин. Убедившись, что его увидели, махнул рукой.

– Айда в баньку, – атаман поднялся первым. – Ну, если он опять веники не запарил…

Но нет, березовые веники ароматно парили в горячей воде. Жар стоял умеренный до того момента, пока Тугарин не плесканул на камни целый ковшик воды. Тут уши в трубочку и свернулись. Напялив войлочные шапки, мужики по одному нырнули в колышущуюся паром парилку.

На выходе, распаренные и усталые, почти не разговаривали. Остановились на улице, подышать. Вечер навалился мутный, но не тёмный. Во всяком случае, строения хутора угадывались в сумраке. Стих ветер, почти не досаждали комары. На душе было легко и светло. В этот момент Смагин позабыл о том, что его сейчас ищут дружинники по всему краю. Почему-то с этими людьми Смагин почувствовал себя уверенно и даже немного бесшабашно. Он зевнул во весь рот и вдруг понял, что смертельно хочет спать. Наверное, у организма, измученного последними событиями, кончились силы. Кое-как он удержался, чтобы не присесть там, где стоял. Верослав заметил:

– Ну что, Нарышка, гости твои совсем устали. Отдохнуть у тебя тут найдётся где? Или так на улице и будем стоять?

Атаман смущённо засуетился:

– Само собой. Давайте в дом, там у нас свободный топчан. Руся, наверное, уже постелила.

Клёнка согласно наклонил голову:

– Что-то разморило с непривычки. Не каждый день так-то по тайге километры наматываю.

– Так пошли скорее, чего ты раньше молчал?

Тюк с соломой показался Смагину на удивление мягким и тёплым. Он провалился в сон, как только его оставили одного в горнице.

Утром Смагина разбудили встревоженные интонации. Говорили вполголоса. Просыпаясь, он разобрал последние фразы:

– Будить, что ли?

– Да пусть поспит ещё. Время пока не поджимает. Вороги далёко.

– Ну, добре.

В этот момент Смагин открыл глаза. У дверей поглядывали на него атаман и Верослав. Утро за окном, как и давеча, разворачивалось туманное, серое. В горнице висела молочная муть, сквозь которую, увидев, что он проснулся, к нему шагнули хозяева. Клёнка быстро сел, словно и не спал только что, тревога в голосах взбодрила, почище ключевой воды:

– Что-то случилось?

– Пока не случилось, но может, – атаман приблизился вплотную. – В лесу дружинники княжеские. Идут на хутор, как будто ведёт их кто. Верстах в трёх уже.

– Что будем делать?

– Выходи, погутарим.

Зябкий ветерок нырнул за пазуху мятля. Поежившись, Клёнка запахнулся плотней. В стороне, перед яслями, хрустели свежей травой три уставшие лошади. У крыльца топтались пятеро вооружённых бойцов. Тугарина и Буслая сапожник уже знал, с ними рядом изучающе поглядывали на него незнакомые родноверы. Один постарше, чем-то неуловимо похожий на атамана, тоже с лёгкой рыжеватостью в волосах, и двое – совсем молодые ребята, может, лет восемнадцати. Когда приблизились, новички вежливо поздоровались с Клёнкой.

– Расскажи ему, – атаман указал подбородком на Смагина.

– Утро доброе, Клёнка, имя твое мне уже сказали. Я Кряж, брат Нарышкин, младший, а это сыны мои: Починок и Ростик. Разведчики мы.

Парни одновременно показали белесые затылки.

– А видели мы вот что, – продолжил он. – В лесу отряд дружинников. С ними раненый на носилках, навроде монаха. Он у них главный. Из-за него идут не быстро – отдыхают часто. Впереди и позади отряда пару человек держат. Опытные. На ночь стали лагерем у реки. Но по тому, как шли, направление на хутор угадывается. Как будто знают, куда двигаться. Может, просто вдоль реки идут, а может, и нет. Не за тобой, часом?

– А сколько их?

– Мечей двадцать.

– Со мной, вон Верослав видел – четверо всего было.

Перевозчик вышел вперёд:

– Верно говорит. Тех мало было. Помощь они привести никак не успели бы. Скорей всего, это какие-то другие.

– А этот монах как выглядит?

– Да мы близко не подходили. Обычный, борода из носилок выглядывает, в плаще широком.

– Борода на два клина расчесана?

– Да вроде на два.

– Что, знакомый? – Нарышка с интересом уставился на Смагина.

– Есть в городе один похожий – чернец. Это он меня в лесу поймал, когда я в Коломны шёл. Страшный человек. Глянет на тебя, будто насквозь видит.

Атаман задумчиво почесал нос:

– Ну, нас шибко не увидит. Не допустим. Чего ж ему здесь надобно, интересно? – он поднял глаза. – Чаво делать будем, други? Мысли есть?

– Битву дать надобно, – Буслай ухватился за рукоятку меча. – Внезапно ударим – победу за хвост поймаем.

– Засаду у балки поставить можно, – Кряж говорил размеренно. – Оттуда мы легко, прежде чем они сообразят, что творится, половину перещёлкаем. А с остальными как-нибудь сладим.

Нарышка снова потёр нос пальцем:

– А если и сладим, наверняка они и из наших кого с собой заберут. А этого допустить неможно. Не дело товарищей терять. И так скольких уже в ирий проводили. Да и то. Сладим ли? Там тоже не мальчики, волки ещё те.

Буслай сжал кулак, собираясь что-то сказать. Атаман оборвал его:

– Всё, родноверы, я решил. Сделаем так. Вы, – он упёр суровый взгляд в брата, – на лошадях им след оставите. Пусть они за вами пойдут.

– А если не все пойдут? Посыльных вышлют, и всё?

– На этот случай надо пошуметь малость, или не малость. В общем, ваша задача их за собой заманить.

– Куда вести?

– На Кузькино болото. Сами тропой уйдёте. Только смотрите, им место не выдайте, где ворга начинается.

– Обижаешь, атаман.

– Обидчивый какой. А мы позади пойдём. А уж если на хитрость не поведутся, тогда делать нечего – примем бой. Не гоже их на хутор пускать. Ну а коли всё по-нашему выйдет, втихую разойдёмся. Добре?

– Годится, – ответил за всех Кряж.

– Тогда по коням.

Родноверы разбежались. Буслай, прежде чем взнуздать коня, подскочил к Русе. Прижав жену к груди, что-то тихо проговорил. Она слушала, а глаза набирали влагу. Около атамана остался один Клёнка.

– А мне что делать?

– Выбирай: или с нами пойдёшь или здесь оставайся. Никто тебе слова не скажет, ты гость, да к тому же не воин, ремесленный.

– Не, с вами пойду. Меч худо-бедно держать умею – по малолетству учил дед. Авось, пригожусь.

– Ну, меч мы тебе сыщем, – атаман хлопнул Клёнку по плечу. – А за помощь благодарствую. Нам любой человек надобен.

День стелился над лесом тёплым ветром, лёгкими облаками и тучами комарья. Постепенно прогревалось и под деревьями. Родноверы давно миновали светлый сосновый бор, и сейчас вокруг постанывал и покряхтывал, как живой, сумрачный ельник с частыми вкраплениями лиственниц и пихт. Младший брат напряжённо поглядывал по сторонам, готовый в любой момент бросить коня в атаку. Мерин Ростика счищал мох с поваленного дерева толстыми губами, его хозяин, расслабленно присев на пенёк, машинально пересчитывал стрелы в колчане. Разведчики намеренно тянули преследователей через заваленные буреломом чащи, где едва могли пройти кони.

Почти не разговаривали. От них зависит, выживет хутор или нет. Так что и без слов каждому понятно, на что идут. И что сплоховать просто нельзя. Наконец, зашуршали копыта в чаще, и на них выехал третий разведчик – Починок. Приблизившись спешной рысью, резко осадил послушного коня:

– Пятеро за нами пошли. Остальные остались там, ждут засланцев.

– Так… – Кряж приподнялся на стременах, пытаясь кинуть взгляд за взгорок, покрытый редкими елями. Конечно, ничего не увидел. – Как и думал. Давайте-ка на этот холмик заберёмся. Сдаётся, там и сядем.

С противоположной стороны возвышенность оказалась не такой пологой, к тому же склон утыкан старыми валунами, наполовину скрытыми в земле. Оглядываясь, Кряж сполз с коня. Братья легко спрыгнули на землю рядом.

– Ростик, отведи лошадей подальше да привяжи там. И возвращайся.

– Ага, – тот ухватил протянутые повода. – Без меня не начинайте.

– Не начнём, – проворчал Кряж, устраиваясь за камнем на вершине холма. – Починок, вон за тот валун сховайся. Помни, надо не убить их всех, а ранить, причём лучше всего в ноги.

– А зачем? – сын на всякий случай перешёл на шёпот.

– Затем, что чем у них больше раненых, тем медленнее передвигаться будут. И тяжелей им станет, устанут быстро. Понял?

– Ага. – Починок, пригнувшись, рванул к нужному валуну, на бегу снимая лук через голову.

И только упал за булыжник, как выскочивший из леса Ростик тоже с разбегу прыгнул за камень, выбранный взглядом отца – говорить он уже не решился – дружинников ждали каждый миг.

Разведчики расположились по дуге. В центре отец, по краям – сыновья. Враги, если идут по следам, мимо пройти просто не смогут.

Застучал над головой дятел, и Кряж задрал голову. Но никого не увидел – красногрудая птица уселась где-то на вершине ели. Стайка синиц в сопровождении пищух с резким тиньканьем и посвистом перелетела с одного дерева на другое.

Напряжённая тишина, наполненная успокаивающими лесными звуками, закончилась внезапно. Парни ещё готовили боезапас, раскладывая стрелы под руку, как за дальними соснами мелькнула фигура дружинника. Засадники прижались к камням. У каждого мощный лук. Каждый научен угадывать перемещение врага внутренним взором, а как обострялся в такие моменты слух! Кряж поднял руку с растопыренными пальцами: «Пять их». Сыновья одновременно кивнули.

Фигуры приближались. Дружинники, как и ожидали, оказались бойцами опытными. Даже слишком. На горку гуртом не полезли. Перед подъёмом укрылись за деревьями, наблюдая. Разведчики разве что ушами не шевелили, пытаясь определить, что делается внизу, но какое-то время, показавшееся им бесконечным, оттуда – ни звука. И вдруг кто-то шагнул. Похоже, отправили одного проверить.

Кряж ругнулся про себя, признавая ошибку. Место для засады уж слишком подходящее. Любой военный сообразит. Дружинники рассудили так же. Чуть приподнявшись, Кряж махнул рукой на отход. Краем глаза углядев, что сыновья двинулись, сам побежал на полусогнутых. Прыгая с камня на камень, ему удалось добраться до первых елей низинки, ни разу не наследив на хвойном одеяле земли. Внизу он коротко махнул сыновьям направление, в котором они должны занять позиции, а сам шустро забрался под раскидистую и сухую понизу ель. И только затих, выставив перед собой лук, как над взгорком поднялась голова. Засадники опять затаились. Кряж понимал, сейчас они находятся в самом неудобном положении с точки зрения внезапности и удобности нападения. Но такие же мысли придут и дружинникам. При определённом умении и толике везения шанс на удачу присутствовал. Правда, отходить придётся на виду у тех, кто ещё сможет им навредить, то есть тех, на кого стрел не хватит. Он понимал, выстрелить второй раз противник может и не позволить. Придётся пошустрить.

– Перуне, славься, русичей дед, – Кряж мысленно пропел первые слова гимна грозному, но справедливому Богу, кинув на чело перуницу. – Не оставь, боже, не за наживой пришли, родные избы защищаем.

Тем временем дружинник, выбравшись на пригорок, засновал среди камней, потихоньку спускаясь вниз. Он добрался до первых деревьев, за которыми притаились родноверы и замер, прислушиваясь, и, похоже, даже принюхиваясь. И тут в глубине леса чуть слышно заржал Сивка – конь Кряжа. Дружинник встрепенулся. Придерживая меч на боку, он бросился назад, да так резво, что из-под ног полетели клочки мха. Несколько мгновений, и боец скрылся за вершиной. Похоже, решил, что они догнали неведомых всадников.

По склону между камней проскочил грозный, несмотря на маленький рост, хищник, хорёк. В мелких зубах покачивалась свесившая головку куропатка.

Дружинники, спугнув хорька, который усвистал к лесу, выскочили на пригорок почти одновременно. На миг замерли, разглядывая закиданный валунами спуск и… трое из пяти одновременно повалились наземь. Двое упали на спину на противоположном склоне, невидимые засадникам, а один грохнувшись ничком, сполз по мху на животе. Зацепившись за выступ, он крутанулся волчком, подтягивая ногу с торчащей из неё – в районе бедра – стрелой. Двое дружинников, на кого засадников не хватило, успели прыгнуть назад.

Бой был окончен. Подхватив разложенные перед собой так и не понадобившиеся стрелы, Кряж с сыновьями побежали назад, прикрывая спины густыми елями. Добравшись до коней, разобрали повода. Короткими движениями запрыгнули в сёдла. Вскоре среди деревьев затих топот уходящих быстрым шагом лошадей. Всадники направились к Кузькину болоту.

* * *

Ехали уже полдня. Небо, укрытое мелкими тучками, хмурилось. Звенели, как натянутые тетивы, занудные оводы и слепни. Кобылу Буслая тянул в поводу Тугарин. Он тащился последним. Впереди цепочкой растянулись атаман, Клёнка и Верослав. Несчастные животные обстукивали себя хвостами, качались морды, вздрагивала кожа, но пока двигались, надоедливые мухи не отставали, превращая жизнь лошадей в непрерывную муку. Животные терпели. Как и люди. Смагин, в последние дни намотавший десятки лесных вёрст, поймал себя на мысли, что постепенно привыкает. Ехать по заваленному густолесью и проваливающимся под копытами мхам, это всё-таки получше, нежели переть пехом, и насекомые уже не раздражают так, как прежде. Конечно, уставал, но, к счастью для Клёнки, двигались неспешно – дружинники, скованные ранеными, шагать быстрее не могли. Приходилось сдерживать шаг, чтобы не нагнать.

Как и предполагали, княжеские люди на уловку Кряжа и его сыновей сперва не поддались, отправив по их следам лишь пятёрку бойцов. Вероятно, разведчикам пришлось вступить в бой. И очень удачно. Во всяком случае, Буслай, вернувшись из дозора, доложил, что к основному отряду дружинников вышел один из отправленных вперёд бойцов. Остановившись перед командиром, разведчик долго махал руками. После его эмоционального рассказа отряд, спешно собравшись, скорым маршем скрылся в лесу. Первая часть задумки атамана решилась успешно. Дело было за второй частью.

Двигались по следам Буслая. Он крался впереди, внимательно отслеживая по пути все изменения в настроении и замыслах врагов. Пока события развивались в нужном направлении, а впереди контролировал ситуацию опытный пластун, в стане атамана не тревожились. По дороге Клёнка даже изловчился поговорить с Нарышкой. Подогнав жеребца поближе к атаману, пристроился сбоку:

– А что, Нарышка, вы всё время в лесу живете? – Клёнка перехватил повод поудобней.

Атаман глянул на сапожника задумчиво и как-то горько, как ему показалось:

– Давно уже в лесу, – отвечал тот, размеренно покачиваясь в седле. – Лет десять как ушли.

– А раньше где жили?

– В селе жили. Небольшое такое село, Гавриловка, вёрст шестьдесят от города. Может, слышал?

– Нет, – Клёнка покачал головой.

– В лесу, у Большой Емели стояло, речку такую слышал?

– Слышал.

– Ну вот. И от дороги ведь далековато, но всё равно добрались как-то. Рудник недалеко от нас, князь туда, видать, приезжал, ну и до нас заодно завернул. А места знатные. Река рядом. Охотой, рыбалкой промышляли. Огороды, опять же. Храмик небольшой Велеса стоял. Ведун славы пел, требы принимал. В травах многомудрый был. Рожали детей, растили, баб любили, никого не трогали. Справно, хорошо жили, – он замолчал, отвернувшись.

– А что потом случилось? – Клёнка не сумел скрыть интерес.

– А потом пришли гораки с князем и попом. Никифор его звали.

– Никифор? Знаю такого. Он в городе сейчас. Злобствует.

– Жив, значит, гадёныш. Отольются ему наши проклятия и кровь родичей. Сварог говорит, не гневись на плохих людей – они сами себя накажут. Но что-то не наказываются пока. И как не гневиться? Столько зла он принёс, – конь атамана, примерившись, перепрыгнул высокую лесину.

Нарышка замолчал, удерживая равновесие. Через несколько шагов, когда Клёнка уже хотел напомнить о себе, продолжил сам:

– Никто от веры предков не отказался. Не нашлось предателей. Ну и начали они нас бить. Мы за топоры. Они на нас. Пока женщины с детьми в лес уходили, держали оборону. И нормально получалось. Видно, Перун-Божичь не оставил, даже до самого князя чуть не добрались. Ему воевода помог – сильно лют на драку. Потом переломили они нас. Всё-таки их раза в два больше было. Да все на конях. А мы-то – пешие. Кто в живых остался – отступил. Не стали они нас преследовать. Вот с тех пор и живём, как звери лесные. Рассыпали хуторки по тайге, чтобы в одном месте не копиться. Рядом с нами недалече Горловы живут, они ниже по реке промышляют. Но если что случится, друг дружке сразу на выручку придём. Ещё дальше, как раз по дороге на Гавриловку, брат мой младшой хутор поставил. С ним ещё одна семья. Иногда встречаемся, да только все меньше наших в лесу остаётся. Кого дружинники найдут, кто в набеге им попадётся. Мы же тоже без дела не сидим, – атаман блеснул голубым глазом. – Охристям спать спокойно не даём. Нет-нет, да и на дороге кого споймаем. Люд простой не трогаем – зачем он нам? Но к княжьим людям жалости нет. У меня самого жинка с сынком тогда сгинули. Вроде ушли вместе со всеми, а когда нагнал своих, её не нашёл. Везде искал – нету. Так и не знаю до сих пор, какую смерть мои родные приняли, от кого? Где их косточки покоятся? Потому-то уж если какие гораки нам попадутся – мёртвым завидуют, – скрежетнув зубами, он поддал жеребцу пятками под бока.

Ускорившись, конь с Нарышкой в седле выбрался наперёд маленького отряда, оставив задумчивого Смагина позади.

В обед, как сообщил запыхавшийся, но довольный Буслай, прибежавший на минутку из дозора, вслед за дружинниками остановились на привал. Молчун, покидав в рот сухари с вяленным мясом и запив трапезу водой из меха, ушёл сменить разведчика. Отряд дружинников шагал точно по следам людей Кряжа, уходящих к огромному Кузькиному болоту. Буслай же принёс интересную новость. Чернецу, раненному в плечо, стало хуже. Похоже, у него поднялся жар, и больной теряет сознание и иногда бредит. Бойцы его перевязали. После сели совещаться. Кроме чернеца, с отрядом продвигались ещё трое раненых, и все в ноги – хорошо Кряж с сынами поработал. Их несли по очереди на самодельных носилках. Один, видать, главный при бессознательном чернеце, судя по движению рук, всё призывал бойцов продолжить преследование. Те больше молчали, понуро опуская головы. Видно, простым бойцам приходилось не сладко.

После короткого обеда, погладив потянувшуюся к нему кобылу по щеке, Буслай убежал к Молчуну. Дождавшись, когда немой вернётся, так же одновременно с дружинниками тронулись. Уговорил-таки главный.

Понемногу местность менялась. Уже не так густо вздымались деревья. Под ногами чаще попадались подгнившие стволы, иногда саженными завалами, обходить которые – мучение! Перед очередным высоким буреломом спешились. Молчун, пропущенный вперёд, повёл жеребца и кобылу левее преграды, там же до них прошли и дружинники. Атаман с Клёнкой двинулись следом. Замыкал шествие Верослав. Кое-как перебравшись через растопырившиеся комли и перетащив лошадей, неожиданно попали на мочажину. Под ногами захлюпало, зато деревья расступились. Вместо мрачного леса перед людьми расстелилась саженей на тридцать серо-зелёная поляна, на которой высились кое-где кусты ивы и мелкие берёзки. Следы уходили через проплешину на другую сторону. Прежде чем ступить на нетвёрдую поверхность, атаман задержался, что-то рассматривая. Тугарин беспокойно замычал, вытянув руку. Тут и Смагин разглядел – как будто кто-то машет рукой на границе поляны и леса, да низко так, похоже, над землей.

– Буслай! – атаман рванул через поляну, не выпуская повод перешедшего на неуверенную рысь коня. Очень тонко под копытами и зябко, конь сторожился, беспокойно раздувая ноздри.

За ним дёрнули и Смагин с Молчуном. Клёнка слышал хлюпанье – сзади топал перевозчик. Бежать с мечом неудобно: при каждом шаге оружие стукало по ноге. Смагин старался придерживать его так же, как это делали мужики, но выходило всё равно плохо. Чем ближе они подходили, тем отчетливей видел Клёнка разметавшиеся русые волосы Буслая, залепленные грязью, и руку, вяло поднимающуюся из трясины. Пальцы судорожно хватали расступающийся край густой ряски, а рот скалился. Но взгляд твёрдый, без испуга. Самое страшное в том, что происходило, было его молчание.

Звучно чмокали ноги и копыта, выдираемые из грязи, хрипел рядом Молчун, и раздавалось боязливое пофыркивание коней.

Отпустив жеребца, атаман осторожно прилёг на живот. Конь, отфыркиваясь, потрусил к ближнему берегу.

Зацепив накренённую березку, атаман рывком выдернул остатки корневища из болотины. Толкая деревце перед собой, медленно пополз к замершему Буслаю. Смагин тоже отпустил коня, и тот побрёл в сторону леса, куда уже вышагивали и остальные лошади. Клёнка дёрнулся было поближе к атаману, но Молчун придержал.

– Что? Я помогу.

Тугарин затряс отрицательно головой, крепче ухватив Смагина.

– Ну хорошо, – Клёнка рассудил, что лесные мужики лучше знают, что делать.

Тяжело дыша, рядом остановился Верослав. Молчун наконец отпустил Клёнку. Ещё раз предупредив его движением ладони, чтобы не совался, куда не надо, побежал к лесу, проваливаясь по щиколотку и придерживаясь свежих следов. У берега, перейдя на настороженный шаг, скрылся за стройными пихтами. «За дружинниками смотреть пошёл», – догадался Смагин.

Атаман уже подползал к постепенно погружающемуся Буслаю. Раскинув руки по сторонам, он не шевелился. Примерно в сажени от болотной полыньи, куда провалился русич, Нарышка замер, напряжённая рука протолкнула берёзку. Разведчик крепко ухватился за вершинку. Дождавшись, когда он перехватится покрепче, атаман сдал назад, медленно с натяжкой вытягивая мужика за собой. Ещё чуть-чуть и разведчик выбрался из болотины по пояс. Усевшись на мягкую, слегка провалившуюся под ним кочку, атаман словно верёвку дёрнул берёзку на себя. Русича вытянуло на неверный край провала во весь рост. Отпустив деревце, он кое-как пополз сам, отплевываясь и размазывая грязь по лицу. Добравшись до атамана, разведчик без сил уронил голову на руку.

Отыскав глазами Смагина, Нарышка кивком поманил его. Клёнка приблизился насколько мог быстро. Болото пружинисто качалось под ногами, и волей-неволей он вздрагивал – пример дозорного стоял перед глазами. Также молчком атаман показал подбородком на лежащего Буслая, сделав жест руками, как бы приподнимая тяжёлое. Сообразив, чего от него требуется, Клёнка ухватился за мужика с противоположного бока. Нарышка поднял его со своей стороны. Под сапогами зачавкала мочажина, но пока держала. Клёнка понял, почему атаман позвал именно его, а не Верослава – тот был слишком грузен для этой топи. Разведчик пытался помогать ногами, но они, закоченевшие, не слушались. С трудом дотащили тяжеленного дозорного до твёрдой поверхности на окраине леса. И повалились, громко дыша.

Перевозчик, страховавший позади, поймал за повод коня атамана. Привязав его к ближайшему суку, занялся остальными лошадьми.

Первым повернулся на бок Нарышка:

– А где Молчун? – одними губами прошептал он.

Смагин махнул рукой вглубь леса. Проследив его жест, атаман понятливо кивнул. С кряхтением поднявшись на колени, подполз к ногам Буслая. Ухватив за пятку, он содрал сначала один ботинок, затем другой. Перевернув бледного мужика на спину, погрел руки дыханием, и ладони зашёркали по бледной ступне. Буслай закусил губу. Закончив с одной, атаман переключился на вторую. Постепенно холодная кожа покраснела, и разведчик с облегчением шевельнул пальцами. Запыхавшись, Нарышка отвалился к ближайшему дереву. Некотрое время окраину болота оглашало хриплое дыхание родноверов. Приподнявшись на локтях, дозорный неуверенно сел. Предводитель навалился на тот же ствол с другой стороны. На звук шагов все дружно подняли головы: Верослав подводил кобылу Буслая.

Хмурилось. Клёнка не заметил, когда погода изменилась. Холодный ветер качал тяжёлые пихты. Тревожно поскрипывали ветви, и летала, закручиваясь в буруны, лёгкая зелёная взвесь.

Стряхнув оцепенение, Нарышка поднялся.

– Берём его.

– Сам пойду, – запротестовал Буслай, упираясь кулаками в подстилку.

Придерживаясь за ствол, он неловко поднялся. Атаман и Смагин наблюдали, готовые поймать, если мужику занеможется. Смахнув с лица налипшую грязь, Буслай выпрямился.

– Ну, пошли, коли так, – легко согласился Нарышка.

Зацепив повод коня, который толкался рядом и чуть ли хозяину в рот не заглядывал, атаман шагнул.

Подобрав боты, Буслай на несгибающихся ногах поковылял следом. Его кобыла без понуканий побрела позади, как собачонка. За ней потянулись и остальные лошади. Смагин с Верославом пристроились последними.

Уже в лесу Клёнка понял, что они двигаются не в ту сторону, куда ушёл отряд. Но спрашивать не хотелось. В хвойном сыром бору, заваленном так, что со всеми обходами прошли, наверное, раза в три больше самого расстояния, разбушевавшийся ветер размахивал и цеплял путников ветками. Потихоньку разойдясь, Буслай уже спокойно выдерживал темп, заданный атаманом. Тот же шагал впереди, ни разу даже не оглянувшись. Не удержавшись, Клёнка обогнал растянувшуюся колонну. Несколько саженей молча двигался рядом с Нарышкой. Через несколько шагов нарочито равнодушно поинтересовался:

– А куда это мы?

– Тут керка[32] недалеко, – отозвался тот.

Смагин не знал, что такое керка, но выглядеть в глазах охотников совсем уж дремучим гражданином не хотелось, и он промолчал, надеясь, что скоро его любопытство само собой удовлетворится. Небо всё больше затягивало серым однотонным покрывалом, раскачивающиеся вершины расчерчивали его полосами и зигзагами. Между деревьев бился о стволы сильный ветер – похвист. Даже Смагин понимал – надвигалась непогода. Атаман всё ускорял шаг. Буслай и перевозчик держались рядом, а вот Клёнка начал отставать. Однако далеко оторваться они не успели. Таким темпом преодолели, вероятно, не больше версты, когда перед людьми встала грибочком, словно вылезла из-под земли, небольшая охотничья избушка об одном оконце, затянутом бычьим пузырём. Низенькая, но добротная, сложенная из толстых еловых комлей. На крыше, когда-то покрытой дёрном, со временем поднялась густая трава, а на правом склоне выглядывала молодая берёзка. Со стороны избушка казалась холмиком, можно пройти рядом и не заметить, особенно если с торца.

Лошадей привязали к вытянутой между двумя соснами балке – коновязи. Клёнка углядел, что её поверхность обглодана, похоже, многочисленными лошадиными зубами. Выходит, люди здесь бывают часто. Атаман вытащил из деревянной пазухи на косяке тонкий колышек, запирающий керку, и старая покосившаяся дверь, сбитая из толстых плах, скрипнула, открываясь. Пригнувшись, Нарышка поспешно вошёл. Путники последовали за ним.

В комнатке едва можно было развернуться вчетвером. Невысокий потолок из располосованных пополам молодых осинок царапал макушки, а Верославу вообще пришлось ссутулиться. В центре кособочилась небольшая обмазанная глиной печка с дымоходом – выжженной изнутри осиной, выходящей на крышу. Рядом приготовлена внушительная охапка дров, под окном четыре вертикальных брёвнышка держали крепкую столешницу. Вдоль трёх стен прилепились широкие лавки. На ближайшую Смагин и рухнул как подкошенный. По соседству бухнулся Буслай. Верослав, ворча на строителей керки, собравших игрушечный теремок вместо нормальной избы, выбрался на улицу. Задрожала пологая крыша, посыпалась на головы пыль.

– Заслонку открывает, – пояснил Буслай.

Разведчик пытался глубокими вздохами унять дрожь. Получалось неважно. Грязь на его лице и одежде подсохла, и, чтоб хоть чем-то заняться, он отковыривал её ногтями.

Пошуршав наверху, сполз с крыши Верослав. Нагнувшись, ввалился в керку. И сразу уселся на ближайшую лавку – с такими размерами под низким потолком долго не постоишь.

В домике приятно пахло елью и высушенной травой – под крышей по углам Смагин заметил связанные пучки пижмы и зверобоя.

Закинув в печку дрова потоньше, Нарышка запихал под них заготовленного мха и берёзовой коры, чиркнуло извлечённое из котомки кресало. Мох занялся с пятой или шестой попытки. Дождавшись, когда разгорится, атаман прикрыл дверцу.

– Здеся переждём, – он беспокойно выглянул на улицу.

– А что, дальше не пойдём? – Клёнка проследил за его взглядом.

Ещё больше потемнело, вот-вот ливанёт.

– Да хорош ужо бегать. Мы своё дело сделали – завели дружинников в глухомань. Скоро должны Кряж с сынами подойти.

– И Молчун?

– И он, куда же без него.

Рядом обнял себя ладонями продрогший Буслай.

– Как ты? – атаман повернулся к дозорному.

Тот, напряжённо улыбнувшись, неопределённо повёл плечом:

– Пойдёт.

– Чего ты туда полез-то? – Верослав склонился, упёршись локтями на колени.

Атаман тоже ожидал ответа с интересом.

– По дурости. Показалось, что там потвёрже будет. Решил, что на следах они уже по колено растоптали, можно и провалиться. Вот и полез.

– Это ты удачно полез. Ещё бы чуть-чуть и не вылез.

– Ничё. Как говорят, что Бог ни даст, всё на благо: либо выручит, либо выучит.

– Либо погубит, – атаман поднялся, чтобы закрыть дверь.

В проёме остановился:

– Никак Молчун.

Все прислушались. Верослав, подскочив, тоже выглянул.

– Он, конечно. Вон как руками режет. Торопится на огонёк.

Тугарин шагал широко, размашисто и от того казалось, от кого-то убегал. Атаман тревожно всматривался в приближающуюся фигуру, незаметно поглаживая рукоятку короткого меча на поясе. Увидев знакомые лица, Молчун широко улыбнулся. В трёх шагах он замедлился, оглядываясь. Никого не увидев, снова заторопился. Атаман посторонился, и здоровяк ворвался в керку. И только хлопнула дверь, как за ней зашелестел накатывающийся ливень.

– Вовремя! – Подхватив свою котомку, Нарышка принялся её потрошить.

Тугарин согласно мыкнул, вытягивая ладони к разогретому боку печки.

– Что дружинники? – атаман выложил на стол куски вяленного мяса, зелёный лук, варёные яйца, туесок с солью.

– М-мм, – Молчун махнул рукой в сторону, откуда они пришли.

Мужики продолжали ожидающе смотреть на него. Тогда Тугарин улёгся на землю, свернувшись калачиком.

– Ага, на привал встали, – догадался атаман. – Где, у болота?

Тугарин закивал головой.

– Наших не видел?

Молчун снова замотал головой, на этот раз отрицательно. Буслай протянул свою котомку Нарышке:

– На, выложи там.

Атаман перехватил его сидор в воздухе:

– Давай грейся, а то ещё захвораешь, не дай бог.

Разведчик пересел поближе к нагревающемуся боку печурки.

* * *

Дождь за окном гудел до самого вечера. Поразмышляв, атаман ещё днём отправил Верослава в дозор. Через определенный срок его, промокшего чуть ли не до костей, сменил Молчун. Верослав, развесив одежду по стенам у печки и завернувшись в плащ Нарышки, уселся на лавке, подтянув одну коленку к подбородку. Смагин попытался тоже напроситься на пост, но атаман не пустил, пояснив, что не его дело на посту стоять, нет к этому привычки. А раз так, то сиди здесь, и если хочешь быть полезен, посмотри обувку у всех после влаги размокшую. Клёнка с удовлетворением занялся хорошо знакомым делом. Правда, дальше обычного осмотра и советов у него дело не пошло – весь инструмент остался в княжеском тереме.

Кряж с сынами заявился в сумерках. Заржала за окном кобыла Буслая. Ей ответил издалека кряжевский Сивка. Мужики, узнав его звонкие интонации, повскакали с мест. Атаман, распахнув дверь, утвердился в проходе, поджидая пока подойдут разведчики.

– Ну слава богу.

Они шагали неспешно, ведя коней в поводу.

Скинув плащи у входа, мужики протопали в керку, и в комнатке стало не развернуться. Кое-как Кряжу с сыновьями освободили места на лавках у раскрасневшейся печурки. Прежде чем усесться, они сбросили промокшую одежду. Выжав её за порогом, развесили на стене рядом с вещами Верослава.

Разведчики выглядели уставшими. Каждому сунули в руки по кружке с травяным чаем, и они громко зашвыркали, блаженно прикрывая глаза. Буслай резал вяленное мясо огромным ножом с рукояткой, обтянутой шкурой. Смагин взялся ему помогать.

Дождавшись, пока мужики заморят первого червячка, атаман вздёрнул подбородок:

– Рассказывайте.

Проглотив последний кусок, Кряж устало откинулся на стенку:

– Завели. Как миленьких. По болотине шли подольше, чтоб они поглубже за нами увязли. А когда уже топь потянулась, мы подальше его, – он кивнул на довольного Починка, – кушак закинули, в самую глубь, и повернули.

– А кони чо, с вами были?

– Не, коней мы ещё раньше с Ростиком на островке оставили. Куда их в болото тащить?

– Тропой ушли?

– Знамо дело. Повернули, следов-то на топи нет, и ушли спокойно. Потом уже Ростика с конями забрали и сюда.

– А что дружинники?

– А чего дружинники? Сидят. Один, самый вострый на глаз, что все следы наши распутывал, в топь провалился. За кушаком полез, дурень. Вытащили его. С трудом, но вытащили. Потом чуток назад отошли от болота на твёрдое и лагерем стали. Раненые у них. Главный – сотник который, злой, как десять собак. Кричит на своих, а чего кричать? Как будто они виноваты.

– Как думаешь, что делать будут?

Кряж, важно качнувшись, с усмешкой глянул на сыновей. Те тоже довольно хмыкнули.

– А чего они могут? Сейчас под дождём никуда не дёрнуться. Мокнут, поди. Шалаши-то не строили. А как вёдрышко на смену придёт, назад повернут. Делать им там больше нечего. Чернец их, что командовал сначала, без сознания лежит. Худо ему, может, заражение нутров началось. Да и остальные, мы которых подстрелили, тоже не здоровее его будут. С ними им одна дорога – восвояси.

Неожиданно крякнув, атаман подскочил:

– А что, кажись, получилось. А, мужики?

– У нас, да не получится? – Кряж расплылся в улыбке.

Невольно улыбнулись все. Буслай тронул Рустика за плечо:

– А кони-то сытые?

– Сытые, паслись долго. Пока ж они пришли.

За стеной мерно шумел дождь, изредка гулко стукая по натянутому бычьему пузырю в окне. Сквозь навалившуюся дрёму Клёнка слышал, как мужики о чём-то говорили, но слова уже сливались с дождём, становились круглыми, мягкими. И тут что-то щёлкнуло по голове. Резко раскрыв глаза, Смагин вытаращился, не понимая, что происходит.

– Ой, извиняй. – Верослав поднял камешек с дырочкой в середине – коровий бог, выпавший из кармана, когда тот трогал подсыхающую одежду. – Нечаянно я. Можно, пожалуй, одевать. Чуть-чуть сырая, ну да на мне – горячем – досохнет.

Буслай тоже пощупал свою одежонку:

– Да рано ещё, пусть повисит. Куда нам торопиться?

– То верно. Торопиться некуда. До утра здесь сидеть. Но на караул все одно ходить будем. Мало ли чего, – Нарышка выглянул в мутное окошко, за которым шумел снова разошедшийся дождь.

– А кто в такую погоду сунется? Дождь на всю ночь, похоже, зарядил, – Смагин кулаками протирал глаза.

– В такую-то непогодь всякая шпана и ищет, где бы голову от небесной воды спрятать.

– Шляется нечисть, ещё как шляется. – Верослав подтянул штаны, туго завязав пояс.

– То верно, – атаман развернулся к Буслаю. – Ну, ты как? Отошёл? Посторожить сможешь?

– Понятно, смогу.

– Ну, тады собирайся, Молчун, поди, уже в водяного превратился.

Буслай потянулся за полусырыми вещами.

– А от чего отошёл-то? – Починок заинтересованно уставился на мужика.

Разведчик махнул рукой и, пока одевался, коротко пересказал всё, что с ним приключилось.

Глава 16

На следующий день ближе к вечеру в ворота крепко постучали. Старики уютно утроились с Ладой под навесом, неспешно рассуждая о ржаном колосе, набирающем силу. Повидав этим летом немало посевов, калики теперь утверждали, что здесь, слава Даждьбогу, все растёт, как на дрожжах. Хозяйка не соглашалась, утверждая, что в прошлом году рожь уродила лучше нынешнего. Услышав стук и следом крик: «Домой пустят сегодня?», старуха сорвалась с места, как подброшенная. Мигом доковыляв до ворот, прокряхтела:

– Сейчас, сынок, уже открываю, – привычно сгибаясь, она распахнула одну за другой обе створки.

Громкое «но» раздалось на улице, и во двор въехали две телеги, гружённые до предела сеном. На макушках передвижных стогов сидели и дети, и взрослые. Вёл телеги могучий русич, лет шестидесяти. Рядом устало, но с улыбками – домой приехали – брели две женщины его возраста, похожие, как сёстры. Замыкал шествие молодой мужик с густой бородой. Кинув вожжи матери, русич вернулся закрыть ворота. По крутому склону стога на первой телеге с шумом и смехом съехали миниатюрная шустрая баба и детвора, похоже, её. Самому старшему из них калики определили лет пятнадцать. Со второй осторожно сползла молодуха с округлившимся заметно животом.

Гости поднялись навстречу.

Их заметили. Дети, стесняясь, по-очереди поздоровались. Взрослые наклонили головы. Калики ответили на приветствия. Ставер нашел взглядом хозяина:

– Возьмите нас в помощники. Мы хоть и немолоды, но вилы поднять могём.

– Благодарствую за предложение, – изучающее разглядывая пришлых, русич пригладил бороду. – У нас глядите сколько народу. Самим делать нечего. Вы уж отдыхайте. Мы управимся.

Коротко поклонившись, путники вернулись на лавки.

Работали родноверы весело, сено перелетало на обширный чердак над сараем под смех и шутки детворы и взрослых. Старуха забрала молодуху, старики решили – сноху, и прямо здесь во дворе на очаге они взялись готовить пшеничную кашу. Зерно Лада замочила ещё с утра. Похоже, она и ждала своих нынче, хоть и не призналась в том.

Освободив телеги, мужики отпустили детвору. По очереди поливая друг на друга, умылись. Дети во главе со старшим Родилавом, как уже услышали посланники Матвея, побежали к умывальнику, прибитому к пряслу. Там стало озорно и шумно. Подождав, пока они наплескаются вдоволь, старики тоже подошли умыться.

Вскоре домочадцы собрались за длинным столом. Глава рода, представившийся Богумиром, пригласил разделить трапезу и путников. Две пожилые женщины присели по его правую и левую руки. Лада со снохой установили в центре большой чугунок с кашей, рядом стукнула донышком тарелка с крупными кусками варёной курицы. Подождав пока женщины накроют и усядутся, Богумир зачерпнул из чугунка раскрашенной деревянной ложкой. И только после него добрый десяток самых разнообразных ложек потянулись к каше.

После раннего ужина сын хозяина – Буревой ушёл топить баню, а женщины, убрав со стола, занялись скотиной. Детвора, выпросив разрешение у деда, умчалась на улицу. Во дворе остались сам хозяин да калики. Богумир, подтянув пальцем незамеченную на потемневших досках крошку, отправил её в рот:

– Какими судьбами в наши края пожаловали, если не секрет? Бабка говорит, ищете кого-то?

Гости переглянулись с лёгким удивлением – всё это время старик не перекинулся со старухой и лишним словом. Когда только успела рассказать?

– Давно мы уже в пути. Весь Урал прошагали с юга на север. Не найдём здесь, пойдём дальше. А ищем знакомца нашего, Воинко звать. Лет шестьдесят как ушёл из наших краев половецких. Не слыхали, случаем? – степенный Креслав облокотился на стол, с надеждой уставившись на хозяина дома.

– Так он, может, помер давно? Столько лет назад, сколько ему было?

Подскочив, Ставер взволнованно заходил вокруг:

– Такие люди рано не помирают, ты Богумир не понимаешь. Это же волхв, такой мощи, что у нас на Руси, может, не больше десяти таких. А ты, говоришь, помер. Скажешь тоже.

– Ведун, говоришь? А какому Богу капище следит?

– Знамо, Белбогу, – Креслав недоуменно глянул на хозяина, будто удивился, что тот не знает такой простой вещи.

– Ну вы, конечно, даёте, калики… разве можно первому встречному о таком человеке всё выкладывать? А я вот христианин, вы знаете это?

– Ну знаем, – Ставер остановился напротив. – И шо? Наш ты.

– С чего взяли?

– Был бы настоящий христианин, две жены не имел бы, – Креслав хмыкнул. – А на шее можно всё что угодно носить.

Богумир слегка покраснел:

– Увидели.

– Не первый год землю топчем.

Крутанувшись вокруг стола, Ставер остановился у плеча хозяина. Тому пришлось выворачивать голову, чтобы увидеть собеседника.

– Видим же, скрываете что-то, не говорите. Хватит уже нас испытывать, – он наклонился к Богумиру. – Разве не понятно, без большой надобности мы бы его не искали столько лет по всему краю. По трое сапог истоптали. А вы… – выпрямившись, удручённо махнул рукой.

Богумир постучал пальцами по столу:

– Ну, не готов я вам вот так всё взять и выложить. Сегодня мы устали с дороги, да и в баньку пора. А завтра с утра к весталке сходим. Захочет она – расскажет, не захочет – не обессудьте, – поднявшись, он кивнул кому-то в стороне.

Старики обернулись: в калитке огорода показался сын хозяина – Буревой, делающий знаки отцу.

Ночевали снова на сеновале. Запахи свежей травы дурманили голову. После знатно истопленной бани путники долго не могли заснуть. Им хоть и выпало мыться последними, но бабы успели перед их заходом так забить топку дровами, что калики, отвыкшие от сильного жара, приоткрывали дверь. Сейчас распаренные и подобревшие они лежали на сене, прикрытом дерюжкой, тихо разговаривая. Креслав вспоминал, сколько сёл, станиц и городов они прошли, пока, наконец, не появилась надежда. Выходило, что больше пятидесяти.

– Так, то только больших сёл, – поправил товарища Ставер. – А сколько мелких, на несколько дворов да хуторов, и не сосчитать.

– Да, – Креслав подтолкнул старый тулуп, который им приспособили вместо подушки. – Не сосчитать. Дай бог, чтобы не ошиблись и Воинко здесь оказался.

– Да здесь он. Сам видишь, знают они, да говорить боятся. Закончились наши мытарства. Сдадим книжку, да домой повернём. Как-то там наши?

– И не говори. Столько вёрст истоптали. Лишь бы не зря.

– Не зря, не сомневайся.

– Дай-то бог. Ну что, спать надоть. Завтра решающий день.

– Точно, давай на боковую.

Старики отвернулись друг от друга. Лежали долго, а сон сморил на рассвете. И только задремали, как во дворе кто-то прошагал, придерживая шаг, чтобы не разбудить гостей. Но чуткий сон прервался мигом.

Поднялись спозоранку. Мягкий солнечный свет наполнял восточный край неба, прикрытый крышей дома. Лада уже что-то строгала на уличном столе около стайки.

– А, поднялись, калики. Ну, раз встали, давайте помогайте скотину кормить. Наши устали на сене. Нехай спят подольше.

Невпопад покивав, старики нашли взглядами умывальник. К скотине надо подходить с чистыми руками и лицом.

В храм Макоши отправились после завтрака. Ухватив посохи, калики вышли вслед за хозяином. Следом, закидывая тряпку на бегу во двор, выскочила любопытная Лада. Торопливо пристроилась по соседству, отряхивая подол от прилипших зёрен овса – лошадей кормила. День разгорался светлый и тёплый. На деревенской улице копошились куры и гуси. «Лепёшки» и «яблоки» в изобилии усеивавшие дорогу, выдавали богатое село. Калики, впрочем, убедились в этом ещё вчера. Богумир неспешно вышагивал впереди, внимательно поглядывая под ноги. Спутники его тоже старались попусту не вертеть головой, чтобы не вляпаться, и потому никто не заметил, откуда на дорогу выскочил маленький седой старичок. Поравнявшись с Богумиром, он остановился, вопросительно поглядывая на незнакомцев.

Богумир почтительно скинул шапку. Старичок, не отрывая прищуренных изучающих глаз от каликов, поинтересовался:

– Куда это вы с утра пораньше?

Хозяин дома шепнул на ухо мужичку несколько фраз. Тот выпрямился, перехватывая палку поудобнее:

– И я с вами. Давно хотел с весталкой о жизни поговорить, да всё никак не соберусь – и пристроился рядом с Богумиром.

Потом навстречу попались две молодухи. Смешливо зыркнув на незнакомцев, тоже зашагали рядышком. Через десяток саженей к компании присоединилась троица парней, похоже, из-за молодух. Две старушки, подтянув платки, примкнули к ним чуть позже, когда выяснилось, что идут в одну сторону. Совсем лысый мужик с топором в руке, видно за дровами собирался, и стайка разновозрастной детворы, среди которых калики признали Родислава, вскоре тоже двигались следом. Последним в компанию влился огромный старик, которого Богумир уважительно назвал Глушата. У храма вместе с каликами остановились уже человек тридцать сельчан.

Услышав голоса у дверей, из храма выглянула служка. Удивлённым взглядом окинув толпу, быстро шмыгнула обратно. Люди, тихо переговариваясь, приготовились ждать. К счастью, ожидание не затянулось. Весталка, оказавшаяся высокой и худой женщиной лет сорока, вышла вскоре. Немного растеряно оглядев внимательные лица односельчан, она замерла на крыльце храма, сложив руки на животе. Серебряные браслеты, обильно украшавшие запястья, мелодично звякнули:

– Что-то случилось?

Толпа зашумела. Вперёд выступил Богумир:

– Мы к тебе за советом, Надёжа. Выслушай, – он с трудом перекрыл гомон.

Легко спустившись по ступенькам, она подошла ближе:

– Слушаю, говори.

Старик подождал, пока народ немного затихнет:

– Тут такое дело, – он обернулся на спутников, и те, догадавшись, что от них требуется, дружно шагнули вперёд. – У нас вот калики остановились. Так вот. Они ищут человека. Говорят, он где-то в этих краях уже лет шестьдесят как живёт. Ведун. Звать, говорят, Воинко.

Толпа снова зашумела. Богумир обернулся, вскинув ладонь:

– Да тише вы, ничего же не слышно.

Гул малость утих.

Надёжа при последних словах вскинула глаза на старичков. Руки опустились, браслеты снова звякнули. Склонив голову набок, изучающее оглядела:

– Значит, какого-то Воинко ищете?

Калики смиренно кивнули.

– А зачем он вам?

Креслав положил ладони на головку посоха:

– Наш товарищ он. С одного села Хотмы. Много лет назад село сожгли княжьи люди, а он с идолом Белбога ушёл на север. Мы же ему весть принесли от нашего волхва Матвея, что умер не так давно. Перед смертью он наказал его найти и весть ту передать.

– А что за весть?

Посланники Матвея переглянулись. Ставер навалился на посох:

– Книгу надо отдать ему, важную.

Женщина поразмышляла, опустив лицо:

– Ну вот что. Где этот ваш Воинко я не знаю.

Старики удрученно нахмурились.

– Очень жаль.

– Я не договорила.

И снова вскинулись головы, а в глазах мельнула надежда.

– На Купалу должен пожаловать ведун Белогост. Он всех ведунов знает. Если поможет вам, значит, поможет. Не захочет помогать – не взыщите.

Калики тяжело вздохнули:

– И на том благодарствуем, – Креслав и Ставер повернулись уходить.

Толпа молча расступилась. Люди поглядывали на странников сочувствующе, кто-то ободряюще улыбнулся:

– Не кисните. Белогост точно вам поможет.

Креслав поднял взгляд. Перед ним, улыбаясь, часто моргал маленький старичок.

– Откуда знаешь?

– Знаю, – тот улыбнулся ещё шире. – На Купало найдёте своего Воинко.

Гостей ненавязчиво подтолкнули в спину, и они прошествовали мимо моргающего незнакомца. Окруженные селянами, пошагали по нагретой солнцем улице. Богумир нагнал их:

– Не переживайте. Поживёте пока у нас. Скоро Купало. Появится Белогост, у него и спросите.

– Спросим, конечно. Неудобно вас обременять.

– Да то ерунда, – Богумир засмеялся. – Мне гости не в бремя, а в радость.

Сбоку и сверху на них глянул старик Глушата.

– А давайте ко мне. У меня детворы полный дом, вам нескучно будет, и старуха есть свободная, – он подмигнул каликам.

– Что это к тебе? – Богумир попытался заслонить их грудью, но огромный Глушата легко его отодвинул. Тот, однако, не унялся. – Им и у меня неплохо.

– Да что у тебя? У меня всё равно лучше.

– Чем это?

– Да много чем…

Подняв посох, Креслав встрял между спорщиками. Ставер придержал пытающегося подобраться поближе к Глушате Богумира.

– Други, не ссорьтесь. Мы уже несколько дней живем у Богумира и Лады. Там нас хорошо приняли, и мы не собираемся никуда перебираться.

– Истинная правда. Фигушки тебе, Глушата, а не каликов, – позади раздался сиплый голос Лады.

– Ну, как хотите, – огромный дед растерянно обернулся на старуху. – Я же как лучше хотел, – улыбчато кивнув странникам, Глушата повернул в проулок.

Следом потянулись в проулки и остальные коломенцы. Но только перед двором Богумира от них отстал последний попутчик – тот самый моргающий старичок. Он долго рассказывал, как его внук приволок из леса здоровую гадюку, напугав всех домашних.

Глава 17

До вечера успели проплыть вёрст десять. Во всяком случае, так сказал Белогост. Всю дорогу он подруливал вагой с разных сторон плота, замечая только ему ведомые ориентиры. Вдалеке за окоёмом вздымался величественный хребет с безлесными вершинами, саблей загибающийся от берега. Речка то ужималась, и тогда её течение становилось стремительным, как летящий дротик. Ведун на таких участках вертелся волчком, только успевая прыгать от одного борта к другому. А то река раздвигала берега, и на успокоившемся течении, вялом, словно осенняя муха, ведун отдыхал, умиротворяюще двигая вагой, которая иногда не доставала глубокого в таких заводях дна. Огромные скалы, напоминающие каменных болванов, сменяли крутые каменистые осыпи с редкими узкими тропками, пробитыми лесными обитателями. Лес то приближался, почти нависая верхушками с высоких обрывов над Илычем, то отступал так далеко, что с воды нельзя было углядеть ни одного дерева.

Гор устал вертеть шеей, разглядывая красоты уральской реки. В ранних сумерках изрядно уставший Белогост, углядев на правом берегу более-менее пологий спуск, объявил остановку. Потворник воспринял весть с радостью. Он хоть и просидел всю дорогу бездеятельно на носу плотика, но спина и ноги затекли, и парень уже давно мечтал немного размяться.

Небо затягивало ещё с обеда. К вечеру оно потемнело и налилось тяжестью. Собирался дождь.

Ведун с усилием толкал плот к земле. Плавающее средство утягивало течением мимо выбранного мыска, и Белогост вспотел, преодолевая сопротивление реки. Как назло вага доставала дно еле-еле и, чтобы оттолкнуться, ведуну приходилось погружать шест в воду почти полностью. Наконец, уже на самом краю выбранного причала, в сажени от остроносой скалы, он приткнулся к высокому, на уровне пояса, берегу. Парень, закинув за спину лук, легко вскарабкался на каменистую поверхность, вытягивая за собой поданную ведуном верёвку. В два движения обвязав её вокруг вытянутого похожего на палец камня, выпрямился:

– Помочь?

– Справлюсь, – ведун, крякнув, кинул парню обе котомки и тоже выбрался на камни. – Эх, давненько я столько вагой не махал, – он с хрустом расправил плечи.

Огляделись. Саженях в десяти убегал на взгорок пихтово-осиновый лесок. Перед ним пропадал во мхах и лишайниках небольшой распадок.

– То что надо, – определил Белогост. – Дуй за дровами, а я место подготовлю.

Молочные сумерки заполнили берег. Сырой ветер пронизывал насквозь. Чтобы не замёрзнуть, пошевеливались оба. Пронзительно кричала в глубине леса водяная птица выпь. Возможно, там начиналось болото или ниже по течению впадал в Илыч малый ручеёк. Ведун, высмотрев в распадке под широкой елью, лапы которой вполне могли защитить от надвигающего ливня, подходящую для костра площадку, кинул вещи рядом. Поплевав на ладони, вырубил толстые ветки с рогатинами на концах. Повозился, закрепляя их булыжниками над будущим огнём. Подвесил котелок с водой, надумав сварить овсяной каши. Мешочек крупы с собой захватили.

Он стоял спиной к реке, когда ощущение опасности сковало холодом позвоночник. Резко присев, ведун на полусогнутых ногах выскочил на взгорок у реки. Выставив голову из-за камня, напряжённо замер: к берегу рядом с их плотом причаливал другой, побольше, на нём беспокойно озирались княжеские дружинники.

– Трое, – прошептал он. – И все по нашу душу. И что ж это в лесах уральских деется-то? Ну ни шагу без дружинников ни ступить, к нам они все переселились, что ли?

Тем временем плот прижался к берегу. Двое орудовали вагами, один вертел головой, опустившись на колено, руки его сжимали полуопущенный лук с наложенной стрелой.

Упав на спину, ведун задумался. Услышав позади шорох, выставил руку, не оглядываясь:

– Замри.

Гор, подкрадывающийся низинкой к ведуну, послушно застыл.

Оглядевшись, один из дружинников выскочил на камни. Верёвка накинулась на «палец». Второй, не выпуская оружие, его страховал.

Не дожидаясь, пока затянется узел, третий тоже выпрыгнул на берег. Лучники заняли позиции по краям, главный в центре извлёк из ножен меч. Он же, осторожно ступая, шагнул на взгорок. Гор заметил, что лицо и шея предводителя исполосованы свежими царапинами, как-будто он только что отдирал от себя взбесившуюся камышовую кошку. Разорванный клок красной рубахи выглядывал в разрез кафтана на груди. «Видно, и правда, с кошкой сцепился», – Гор пригнулся, чтобы не ожечь взглядом. Но тут ведун свёл на нет все его потуги замаскироваться – медленно, чтобы ненароком не выстрелили, Белогост поднялся во весь рост.

– Бог в помощь, служивые люди, – он старчески опёрся на посох. – Чего ищете в наших краях?

Дружинники повернули луки, тетивы угрожающе натянулись.

– Кто таков?

– Прохожий я. Путешествую с внуком.

– Внук где? Пусть покажется.

Белогост поднял Гора движением руки. Поглядывая исподлобья на княжеских людей, парень выпрямился. Оружие он оставил за деревьями и теперь стоял спокойно, стараясь не шевелиться. Он не боялся. Вины за ним перед дружинниками нет. Стрелял, но не в этих. В чернеца. Так он в другом отряде.

Старший из бойцов, наверное, десятник, вставил меч в ножны:

– Больше с вами никого нет?

– Нет. Сам видишь, какой плотик, на нём и двоим-то тесно.

Воины дружно покосились на привязанный плот. Похоже, слова ведуна их убедили. Внимательный взгляд десятника окинул старика с ног до головы. Предводитель разглядел длинную белую рубаху по колени, посох с выструганной на конце головой сокола, головотяжец с рунами и рука снова потянулась к мечу, а дружинники, глядя на него, подняли опущенные было луки:

– Никак, волхв?

Белогост наклонил голову:

– Травами немного занимаюсь, полечить могу, тризны по убитым справляю. Иногда меня и так называют. Что вам до этого?

Тетивы натянулись. Десятник придержал жестом готовые сорваться стрелы:

– Рубить вас, волхвов, велено от плеча до пояса, поскольку, говорят, стрелы вы не боитесь.

– Неужто, и разрубишь старика? На невинного человека меч поднимешь?

– И разрублю, – десятник, словно убеждая самого себя, говорил громко, но голос сорвался на хрип, подвёл. Неровно шмыгнув, он оголил меч. Приподняв оружие на уровень груди, неуверенными шагами направился к ведуну. – В вашем племени невиновных нет. Все дьяволу служите.

Гор быстро глянул на Белогоста. «Чего же он ждёт?»

– А слабо вам, воины княжеские, без оружия со стариком справиться? Или боитесь, что накостыляю?

Дружинники озадаченно переглянулись. Десятник заколебался. Ухмыльнувшись, опустил меч:

– А и то верно. Ни к чему о тебя, язычник поганый, оружие чистое пачкать. Я и руками в бараний рог согну.

– Ага, согните меня, воины храбрые, только людей беззащитных вы и умеете гнуть.

– Ты говори, да не заговаривайся, колдун проклятый, – десятник отстегнул меч с пояса, и оружие мягко легко на камни. Расставив руки, он шагнул к, казалось, невозмутимому старику. – А вот мы тебя сейчас пощупаем.

Окружая его, заходили с двух сторон воины, также отложившие оружие. Белогост обернулся к Гору:

– Внучек, будь добр, отойди подальше, а то, я боюсь, зацепит тебя кто-нибудь ненароком.

Парень без возражений отступил на несколько шагов к леску. До оставленного за деревом лука и меча отсюда оставался всего один прыжок. Кажется, он понял, что задумал ведун.

Пригнувшись, десятник бросился в атаку, Гор только и успел разглядеть расплывшуюся тень. Остальные замешкались или не хотели мешать предводителю. Теряя драгоценные мгновения, парень оглянулся, прикидывая, как побыстрее схватить лук, но тут на месте ведуна будто бурун взвихрился. Парень застыл с открытым ртом. Мелькнули широкие рукава белой рубахи, а десятник, низко сгибаясь и отступая на ослабевших ногах, завалился на спину. Дружинник слева в этот момент отлетал, дёргая сапогами в воздухе, ещё один воин замахивался кулаком. Гор не понял, что произошло, но и этот боец, не доведя удар до цели, крутанулся на месте, и уже безсознательное тело бухнулось на каменистое крошево под ногами. В несколько мгновений битва была закончена. Трое дружинников, скорчившись в разных позах, не шевелились.

– Вот это да! – восхищенно выдавил Гор, и пальцы потянулись к затылку.

Поставив посох перед собой, Белогост поднял глаза к небу. Совершив короткую очистительную молитву, встрепенулся:

– Собирай вещи и прыгай на плот. Уходим.

Гор бросился к своему оружию.

– Может, и у них мечи заберем?

Белогост задумчиво покосился на неподвижных дружинников:

– Ни к чему они нам. Да и тяжёлые слишком, чтобы по лесам на горбе тягать. Давай торопись, пока они в себя не пришли.

Подхватив так и не развязанные котомки, беглецы осторожно запрыгнули на шаткую поверхность плавсредства. Плот дружинников тоже отвязали, зацепив его верёвку за крайнее бревно своего. Ведун оттолкнулся вагой от берега, и течение подхватило их. Два плота, связанные между собой, тяжело выворачивали на середину реки. Прицеп тормозил движение, и ведун изо всех сил налегал на вагу, пока глубина позволяла достать дна. И тут ливануло. Крупные капли обрушились на реку, и её поверхность до ближайшего поворота покрылась мелкими фонтанчиками. И Белогост, и Гор промокли мгновенно. Парень, закусив губу, плотнее закутался в мокрый плащ. Ведун, не замечая стекающих по лицу потоков воды, невозмутимо толкал шестом. Ближе к середине реки он устало опустился на брёвна. Потворник, откинув пропитанные водой волосы, живо обернулся, словно только и ждал момента, когда ведун подсядет поближе.

– Светлый, а что это ты с ними сделал?

Подтянув вагу, Белогост устроился поудобней, насколько это вообще возможно под проливным дождём:

– Вроде, не убил никого, не хотелось бы лишний грех на душу брать. Так, может, покалечил слегка. Скоро очухаются. Если здоровья хватит, конечно.

– А ловко ты их. Раз, раз и всё. Как это называется?

– Русбой. Наше народное искусство. Дед тебя же учил, насколько я знаю?

– Учил, но я всё равно не понял, как ты это сделал. Хотя по нашему селу я не последний боец. А что дружинники русбой не знают?

– Знали дружинники, потому и понадеялись, что легко со мной справятся.

– Ну ты же их, как детей. Какие они бойцы?

– Нормальные бойцы. Просто не ожидали от старика такой прыти. Удивил я их. В бою удивить – половина победы.

– Ничего себе, удивил! А меня научишь?

– Научу, коли жив буду.

– Когда начнёшь учить? – Гор, блестя глазами, развернулся на закачавшемся плоту.

– Тише ты, перевернёшь. Когда-когда? Шустрый какой. Выбраться отсюда сначала надо. Тут что завтра будет, не знаешь. А ты хочешь, чтоб я срок назначил. Как только, так сразу. Понятно?

– Это понятно. Мне другое не понятно – откуда они взялись? Здесь в лесу что, всегда княжеские дружинники шныряют?

Белогост усмехнулся:

– Я и сам об этом думал. Никогда такого не было, чтобы они отрядами друг за дружкой ходили. Ну один-то отряд, ясно, за нами охотится. А эти за кем? Сдается, не одни мы княжьим людям дорогу перешли.

– Думаешь, кто-то ещё по лесам от них бегает?

– Думаю, бегает. И удачно, раз поймать не могут.

Плоты потихоньку сносило к противоположному берегу. Дождь зарядил плотный, а поскольку день приближался к вечеру, ещё и холодный. В густо-молочных сумерках мутные скалы вперемежку с мрачными елями торчали совсем рядом. Поднявшись, ведун снова взял в руки вагу. У берега дно поднялось, и он толкнулся, немного отодвинувшись от лесного навеса. Деревья и высоченные камни тянулись вдоль кромки, ни одного пятачка, чтобы пристать, долго не попадалось. Некоторые ели проплывали так близко, что можно было коснуться тяжёлых лап, по которым стекали потоки воды. Незаметно течение ускорилось. Тут сказалось преимущество сцепки – развернуть сдвоенные плоты волна не могла.

Снова выбрались на середину реки. Быстрое течение несло ровно, лишь иногда покачивая на крутой волне. По другому берегу пошли пологие места. Низинки заросли белокопытником и сумрачной ивой, утопившей ветви в чёрной воде, покрытой пузырями – верный признак надолго зарядившего дождя. Очень хотелось есть, но Гор крепился. Видел, старик и сам внимательно оглядывает землю в поисках удобного уголка для стоянки. Наконец повезло. Небольшой безымянный ручеек, впадавший в Илыч, намыл у воды широкую галечную площадку. Белогост, едва завидев её, толкнулся к берегу.

Вытащив плоты подальше на камни, закрепили. Ведун деловито зашагал по скрипевшей гальке, оглядываясь. Поднялся, оскальзываясь, на крутой глинистый обрыв, усыпанный молодыми пихточками и елями. Оттуда махнул рукой Гору:

– Неси вещи, здесь ночуем.

Парень перекинул за спину лук с колчаном, плечи оттянули обе котомки. Подъём дался непросто, ноги разъезжались по глине, словно её маслом смазали. Один раз он сорвался, помянув недобрым словом ведуна – помочь не мог. Но зато когда выбрался наверх, плохое настроение как рукой сняло – в глубине елей проглядывала крохотная керка с распахнутой дверью – волхв уже шурудил внутри. Только Гор бросил котомки на лавку, как Белогост, закладывающий сухие приготовленные поленья в печку, отправил его за водой. Парень, предвкушая сытный ужин в сухой тёплой избушке, извлёк из котомки ведуна котелок.

После полной миски овсяной каши Гору неудержимо захотелось спать. От одежды, развешанной по стенам, к низкому потолку охотничьей избушки поднимался пар. Печка раскалилась, и внутри было жарко. Оба сидели в рубахах.

– Что, Светлый, спим?

– Ложись, ложись, вижу – засыпаешь, – ведун выложил остатки каши в туесок, в котелке плеснулась вода. – Давно уже отдыхать пора, а мы всё сумерничаем.

Гор упал на широкий топчан у стены, заваленный слежалым сеном. Старенькая подстилка показалась ему мягкой и доброй. Ведун, ссутулившись, остался сидеть перед печуркой, мерцающей бликами через приоткрытую дверцу. Уже засыпая, Гор усилием воли поднял голову:

– Деда, а ты почему не ложишься?

Обернувшись, старик выпрямился:

– Спи уже, я тоже сейчас лягу. Намаялся изрядно, аж кости ломит с непривычки.

Гор опустил голову, глаза закрылись сами.

Ведун поднял парня на рассвете. Тот не сразу понял, чего от него хочет высокий бородатый старик. Потворник отмахнулся, крепче зажмурив глаза. Но сон уже был нарушен. Вспомнив мгновенно, где они, Гор подскочил, как на пожар:

– Что-то случилось? – рука сама нырнула к мечу под лавку.

Старик по-доброму улыбнулся:

– Ничего не случилось. Собираться пора. Дождь по божьему повеленью кончился. Пока туман на реке от чужих глаз скрывает, пойдём тихохонько.

Гор потянулся:

– Умыться успею?

– Давай по-быстрому. Оружие забирай сразу – сюда уже не вернёмся.

Шустро напялив просохшую одежду, парень подхватил меч и лук. Взгляд выхватил вычищенную от золы печурку и свежую охапку сырых дров перед ней.

– Когда ты все успел? Хоть ложился-то?

– Ложился, – старик накинул на плечи обе котомки. – И волхвам нужно отдыхать, хотя и не так много, как другим.

Туман густел за порогом керки, Гор невольно поёжился.

– Опять двумя плотами поплывём?

– Нет. Пойдём на чужом – он устойчивее и больше. Наш я спрятал в кустах. Пусть живёт до следующего раза. Нынче он нам крепко помог.

Гор еще раз удивился – сколько старик дел переделал пока он спал!

С высокого обрыва съехали боком на пятках. Гор наскоро умылся в холодной реке. Соскоблив с подошв налипшую глину, запрыгнул на плот, нетерпеливо покачивавшийся речной волной. Ведун оттолкнулся от берега.

– Ежели ничего не помешает, ввечеру оставим реку и пойдём пешими на хутор.

– Хорошо бы, – Гор уселся на носу, скрестив ноги. – А мне дашь вагой поработать?

– Отчего не дать? Скоро река пошире станет, там и дам.

Течение подхватило тяжёлый плот, и в рассеивающемся тумане потянулись проявляющиеся крутые берега.

Вёрст через семь-восемь течение замедлилось, Илыч разлился саженей на двадцать от берега до берега. Недавно ещё высокие подъёмы стекли к воде каменистыми осыпями и раскиданными по краям гранитными глыбами. Попадающиеся отмели облегчали труд ведуну, здесь он легко доставал дно. Старик всё меньше пользовался шестом, плот сам плавно двигался посередине реки. Развернув усталые плечи, ведун осмотрелся. Тихо, дико! Словно зубы старухи, разной высоты и разрушенности скалы по берегам, бесконечные леса то подходят к воде почти вплотную, то отдаляются на сотни саженей. В высокой траве по берегу мирно жжужат шмели.

Кинув вагу на бревна, Белогост присел в центре, сложив руки на коленях. Гор подобрался поближе. Ведун сидел расслабленно, прикрыв глаза. Парень не решился тронуть старика, а вдруг он опять парит в поднебесье хищной птицей.

Мутное, тяжёлое небо растекалось над рекой. Серые скалы тянулись по левой гористой стороне, теряясь вершинами в плывущих тучах. Между ними черной точкой застыл в восходящих потоках хозяин небес – коршун. На земляной берег другой стороны выскочили три медвежонка. Задорно похрюкивая, с разбегу прыгнули в воду, над рекой взметнулись тучи брызг. За ними медленно и уверенно выбрела медведица. Не замечая плот, ткнулась носом в воду. Медвежата резвились всего саженях в пяти от крайнего бревна. Гор замер, боясь спугнуть красивых зверей. Фыркнув, медведица тревожно подняла голову: учуяла посторонний запах. Вид проплывающих на бревнах людей насторожил её, но не спугнул. Косолапая так и стояла, не спуская внимательных глаз с плота, пока он не миновал отмель. Медвежата, увлёкшись кувырканием, вообще не замечали людей. И только когда плот отплыл саженей на десять, медведица снова опустила морду к воде. Голос ведуна вернул Гора к реальности.

– Красивые?

Парень обернулся, улыбаясь:

– Ага, никогда медвежат так близко не видел.

– Видишь, мы к ним без зла и они к нам без злости. Так бы и людям жить. Не трогают тебя, и ты никого в свою веру не тяни. Нет же, не могут, – он грустно качнул головой.

– Ты там, – Гор кивнул на небо, – с коршуном был?

Ведун поднялся с вагой в руках: река приближалась к очередному повороту.

– Был, Гор. Новости такие. Наш отряд дружинников с чернецом на носилках в обратную дорогу двинул. Занесло их, я тебе скажу, совсем в другую сторону от нас. Похоже, они следы спутали и не в том направлении за кем-то другим, дай бог ему здоровья, увязались, да не догнали. Чернец же наш на поправку пошёл. Не справилась с ним отрава. Я, конечно, сильно на неё и не рассчитывал, но всё-таки могла бы и подольше нашего недруга подержать. Дня через два, когда они города достигнут, он сам встать сможет.

– Значит, у нас есть два спокойных дня?

– Больше, паря. Пока они там расчухаются, да чернец окрепнет, чтобы дальний поход вынести, время немало пройдёт. Думаю, пару недель у нас есть.

– Что делать будем?

– В Коломны пойдём, как собирались. Завтра русалья неделя начинается, мы под самого Купала туда и пожалуем.

Гор сам не заметил, как разулыбался. Ведун хмыкнул:

– Соскучился?

Парень нарочито строго отвернулся:

– Да так, не особо. Ты мне обещал вагу дать, помнишь?

Белогост оттолкнулся последний раз от твёрдого дна, и плот выплыл из поворота на открытую гладь.

– Ну, раз обещал, держи.

Подскочив, Горий двумя руками принял увесистый шест. Ведун перебрался на нос, а парень занял его место на корме. Течение плавно покачивало волной, можно было и не толкать – конструкция из брёвен сама неплохо двигалась, но Горий давно хотел почувствовать себя рулевым. Через пару движений вагой он понял, что ничего сложного в управлении нет, но работа эта тяжелая. Придя к выводу, что так долго, как ведун, он толкать не сможет, парень только крепче сжал зубы.

Он честно продержался вёрст пять, которые река то сужалась, то расширялась. На шестой версте свело судорогой ключицы, и ведун, верно угадав состояние парня, прогнал его отдыхать. Потворник не сопротивлялся. Устало опустившись на нос плота, какое-то время просто сидел, бросив руки на брёвна. Белогост не дал посидеть:

– В котомке у меня найди крючок и нитку, и закинь.

– Я есть не хочу.

– Я хочу. Малосол сделаем.

Гор неохотно подтянул к себе котомку ведуна. Порывшись, отыскал требуемое. Поразмышляв, нацепил на крючок волосяную мушку. Должна сработать.

Не успел парень забросить в воду витую нитку, как её с силой дёрнуло и повело. Парень подсёк. Чувствуя через нить сопротивляющуюся рыбину, уверенно потащил, наматывая на локоть. Ведун закатал рукав. Присев на коленку, повесил руку над водой. И как только голова крупного сига показалась из реки, шустро ухватил рыбину под жабры. Блестящее тело забилось на плоту, норовя вывалиться за борт.

– Усмири её, – ведун снова ухватил вагу. Река подбиралась к шумному перекату.

Гор знал, что делать. В деревне рыбалка среди мальчишек занимала чуть ли не основное время летом, да и осенью выбирались на реку частенько. Он с силой упёр колено в рыбину, раздался хруст, и сиг свесил вялый хвост.

Оживившись, парень умело разделал добычу: требуха полетела в воду, а соль крупного помола обелила нежное мясо. Разложив сига на бревнах, он приготовился ждать первой готовности. И в этот момент вдруг сообразил, что вопреки собственному заявлению, есть хочет, как волк.

На обед останавливаться не стали. Дождавшись более-менее спокойного участка реки, разложили нехитрую снедь на плоту. Ещё оставались сухари и кусок вяленного мяса. Впрочем, до него охотников не нашлось – сиг подоспел. Белогост нарезал его тонкими полосками.

– Ух, вкусный какой! – чуть позже с полным ртом проговорил парень.

– Ага, – ведун осторожно выбирал мелкие кости.

Прожевав, Гор не удержался от вопроса:

– Светлый, а ты же вроде только то, что растёт, ешь?

Белогост захрумкал сухарем:

– То так. Но в дороге Велес не запрещает животную пищу. Тут силы надо. А без мяса, или хотя бы рыбы, где её возьмёшь? А если дома, то, конечно, не ем животного.

– А мне что, тоже придётся от мяса отказаться?

– Это как сам. К ограничению в пище, как и к Богу, прийти нужно. Понять и, главное, почувствовать, что можешь без мяса. Многие на каши переходят не готовые ещё внутренне, и оттого только вредят себе. А тело человека – это, как ты знаешь, храм божий. Бог сам даст тебе понять, что есть надо, а что не надо.

– А как он даст понять?

– Просто. Что тебе хочется слопать, то и лопай. Так что прислушивайся к себе, мысли проверяй почаще на недоброе и, если найдёшь – враз избавляйся. Все ответы в тебе самом. Не ищи их у других.

– И у тебя тоже не искать?

– И у меня не ищи. Я ничему тебя научить не могу, как и никто не сможет. Могу ключики дать. А уж как ты ими воспользуешься – то только ты сам знаешь.

Доедали молча. Гор надолго задумался над словами ведуна. Как понять всё сказанное? Что значит, все ответы в тебе самом? Так ли это? Как всё сложно? Может быть, для того, чтобы понять, что подразумевал ведун, придётся прожить не меньше самого Белогоста?

После обеда Гор подтянул под голову котомку. Упав на спину, развалился на подсохших бревнах. Ведун устроился рядом.

Свежий ветерок гнал серые тучи в попутном направлении – на юг, заодно подгоняя и плот. Ни комары, ни мошка не досаждали путникам. Высокие берега ограничивали реку с левой – уральской стороны красно-серой гранитной стеной, выше любого леса, по противоположному берегу тянулись кустистые галечные островки.

– Хорошо. – Гор блаженно прикрыл глаза.

– Хорошо-то хорошо, но внимания терять нельзя. А вдруг враг! – ведун задрал голову к высоким скалам.

Гор мгновенно смёл улыбку. Растерянно потерев ладошкой лоб, рывком сел:

– Прости, деда.

Белогост усмехнулся:

– Бог простит, если успеет.

Приближался следующий поворот, и парень подскочил, поднимая вагу:

– Я справлюсь, Светлый. Ты отдохни.

Ведун незаметно усмехнулся в бороду:

– Добро.

Гор с силой упёрся шестом в мелкое каменистое дно.

К вечеру небо слегка прояснилось, и даже где-то впереди в разрывах облаков выглянул солнечный луч, высветив раскрасневшиеся, словно разрумянившиеся девицы, скалы. Река плавно развернулась на запад, и ведун скомандовал парню править к берегу.

Глава 18

В первый же выходной Никита Дубинин собрался до слободы. Почти неделю держалось в городе тревожное положение. Дружинники измучились на дежурствах, да был бы толк и ясность, а то одни загадки. Никто бы не роптал, если враг у ворот встал, или дозорные сообщили, что чужая рать на подходе, или сами в поход готовились. А тут ни того, ни другого, ни третьего, а на постах стой за себя и того парня. Тут ещё, как назло, сотню, что в начале лета на полевые сборы отправили, назад не возвращают. Говорят, гоняют их там до седьмого пота. И вести какие-то нехорошие оттуда доходят. Будто готовят их не к бою с ворогом, а к захвату селений. Как окружать, как правильно заслоны ставить. Ну и рубка, и стрельба, конечно. Не иначе как на Коломны собираются. И ещё непонятно, куда два десятка дружинников с Тагром отправились? Никому не слова, прямо тайна за семью печатями, как и с его товарищами под Микулой? Какие такие тати объявились, что на гораков напали? Разбойники в лесах есть, то верно, но они в основном на торговых людей охоту имеют. «Хотя, – вспомнил Дубинин, – как-то, пять сроков назад, был такой же случай – тоже гораки пропали. Так и не нашли. Может, те же тати и были».

Никита повесил на пояс фляжку с водой, в сумку на поясе упал кусок овечьего сыра – на всякий случай. Может, заночевать придётся. Отпросился на пару дней, хотя вернуться рассчитывал к вечеру.

И вообще эти гораки в городе не понятно с чего на особом счету – на посты их не ставят, службу какую тоже не тянут, лишь пятерками на облавы ходят, по два-три дня где-то пропадая – на кого только охотятся? Если на родноверов, то почему никого в город не приводят? Неужто на месте разбираются? Если так, то это очень дурно пахнет – в честь чего русичей на Руси какие-то приезжие смерти предают? По какому такому закону? Даже если они приказы от Никифора получают, всё равно без княжьего суда нельзя. Хотя сейчас и среди своих – дружинников, такие же появились – увидят старика в длинной белой рубахе и сразу за меч хватаются. Что они им сделали? Никифор, конечно, за каждого ведуна серебром платит, но есть же и честь воинская, – приветливо махнув рукой часовому у выхода, Никита толкнул калитку воинского городка. – Князь странно себя ведёт – из терема носа не кажет. Раньше, бывало, и не застанешь его за городскими стенами – то он на охоте, то рыбу с рыбалями промышляет, то к соседскому князю в гости отправится. Сейчас же сидит. А вот сынок его Любояр – отличный парень растёт, простой, спокойный, тот целыми днями шустрит. И с робятами деревянными мечами рубится, и стрелы мечет по столбам, и дротики бросает. Видно, решил в военном деле самого воеводу Бронислава обойти. Он упорный, такой обойдёт. Сейчас уже, поди, на равных будут, а через годик-два далеко ускачет. Способный паря.

Пасмурное утро несло прохладу. Последние дни дождь лил, почти не переставая, и промозглая сырость последнего ночного ливня висела в воздухе, никак не добавляя настроения. Знакомые стражники, прочитав при свете фонаря берестяную увольнительную, извинительно улыбаясь, приподняли воротный запор. Никита махнул рукой, мол, не тушуйтесь, служба есть служба, сам такой.

К полуденному солнцу, скорее угадываемому в мутном небе, он подходил к первым пряслам поселения.

Вавилу он знал давно, с самого того дня, когда тот, испуганный и исхудавший в дороге появился у дальнего поста. Тогда они ещё дежурили на подходах к граду в секретах. Это только пару лет спустя князь отменит посты – мол, никто на нас войной не ходит. Мордва присмирела, зыряне вообще поклялись в вечной дружбе, после того как волхвы спасли их народ от суровой болезни, косившей людей, как лесной пожар сухостой.

С юга, запада и северо-запада кругом свои, русские княжества. И хоть дружбы меж князей нет, но и ссоры никто заводить не хочет, предпочитая по поговорке худой мир хорошей войне.

В секрете Никита тогда и стоял с товарищем. По дорогам, как начали греческую веру принимать, народу много ходило, одним больше, одним меньше – пропустили дружинники Вавилу. И парень осел в слободе, где его приняли с распростёртыми объятиями – хороший кузнец оказался. За последующие годы Никита помог Вавиле с домом – сам пришёл и друзей на стройку привел. За неделю построились. Так и подружились. После хотя бы раз в месяц выбирались друг к другу погостить. Уважал друга Дубинин. «Широкой души человек, – говорил про него. – И отваги. Если бы не ремесло, быть ему в княжьей дружине не меньше как сотником». Вспоминал частенько случай, что в лесу произошёл лет пять назад.

Вышли тогда в лес за речкой посилковать. Свежей зайчатины захотелось. Никтита и лук захватил – при везении можно чего посерьёзней добыть. Вепря там или копылуху. Поставив ловушки, целый день от одной до другой и перемещались. Взяв двух косых, уже подумывали возвращаться домой, когда из кустов выскочила молодая серна. С испугу она так шибко рванула в сторону, что Дубинин и оружие поднять не успел, не то что стрелу на тетиву наложить.

Погоревав, что упустили ценную добычу, охотники пошагали дальше. По дороге забрались в густой малинник. Ягода на кустах уже опала, лишь кое-где попадались переспелые пурпурные горошины. Неожиданно Вавила, шагавший первым, замер и насторожился. Никита, решив, что опять дичь увидел, тоже застыл соляным столбом. Но лук из-за плеча потянул. Не успел и наполовину снять, как совсем рядом раздался чудовищный рык. «Медведь», – вздрогнул дружинник, быстро сдёргивая оружие. Стрела будто сама выскочила из колчана за плечом. А Вавила по-прежнему стоит и не шевелится. Только длинный волос на затылке, как показалось Дубинину, зашевелился. Тут косолапый показался, да во всей красе – саженях в трёх перед ними на задних лапах. Здоровый медведь, матёрый, аршина на четыре. Орёт и лапой машет. Потом собрал в лапу слюну, бегущую из пасти, и бросил в Вавилу. Тот даже не пошевелился. Никита потихоньку потянул лук. Не развернуться. Спина друга загораживала топтыгина. А зверь снова собрал тягучую слюну, и вновь в Вавилу. Кузнец и руки не поднял. Потихоньку так заговаривает медведя:

– Человек в лесу главный. Ты, косолапый, мне не командир, уйди с дороги.

Мишка ревёт, а что делать тоже не знает. Он, может, и рад бы дорогу уступить, да в густом малиннике встренулись – не обойти, не разойтись. И на людей бросаться ему явно неохота. Может, учёный, может, умный просто. Вавила ещё вперёд шагнул. Подняв руку, утёрся, не обращая внимание на страшный рык косолапого. Медведь ещё разок рыкнул, раззявив пасть во всю огромную ширину. Никита, на что за спиной у кузнеца стоял, и то сробел. Вавила ещё на шаг продвинулся, продолжая косолапого стыдить, да увещевать. Не выдержал зверь человеческого голоса и упорства. Упав на четыре лапы, рыкнул уже не так свирепо. И удалился. Мужики дух перевели. Вот когда понял Никита, что такое дух человека. Любого победить может, и зверя, и другого воина, если он, конечно, послабже. Но таких сильных мало на свете. Никита боец опытный – в боях бывал, знает. Настоящих, за которыми любой и в драку, и на гибель пойдёт, единицы.

После того случая звал Дубинин друга Вавилу в дружинники, и не раз. Однако тот ни о какой воинской службе и слышать не хотел. Говорил, они теперь не с ворогом воюют, а всё больше со своими. Сейчас Никита вспомнил его слова. И, соглашаясь, огорчённо махнул рукой, обрывая невесёлую мысль.

Ноги тем временем добежали по упругой дорожке до кузни Вавилы. Потоптавшись, остановились перед открытой дверью, за которой слышались звонкие удары молотка: друг работал. Никита заглянул внутрь. Распаренный кузнец в кожаном переднике, с голой спиной осторожно постукивал молоточком по заготовке меча.

– Бог в помощь.

Друг обернулся. И не донёс молоток до металла:

– Опять ты? Ну заходи, раз пришёл, – улыбаясь, отложил инструмент на верстак. Вытер руки о фартук. – Здорово, что ли. – И раскрыл могучие объятья.

– Да, не весёлую весть принёс, – бездумно потянув губами кисель, Вавила уронил кружку на стол.

Незадолго до этого Светозара, поставив мужикам поесть, тактично удалилась на улицу «курам кинуть».

– Весёлого мало.

– А когда пойдут, известно?

Никита покачал головой:

– Неведомо. Но мы со святым отцом думаем, не сейчас. Летом погреба у деревенских пусты, в напрасную налёт пройдёт, потому наверняка в серпень[33] соберутся, как зерно с полей уберут.

– Правильно мыслите. Раз уж всё равно непокорное село надумали к вере приобщить, а его только через кострище да кровище покорить можно, то, понятно, и выгоду с этого захотят поиметь.

Дубинин повернулся к другу:

– Вот и пришёл я к тебе за помощью.

– Говори, помогу, чем могу.

– Надо в Коломны эту весть донести. Кроме тебя довериться некому. Кругом обман, доносчики и измена. Вот уж действительно «Противиться власти – грех». Нашёл Никифор благодарные уши, теперь хватает у него верных псов.

Отвалившись от стола, Вавила почесал кончик носа. Помолчал, что-то прикидывая. Никита не торопил. Понимал, не о себе беспокоится друг – о деле. Соображает, как передать новость, не вызвав ненужных подозрений. Наконец, кузнец уронил тяжёлые руки на колени:

– Ладно, схожу сам. У меня пяток ножей бесхозяйственных лежат – прикинусь, будто заказчик из Коломен их забрать позабыл. А я волнуюсь, да и рассчитаться за работу пора бы. Вот и повод отнести. У меня и ещё дело есть. Всё ждал, что один человек сыромять принесёт соседу моему, а он что-то задерживается, кузнец поднял взгляд. – Книги у меня лежат. Случайно попали. Ныне опасно письмена предков хранить. Не дай бог заподозрят в чём-то и найдут. Я и так-то не на хорошем счету у попа нашего. Косится уже. Спрашивает, почему в церковь не хожу.

– А ты что?

– Говорю, что некогда, металл остывает. Или наоборот, греется. Не отойти. Ну, да это всё до поры, до времени, – он хлопнул ладонями по коленям. – Надо, в общем, эти книги в надёжное место переправить. К волхву Белогосту в хранилище. Давненько я его не видал. Уж не знаю, жив ли?

– Боевой старик. Умный. Такой ещё нас переживёт.

– Я не возражаю. Кому-то знания предков хранить надо. И передавать.

– Это да. А книги, случайно, не Смагин принёс?

Вавило приподнял бровь:

– А ты откуда знаешь?

Дружинник усмехнулся:

– Встренул, когда он их в слободу нёс. Мог бы по-глупому попасться, да на его счастье Микола мне поручил корзинку проверить.

– Повезло парню.

– Ага, а притворяться совсем не умеет. Уши от страха так раскраснелись, думал, вот-вот вспыхнут. Но пронесло.

– Что не вспыхнули, или, что не поймали.

– И то и другое, – собираясь вставать, Дубинин улыбнулся.

Вернулась Светозара с тяжёлым горшком в руках. Аккуратно опустила его на лавку. Её слегка выпирающий живот говорил о скором прибавлении в семействе друга. Дубинин мысленно порадовался за него, вслух, однако, ничего говорить не стал, не сглазить бы.

– Не помешала? – она вытерла обратной стороной ладони капельку пота на виске.

– Вестимо, не помешала, хозяюшка. Это я вот, припёрся, Вавилу от работы отвлекаю, – он поднялся, подтягивая рубаху под поясом. – Да и тебе в доме наследил.

– Ну, ты скажешь тоже, – она смущённо глянула из-под бровей. – Мы тебе завсегда рады.

– Точно, болтаешь, не знамо что, – Вавила тоже встал. – И так редко бываешь. Оставайся ночевать. На ночь глядя не отпустим.

Никита поклонился хозяевам:

– Я бы с пребольшим удовольствием, но увольнительная у меня только до петухов завтрашних. Если сейчас выйду, к полуночи буду в городе. А ночи ныне светлые, не заблужусь, – дружинник потянул входную дверь на себя.

– Ну, как знаешь, Никита. Надо, так надо, – Вавила вышел проводить друга.

На улице мальчишки лет по десять-двенадцать стреляли из детского лука в ствол разросшейся на окраине слободы сосны. Среди ребят Никита узнал и сына Вавилы, Рослю. Он, помладше большинства ребятишек, ковырял пальцем старую жердину на прясле, спокойно ожидая очереди. Увидев взрослых, ребята вежливо поздоровались.

– И что это вы делаете? – Вавила остановился у прясла.

Паренёк светлый, как ясный летний денёк, чуть выше других легко ответил:

– Тренируемся, дядя Вавила.

Кузнец вразвалочку приблизился к ним:

– Что тренируетесь, то хорошо, только вот зачем дерево живое мучаете?

Паренёк растерялся. Опустив лук, он оглянулся к товарищам за поддержкой. Но и они повесили светлые волосы, спрятав в них покрасневшие лица. Росля открыл рот в изумлении, да так и стоял. Паренёк наконец выдавил почти с испугом:

– Так нежели ему больно?

– Неужто не знаешь? Плохо же тебя дед учил.

– А у меня нет деда. Погиб в прошлом годе, – парнишка сердито отвернулся.

Вавила переглянулся с Никитой. Оба помнили прошлогодний случай, когда варнаки напали на двух купцов, что переезжали в соседний град на торжок. Оба тогда остались в живых, хоть и добра лишились. А вот извозчик их, нанявшийся вместе с кобылой и телегой, погиб. Разбойники хотели увести и лошадь, а он встал грудью на защиту кормилицы.

– Так ты Прохоров?

Подозрительно сипнув носом, тот кивнул.

– Жаль деда. Хороший был человек! Но, думаю, он бы вас не одобрил. Вот историю расскажу. Кто не слышал, так послушайте, а кто знает, и второй раз закрепить не облезете, – Вавила пригладил двумя руками расползшийся под головотяжцем волос. – Всякие деревья и травы, и даже камни – живые. И души у них есть, как у нас, только другие уровни, что ли. Более низкие. Так вот, им тоже больно. Деревья ведь даже плачут, когда их рубят, никогда не слышали?

Ребята, окружившие кузнеца, дружно покачали головами. Никита положил руку на плечо друга:

– Ты надолго?

– Да нет, сам понимаешь, если сейчас им в головы эти прописные истины не вбить, потом поздно будет, – он снова обернулся к ребятам. – А потому меня дед, когда я таким же, как вы, сорванцом бегал, учил: попусту, без особой нужды, ни дерево, ни камень не обижать. А вам разве взрослые такого не говорили?

Старший паренёк мотнул согласно белесой головой:

– Говорил дед. Да только я запамятовал.

Двое ребят тоже вспомнили рассказы о живых деревьях.

– То-то. А ты, Росля, чего молчал, ведь знаешь же? – кузнец приблизился к сыну.

Покраснев гуще вечернего солнца перед бурей, он смущённо выдавил:

– Я тоже забыл.

– Забыл, – передразнил Вавила. – Вон у меня в лопухах бревно валяется, возьмите его и бейте, сколько влезет. Росля, сбегай, принеси.

Мальчишка с готовностью сорвался с места. Кузнец повернул вслед за другом, прибавившим шаг.

– Это ты правильно заметил мальчишкам, – одобрил дружинник. – Последнее время молодёжь от корней отрываться стала, простые вещи не знают.

– И не говори. С таких вот мелочей и начинается потеря родовой памяти. А без неё человек, что дерево без корней, любой самый слабый ветер оторвёт и унесёт куда угодно.

Проплыл мимо последний дом слободы, прясло, огораживающее выпас. Никита замедлил шаг:

– Ты меня до самого города собрался провожать?

Вавила улыбнулся:

– Вот как раз до этого места и хотел довести.

– Тогда давай прощеваться.

– Прощевай и ты. Удачно добраться. Там, если спросят, скажи, ходил заказывать наконечники для стрел с личным небо[34]. Лады?

– Лады, – Никита почесал затылок. – Это ты правильно придумал, а я и не догадался.

– Времена нынче такие, что лучше перебздеть…

Никита крепко обнял друга.

– Заходи в любое время. Мы тебе завсегда рады.

– Будешь в городе, и ты заглядывай. Не зайдёшь – обижусь, – шутливо погрозив кулаком, дружинник повернулся, получив вдогонку крепкий тычок в спину.

Когда он, собираясь ответить, оглянулся, Вавила уже шагал в обратном направлении.

Дорога в город давалась легко. Он играючи перешагивал сплетения корней, у разливов луж на глинистой тропинке всегда находились обходы. Чуть в стороне от ворги раскачивалась густая трава, над головой трепетали еловые лапы. Мысли Никиты блуждали далеко от размытой дождями тропинки. «Вот, отправил Вавилу в опасную дорогу, – размышлял он, без внимания перешагивая очередной размыв на тропе. – А как с ним что-нибудь случится? Я же себе не прощу. У него жена, дитё второе на подходе, а я что? – так, бобыль перекатный. Да и какая у военного может быть семья? Может, надо было самому отправиться? – он поправил на поясе сбившийся меч. – А что бы я десятнику сказал? Что пошёл село спасать? Так он бы меня первым в яму и определил, хотя не один фунт лиха вместе съели. Да, времена такие, что друзей в городе, тех, кому точно можно доверять, раз-два и обчёлся. Как быстро люди изменились. Ещё лет двадцать назад совсем другой народ был. Любой за русича последнюю рубаху отдал бы и только обрадовался. А о том, чтобы кому-то на кого-то княжьим людям наболтать – и в страшном сне не приснилось бы. Да и князь жалобщика вместо того, чтобы слушать, кнутом бы повелел охладить. Быстро всё переменилось. А каково таким, как Белогост? У него на памяти, поди, такие времена, о которых мы только из рассказов стариков знаем».

Выскочив из мрачного ельника, тропа потянулась по песчаному сухому сосняку. Шагалось здесь ещё легче, и расслабившийся Никита не сразу заметил, что навстречу ему приближается пятерка гораков на свежих лошадях – наверное, недавно вышли из города. Только саженей за двадцать, подняв голову, он заметил приближающихся всадников, пристально разглядывающих его. И ругнулся непотребно – это же надо так лопухнуться!

Узнав княжьего человека, гораки уважительно вздёрнули лошадей в двух шагах перед ним.

– Здрав буде, воин, – старший в пятерке приложил ладонь к груди. – Куда движешься?

Остановившись, Дубинин тоже коротко поклонился:

– Домой в город иду, навещал товарища по делам в слободе.

– Грамота, конечно, имеется?

– Само собой, – Никита забрался во внутренний карман кафтана. – Читать будете?

Старший мельком глянул на подписанную бересту:

– Зачем нам читать? И так видим – дружинник княжий по делам ходил. Что хоть за дела? Важные или так, ноги бил по пустякам?

– До кузнеца ходил. Наконечники заказывал именные. А то князь за ворога не платит, если не докажешь, что точно ты его прищучил.

Гораки хмыкнули почти одновременно, и Никита насторожился. Старший из бойцов придержал кобылу, перебиравшую копытами:

– До Вавилы?

– До него.

– Не видать тебе, похоже, наконечников.

– Это почему?

Они переглянулись, и Дубинин почувствовал, как дрогнула жилка, удерживающая веко. Чтобы не заметили, он провёл ладошкой по лицу.

– По его душу мы. Никифор послал, привести. Какие-то вопросы задать хочет. Хоть денег-то не оставил ему?

Никита стушевался. Опустив лицо, он пробормотал что-то вроде: «Ничего не оставил, удачи вам» и, не удосужившись даже попрощаться, обогнул лошадей. Уже удаляясь, он услышал недоумённый возглас кого-то из гораков: «Что это он, за наконечники расстроился, что ли?» Дальше слушать воинов чужой страны он не захотел, прибавив шагу.

Достигнув первого поворота, Никита обернулся. Всадники уже скрылись за деревьями. Для верности он вышел на противоположную сторону дороги. Пусто. Сырой лес вяло шумел, тяжёлые ветки сосен, пропитанные влагой, покачивались под напором крепкого ветра. К вечеру на землю опустился туман, впрочем, Дубинин только сейчас его разглядел.

– Ну что ж, это нам на руку, – пригнувшись, Никита нырнул в ближайшие кусты жимолости.

Не отдаст он Вавилу. Никита слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие вызовы на беседу к протоиерею.

Опередить конный отряд, хоть и передвигающийся шагом, оказалось не так легко, как поначалу показалось Дубинину. Он двигался перебежками уже вторую версту, а если и опередил гораков, то всего нанемного. Передвигаться в сыром лесу по напитанным влагой мхам, в которые ноги ухали, как в болотину, и отсыревшим гнилым стволам, наваленным вдоль дороги, намного сложней, что по ворге, хоть и сырой. Дубинин не успевал. Он понял это, когда до первого забора слободы оставалось саженей триста. Неожиданно белесый затылок, явно принадлежащий мальчишке, качнулся в кустах, там же Никита заметил склонившуюся конскую морду. Жеребец пытался захватить торчащий хохол на затылке. Мальчишка возмущённо вскинул голову, отгоняя приставучего коня и увидел взрослого человека. В его глазах мелькнул страх, но мальчишка с ним совладал. И торчащий хохол пригладил уже без волнения. Он узнал Никиту. Конь, не добравшийся до волос мальчишки, потянул губами нитку мха, свисавшую с покосившейся берёзки.

– Здравы будете, – мальчишка поднялся, отряхивая колени.

Никита тоже вспомнил паренька – это он разговаривал с Вавилой совсем недавно, и даже вспомнил его фамилию – Прохоров. Понимая, что это проведение организовало встречу, Никита настороженно оглянулся.

– Тебя как звать?

– Гаврила.

– Меня помнишь?

– Ты давеча с Вавилой шёл. И раньше тебя видел – дружок егошний.

– Верно. Спасать надо кузнеца – отряд гораков за ним идёт из города. Я их саженей на двадцать обогнал, не больше.

– По тропе, что ли, идут? – губы мальчугана сжались, глаза построжали.

– Конечно, по тропе, – Никита в этот момент понял, что такому мальчишке он без сомнения доверил бы самое опасное дело.

– Успеешь предупредить?

Гаврила пару мгновений думал.

– А то.

Подтянув жеребца за повод, одним движением, оттолкнувшись ногой от провисшей берёзки, запрыгнул на круп без седла.

– Скажи ему, что Никиту видел, дружинника, и пусть отправляется туда, куда он собирался.

– Добре, – мальчишка стеганул коня приготовленной хворостиной, и жеребец с места перешёл в галоп.

Проводив посланца взглядом, Никита невольно заинтересовался, чем же пострел здесь, в глуши, занимался. Перешагнув поваленное дерево, он склонился над пятачком, где застал мальчика. «Ага, дёрн повреждён». Дубинин подсунул руку, и целый пласт земли легко отвалился в сторону. Из углубления выглядывал свернутый тюк бычьей кожи. «А… хулиганить, так хулиганить», – махнув рукой, развернул кожу. Толстая книга из скрепленных между собой деревянных дощечек. Никита разглядел на крайней нацарапанные линии глаголицы:

– Книга Бога нашего Велеса…

Улыбнувшись, завернул том. Опустив его в углубление, аккуратно завалил. Нужно спешить. Чтобы снять с себя любые подозрения, он должен вернуться в город, как и планировал, до полуночи. Развернувшись, Никита спешно зашагал обратно, постепенно выворачивая на дорогу.

Сумерки сгущались. Туманное облако повисло над лесом и словно полило молоком уходящую в его глубины тропинку. Никита бежал. Дыхание давно сбилось, но он старался не обращать внимания на хрипы, вырывающиеся из надсаженного горла. Скоро гораки, не найдя кузнеца, повернут обратно, и ему кровь из носа к этому времени надо хотя бы подходить к городским стенам.

Когда тропинка вывернула из леса на сумрачный берег речки, Никита перешёл на шаг – здесь его уже могли увидеть с городских стен. Град поднимался впереди заостренными брёвнами высокого тына и толстыми башнями по углам. Потихоньку дыхание успокоилось, и он вытер рукавом вспотевшее лицо. Не следует показывать стражникам у ворот усталость.

Уже приблизившись к массивным створкам на расстояние прямой видимости, он разглядел, что с другой стороны приближается большой отряд дружинников, человек пятнадцать. Те самые два десятка, ушедшие неделю назад на какое-то секретное задание. Впереди понуро вышагивал Тагр. Остальные бойцы тоже двигались тяжело. Носилки, видимо с ранеными, оттягивали руки восьмерым бойцам. Встревоженный Никита ускорился – кого же из ребят покалечили?

К воротам отряд и Дубинин подошли почти одновременно. Дружинники с трудом опустили носилки на землю – видно, руки плохо слушались. Створка уже распахивалась, и на деревянный мосток надо рвом выскакивали вооруженные воины – товарищи из княжеской дружины. Поднялась суета: кто-то спрашивал, кто-то отвечал, лёгкий гам занялся у вечерних ворот. Никита приблизился к знакомому – Тимохе, присевшему у носилок на землю.

– Здорово, Тимка.

Тот поднял помятое лицо:

– А, это ты, Никита. Здоров будь.

– Убитые есть?

– Нет, слава богу. Раненные только.

– Серьезно?

– Да вроде все жить будут.

– Куда же вас носило-то?

Тимоха огорченно махнул рукой:

– И не спрашивай. Куда только не носило. Чернец водил, пока здоров был. Да самого стрела подкараулила. Еле выжил.

Никита обернулся к голове отряда. У первых носилок суетились несколько бойцов. Сам раненый, придерживаясь руками за кого-то из дружинников, медленно поднимался на ноги. Никита углядел бороду, выпирающую двумя седыми клиньями, побледневшее лицо и упрямо сжатую складку губ.

– Птху ты, – не удержался Дубинин. – И смерть такого не берёт.

Тимоха криво усмехнулся.

Тревожная мысль обожгла сознание, и Никита резко обернулся: он только сейчас понял, что его волнует помимо выжившего чернеца. «Куда же гораки подевались? – еле слышно прошептал он. – Давно бы должны догнать».

На дороге было пусто.

Глава 19

Оглядевшись и не заметив подходящих зарослей, где можно было бы укрыть плот, ведун предложил разобрать его по брёвнышку, чтобы преследователи, если таковые найдутся, не обнаружили место высадки. Возражений от Гора не последовало. В два ножа шустро порезали верёвки – распутать разбухшие узлы оказалось невозможно. Подыскав недалече от кромки воды овражек, заросший лопухами и крапивой, по одному перетаскали брёвна туда. Пока работали, вечер незаметно размыл чёткие грани древесных стволов, под ногами потекли тени высоких папоротников. Показалось, само небо опустилось на землю – стало мутно и сыро. А когда разгорячённые остывали на прохладном ветру, даже продрогли. Наскоро перекусив, завернулись в плащи. И упали у склона того же овражка – почему-то место приглянулось ведуну, как самое безопасное в окрестностях. Почему, Гор вникать не стал – волхву виднее.

Переночевав на холодной земле, продрогшие, ещё до рассвета двинулись, рассчитывая согреться в дороге. И правда, раннее солнце только раскрасило оранжевым далёкую тучку, а парень уже распахнул плащ, и пальцы нащупали верхние пуговицы кафтанчика.

День проскочил в дороге, без происшествий и встреч. Небо, хоть и хмурилось, но дождём, к одобрению путников, так и не пролилось. Дорога глухим лесом, без единой даже звериной тропы, далась непросто, однако к вечеру, как и рассчитывали, они подходили к крайним строениям хутора. Бойка выскочил навстречу, когда до дома оставалось саженей двадцать. Обрадовавшийся пёс затормозил всеми четырьмя лапами в густой траве перед ведуном. И уселся, задрав довольную морду в ожидании ласки. Белогост погладил по загривку:

– Молодец, молодец… Хорошо службу знаешь.

Собака сорвалась с места, нарезая от восторга круги вокруг ведуна. Тот улыбнулся:

– Ишь, разбегался, вроде не молодой уже, а как мальчишка, право слово.

У дома их встречал улыбающийся Несмеян:

– Слава богу, живы-здоровы. Что так долго, тудымо-сюдымо, я весь извёлся? – притянув к себе внука, крепко обнял.

Парень ответил по-взрослому, солидно:

– Расскажем после. Готовь баньку, надо дорожную пыль смыть.

Белогост внимательно осмотрелся:

– Как тут у нас, всё спокойно?

Отпустив парня, Несмеян посеменил сбоку, поглядывая то на внука, то на ведуна:

– Всё тихо, Бойка, какой кобель отличный, и лося тудымо-сюдымо гонял и рысь облаял – на дереве хоронилась. Я вовремя подоспел – не допустил кровопролития, а то кошка шипела, будь здоров. А так, пчёлок смотрел – пару роёв споймал. Один в новый улей определил, что ты готовил, а для второго уже сам колоду выжег. Сейчас, тудымо-сюдымо, обживаются. А в баньке давно всё готово, только искру кинуть и запалится. Я тут, пока делов не было, веничков берёзовых заготовил – на русальей неделе самый пользительный срок для заготовок.

– На Купала ещё пользительней, – поправил его Белогост.

– Да сколько того Купала? Не успеешь и пару раз через костёр сигануть, а глядь, уже и петухи кричат.

– Как сыромять?

– Вся просушена, выглажена, хоть завтра на торжок. Отличная получилась, как у тебя всегда, тудымо-сюдымо.

Под толкотню слов старика подошли к крыльцу. С удовольствием оглядываясь, устало опустились на ступеньки. Бойка пристроился у коленки Белогоста. Не сводя с хозяина преданных глаз, вывалил длинный ярко-красный язык. Несмеян, наконец, оставив их, побежал трусцой к баньке.

– Есть хочешь? – ведун чуть наклонил голову.

– Не особо, да и грязный с дороги. Сначала в баньку бы.

– Это верно. Лучше уж потерпим маленько, да за стол чистыми сядем.

Порывшись в котомке, парень достал последний замусоленный сухарь:

– Пойду Труденя проведаю. Как-то он там?

Белогост промолчал, устало откинувшись на стенку избы. Гор неторопливо ушёл, и вскоре из конюшни донеслось приветственное ржание соскучившегося жеребца.

После бани, в одном исподнем, перекинув через плечи холщовые полотенца, ведун и потворник отправились в дом – Несмеян пообещал праздничный ужин.

Старик не преувеличил – ужин и на самом деле показался Гору праздничным. Отварив целый котелок овсяной каши, разбавил её топлёным маслом – для Белогоста, для внука постарался больше: нажарил карасей с луком, щучьей ухи наварил – чугунок. На столе манили взгляд малосол из хариуса и запечёный на углях здоровый кус давнишней медвежатины. До него, впрочем, дело не дошло. Ограничились рыбным разносолом. Даже ведун не отказал себе в удовольствии похлебать наваристой запашистой ухи.

Дождавшись пока путешественники насытятся, Несмеян задал давно катаемый, словно камешек во рту, вопрос:

– Ну, как сходили, рассказывайте.

Огладив усы, ведун прищурился на парня:

– Гор у тебя парень что надо. Боец! Вот пусть он и рассказывает.

Парень потушил довольный блеск в глазах – понимал, хорошие слова ещё отработать надо.

По мере того как он рассказывал, дед Несмеян всё более разухорялся, а под конец едва мог усидеть на месте. Как только разволновавшийся Гор поведал, как они с Белогостом, разобрав плот, упрятали его в овражке, старик дал волю чувствам. Подскочив, шумно зашагал по короткому пространству горницы от стены к окну и обратно:

– Нет, – горячился он. – Что же это такое делается на белом свете? За нами – родноверами уже как за зверями дикими охотятся, целыми отрядами в походы ходят. Что ж теперь и в лес не наведайся – кругом дружинники да гораки облавами стоять будут? – Он резко остановился перед ведуном. – Вот скажи, Воинко, что же это творится в мире? Как нам жить дальше? Что делать? Так всю жизнь и бегать от них?

Ведун медленно распрямил пальцем длинный ус:

– Что тебе ответить? Думаешь, если волхвом кличут, так я всё знаю? Если бы. Так же как и ты, не всё понимаю. Одно только ведаю – по-старому – в ладу с людьми и природой жить уже не сможем. Надо научиться хитрить, притворяться, если надо, даже и крестик нацепить.

Гор вскинул возмущенные глаза на ведуна, а Несмеян даже остановился от неожиданности:

– Как же так, Белогост? От тебя ли я это слышу? Неужто, тудымо-сюдымо, не знаешь, стоит повесить на шею чужой знак, и прощай волюшка русская и Боги-предки наши. Они ведь нам не простят? Так, нет?

Белогост как будто сник, рука сама потянулась к образу Белбога на груди:

Всё не так просто, Несмеян. Сядь, послушай меня. И ты, Гор, послушай – вижу – тоже сомневаешься. Да что вы, я и сам не до конца уверен, но только знаю одно – нам надо выжить.

– Кому нам? И зачем нам такая жизнь? – Несмеян всё же послушался, присев на скамейку.

– Нам – русичам, повторю, сейчас надо выжить. Это война на уничтожение не просто веры, а народа. Сохранить веру важно, никто не спорит, но ещё важнее сохранить детей наших и внуков (Несмеян невольно покосился на Гора). Жён сохранить, дочерей, чтобы они смогли русичей родить. А кому будет польза, если мы все погибнем? Земле нашей? Нет. Богам нашим? Отвечаю – нет. Кому? Да только ворогам, которые придут на нашу светлую землю и останутся владеть ею и жить здесь. Мы – русы, что значит светлые, русые, поставлены Богами хранить светлую Русь и нам нельзя, смерть приняв, освободить её для ворогов. Вот тогда и будет погибель настоящая, коли не оставим мы потомков, которые бы могли имена наши и имена Богов помнить. И знания, кои нашими предками завещаны, хранить, из поколения в поколение передавать. Сами подумайте, вот умру я, свои умения и опыт не успев передать. Много будет потеряно? Вот ты, Несмеян, частичку того, что во мне есть – ведаешь, и ты, Гор, тоже частичку знаешь. А я скажу: во мне за добрый век столько скопилось знаний, что десяток книг не вместит. И всё это потерять? Ладно, я не о себе говорю. Я крестик не одену только по одной причине – мне сыновей не рожать. Не знаю, как жизнь дальше повернётся, но, думаю, лучше если и будет, то не сейчас. А потому тебе, Гор, надо десять раз подумать. Можно и крест носить, ежели в душе по-прежнему старой веры придерживаться. Я больше скажу. Потребуют от нас – русичей вообще от всех богов отказаться, неверующими жить – и на это надо пойти, потому как вера может меняться, а земли другой у нас нет. А земля наша и есть вера наша. И только мы, каким бы Богам не поклонялись, сможем её защитить. Поскольку в самые трудные минуты, верю, наши Боги нам помогут. Единственное, от чего заклинаю – от веры в серебро и золото. С этой заразой мы всё потеряем: и себя, и души бессмертные, и волю, и Русь, нам завещанную. А Христос нам не враг, вороги те, кто его именем прикрываются, чтобы грязные делишки делать. К тому же не обязательно именно распятого Исуса надевать, можно его мать – Богородицу, а она всё едино, что наша Лада. Так что подумайте хорошо, прежде чем меня ругать, – Белогост, твёрд лицом, неспешно поднялся. Ссутулившись, приблизился к красному углу, где тихо тлел слабый огонёк перед идолом Белбога.

Тяжёлая тишина повисла в горнице. И старик, и Гор понуро молчали, оба упёршись руками в лавку и приподняв плечи. В тиши ведун, громко прошептав славу Богу, отдал поклон. Кинув руницу на чело, вернулся к столу. Гор поднял на него глаза, подозрительно заблестевшие. И тут же опустил.

– Ложитесь спать, я уберу. Завтра тяжёлый день, уходим на слободу, а потом на Коломны. Время мало остаётся, тянуть больше нельзя. И погода поменяется, други, всё нам помощь. Ясно небо высветит завтра.

Донские, дед и внук, не говоря ни слова, шумно поднялись.

Ещё до рассвета Белогост упаковал сыромять в два больших тюка. Уложил в котомки харч – дед Несмеян приготовил его столько, что хватило бы два раза дойти до Коломен и обратно. Перед дальней дорогой накормил Трудня и Бойку – его тоже придётся брать с собой. Когда вернутся обратно, даже волхв не ведал. Взнуздав коня и пустив на траву, разбудил остальных.

По быстрому умылись. Доели втроём вчерашнюю уху. Закинув тюки на безропотного жеребца, тронулись. Бойка с первых же шагов убежал вперёд, словно сгинув в туманных зарослях.

Разгорающееся утро застало в пути. Воздух постепенно густел, дыхание наполнялось свежестью, меж деревьев повис туман. Отсыревший дух лесов – Леший и тот, скорей всего, после недели дождливой погоды сейчас где-нибудь чихал, забившись в глубокое липовое дупло.

– Ничего, – Белогост утешал деда и внука, плотнее заворачивающихся в мятли. – Днём солнышко согреет, тлен разгонит, веселей пойдём.

Не то чтобы Гор вовсе не верил ведуну, но как-то сомневался – уж больно отличалась утренняя погода от предсказанной. Та же сырость и хмарь. Но как же хотелось верить! Вчерашний разговор Гор уже выбросил из головы. За время путешествия с ведуном парень так привык верить ему во всём, что и давешние откровения Белогоста принял, если и не сразу, но наверняка. Другое дело – Несмеян. Дед старой закалки, его слова Белогоста злили до сих пор. Может ещё и потому роптал, что, умом чувствуя правду ведуна, сердцем верить отказывался. Несмеян шагал замыкающим. Мысленно спорил с другом, исподлобья раздражённо наблюдая за вздрагивающим хвостом жеребца.

Постепенно туман разбежался по глухим углам сырого парящего леса, а вместе с ним потекла и небесная хмарь, открывая густое синее пространство над головами. Проснулась всякая жалящая тварь. Гор и Несмеян, срезав по увесистой ветке, замахали, словно мельницы. Тяжелые пауты, будто кнутом стегали по крупу коня, и он вздрагивал и, заворачивая морду, пытался лизнуть место укуса. Только ведуна, как обычно, кровопийцы облетали стороной. Не удержавшись, парень окликнул Белогоста вопросом:

– Светлый, как ты это делаешь? Научил бы, а то мочи нет терпеть мошку проклятую, – Гор отогнал от лица очередную армию кровопийц.

Белогост словно очнулся от глубоких дум:

– А?.. Говоришь, мошка заела… Так это просто, – из-за собственной недогадливости ведун слегка смутился. – Скажи: «Там, где камень Алатырь, кровопийцы не живут». И кинь на чело руницу.

– И всё?

– И всё. Попробуй.

Неспешно повторив заговор ведуна, Гор отмерил молнию на лицо. И опустил руку с веткой. Почти сразу гул мошки и комарья начал стихать. Прошагав ещё шагов десять по подсыхающей на глазах траве, парень понял: мелкие кровососущие гадины беспомощно кружат примерно в аршине от него.

– Вот вам, сволочи! Теперь не достанете.

Ведун с улыбкой покосился на него через плечо:

– До вечера заговора хватит, а там обновишь.

Несмеян выглянул из-за крупа коня:

– А мне чего такого раньше не говорил?

– Так ты не спрашивал.

Обогнав коня, старик приблизился к внуку:

– Как там надо сказать?

Гор повторил заговор. Ветка полетела в сторону, и старик тщательно проговорил нужные слова. Кинув на чело руницу, он замер и даже прищурился, ожидая чуда. И чудо произошло. Рой мошки медленно отодвинулся от старика. Через несколько шагов Несмеян негромко пробормотал:

– И чего раньше молчал, вредина.

Белогост предпочёл сделать вид, что не слышит.

Ночевали на том самом месте, где совсем недавно чернец получил отравленную стрелу в плечо. Деревья, как губки впитавшие потоки отрицательной энергии, теперь фонили ею. Другие бы, скорей всего, ничего не почувствовали, но не РОДноверы, столетиями жившие в приРОДе и РОДнившиеся с ней. Остановившись и скинув поклажу на землю, путники уловили ничем не объяснимую тревогу. Ведун успокоил Донских:

– То память о случившейся здесь беде. Вблизи людей нет, не оттого беспокойство. Я сейчас всё исправлю, – он извлек из котомки маленькое кадило. Растопил, щёлкая огнивом. И когда из его нутра потянул дымок с ароматами заготовленных трав, прошёлся, помахивая им, вокруг будущего костра. И только он остановился, как парень понял, что тревоги больше не ощущает. Похоже, тоже почувствовал и дед. Стащив тюки со спины уставшего коня, он заметил, что внук бесполезно таращится вокруг, а дела стоят. Поворчав, отправил парня к ручью за водой. Сам же углубился в лес, собирая ещё сыроватый сушняк. Несмотря на солнце, с утра нагревающее затылки, здесь, в чащобе, царила влага.

На следующий день к обеду подошли к Верёвке. По дороге впрягли Трудня в оставленную здесь телегу, и дорога, облегчённая на три котомки, показалась мягче и добрее. Старик заглянул за валуны, где в прошлый раз оставил тела варягов. Сейчас там белели разбросанные кости. Черепов он не нашёл – утащили звери.

– Ну что ж, – подытожил ведун, – рок у них такой, сидели бы дома – живы остались. Никто их сюда не звал.

Тонкий ручеёк по-прежнему шустрил среди набросанных валунов. И как в прошлый раз, отважный мородунка атаковал с высоты. Старики проводили рассерженного кулика довольными взглядами. Бойка всю дорогу то появляющийся, то надолго исчезающий в глубинах чащи, набегавшийся и уставший наконец-то присоединился к каравану. Теперь он семенил впереди, опустив морду и хвост, а с вываленного языка капала тягучая слюна.

У развилки ведун велел остановиться. Умный кобель, крутанувшись, обессиленно улёгся на густую слегка примятую траву – малоезжую дорогу. Но морду не опускал, отслеживая движения хозяина. Здесь им предстояло разделиться. Несмеян собирался повернуть отсюда к Коломнам, а Белогост с Гором надумали двинуться к слободе. Прощание выдалось коротким. Поклонившись друг другу в пояс, развернулись спина к спине. Жеребца и телегу Гор забирал с собой – тяжеленные тюки с кожами на горбах не утащить. Оглядываться не стали. Дорога впереди ожидалась мирная, особого беспокойства никто не испытывал.

Две речки, перегораживавшие путь на слободу, преодолели с перевозчиками. Телегу оставили на берегу до возвращения. Сами с грузом садились в лодку, а привычный к дальним походам Трудень плыл рядом. Повод поддерживал Гор.

На третьей, самой большой реке – Илыче – перевозчика не нашли. Куда-то пропал и паром, возможно, унесло течением. Напрасно Гор рвал горло, пытаясь докричаться до противоположного берега – навстречу им никто так и не вышел. Уже темнело, надежда переправиться этим вечером таяла с каждым мигом.

К избушке перевозчика привёл ведун. Мшистая керка пряталась в глубине густого липового островка, и от речки её надёжно скрывали заросли. Белогост знал о её существовании, во всяком случае, к домику двинулся прямиком. Лишние вопросы парень старался не задавать – захочет сам скажет. Ведун не захотел. Молча откинув крюк с двери, заглянул в тёмное пропахшее мужским потом нутро.

– Заходи, располагайся, – голос его звучал приглушённо. – Похоже, Верослав давно отсутствует.

Освободив коня от збруи, пустили на траву, стреножив ноги. Приготовив на уличном костре вкуснейший чай из душицы и листьев земляники, которых ведун высыпал в кипяток несколько щепоток, перекусили медвежьим мясом и хариусом, из малосола превратившимся в хорошо просоленную рыбу. Сухарей взяли с запасом, и их тоже не экономили, один достался даже довольно всхрапнувшему Трудню.

Хорошо выспавшись, поутру срубили пару сухих лесин, не так давно вырванных ураганом с корнем и не успевших подгнить. Разрубив их на равные двухсаженные брёвна, связали уже в воде. Кинув на готовый плот тюки с сыромятью и вещи, сами уселись сверху. Покачнувшись, брёвна осели почти по верхушки в воду, но люди и их поклажа не намокли. Гор держал за повод неохотно вступающего в холодную воду коня, Белогост оттолкнулся от берега вагой.

Течение снесло их саженей на пятьдесят ниже, чем они собирались причалить. Пришлось протаскивать мешки и котомки через густые заросли. В этот момент жеребец захрапел и натянул повод. Гор с трудом удержал. В чащу рванул Бойка, и вскоре оттуда раздался его методичный лай – судя по интонации, кобель облаивал кого-то некрупного.

«Тогда почему так дёрнулся конь», – удивился Гор.

– Жди здесь, – Белогост ухватил посох наизготовку, как копьё. – Я гляну и вернусь.

Миг и старик исчез за прибрежными кустами кислицы, увешанными ярко-красными гроздьями. Ни один листик не шевельнулся. Уже не удивляясь умениям ведуна, Гор бездумно сорвал несколько ягод. Тепловатая сочность приятно освежила рот. Гор сорвал ещё несколько. Неожиданно оборвался лай, и Бойка тихо заскулил. Трудень продолжал волноваться, он часто переступал копытами, раздувая ноздри. Гор сдерживал, натягивая повод. Из чащи раздался голос ведуна:

– Гор, подь сюда.

Накрутив повод на ближайшую ветку и ободряюще похлопав коня по шее, парень шагнул в густой подлесок. Белогост нашёлся саженях в пятнадцати. Что-то придерживая в горстях, он улыбался. Рядом, вертя хвостом, нетерпеливо поднимался на задних лапах Бойка. Во мху белели полуобглоданные кости. Под ними клочья серой шкуры. Гор узнал остатки большой кошки – рыси.

– Смотри, кого я нашёл.

Парень поднял взгляд. В широких ладонях Белогоста шевелился крошечный меховой шарик.

– Рысёнок! Откуда? – Гор не договорил – понял.

– Волхв кивнул подбородком на скелет рыси. – Это его мать. У него только глаза открылись. Как такой малец умудрился выжить, даже не понятно. Скорей всего, в какой-нибудь схрон забился. Если кто его и учуял, то добраться не смог. А Бойка отыскал.

Собака не сводила глаз – чёрных бусинок с шевелящегося комочка.

– Бойка, это свой, друг, под твою защиту. Понял?

Собака потянулась носом. Ведун подставил ему беспомощного рысёнка. Тщательно обнюхав зверька, Бойка успокоился, и вздыбленная на загривке шерсть опустилась. Потеряв интерес к находке, пёс ткнулся мордой в мох: утоптанное пространство вокруг тела рыси, похоже, таило много привлекательных запахов.

– Всё возвращается или идёт по кругу, – ведун разглядывал рысёнка, словно на шкуре было что-то написано.

– Ты про что, Светлый?

– Когда-то меня называли Рысь. Это было моё второе имя.

– Расскажи.

– Как-нибудь обязательно.

Отодвинув собаку, парень склонился над погибшим зверем:

– Интересно, как она погибла?

– А вот и разберись. А я на речку, напою хотя бы зверёныша.

Сообразив, что хозяин уходит, Бойка сорвался с места, опередив Белогоста.

Гор склонился над остатками зверя. Вокруг натоптали колонки и соболя, наверняка и ласка отметилась – следы пересекались, накладывались, и определить, какие и кому принадлежат было почти невозможно. А в стороне на глине, под сорванной в схватке моховой заплаткой, чётко отпечатались три растопырки ворона. И падальщики тут же. Наверное, ждал, пока более сильные соперники наедятся. А это что? Опустившись на колени, парень потянул изгрызанный в лохмотья кусок шкуры, с одной стороны явно порезанный чем-то острым. То ли сабля, то ли нож. Ага! Взгляд упал на красный клок в кустах. Он дёрнул ветку на себя – ткань, рубаха. Похоже, самка напала на человека – детёныша защищала, тут-то её смерть и настигла. А человек, видать, был не один. Один вряд ли бы справился. Рысь сильная, да за приплод – любого порвёт, её такую и косолапый стороной обходит. Наверное, человеку досталось под завязку – вон кусок от егошной рубахи висит, да в крови – непросто же так. Вспомнилось покрытое свежими царапинами лицо одного из дружинников. Точно. А ещё у него из-под кафтана красное выглядывало, так-то ж рубаха и была. Гор резко выпрямился. «Нужно срочно рассказать ведуну». Выкинув лохмотья, обстучал ладошки, и ярко-красные гроздья кислицы закачались на потревоженном кусте.

Ведун сидел на корточках у воды. Засунув в рот рысёнку мизинец, потихоньку вливал тоненькой струйкой воду из другой ладони. Зверёк, ну точь-в-точь котёнок, только покрупнее, мусолил палец и урчал. Трудень, привязанный в нескольких шагах, беспокойно перешагивал, опасливо кося сливообразным глазом на Белогоста и его питомца. Бойка, по обыкновению, отсутствовал.

– Худой какой. Совсем изголодал. Молочка бы ему. Да где его в лесу отыщешь?

– Мы его с собой заберём? – догадался Гор.

– Конечно, не оставлять же котёнка погибать. Мы вовремя появились. Ещё бы день-два, и если сам не кончился, какой-нибудь зверь до него обязательно добрался бы.

– А мне дашь подержать?

– Дам, позже, – Белогост устроил урчавшего рысёнка за пазухой. – Шибко слаб. Отвязывай жеребца, пора выбираться. А то и так времени потеряли.

Гор послушно ухватился за повод.

Подсохшая дорога с пробитой тележной колеёй приятно пружинила под подошвами. После луж и грязи, истоптанных изрядно на прошлой неделе, шагать по прочной песочной поверхности одно удовольствие. Конь, быстро привыкший к присутствию хищного котёнка, шёл ровно, лишь иногда прядая ушами. Гор наслаждался отсутствием комаров и мошки. Всю дорогу они гудели на приличном расстоянии, не пытаясь приблизиться. «Как, оказывается, хорошо в лесу, без этого наказания»!

– Я также подумал, – комментировал ведун выводы парня, неспешно втыкая посох в песочную подстилку под травой и листьями. – Некому тут на рысь напороться, кроме тех самых, наших знакомых. Хоть и говорит Несмеян, что скоро честному родноверу по родному лесу спокойно пройти нельзя будет, а не так ещё всё плохо. И люди лишние нечасто в эти места заходят. Тут уж просто совпало так. Знаешь, что я думаю?

Молча мотнув головой, Гор вопросительно поднял голубые глаза.

– Думаю, что они сюда кого-то водили. Он шёл впереди, похоже, не по своей воле. А как рысь на дружинников кинулась, драпанул и, видать, удачно. Иначе не стали бы они потом по реке шастать – определенно, беглеца искали. Да только не найдут они его, – Белогост удовлетворённо хмыкнул каким-то своим мыслям.

– Почему не найдут? – парень не дождался пояснений.

– А потому, что ему, скорей всего, Верослав помог – перевозчик. Он лес, как свою ладонь, знает. Он и увёл беглеца. И я могу даже предположить куда.

– Куда же?

– Ну, этого я пока не скажу – точно не уверен, а раз так, то и воздух сотрясать смысла нет, – за пазухой заворочался рысёнок, и ведун оборвал речь.

Оттянув угол плаща, Светлый опустил голову. Поёрзав, котёнок снова затих, и путешественники продолжили путь в молчании.

К слободе подошли во второй половине дня. Ведун, вручив парню проснувшегося и обсасывающего складки одежды, до которых мог дотянуться, рысёнка, оставил его присмативать за конём за околицей. Сам же, сховавшись в зарослях бузины, долго наблюдал за крайними избами. Вернулся он к Гору встревоженным:

– В слободе, по всему, посторонние.

Гор вопросительно поднял лицо:

– Что, видел кого?

– Видеть не видел, но почувствовал.

Гор в последний момент удержал готовый сорваться с языка вопрос: как это ему удалось? Всё равно не скажет. Он подсунул рысёнку сухарь и тот радостно зачмокал, пытаясь отгрызть кусочек. Получалось плохо, но какие-то крошки ему всё-таки попадали:

– Что делать будем?

Белогост задумался. Поглазел по сторонам, словно отыскивая ответ в кустах черёмухи. Пригнувшись, почесал рысёнка за ушком.

– Ты береги его. Я так скажу: случайного не бывает. Раз попался нам, значит, на то Его воля, – он указал глазами вверх.

– Не сомневайся, старче, сберегу.

– Может это мой талисман нам на удачу, а тебе в охрану.

– Котёнок, в охрану? Ну, ты сказанул.

– Не кажи гоп, пока не перепрыгнул. А вообще, много говоришь. Отправлю-ка я тебя за это на разведку, – ведун выпрямился. – Хоть делом займёшься. Пройдёшь, объясню как, к Кузьме-шорнику. Передашь от меня привет. Скажешь, заготовки привезли. Всё понял?

– Чего непонятного.

– Вот, – подняв прутик, Белогост разгрёб под ногами листья:

– Смотри, здесь мы, а здесь дом Кузьмы…

Гор, не торопясь, шагал по широкой улице слободы, обходя раскиданные кое-где коровьи «лепёшки» и лошадиные «яблоки». По всему видно, скота в слободе держали немало, наверное, не меньше, чем в Коломнах. Яркий денёк беззаботно жонглировал солнечными лучами среди берёзок, выстроившихся вдоль пыльной дороги. Десяток раз поздоровавшись со встречным людом, он, наконец, приблизился к указанной усадьбе. Шорник жил на краю длинной, проходящей через всё поселение, улицы. Ближе к лесу виднелись ещё три-четыре дома и работающая кузня, оттуда доносились звонкие удары молотком. А перед кузней отгоняли хвостами паутов пять рассёдланных лошадей. Неспроста это! На всякий случай пригнувшись, Гор нырнул в распахнутую калитку усадьбы шорника. И чуть не напоролся на звероватого вида лохматого пса, привязанного к будке. К его счастью кобель проспал появление незваного гостя. Пока собака, соображая, что происходит, неловко поднималась, парень резко ускорился. Позади раздалось нарастающее рычание, и в дом потворник заскочил одним прыжком, резко закрыв за собой дверь. Из-за неё мурашками по телу окатил возмущённый гав. Всего один, но какой! Пёс себе цену знал!

– Ох и страшила, – юноша облегчённо выдохнул.

Он и не знал, что собаки такие здоровые бывают.

За спиной кашлянули, и Горий обернулся. И только в этот момент понял, что стоит в чужой горнице, а на него внимательно смотрит незнакомый тощий мужик с кожаной повязкой на лбу. Бросив короткий взгляд на оружие у пояса, он деловито отложил почти готовую упряжь из тонкой сыромяти:

– Ну, чего стоишь в дверях? Заходи, коли пришёл.

Гор шагнул к середине горницы. Откинулась занавеска в дальнем углу, и оттуда вышла сердитая немолодая женщина с тазиком в руках. Изучающе глянула на парня:

– Есть будешь? – женщина остановилась, упирая тазик в пояс.

– Нет, нет, благодарю, – визитёр вежливо склонился. – Мне Кузьма нужен.

– Вон он, Кузьма твой, – кивнув в сторону мужика, наблюдавшего за гостем, женщина решительно обошла Гора. – Сидит тут, нет чтоб помочь. Всё сама и сама, – донеслось с улицы.

Хлопнула входная дверь, и юноша обернулся к шорнику.

– Не обращай внимания, – мастер устало присел на лавку. – Она баба хорошая, просто сегодня не с той ноги встала. Так что тебя ко мне привело?

Поправив меч, Гор опустился рядом:

– Я с Белогостом, потворник его. Он велел тебе привет передать и сказать, что сыромять принесли.

Мастер широко улыбнулся:

– Ну, слава богу, а то я уже запереживал, не случилось ли чаво. Волхв всё же. А новая власть их не любит. А где он сам?

– Тут, недалече. Говорит, что у вас посторонние в слободе. Потому меня попервой и отправил.

Нахмурившись, Кузьма поправил волос под головотяжцем:

– Видит Светлый. Сидят гораки. Уже несколько дней. Ведуна проведу к себе, как стемнеет. Ты уж пойми. Раньше никак не смогу – вдруг эти выскочат – как они к родноверам относятся – молва доносит. Лучше не рисковать. Лады?

– Лады. Так Светлому и передать?

– Так и передай. Сам за вами приду. Так тебе, может, поесть чего-нибудь собрать? У меня жареный заяц есть.

– Благодарю. Мы взяли с собой. А вот молочка бы плошку не помешало.

– Молочка? Тебе или Светлому?

Гор улыбнулся:

– Рысёнка по дороге подобрали. Ему молоко.

– Хм-м, – шорник почесал затылок. – Подожди малость, я до соседа сбегаю. У него коза есть. Её молоко само лучшее для любого малыша, хуть ребёнка, хуть медвежонка.

Не дожидаясь ответа, Кузьма живо выскочил из дома.

Парень оглянулся в горнице. В красном углу рядом с маленьким идолом Велеса соседствовала рисованная картинка. Он подошёл ближе. На картинке ненастоящая женщина прижимала к себе новорожденного с туманным кругом над головой. Она походила на Богородицу Ладу, только волос более тёмный и черты лица не живые какие-то. Он уже слышал, что такие рисунки называются иконы. По новой вере их надо ставить в красном углу вместо идолов. А вот Кузьма поставил рядом. Интересно, что это значит? Вернувшись на лавку, Гор подпёр подбородок ладонями. Не успел он прийти к какому-то выводу, как дверь снова хлопнула, и в дом спешно вошли сначала Кузьма, а следом его жена. За ними вбежали двое детишек: мальчик лет шести и девочка постарше.

– Доброго здоровья! – смущённые посторонним человеком в доме, они юркнули за занавеску.

– Что же не сказал сразу, что у вас рысёнок не кормленный, – с порога затараторила женщина, выставляя на стол крынку молока. – Вот козье, самое то, что надо. Забирай и поторопись, он же там голодный…

Шорник весело подмигнул парню:

– Ну, что я говорил. Золотая Злата у меня. Ещё бы не вредничала.

Смерив мужа тяжёлым взглядом, женщина повернулась к Гору:

– Может, всё-таки возьмёшь что-нибудь перекусить. У нас заяц жареный есть.

– Благодарствую, у нас есть с собой.

– Ну как хочешь, – Кузьма приобнял его, отводя в сторону. – Ежели чего надо, ты говори. Я помогу.

Под хмыканье жены Гор развернулся к Кузьме, и тот отпустил:

– Собака у тебя большая. Что за масть? Я таких раньше не видел.

– С гор южных привезли. Купец знакомый щенка за большие деньги купил. А я у него за дорогую уздечку выменял. Злой, но бестолковый. На всех, кого видит, бросается. Хотя по нашим временам с таким дурным даже спокойней. Лайка, она что – человека и не тронет. А этот никого не пропустит. Волк его боится, сам видел.

– Ну, ладно, дядя Кузьма, я пошёл. Белогост ждёт.

– Иди, конечно. Потерпите уж до вечера.

– Потерпим, – Гор задержался, пропуская хозяина.

Тот, покрикивая, загнал собаку в будку. Гор осторожно выглянул. При появлении парня мастер прижал ярящегося в будке пса коленом. Потворник быстренько проскочил мимо.

До Белогоста парень добрался без хлопот.

– Ну что? – ведун подскочил с пенька, едва парень вышел из-за деревьев.

Рысёнок, удобно устроившийся в ладони ведуна, не проснулся. Бойка, лежавший рядом, не поднимаясь, покосился на парня. Трудень, объедавший за спиной Белогоста молодую березовую поросль, тоже не прервал занятие.

– Кузьма придёт к нам, как стемнеет. У него там недалеко гораки стоят. Так он нас сам осторожно проведёт.

Белогост разгладил лицо свободной рукой:

– То верно. Лучше поосторожничать. Нам-то что – уйдём и поминай как звали. А ему оставаться, – ведун огляделся. – Надо отойти подальше. А то тут местные рыщут по пустякам. Не ровен миг, увидят. Объясняй потом.

Гор без слов подхватил повод Трудня. Тот попытался зацепить губами складку кафтана на плече парня. Юноша повернул к жеребцу нахмуренное лицо:

– Я тебе побалую.

Конь сделал вид, что собирался просто качнуть мордой. Не поверив, потворник погнал Трудня, сопровождая команды угрозами отстегать сломанным прутом.

Устроились в полумиле от слободы, в густом ельнике, решив, что найти их там почти невозможно. Кроме узкого прохода, по которому они и забрались, со всех сторон высокие деревья смыкались ветвями, оставляя посередине пятачок сажени две на три относительно свободного пространства. Немного утоптав густую траву, сочли место привала вполне подходящим. Выпустив котёнка, Белогост завернулся в плащ, спросив напоследок с закрытыми глазами:

– Сам покормишь?

– Покормлю, – он обмотал повод коня вокруг лесины.

Рысёнок качался от слабости. Только зверёк заносил лапу, его валило на бок. Он упрямо поднимался, снова собираясь силами для новой попытки. Когда парень подхватил беспомощного зверька, тот успел свалиться раза три-четыре.

Усевшись на поваленное бревно, Гор поднёс под усатую мордочку крынку молока. Тот тыкался носом, ощущая близко запах еды, но лакать не получалось. Подумав, Гор вытащил из кармана тряпицу. Опустил уголок в молоко. Подождав пока пропитается, засунул краешек в рот рысёнку. Тот инстинктивно почмокал. Вкус молока будто пробудил животное ото сна, и котёнок активно заелозил на коленях, пытаясь понять, откуда к нему попадает еда. Парень ещё раз пропитал тряпицу. Со второго раза рысёнок сообразил, что уголок, напоминающий сосок матери, и есть источник молока. В следующий раз, когда Гор решил ещё раз пропитать тряпицу молоком, еле вытащил её из крепких зубов. Наконец котёнок наелся, и глазки его начали слипаться. Гор уложил найдёныша на мох под корягу и сам завалился рядом. Всё-таки добирались долго – он чувствовал усталость.

С наступлением сумерек вышли к старому месту. Вёл Белогост и он же поздоровался с кем-то ещё невидимым парню. Голос Кузьмы ответил негромко:

– Здоровеньки бывали. Рад тебя видеть, Светлый.

– Здорово и тебе. Как у вас, спокойно? – ведун вышел на открытое место, и парень увидел шорника, поднимающегося с пенька.

– Да вроде всё нормально. С Божьей помощью, живём помаленьку.

– Чего у вас гораки-то делают?

– Вавилу караулят.

– Кузнеца?

– Его. Несколько дней как пришли за ним от Никифора – попа из города. Да не застали – добрые люди предупредили. Вот и сидять. В дом их не пускают, так они в егошнем сеннике устроились.

– А кто у него в кузне стучал? – вспомнил Гор.

– А это его жена, Светозара, помаленьку работает. Вавила её научил кой-чему.

– Ну, понятно. А я тут тебе пару тюков сыромяти приготовил.

– То хорошо. У нас товар на срок вперёд заказывают. Вовремя ты. Чего так долго не приходил?

– Да так, были дела, – он обернулся к парню. – С потворником моим познакомился?

– Ага. Познакомился, – мастер усмехнулся. – Кобель ему мой понравился. Вот, думаю, подарить, что ли?

Гор беспокойно глянул на ухмыляющегося Кузьму. Потом перевёл взгляд на ведуна:

– Не надо мне твоей собаки. У нас вот, рысёнок есть.

– А ну, покажь, – мастер стёр ухмылку.

Парень протянул спящего на ладонях котёнка.

– И правда, рысёнок. Где подобрали?

– В лесу, вестимо. – Гор спрятал котёнка за пазуху. «А вот я тебе верну за «собаку». Подарить он мне страхолюдину свою собрался. Иж!» – Ну, что, в дом-то пойдём? Или так и будем на улице болтать?

Кузьма смутился:

– Идёмте, конечно, что это я, правда.

– Ага, уел он тебя. – Белогост хмыкнул. – Толковый у меня потворник, а?

– Угу. Ладно пошли, пока тихо. Я вас огородами проведу.

Выстроились цепочкой. Замыкал караван Трудень, ведомый Гором. Тёплый вечер разливался по притихшей слободе. Стрекотали кузнечики в высокой траве за огородами. Перед задним пряслом остановились: брехал кобель во дворе. Он гавкал глухо, без перерывов и без особого остервенения. Наверное, кто-то стоял рядом с оградой. Белогост переглянулся с Кузьмой.

– Подождите здесь, – шорник, пригнувшись, подлез под жердь забора.

Гор придержал коня, готовящегося заржать – видно, почуял в соседней ограде кобылу:

– Но, но, родной, не выдавай.

Обученный конь сдержался, лишь грива взлетела да ноздри раздулись. Бойка склонил морду набок, насторожив уши. Белогост потянул завязь, скрепляющую на крупе жеребца тюки. Вместе опустили их на землю – коню тоже надо отдохнуть.

Вскоре на тропе показался Кузьма. Он почти бежал, иногда оглядываясь назад. В руках мастер держал толстый свёрток.

– Братья Ярькины приехали из города, – выпалил он с ходу. – Светозару с её сынком забирают. Собираются к Никифору вести. По всему, будут держать, пока Вавила не объявится.

– Светозару?!. – Белогост решительно выпрямился.

– Я бы подсобил, но князь зараз варягов напустит. А у нас дети, – он нервно теребил свёрток.

– Значит так, – ведун решительно выставил руку. – Забирай тюки, рассчитаемся после. А мы с парнем оперёд них поспешим. Светозару в обиду не дадим. Ещё не знаю как, но не дадим. И слободу подставлять не будем. Пойдём, Гор, – Белогост потянул повод коня.

– Подождите.

Белогост задержался.

– Вот, – шорник протянул свёрток. – Вавила для тебя передал. Сказал, ему сапожник из города принёс, Смагин, вроде, – спас из костра, что Никифор палил.

– Что это?

– Книги.

– Заберу, – скинув котомку, аккуратно уложил свёрток.

Кузьма ещё постоял, провожая путников беспокойным взглядом. Подняв двоеперстие, перекрестил удаляющиеся спины. Что-то вспомнил. И махнул рукой, с досады сплюнув.

Последние саженей двадцать двигались вдоль кромки леса. На дорогу выходить опасались, чтобы не наследить – гораки и Ярькины могли насторожиться, заметив свежие отпечатки копыт и подошв перед собой. Княжеские люди пока передвигались где-то позади. Бойка снова умотал в заросли. Жеребец, терпеливо нёс уставшего Гора. Высунув голову из-за пазухи парня, рысёнок беззвучно наблюдал за окрестностями. Трудень косил на него подозрительным взглядом.

Белогост остановился внезапно. Напряжённая спина выдала его беспокойство. Он поднял руку, и Гор, натянув повод, тоже прислушался. В глубине леса кричала сойка, шумели на ближайших пихточках несколько синичек, тихо шелестели тонкие иголки хвойного леса. И всё. Гор, как не прислушивался, ничего уловить не смог. Но ведун явно что-то слышал. Махнув рукой, призывая следовать за собой, он устремился между деревьями вглубь леса. Парень тронул коня. Тот неохотно перешагнул мшистый бурелом.

В заваленном сухостоем лесу Трудень шагал осторожно, и Белогост быстро исчез впереди. Потворник, поморщившись, сполз с седла: опять пешим топать. Присматриваясь, двинулся по его следам. Ведун шагал в обратную сторону, постепенно углубляясь в заросли. Саженей через пятьдесят Гор услышал громкий шёпот, доносившийся из-за широкой ели. Погладив по шее, отпустил коня, уверенный, что жеребец всё равно пойдёт следом. Через три сажени он осторожно выглянул. Напротив ведуна энергично махал рукой широкоплечий русич, что-то горячо объясняя. При этом он указывал рукой в сторону дороги. Белогост, не соглашаясь, качал головой. Спины парня коснулись мокрые губы коня. Тот недовольно дёрнул лопатками. Оба спорящих обернулись. Хлопнув ресницами, Гор замер, не зная, что делать.

– Мой потворник, – кивнув в его сторону, ведун снова повернулся к собеседнику.

Тот вежливо клюнул подбородком:

– Вавила.

– Моё уважение. Кузнец?

– Он самый.

– То, что ты предлагаешь – не дело, – вернулся ведун к прерванному разговору. – Погибнешь сам и жену с сыном погубишь.

– Лучше смерть, чем в руки к горакам.

– Не то говоришь.

– Что ты предлагаешь?

Поправив лямки на плечах, ведун утвердил посох в траве:

– Бери Гора, дуйте на ту сторону дороги. Ваша задача их отвлечь, хотя бы ненадолго. Главное, чтобы они повернулись к вам. И сразу дёру! Остальное моё дело.

– Что ты задумал?

– Ведун я или нет? Кое-что умею. Потом расскажу, – он погрозил пальцем. – Смотрите, не попадитесь. Вавила, на тебя надёжа. Ты парень опытный. А Гор – юноша горячий, смотри за ним.

– Что за мной смотреть, – надулся Гор. – Чай, не маленький.

– Ну всё, – ведун оборвал разговор. – Они уже близко. Коня я себе оставлю. После того как от гораков оторвётесь, нас не ищите, а прямым ходом на Коломны двигайте. У перевоза, если раньше не догоню, встретимся.

– Светлый!

– Без разговоров. Хочешь жену увидеть с сыном?

– Как не хочу?

– Тогда не медлите – ещё чуток и они пройдут.

Вавила решился. Вскинув на плечо приваленный к дереву топор, – Гор только сейчас заметил его – аккуратно перешагивая сушняк, побежал к дороге. Парень поймал в одну руку меч, чтобы не мешал при беге, другая запихала поглубже за пазуху любопытного рысёнка, и первая же пихтовая лапа хлёстко ударила по лицу. Гор мысленно ругнулся. Бежали размеренно, старясь не сбить дыхание. Саженей через двести разглядели впереди свободное от деревьев пространство – дорогу. Тут перешли на шаг. А самой просекой уже крались, словно тати. Впрочем, для тех, кто сейчас приближался к ним по полёвке, Вавила с Гором татями и были. Наверняка так десятник гораков назовёт их завтра, рассказывая в городском доме мрачно молчащему Никифору и уже о чём-то догадывающемуся чернецу про загадочное происшествие. Если доживёт.

Вавила оттянул ветку:

– Не видать. Давай на ту сторону. Постарайся не наследить.

Обогнув прилепившиеся друг к дружке ели, Гор побежал, внимательно вглядываясь под ноги и старательно ступая по сухому. Позади раздались приглушенные прыжки кузнеца.

Затаились за колючими кустами шиповника в некотором отдалении от дороги.

Вытащив из ножен меч, положил перед собой. Вавила, коротко глянув на голомню, не удержался от восхищённого возгласа:

– Это вещь. Потом расскажешь, где взял. Как будем отвлекать? Идеи есть?

Гор потёр ухо ладошкой. Мысли не приходили.

– Может, покричать что-нибудь в кустах. Они обязательно посмотрят, что здесь.

Вавила задумался:

– Может быть. Прокричишь что-нибудь вроде «мама». Будто зовёшь. И совесть спокойна – ты ведь не их звал.

Гор поморщился: всё равно нечестно – получается, он их обманывает. Кузнец уловил сомнения парня:

– Так, и чтоб никаких – там моя жена и сын. Я за них кого хочешь порву и обману. – Ты меня понял?

Смутившись, Гор кивнул. Чего это он? Какие честные игры, когда на кону судьба родных? И пусть не его родня в опасности. Всё одно свои – русичи. И родноверы к тому же. Гор был уверен, чужим ведун помогать бы не стал. Недалеко послышался лёгкий перезвон уздечек. Приложив палец к губам, Вавила почти бесшумно скользнул в сторону, укрывшись за толстым покрытым седым мхом сосновым стволом. Задумчиво оглядев меч, парень решительно сунул его в густую траву, но так, чтобы в случае чего дотянуться. В этот момент проснулся и заворочался на груди рысёнок. Гор от греха подальше посадил его у ног. Зверёк пополз на слабых лапах по примятой траве. Повертелся на месте. Отыскав подходящее, по его мнению, местечко, напрудил здоровую лужу. И слабо мявкнул. Гор услышал, или не услышал, но почувствовал, как забеспокоились кони под приближающимися наездниками.

«Ветер от меня, – определил он. – То что надо».

С дороги донеслись возбуждённые голоса и топот вздыбившихся лошадей.

Пригнулся так, чтобы голос приходил к ним по-возможности снизу и, подражая рыси, Гор мявкнул погромче. Он рассчитал верно: дружинники – те же охотники. Засидевшиеся в слободе, они не упустят возможность раздобыть рысиную, хоть и плохонькую в это время, но все ж таки шкуру. А этот трофей почётен для любого воина.

– Куда вы? – услышал он раздражённый голос. – Не до охоты сейчас.

Ему никто не ответил – гораки скрадывали зверя. «Неужели, все пятеро? – Гор запоздало испугался. – Как же мы с ними справимся?»

Он ещё плотнее приник к земле. Совсем близко раздался слабый шорох, и парень чуть приподнял голову. И встретился взглядом с лохматым чернявым гораком. Тот опешил, растерялся и Гор. Горак опомнился первым. Он стремительно шагнул, нависнув над парнем.

– Кто такой?

Заполошно поглядывая на него снизу-вверх, Гор потянулся к рукоятке меча. Горак проследил движение, и сапог припечатал ладонь. Охнув, парень задохнулся от боли. В стороне раздался неприятный звук разрубаемых костей. Вопль боли заложил уши. Вскинув голову, горак обернулся. Но ногу с руки не убрал. Корячась и морщась, Гор откинул вторую руку. Пальцы зашарили вокруг в надежде ухватить что-нибудь ударное. Как назло, в ладонь лезли только мелкий мусор и травяные стебли.

В стороне, где прятался Вавила, разгорался бой. Горак, бледнея, медленно, словно не в себе, развернулся. В этот момент рука парня наткнулась на что-то тёплое и пушистое. Рысёнок! Решение достигло мозга позже, чем тело начало его выполнять. Ухватив котёнка поперёк тельца, парень метнул заверещавшего зверька в лицо врага.

Рысёнок словно прилип к бойцу, вцепившись в щёки всеми четырьмя лапами.

– А-аа, – покачнувшись, горак отодрал от себя зверька.

Сапог соскользнул с руки. Над головой молчком пролетел вращающийся котёнок с растопыренными во все стороны лапами. В следующий момент рукоятка сама легла в ладонь, и голомля почти наполовину вошла в тело горака. Что-то горячее потекло за рукав. Парень брезгливо отдёрнул руку, и враг уже мёртвый повалился на бок.

Рассмотреть и прочувствовать весь ужас первого убийства человека не позволил Вавила. Подлетев к парню, кузнец ухватил за шкирку:

– Бежим.

Гор вскинул глаза: кузнец с ног до головы был забрызган кровью.

– Сейчас, – растерянно отозвался Гор.

Зажмурившись, он выдернул меч из мертвого тела, и они, пригибаясь, рванули в кусты.

– Куда ты? – прошептал Вавила, но парень уже возвращался, прижимая к груди обиженно мяукающего котёнка.

Понятливо кивнув, кузнец бросился вглубь леса. Закинув рысёнка за пазуху, Гор помчался следом. Им что-то кричали. Кто-то командовал: «Наперерез, наперерез». Они прибавили хода.

Трещали ветки за спиной – там уже не заботились о скрытности. Гор, как сумасшедший, не оглядываясь, прыгал через завалы. Впереди маячила спина кузнеца. Все мысли парня, как когда-то с ведуном, сосредоточились на одной мысли – не отстать. Вавила мчался широкими прыжками, светлый длинный волос на затылке подпрыгивал в такт движениям. Кровь на одежде и на топоре придавала ему дикий вид. Впившаяся в дерево стрела в аршине над плечом заставила Гора бездумно пригнуться.

– Куда?! – Вавила заметил, что Гор, отвлёкшись, не свернул за ним в малинник, широкой полосой пересекающий путь.

Мгновенно исправившись, парень дёрнул за удаляющейся спиной товарища. На какие-то доли мига преследователи потеряли беглецов из вида, и кузнец воспользовался форой в полной мере.

– Делай, как я, – выскочив из гудящего от обилия пчёл ягодника, он с разбегу перепрыгнул небольшой овражек, заваленный по самый верх листвой.

Гор, не разбирая, сиганул следом. Успел подумать, не прыгни кузнец, он бы по листьям пробежал и наверняка провалился. Напряжённая спина снова запрыгала впереди, ловко огибая кусты, а заодно и уворачиваясь от стрел. Гор тоже помчался со всей мочи, благо здесь их ничего не сдерживало – лес пошёл чистый, с пружинистой прослойкой хвои под ногами и сосновыми редкими стволами, каждый в три, а то и больше обхвата. Позади раздались два дружных «уха», отборный мат разлетелся среди деревьев. Парень оглянулся. В овражке барахтались двое, похоже, Ярькины. Приземистый горак, сжимая в руках лук со стрелой, растерянно замер, соображая, что ему делать дальше – то ли бежать за татями, то ли помогать братьям.

Отвернувшись, Гор прибавил пуще прежнего, лавируя между деревьями. Очередная стрела пролетела саженях в трёх, уткнувшись в заросли. «Похоже, отрываемся», – Гор уже догонял Вавилу. Вместе выскочили на крутой пригорок. Семеня, спустились, и кузнец снова резко завернул в сторону, в густой липово-осиновый подлесок из молодых деревьев, намешанных между гигантских сосен. Передвижение замедлилось. Дыхания не хватало, перед глазами замелькали прозрачные шары – зайчики. Гор понял, ещё немного, и он перейдёт на шаг. Вавила, будто услышав, остановился, обессилено приваливаясь к дереву. Гор тоже приткнулся щекой к ближайшему сосновому стволу. Лесная тишина окружила их. Ни шагов, ни криков преследователей. Где-то журчала вода. Кивнув ему, Вавила повернул на звук.

У небольшого ручья немного отдышались. Достав судорожно цепляющегося за пальцы котёнка, Гор сунул его носом в воду, собранную в ладошку. Потыкавшись, рысёнок заработал языком. «Быстро, брат, учишься». Подождав, пока он напьётся, парень удовлетворенно усадил найдёныша обратно. Умывшись и напившись, двинулись дальше. В дороге не разговаривали, опасаясь привлечь супостатов, наверняка шаставших неподалёку. Обходя болотистую низину, Вавила повёл парня по кругу. Приблизившись, Гор осторожно оглянулся:

– Как думаешь, ушли?

Кузнец замер, движением руки останавливая парня. Выслушав внимательно лесные звуки, он махнул рукой:

– Похоже на то. Ушли.

– Интересно, а как там ведун? Справился ли?

Вавила помрачнел:

– Скоро узнаем.

Гор сообразил, что сморозил глупость:

– Даже не переживай. Белогост вот такой волхв! Он если за какое-то дело берётся, обязательно справляется. А как он дерётся, ты бы видел. При мне троих дружинников, как мальчишек разделал, я моргнуть не успел. Так что там всё нормально, не сомневайся.

– Ты уверен? – льдинки сомнения в глазах Вавилы подтаяли.

– Полностью. Слушай, а ты там со сколькими рубился? Я так и не понял.

– С двумя.

– И что, обоих?

– Ну да. Один сам под топор поднырнул, я его с ходу располовинил. А второй успел меч поднять – с ним пришлось помахаться. Слушай, – Вавила поднял бровь. – А ты ведь тоже одного кончил. Как умудрился? Они ещё те волки. Рубятся знатно.

Гор хмыкнул, извлекая на свет рысёнка:

– Вот кто мне помог.

– Как это?

– А я его гораку в морду швырнул. Котёнок как вцепится. Ну, пока ворог отдирал, я и не оплошал, – он достал из ножен меч, покрытый кровавыми разводами.

Парень не сразу понял почему в глубине живота закрутило. Он прислушался к своим ощущениям, и улыбка сползла с лица.

– Подержи-ка, – сунув в руки кузнеца несопротивляющегося котёнка, Гор отошёл за дерево.

Усмехнувшись, Вавила посадил зверька на толстый ковёр хвои. Задрав хвост и пошатываясь, рысёнок неуверенно пошагал по кругу, обнюхивая пространство. Под дерево с шумом шмыгнул бурундук, мелькнув полосками.

– Вишь, какой маленький, а уже боятся тебя.

Вытирая бледные губы платком, вернулся Гор:

– Он вообще молодец. И лошадей всполошил у гораков – тоже он.

– Ты как?

– Да нормально. Уже. Что-то мне поплохело малость.

– Ничего удивительного. Первый твой?

Гор мрачно кивнул:

– Мне парни говорили, что после первого боя так бывает, а я не верил, почему-то думал, что у меня по-другому будет.

– Это нормально, – подцепив шустро убегавшего рысёнка, протянул парню. – Почти все так отходят по первости. Потом привыкнешь.

– Мне бы не хотелось привыкать, – спрятав котёнка, парень пристроился рядом с Вавилой, деловито двинувшимся дальше.

– А этого никому не хочется. Жизнь заставляет.

– Ну не всех же.

– Не всех. Но тебе, паря, по всему видно, этой дорожки не избежать.

– Почему?

– А сам не понимаешь? Тебе сколько лет?

– Шестнадцать, почти семнадцать.

– Вот видишь. Тебе бы ещё с друзьями в казаки-разбойники бегать, а ты уже с ворогами сражаешься. Видать, на роду написано непростая жизнь у тебя.

– Да, – протянул Гор. – Я бы сейчас с парнями из Коломен побегал напергонки. С удовольствием.

– Так ты из Коломен?

– Из них, а чего?

Вавила хмыкнул:

– А я до вас идти собирался. Вести у меня для ваших.

– Добрые или нет?

– Недобрые, пожалуй. А ты сам-то скоро туда попадёшь?

– Собирались с Белогостом сразу отсюда и двинуть. Сыромять оставить Кузьме только.

– Ладно, до перевоза дойдём – узнаю рок свой. Добавим шагу.

– Я и так за тобой еле успеваю.

– Догоняй.

Ускоряясь, Гор упрямо закусил губу.

Незаметно солнце затерялось среди деревьев. На лес опустилась вечерняя тишина, в отдалении, уже не вызывая раздражения, жужжали комары. В кустах раскричалась лысуха. Её неприятный, как будто взвизгивающий вопль встревожил Вавилу. Она просто так не кричит. Кузнец сделал знак идти тише, и сам пригнулся, ступая с пятки на носок – так получалось тише. Гор крался позади. Крик птицы раздался впереди. Опустившись на колени, Вавила подполз под дерево. Там, упав на живот, попытался что-то высмотреть из-под раскидистой ели. Ничего не разглядев, выполз задом. Поднялся, отряхнув колени. И осторожно обошёл дерево. Гор потянулся за ним. В этот миг парень что-то почувствовал. Будто внутренний голос сказал, что опасаться нечего. Там свои. Ещё не полностью веря ощущениям, Гор выпрямился. Улыбаясь, он шагнул за кузнецом почти в открытую. Вавила, охнув, бросился вперёд, роняя на ходу топор. Несколько сажень он почти пролетел, и в следующий миг пискнула Светозара и гыкнул довольно сдавленный Росля. Выскочив на пятачок между деревьями, закружил вокруг Бойка, радостно облаивая воссоединившееся семейство. К смущённому Гору приблизился ведун. Поглаживая бороду, хмынул:

– Ну как дети малые, право слово.

Не удержавшись, парень крепко обнял старика. Тот замер, смущённо отворачиваясь в сторону.

Глава 20

Тук-тук. Потом смех. Опять стук. «Когда они угомонятся? – Никифор застыл пред окном терема, выходящим на задний двор, наблюдая за молодежью. Один из княжьих людей целился из лука. Глухой хлопок, и стрела закачалась по краю мишени. Покатились смешки. Стрелок невозмутимо отбрехивался. Все парни примерно одного возраста – лет по 17–18. Дети боярские да княжеские. – И Алексей здесь. С мальства вместе. Человек пять. Ядро. Надо на всякий случай обратить внимание. Случись что с князем, ему занимать отцовское место – таков уговор с Владиславом. Он это знает и потому старается не спорить лишний раз. Придёт время, и они – вчерашние мальчишки встанут рядом с молодым властителем – друзьями и помощниками, сотниками, воеводами, советниками. Надо, надо понять, что они из себя представляют. Точно, не слишком набожные. И это ещё слабо сказано. Я и не помню, когда видел кого из них в церкви. Упустил молодёжь. Непростительно».

Среди высоких, светловолосых, с открытыми честными лицами ребят Алексей, княжеский сын, ничем не выделялся. Его очередь. Принял лук от товарища не глядя. Сосредоточился на мишени. Стрела легла на глухо всхлипнувшую тетиву. Или это Никифору показалось. Жёсткий натяг, и, почти не целясь, выстрел. Одобрительный гул голосов – удачно! Каждому по три стрелы. Две следующих попытки тоже в цель. Кто-то хлопнул княжича по плечу. Тот, улыбаясь, ответил. Заржали вместе. Мальчишки совсем ещё.

Стукнула дверь за спиной, и Никифор обернулся. Владислав, опустив голову, тяжело прошагал до середины светёлки. Не поднимая взгляда, устало опустился на княжеский стул. За ним в молчании двигались трое: двое знатных бояр и воевода Бронислав. Все выстроились за его спиной.

– Ну, что там у нас сегодня? – голос князя проскрипел, как несмазанная дверная петля.

Или показалось? Ну вот что не показалось – это одутловатость под глазами и чуть дрожащие пальцы, которые он пытался спрятать в рукавах рубахи. Сдал князь. Вино, почитай, каждый день пьёт. Оттолкнувшись от подоконника, Никифор мягко прошествовал поближе:

– Сегодня всего одно дело.

– Толкуй.

– Десятник Микола Тихонов.

– В чем провинился?

– Вёл с бойцами разбойника в лес, чтобы тот показал, где спрятал украденое, и упустил.

Князь усмехнулся:

– Хорош боец. Ну, зови.

Никифор выглянул в дальнюю дверь, замыкающую длинный коридор. И уступил проход.

Настороженно оглядываясь, в зал шагнул Микола. Царапины на шеках и шее покрылись коростами, и оттого прямое и честное лицо его казалось угрюмым и злым. Мельком глянув на князя и людей, он опустил голову, пальцы стиснули шапку. За ним в комнату шагнул верзила – дружинник. Остановившись поодаль, стукнул древком секиры. Микола одет по-простому. И не скажешь, что воин. Скорее, крестьянин из деревни, пришедший к князю в вечных поисках справедливости.

– Ну, – князь, упёр руку в колено. – Рассказывай, как ты его упустил.

Микола помялся:

– Рысь на нас в лесу напала, детёнышей своих защищала. Пока мы с ней, значитца, барахтались, он и убёг, – Микола смело глянул в лицо князю.

«Накажет, так накажет, – читалось в его глазах. – А прощение вымаливать не собираюсь». Владислав легко уловил настроение десятника. И сам охотник с детства, прекрасно знал, на что способна дикая кошка, защищающая потомство:

– Сколько же вас было?

– Трое.

От окна прорезался грубый голос Никифора:

– Врёшь. Четверо вас ушло.

– Фрол с лошадьми оставался. Трое нас было.

– Ну трое, так трое, – князь откинулся на спинку. – Фрола не наказываем. А что, догнать не пытались?

– Как не пытались? Почитай, неделю по окрестным лесам шастали. Под каждую корягу заглянули.

– Значит, не под каждую, – он обернулся. – Что, бояре, делать с ним будем?

– Да что с ним делать? – старший боярин Котяра, статный с длинной бородой почти до пояса и сердитой складкой губ, выглядывающей из густого стога волос, стукнул посохом. – Десять плетей и в рядовые разжаловать.

– Что ты, Бронислав, скажешь?

Воевода покряхтел, недобро косясь на боярина:

– Микола – хороший воин. Я бы его вообще не наказывал. Сам, княже, знаешь, что такое рассерженная рысь.

– Как так не наказывать? – Никифор пригладил жидкие волосёнки на макушке. – Так все разбойников начнут упускать. А может, он его и не упустил, а отпустил, откуда мы знаем?

Микола возмущённо вскинул голову, но Бронислав могучим басом перекрыл его возражение.

– Ты чего городишь, Никишка? Так и меня можно в чём-нибудь заподозрить или боярина, – он кивнул в сторону. – Ежели уже своим людям на слово не верить, то кому тогда вообще верить?

– Нет, ну ты воевать, может, и силён, – Никифор снисходительно усмехнулся. – Но в душах человеческих ничего не ведаешь.

– Ага, ты ведаешь.

Князь поднял руку, останавливая словопрения:

– Сделаем так. Пяток плетей и пусть дальше служит. Всё-таки он виноват – упустил разбойника. А что за разбойник-то? – Владислав упёр вопросительный взгляд в Никифора, – чего натворил-то?

Не выдержав вроде бы мягкий взгляд, протоиерей отвернулся к окну:

– Книги из костра очистительного вытащил и спрятал в лесу.

– Так это он за книгами моих воинов в лес водил?

– Ну да, за ними – дьявольскими письменами.

Князь хмыкнул, поднимаясь. Бронислав сурово глянул на священника из-под бровей. Бояре многозначительно переглянулись.

– Пожалуй, я сегодня не буду никого наказывать, – Владислав махнул вялой кистью стражнику. – Отпусти. Пусть возвращается в казарму. Нам на днях в поход выходить, а он на лошадь сесть не сможет – как-то не по-хозяйски это.

Микола, одобрительно крякнув, поспешил выйти вперёд дружинника. Дверь за ними хлопнула, и Никофор, раздувая щёки и стараясь не выдавать неудовольствия, проговорил:

– Слишком ты добрый, князь.

Тот, слабо улыбаясь, обернулся к Никифору:

– Иногда доброта полезнее строгости, скажи, Бронник.

– Истину глаголишь. Не за что его наказывать.

Протоиерей почтительно склонил голову:

– Ты князь, тебе и решать.

– Знамо, мне. Кому же ещё? Ну всё, бояре, свободны. Никофор и ты, Бронислав, останьтесь.

Бояре, шумя длинными платьями, двинулись к выходу.

Дождавшись, пока они покинут горницу, князь обвёл рукой пространство вокруг себя:

– Садитесь, мужи тугоумные, будем совет держать.

Бронислав и Никифор, недобро поглядывая друг на друга, уселись на разных концах длинной лавки, проходящей через всё помещение. Князь в задумчивости прошёлся по светёлке. Постояв у окна, снова уселся.

– Никифор, слушаю тебя.

Бронислав с лёгким удивлением глянул на священника. Для него оказалось неожиданностью, что инициатива нынешнего совещания исходила от Никифора. Тот же с готовностью поднялся, сложив пухлые ручки на животе:

– Беспокойство гложет меня, – он говорил сладко, словно перед народом на площади. – Неспокойно на наших дорогах. Разбойники вконец обнаглели.

Бронислав хмыкнул, перебивая:

– Книги из костров таскают.

Протоиерей сделал вид, что не услышал. Князь, ожидавший другой реакции священника, явно разочаровался.

– Итак, я продолжу мысль. В то же время наши дружинники только и делают, что груши околачивают. Пора бы им уже и по дорогам размяться походить. Порядок хоть немножко навести. Вот княжич, сынок твой, каждый день то из лука стреляет, то на мечах дерётся, а то и просто так на кулачках с товарищами лупится. Дело оно, конечно, хорошее. Да только…

– Что, да только? – Владислав нахмурился.

– Да только настоящего дела он не знает, – Никифор нисколько не смутился. – Пора бы его в поход по землям княжеским отправить. Пусть развеется, народ посмотрит. Авось и правда, каких татей Господь поможет ему споймать. К тому же вот давеча дружинники с чернецом вернулись все израненные, что, так и спустим?

– Так, а что нужно делать-то? – Бронислав вскинулся. – Ничего не ясно же, кто напал, где? Они же никого так и не увидели. Или твой чернец лукавит, когда говорит, что никого не видели?

– Он не лукавит. Еле отошёл человек от тяжёлого ранения, а ты туда же, с вопросами. Видеть, и правда не видели, но кто – догадываются.

– И кто?

– Так волхв же, скорей всего, Белогост, что капище Белбога хранит.

– Ты его видел?

– Кого, Белогоста?

– Да нет, капище?

– Не видел. Так его никто из христиан не видел.

– Так, может, его и нет, раз никто не видел. Брешут люди. Первый раз, что ли?

Князь неспешно поднялся со стула, и собеседники замолчали:

– Капище – дьявольское место. То, что оно есть – мы точно знаем. Ты, Бронислав, тут не встревай. Никифор правильно действует. Вот то, что наши люди его найти не могут – то плохо. Надо его отыскать и уничтожить. Что тебе Никифор для этого надо?

– Жду, когда чернец выздоровеет, он его почти нащупал. Думаю, дня через три-четыре его снова с гораками туда отправить.

– Ну, то дело богоугодное, – князь перекрестился на образок святого Петра, висевший в красном углу. – Если что надо, на мою помощь рассчитывай.

Никифор согнулся в поклоне:

– Благодарствую, князь. Ну, так что насчет того, чтобы дружинникам косточки поразмять?

– Я подумаю.

– Подумай, подумай. Да и ты сам, князь, извини за прямоту, давненько на люди не показывался. – Воевода опустил взгляд, и Владислав это заметил. – Уже слухи разные по городу поползи.

– Что за слухи?

– Я, конечно, достоверно их не слышал, но люди передают.

– Говори, не тяни?

– Говорят, будто князь болеет сильно и оттого в тереме сидит безвылазно.

– Брешут, – снова встрял Бронислав. – Здоров князь, видишь же.

– Я-то вижу, – Никифор тихо улыбнулся. – Но народ…

Мгновенно взьярившись, князь откинул посох, стоявший у стула. Он загремел, покатившись по гулкому полу.

– Народ, говоришь, – вплотную приблизился к Никифору. – А ты, поди, и рад эти слухи мне передавать?

– Что ты, князь? И мысли такой не было, – Никифор склонил лысую голову. – Только о тебе забочусь, об имени твоём.

– Об имени он заботиться, – не промолчал воевода. – О другом ты заботишься.

– И о чём это?

– О том, чтобы в церковь к тебе побольше народу ходило. Да свечки активней покупало.

Надув губы, Никифор по-бабьи пискнул:

– Нет, князь, ну как ты такого богохульника рядом терпишь?

Князь неожиданно развеселился:

– А я против бога от него ничего не услышал. А когда он говорил?

Никифор окончательно обиделся:

– Я дело говорю, а вы…

Князь приобнял священника за плечи:

– Ладно, не обижайся на Бронислава. Что с него взять, солдафон, – он незаметно для протоиерея подмигнул воеводе. Тот понимающе опустил голову. – А дело твоё мы обсудим, несомненно.

Никифор, будто бы и не обижался только, ровным голосом поинтересовался:

– Вы меня за кого тут держите? Я что, не понимаю ваши игры?

– Какие игры, ты о чём? – возмутился Владислав.

Священник отвернулся к окну, за которым ребята продолжали стрелять из лука. В этот момент в дверь осторожно постучали.

– Войди, чего надо? – Владислав обернулся на стук.

Дверь медленно открылась, и на пороге вырос дежурный стражник:

– Княже, там это, гораки пришли и эти, Ярькины. Говорят, их побили в лесу.

– Кто?

– То я не знаю.

– Несла сорока, да уронила у порога, – чертыхнувшись, он решительно двинулся к выходу. Никифор и Бронислав поспешили за ним.

На улице несколько дружинников и человек пять из челяди толпились в центре двора. Гораки что-то оживлённо рассказывали.

Остановившись на высоком крыльце, князь упёр руки в бока:

– А ну, что за шум? Отставить столпотворение.

Оглядываясь на него, люди потянулись со двора, открывая княжескому взгляду братьев Ярькиных, которых он недолюбливал за склочный характер, и двух гораков. У одного тряпица перехватывала голову.

Бронислав склонился над ухом князя:

– Я их никуда не отправлял.

Никифор, услышав, поторопился оправдаться:

– Ну да, мои люди. Были посланы в слободу привести одного вольнодумца для беседы.

– Знаю я твои беседы, – проворчал Бронислав.

Приблизившись, люди остановились напротив, щурясь на солнце, зависшее над коньком крыши.

Из-за угла дома, привлечённые шумом, гурьбой высыпали парни вместе с княжичем. Сдерживая улыбки, повисли на коновязи, приготовившись слушать.

– Рассказывайте, что случилось.

Вперёд выступил один из гораков – мощный крепыш с луком на плече:

– Княже, побили наших в лесу. Троих насмерть. Кто – не знаем. Видели убегающих мужика и парня вроде. Догнать не смогли – больно шустрые. Но, думаю, то Вавила был, кузнец. Кроме него некому. А вот кто ему помогал – то не ведаем.

– Почему так решил?

Горак поднял растерянные глаза на Никифора, словно сомневался – говорить или нет. Проследив взгляд, князь сурово посмотрел на священника. И тот смешался, опуская уже поднятую руку. Горак, так и не получив ответа, всё ещё колеблясь, заговорил:

– Ну, так это. Мы же его жёнку вели с сынком.

Князь нахмурился:

– Как это вели? И куда?

– Так, – он опять неуверенно глянул на Никифора. Тот демонстративно отвернулся. – Это. Велели нам её привести. Чтобы, значит, Вавилу того выманить. А то он, варнак, скрывался где-то. К нам не выходил.

Князь спустился на пару ступенек:

– Это мне понятно. Не понятно, зачем вам баба с дитём понадобились? – он обернулся к Никифору. – Мы что, уже и с бабами воюем?

– Никто с бабами не воюет, – проворчал священник. – Просто поговорил бы да и отпустил.

Бронислав громко усмехнулся. Парни у коновязи недобро переглянулись. Прищурившись на священника, что-то прошептал Алексей. Спустившись ещё на две ступеньки, князь широко расставил ноги, вставив ладони за кушак:

– Так что, воюете с бабами?

Гораки дружно завертели головами. Ярькины истово перекрестились:

– Да чтоб мы.

– Да чтоб я…

– «Чтоб мы, чтоб я», – передразнил Владислав.

– Конечно, Вавила к вам не вышел. Он что, дурак к вам выходить. Вы ж его под белые рученьки да к отцу Никифору на беседу? Так?

Горак пожал плечом:

– Ну, так. Приказ у нас.

– Ладно, с этим разобрались. Как побили-то вас? Объяснить можешь?

– Подманили они нас. Типа рысь в лесу мявкала. Мы и подумали, что шкура её нам не помешает. Трое пошли, остальные на дороге остались. Этих охранять.

– Бабу с дитём, – подсказал Бронислав.

– Ну да, их, – горак не уловил сарказма. – Подманили и из засады порешили. А когда мы подоспели, они уже далеко были. Конечно, мы в погоню за ними. Да только не догнали. Они, – он кивнул на опустивших головы Ярькиных, – в болотце угодили. Пока вытаскивал, тех и след простыл.

– А где баба-то с дитём? – Бронислав опёрся на перила крыльца. – Куда дели?

– Нету их, – горак обречённо шмыгнул носом.

– Вижу, что нету, – Владислав ухмыльнулся. – Так где?

– Пропали.

– Как так?

– Ну, когда мы вернулись, этот, – он указал рукой на молчаливого товарища с повязкой на голове. – Без сознания на дороге валялся, а их не было.

– Заставь дурня Богу молиться… – Никифор бросил на подчинённых презрительный взгляд. – Обвели вас вокруг пальца, как… детей неразумных.

Ярькины и гораки перетаптывались на месте, не смея поднять глаз.

– Пошли вон, – князь вытер ладошки о штанины, словно убирая с них прилипшую скверну. – Бронислав, – он оглянулся на воеводу, который сразу выпрямился. – Готовь два десятка, прошвырнёмся по дорогам малость, – он нашёл взглядом сына, замершего у коновязи. – И вы, молодежь, собирайтесь. Завтра выходим. Никифор, а ты сам не хочешь с нами прогуляться?

Глава 21

К исходу третьего дня Рядок вышел к реке. Незадолго до этого он уже перебирался через две мелких речушки. Первый раз перешёл по перекинутому бревну, второй – просто перепрыгнул в самом узком месте. Но в этот раз река, к которой он спустился по каменистому склону, несла мутные воды широко, стремительно, напрочь отрезая его от противоположного берега. Не лезть же в ледяную воду голышом? Замерзнешь, как цуцик, не дай бог простынешь, а это в диких местах чревато ранней смертью. Присев на утопленную в галечник корягу, Рядок задумался. Вот уже три дня, как он решился уйти с хутора волхва. Мог бы жить и дальше, зайцев, тетеревов и куропаток в окрестных местах хватало с избытком, но заела тоска. Почему-то никто из княжеских людей по их следам не пришёл, хотя он надеялся до последнего. И Рядок решил добираться до жилых мест самостоятельно.

Старик, перед своим внезапным исчезновением вместе со всеми русичами оставил ему кресало, нож, кое-какие продукты, самым ценным из которых он посчитал соль, так что Рядок не бедствовал. По большому счету он чувствовал себя обязанным всем этим людям и больше всех старику – не бросили раненого, выходили и даже потом не прикончили, хотя сам бы он на их месте наверняка не оставил свидетеля в живых. А они оставили, рискнули. Теперь Рядок даже из одной вежливости гостя, отведавшего хозяйский хлеб, ни за что не выдал бы их Никифору. Правда, они же этого не знали. Или знали? Этот старик какой-то уж очень умный. У варяга иногда складывалось ощущение, что ведун понимал его лучше, чем воин сам себя.

Речка напористо шумела у самых ног, подальше плескались крупные рыбины, шлёпая хвостами по бурливой глади, а он всё сидел, не в силах решить, что же делать дальше. Хорошо хоть погода наладилась. А то в первый день похода с самого утра полил дождь, в коротких бездождевых промежутках над лесом висел туман, и в этой хмари, он, похоже, где-то свернул не туда. Вот уже третий день варяг безуспешно пытался хоть приблизительно определить, где находится и в какой стороне искать человеческое жильё, но пока безрезультатно.

То, что он заблудился, Рядок понял ещё вчера, когда после не принёсшего облегчения ночного отдыха на сырой земле в мокрой одежде не смог сообразить, куда же ему идти. Костёр из мокрых дров развести не вышло. К счастью, солнце, наконец, выкатилось на небосвод, и варяг на ходу согрелся.

Так и не определив, где находится, пошагал наудачу. Первую половину дня взбирался на крутой хребет, изрезанный скалистыми овражками. Отдыхал на узких террасах, привалившись спиной к холодному камню. Дважды чуть не сверзнулся вниз, чудом в последний момент находя бугорок, чтобы зацепиться вздрагивающими пальцами. Потом ещё дольше спускался по опасному склону в глубокую долину. Думал, внизу будет легче. Где там?! Всё тоже – заросли и гниль.

Заросли колючей ежевики и барбариса изорвали одежду, высокая трава среди толстых елей и мелких пихточек заплетала ноги. И вот большая вода. Что за река, куда бежит, как понять? Вроде, на юг. Но что там, на юге? Новые отроги скал, глухая непроходимая тайга, разбойничья вольница, где его прибьют, не спрашивая имени, или город, из которого пришёл? Бог знает.

На берегу решил заночевать. Без труда насобирав в прибрежном ивняке старых, выглаженных до блеска коряг, распалил большой костёр. Несмотря на тёплый, даже жаркий день, ночи здесь, в горах холодные. Это он уже понял. Доев кусок зайчатины, оставшийся со вчерашнего ужина, улёгся спиной к огню.

Проснулся от холода под утро. Светлели звёзды, заполнившие окоём от края до края, тянуло прохладой от тёмной воды. Рывком подскочив, замахал руками, прыгая вокруг потухшего костра. Чуть согревшись, перекидал приготовленные с вечера дрова в угасшее кострище. Подсунув под них сухого мха и травы, защёлкал кресалом. Кое-как удалось заронить искру в сушняк. Быстро склонившись, раздул пламя, робко заигравшее на тонких веточках.

Постепенно костёр набрал силу, жар от огня растёкся по пятачку у воды, и Рядок разомлел. Разлёгшись перед пламенем, варяг надумал никуда отсюда не уходить, пока не обеспечит себя едой, хотя бы на пару дней.

Когда солнце зацепилось за макушки сосен, бывший пленник поднялся на небольшой пригорок, отделяющий галечник от леса. В руках он держал два силка, которые смастерил из найденной на хуторе бечёвки. Оглядевшись, направился вглубь еловой чащи. Светлело. Из хвои выглядывали шапочки разросшихся после дождей мясистых боровиков и тонких сыроежек. «Пока в силки кто попадётся, можно жарить грибов на прутиках. И ещё попытать удачи с острогой в реке. Авось какой налимчик и попадется».

Расставив силки, воин вернулся к костру с крепкой палкой в руках, вполне подходящей, на его взгляд, для роли гарпуна. Пояском привязав к острию нож, скинул портки, и жалистые струи, словно крапивные стебли, обожгли голые ноги. Он поёжился и стерпел. Через несколько шагов чуток попривык, и стало легче. Вглядываясь в воду, набирающую прозрачность под встающим солнцем, побрёл вдоль берега. Мимо сновали мелкие рыбёшки, так стремительно, что варяг не успевал и взглядом проследить. У ног мелькнула массивная тень. Он поднял руку и замер. Тронув ногу скользким телом, тень отвернула от берега. Рядок на глаз добавил расстояние, сделав сноску на преломление воды, и гарпун коротко булькнул, исчезая в воде. Почувствовав, что попал, варяг вскинул древко вверх. На ноже яростно трепыхалась крупная рыбина. Рядок с ходу определил муксуна. Выскочив на берег, скинул добычу на камни. Отвязав нож от палки, одним движением отсёк добыче голову. «На сегодня едой обеспечен!»

Почистить да выпотрошить для опытной руки – дело недолгое, и вскоре рыбина уже капала жиром на шипящие угли. Рядок крутился вокруг огня и стоя, и на корточках. Морщась, уворачивался от дыма. И, удивительное дело, вовсе не испытывал страха одиночества. Напротив, в кои веки оказавшись один в лесу, вдруг осознал, что ему это нравится.

Рыбины хватило бы, наверное, на двоих, таких как варяг. Осилив меньшую половину, Рядок понял, что больше в него не влезет ни кусочка. Благодушно поглядывая по сторонам, неспешно убрался у костра. Подкинув в пылающее пламя несколько толстых веток, или, скорее, тонких брёвен, чтобы горели подольше, направился на взгорок проверить силки. А поднявшись, испуганно замер: на него насмешливо смотрел широкий, словно трехсотлетняя сосна, мужик. Одна рука упёрта в бок, вторая сжимает потёртый боевой топор. Уж в этом оружии, как, впрочем, и в любом другом, он разбирался получше многих, даже в их бродячем десятке.

– Силки проверять?

Голос мужика трубно разлился по окрестному лесу.

– Ну, проверять, – Рядок не мог сообразить, как же вести себя с этим несомненно разбойником.

– Косой один попался. Здоровый, – он кивнул в сторону.

Рядок перевёл взгляд. Молодой воин в заношенной одежде чуть приподнимал лук с наложенной стрелой. В траву небрежно брошена тушка косого. Парень сжимал оружие расслабленно, но за этой слабостью варяг опытным глазом углядел силу уверенного в себе мастера. Такого лучше не злить.

– Ты удачный охотник, – продолжил незнакомец. – Вторая ловушка тоже не пуста, – он глянул направо.

Рядок, уже догадываясь, что увидит, повернул голову. Ещё один парень, с пушком на подбородке, тоже сжимал лук. У его ног валялся колонок со свёрнутой на бок шеей.

– Правда, шкура его сейчас ни на что не годна. Ну, мы и мясом не побрезгуем, если ты не возражаешь – собак кормить.

Рядок сглотнул слюну:

– Поговорим?

– Отчего не поговорить с хорошим человеком. У тебя там костерок, чую, горит, пойдём посидим.

Рядок развернулся первым. Наконечники стрел мягко шевельнулись вслед.

У огня сели напротив. Немного поодаль расположились парни, не выпускающие оружия из рук. Совсем молодые, не больше восемнадцати и очень похожи. Каждый при этом чем-то повторяет кряжистого мужика. Явно отец с сыновьями.

Мужик внимательно разглядывал воина, для намётанного взгляда немного напряжённого. Глаза незнакомца отсвечивали голубыми бликами от огня, как и у самого Рядка.

– Варяг, – не то спросил, не то констатировал мужик.

– Ну варяг. И что с того?

– Да ничего. Кому служишь?

– Служил у князя.

– Как здесь очутился?

– Раненым в плен попал каким-то хуторским. В этих лесах. Они меня вылечили, да и бросили одного. Я сидел, сидел, скучно стало, вот и пошёл бродить. Не знаю, куда и зашёл.

Мужик заинтересовался:

– А они, это кто? Объясни-ка.

– Староверы какие-то. Старик там был, главный. Седой как лунь. Его Белогостом кличут. С ним ещё люди.

– На лице мужика проявилось беспокойство. Быстрый взгляд на парней, и они, опустив луки, подтянулись поближе.

– Белогост, говоришь?

– Ну да.

– И что, отпустил он тебя.

– Отпустил или бросил, не понял. Только вечером на хуторе полно народу было. Меня в сарае закрыли, а утром проснулся, сарай открыт, а на хуторе никого. И всё вынесено, что можно было. Похоже, перебрался он в другое место.

– А тебя, значит, не тронул.

– Не тронул, как видишь.

– Видать, приглянулся ты ему чем-то.

– Видать, так.

– А хутор, Васильчиковский?

– Это я не ведаю. Нас туда чернец привёл, сказал, вороги здесь.

– А дальше что?

– Дальше… – Рядок помрачнел. – Перестреляли они моих товарищей, как куропаток. Я сам стрелу в руку получил. Чернец вроде сбежал, что с остальными не ведаю.

– И что ты туда ходил? Что тебе староверы сделали плохого?

– Ничего не сделали. Служивый я. Человек подневольный, приказано, надо выполнять.

– Довыполнялся.

– Главное, живой. Рана что? В нашем деле без этого не обойтись. Мы привычные. Меня, почитай, уже разов десять кололи.

– А меня и того больше.

– Что, тоже служивый?

– Мужик усмехнулся:

– Что-то вроде. Ну а звать-то тебя как?

– Рядком родители назвали.

– Ну а меня зови Кряж. А это сыновья мои: Починок и Ростик.

Парни молча склонили головы, но оружие не убрали. Рядок тоже вежливо кивнул.

– Чего дальше думаете? – варяг решил воспользоваться лёгким потеплением в глазах лесовиков.

Кряж кивнул парням, и они наконец опустили луки. Оглянувшись, парни подтащили старую корягу. И устроились на ней по-соседству с отцом.

– Если угостишь чем, пообедаем. А то с утра не емши.

– Угощу, как не угостить, – несмотря на противоестественность ситуации, он почувствовал себя неловко. Словно забыл гостей накормить.

Развернувшись, Рядок вытащил из-за коряги остатки муксуна:

– Вот, у меня тут рыба осталась.

Парни заинтересовались:

– Муксун?

– Ага. Если не торопитесь, можно зайца приготовить.

– Не торопимся.

– Вот и отлично, – подхватив тушку косого, варяг потащил её к реке – потрошить. Мужики проводили его равнодушными взглядами.

Не успели Кряж с сыновьями расправится с муксуном, как Рядок, обмазав тушку солью, уже насаживал её на тот же гарпун. Устроив добычу над огнём, присел напротив. Парни тем временем насобирали по берегу сушняка, и рядом с кострищем выросла приличная кучка.

Облизав последнюю косточку, Кряж скинул её туда же, куда и остальные – в котомку. Он уже давно объяснил варягу, что это для его лайки. Так же поступили и парни.

– Ну, спасибо, добрый человек, за угощение, – завязав котомку, Кряж поднялся. Тут же как по команде подскочили и сыновья. – Пора нам в путь.

– Пора, да? – Рядок тоже встал, растерянно вытирая руки о лист лопуха. Оставаться одному в лесу ему не хотелось. – А то посидели бы ещё.

– Мы бы посидели, да надоть топать. А ты что, с нами не идёшь? – притворно удивился Кряж. – Неужто не надоело по чащобам шастать?

– Надоело ужасть как. А мне с вами можно?

– Отчего нельзя. Пошли. Отведём тебя к атаману. Он казак справедливый, да и мы за тебя слово скажем. От тебя будет зависеть, что дальше…

– Я сейчас, – засуетился Рядок.

В этот момент он почувствовал, что готов идти к любому атаману, только бы не остаться снова одному. Вся прелесть от одиночества пропала, стоило только повстречаться с людьми. Он шустро допинал недогоревшие головёшки до воды и они зашипели, подняв облако пара. Сунув нож за пояс, повернулся к мужикам:

– Я готов.

Кряж чуть улыбнулся. Подобревшими глазами на него смотрели и парни.

– Ну, пошли, раз готов. Мы здесь недалече устроились. Вот увидишь, тебе у нас понравится.

Глава 22

В первый день успели до темноты переправиться через Илыч. На том берегу и заночевали. В избушку паромщика отправили семью Вавилы. Кузнец немного попререкался с Белогостом, не соглашаясь занимать домик, но ведун настоял. Тем более что Росля к вечеру от пережитого еле двигался. Светозара же держалась крепко, помогая наравне со всеми переправляться. А потом собирала дрова для костра, у которого немного обсушились – переплывали-то голышом, а вода не молоко – намёрзлись. Паром, оставленный без присмотра, сорвался и застрял в кустах внизу по реке, видать, уже давно. Вещи, слава Богу, не намокли – их привязали Трудню на спину.

Гор вместе со Светлым ночевали на улице. Теперь, когда комары не досаждали, парень с удовольствием ложился на свежем воздухе, подложив под голову котомку. Рядом устроил рысёнка, подрастающего на глазах. Обычно проказник так и норовил засунуть любопытный нос-уголёк в неподходящее место. Но сейчас зверёк лежал тихо, за день устал и он. В костре тлел кусок соснового ствола, переливаясь искрами в мутнеющем пространстве. Белогост по обычаю сразу завернулся в плащ и засопел. Гор, глядя на него, удивлялся, – похоже, Светлый мог спать в любом положении и в любое время. Сам парень, прежде чем уснуть, долго лежал на спине, вглядываясь в яркие крупные небесные булыжники, и мечтал о том, как вступит в Коломны с мечом на боку, потворником самого Белогоста, как будут дивиться на него мальчишки и завидовать, и будут поглядывать исподволь горячими глазами девчонки. А Белогорка подойдёт и при всех поклонится и скажет: «Какой ты стал! Извини дуру, что смеялась над тобой. Не права была. Как мне исправиться?» И он, конечно, простит. И возьмет её за руку и… Где-то на этом моменте Гор и уснул.

Зорька только проглянула сквозь туманные верхушки сосен, а ведун уже умылся у речки. Стряхивая брызги с рук, голосом поднял парня. Тот сел рывком, хватаясь за меч, лежащий у правого бока.

– Иш, заполошный, – остудил его Белогост. – Умывайся, а я пойду кузнеца будить.

– Кого ты, Светлый, будить собрался? – Вавила, наклоняясь, уже выбирался из низкого дверного проёма. – Нас, что ли? Так встали мы. Светозара сынку поднимает. Сейчас выйдут.

– Добре, – ведун разгрёб вчерашнее кострище, отыскивая тлеющий уголёк. – Собирайтесь, да перекусим маленько. Дорога впереди дальняя.

Выкатив чуть искрящуюся головёшку, кинул на неё сухого мха. На коленях склонился почти до земли, придерживая длинную бороду. Подул, щурясь от выбивающегося в глаза дыма. Пламя несмело выглянуло из пористого комка, язычки покачались, словно сомневаясь, надо ли разгораться, и занялось ярко. Белогост подкинул в прожорливый огонь тонких веточек, и вскоре весёлый костерок запылал перед избушкой.

После завтрака вышли. Рослю подсадили на коня, и Гор уже привычно зацепил повод. Вавила шагал впереди, следом двигался парень, его жена держалась за Белогостом. Бойка возглавлял процессию, надолго никуда не отлучаясь. Будто жалел, что вчера все боевые события произошли без него, и теперь дал себе слово, что впредь будет рядом с хозяином. В Коломны рассчитывали прийти на следующий день к обеду.

Дорога прошла без происшествий, разве что на коротком обеденном привале любопытный Бойка напугал рысёнка, и тот без раздумий вцепился в собачий нос. Визжащего пса, забившегося под ноги Белогосту, не без труда освободили от шипящего, как кипящий самовар, рысёнка. Гор, придерживая растопыревшегося котёнка на вытянутых руках, унёс его подальше и там только опустил в траву. Шерсть на спине возмущённого зверька дыбилась. Он выгибался дугой, как обычный кот, постепенно успокаиваясь. Светлый, не сдерживая ухмылки, приводил в порядок пережившего шок Бойку.

Росля вертелся вокруг Гора, а то и Белогоста, задавая уйму вопросов. Вавила со Светозарой, посмеиваясь, укладывали поклажу в дорогу.

Отойдя от места привала версты две, ведун задумался о ночлеге.

– Вавила, подойди поближе, посоветоваться надо, – окликнул он.

Кузнец, задержавшись, дождался старика.

– Тут такое дело, – Светлый почесал кончик носа. – Не хочется ночевать под открытым небом. Тем более малец с нами и жинка твоя в положении.

Кузнец согласно склонил голову:

– Что надумал?

– Тут недалече хуторок. Народ наш, родноверы. Там атаманом Нарышка. Можно небольшой крюк сделать и по-человески заночевать. Ты как?

Оглянувшись на жену, Вавила почесал затылок:

– Нарышку я знаю, он у меня наконечники заказывает иной раз. Большой крюк?

– Не, не шибко. Сворачиваем?

– Сворачиваем.

Сориентировавшись, Белогост взял левее. Малоезжая дорога осталась в стороне. Колонна потянулась чередующимися холмами, через заросшие молодняком впадинки и овражки.

Гор, заметив, что они уклонились от прямого маршрута на Коломны, тронул вновь занявшего прежнее место кузнеца:

– Слышь, Вавила.

– Чего? – охотно отозвался он.

– Куда это мы?

– Ведун не хочет, чтобы мы в лесу ночевали, предложил небольшой крюк сделать и на хуторе заночевать. Там разбойники знакомые обитают.

– Какие разбойники? – Гор напрягся.

– Да ты не тушуйся, – кузнец заметил настороженность парня. – Нормальные мужики, это они для князя и его людей разбойники. Его люди когда-то обидели их. Вот они в леса и разбежались. А для нас – нормальные родноверы. Их атамана я знаю – Нарышка, отличный мужик.

Росля, прислушивавшийся с седла к разговору, дурачась, вытянул руку:

– Вперёд, к хорошим разбойникам.

Вавила пригрозил ему пальцем.

Строения хутора показались, когда солнце скатилось за сосновые и еловые макушки. Две здоровые лайки выскочили навстречу, изрядно напугав рысёнка, забившегося поглубже за пазуху. Остановившись саженях в пяти, псы зашлись в лае. Ощетинившись, выскочил Бойка. Все ожидали драки, и ведун даже поднял посох, готовясь урезонивать четвероногих бойцов, но вдруг собаки как по команде замолчали. Вытянули морды, принюхиваясь. Бойка завертел покоцанным хвостом. Псы несмело приблизились к кобелю, обнюхиваясь.

– Ну, слава богу, признали, – ведун шагнул.

Из домов выходили вооружённые топорами и дубинами бородатые мужики в разноцветных рубахах, расходясь полукругом.

– Никак, Белогост? – крупный и статный мужик единственный с мечом в руке выступил вперёд. – А с тобой кто? Ба, Вавила! Какими судьбами?

– Да вот, зашли на огонёк. Пустишь?

– Спрашиваете? Хорошим людям завсегда рады.

Мужики уже прятали оружие. Смущённо улыбаясь, сторонились.

От баньки путешественники дружно отказались. Шибко устали, да и рассчитывали на следующий день помыться уже в Коломнах. Хозяева усадили гостей на пристенную лавку напротив длинного стола. Сами устроились напротив. Присутсвовали все, кроме дежурных Тугарина с Буслаем. Вечеря началась горячей ухой, к которой компания отнеслась очень благосклонно. Затем на столе появились жаренная кобанятина и запечённый тетерев. Пирожки с яйцом и капустой, вареньем и печенью грудами высились в тарелках. Жёнки сновали вокруг, как заведённые. Русе, подруге Буслая, помогала объёмная со светлым лицом и добрыми глазами Любовь – жена Кряжа, вернувшаяся от родственников, живших на соседнем хуторе. К ним присоединилась и Светозара.

Сам Кряж с сыновьями заняли места за столом между молчаливым Смагиным и громкоголосым Верославом. Гор устроился под боком у ведуна. Выпустив мяукающего рысёнка на пол, подкармливал его тонкими ломтиками мяса. Проголодавшийся зверёк сметал всё подряд.

Блюдо сменяло блюдо, разговоры текли неторопливо, степенно и даже встреча ведуна с Рядком если и нарушила установившийся ритм беседы, то ненадолго. Варяг, появившийся на хуторе днём ранее, пришёлся местным жителям по душе. Открытый и улыбчивый, он рассказал историю появления в этих краях и больше его расспросами не беспокоили. А вот ведун не удержался. Допив брусничный кисель, отставил кружку в сторону.

– Что думаешь делать? – он нашёл взглядом варяга, сидевшего напротив. – Обратно в город?

Враз стихли разговоры за столом, и в наступившей тишине голос варяга прозвучал достаточно громко, чтобы услышали все.

– А что мне там делать? Опять грязные делишки Никифора и его братии обделывать? Надоело. Если мужики меня не выгонят, – он повертел в руках ложку. – Остался бы здесь. Авось пригожусь.

Широко ухмыльнувшись, Нарышка откинулся на стену:

– Нам воины нужны. Ты говорил, что на хуторе раненый с кем-то там бился. Слышь, Светлый, ты видел?

– Видел, а как же?

– Ну и как он тебе?

– Что сказать? Хорош! Среди тех, кого я знаю, пожалуй, лучший будет.

– Что, и Буслая побьёт?

– Насчет Буслая не скажу. Но, думаю, на равных сразятся.

Шумно выбравшись из-за стола, Нарышка приблизился к варягу. Тот обернулся вроде невозмутимый, но предательски раскрасневшие уши выдали волнение.

– Раз Светлый тебе такую высокую оценку даёт, значит, и вправду разиться умеешь. Оставайся.

Зацепившись ногой, Рядок поднялся. Поклонился в пояс атаману, отдельно мужикам:

– Благодарствую на добром слове. Доверие ваше оправдаю. Теперь ваши враги – мои враги.

За столом оживились.

– Правильно говорит, – Верослав уселся спиной к столу. – Верно, по сути.

– Надумаешь жениться, девку мы тебе сыщем, – Кряж завертел головой в ожидании одобрения.

– Девка не кобыла, чтобы её искать. – Вавила положил крепкую ладонь на доски стола. – Придёт пора, сама найдётся. Тут, главное, чтобы по согласию было, – он бросил тёплый взгляд на снующую рядом жену. Улыбнувшись в ответ, она с трудом нашла место для широкой тарелки на столе.

– Не скажи, Вавила, – не согласился Кряж. – Иногда старшим видней, кого парню сватать. А то сами они только влюбляться горазды.

– Вы чего за него решаете? – атаман остановил назревавшийся спор. – Пусть он сам скажет. А, варяг, искать тебе невесту али погодить?

Немного опешивший от такого поворота Рядок качнул отрицательно головой.

– Ты погоди с девкой, – остановил Кряжа Нарышка. – Может, ему это дело без надобности пока. Может, он сначала хочет дом завести, хозяйство там, а потом и об девке подумает, а Рядок?

– Потом подумаю, – неопредёленно отозвался варяг, присаживаясь.

– Ну и чего вы на парня набросились? – прогудел ведун. – У него, поди, от вашего внимания кусок в горло не лезет.

– И то правда, – атаман занял свое место за столом. – Дайте поесть спокойно.

Народ немного приутих. Откусив половину пирожка и прожевав, атаман хмыкнул:

– У нас прямо, что не неделя – так прибыток.

– А кого ещё Бог послал? – ведун изучающее приглядывался к Смагину.

– Ага, его. Хоть и христианин, а парень нормальный. Наш. Ну, расскажи, Клёнка, гостям уважаемым, кто ты, откуда.

– А я его хорошо знаю, отличный муж, – Вавила стукнул донышком кружки.

– Ладно, апосля расскажешь, – атаман повернулся к Смагину. – Пусть Клёнка сам говорит.

Торопливо прожевав малосольного хариуса, Смагин поднялся.

– Да ты не вставай, чай не на круге, – остановил его атаман.

Клёнка послушно присел обратно:

– Из города я, сапожник. Зовут Клёнка Смагин, – в комнате притихли, и даже женщины ненадолго замерли кто где, прислушиваясь. – Недавно Никифор жёг книги на площади, а я две вытащил из огня. Кто-то донёс, наверное. Он меня на беседу, значится, – за столом мрачно ухмыльнулись. – Да хороший человек предупредил – я и сбежал.

– Во, есть же ещё хорошие люди в городе, не все… – закончить Верославу не дал атаман, строго взглянувший на паромщика.

– Так вот, – продолжил Клёнка. – А до этого книги эти я отнёс Вавиле, он обещал их надёжному человеку передать.

– Так я и передал Кузьме. А он тебе их обещал вручить, – Вавила повернулся к ведуну.

Тот потянулся рукой к котомке:

– Что-то он мне всунул, да я не глядел – всё как-то некогда, – развязав узел, он извлёк свёрток кожи.

Заинтересованные взгляды сосредоточились на его руках. Женщины подошли поближе, Любовь выглядывала с другой стороны стола, а Руся и Светозара устроились за плечом Белогоста. Медленно развернув свёрток, ведун перевернул верхнюю книгу:

– Сказание о походе Александра… Эти книги?

– Эти, – Клёнка вытянул шею.

– Точно эти, – Вавила удовлетворенно прижал ладошку к столу. – Попали-таки по назначению.

– Вот как бывает, – атаман приподнялся, чтобы тоже взглянуть. – Тесен мир русский.

Прочитав название второго тома, ведун поднял голову:

– Если так, то большое дело сделал. Сказаниям этим цены нет.

Восторженные взгляды скрестились на Клёнке, который смущённо почесал затылок:

– Вот так вот.

– Ну а дальше-то чего замолчал? – Верослав подпёр кулаком подбородок. – Расскажи всем, как ты геройски от дружинников убёг.

– Да какое там геройски…

– Давай, рассказывай, не скромничай, – поддержал товарища Нарышка.

Смагин прочистил горло:

– Ну а потом я задумал в Коломны сбежать – там у меня семья сейчас.

– Так, Родислав – тоже ведь Смагин, – вспомнил Гор.

– Ну да, сынок мой.

– Мой друг, – с гордостью сообщил парень.

– Ну, продолжай, – поторопил атаман.

– А по дороге меня чернец с гораками перехватили. Их кто-то побил в лесу, и они домой возвращались.

– Не кто-то, а наши друзья побили, – усмехнулся Белогост. – С ними ещё и Рядок приходил, да стрелу схлопотал.

– Точно, – согласился варяг, – за дело схлопотал.

– Ты так никогда не закончишь, – засмеялся Нарышка. – Что ни слово – так свиделей куча. Во как всё сплелося.

– Ну, рассказывай дальше, – ведун скинул с ноги пристроившегося отдохнуть рысёнка.

– В общем, спрашивали, куда книги дел. Я сказал – в лесу закопал. На следующий день они дружинников дали, и мы поехали. Дальше, вон Верослав видел, – выпятив нижнюю губу, паромщик кивнул. – У его перевоза завёл я их в лес, а там, к моему счастью, на главного – Миколу – рысь бросилась. Пока они её убивали, я и сбежал. А после мне Верослав помог. С лодки меня подобрал. Укатили мы. А потом сюда пришли.

– Постой, постой, – ведун прищурился на Смагина. – А сколько их было?

– Кого, дружинников?

– Их.

– Четверо.

– И все с тобой в лес пошли?

– Нет, Фрол с лошадьми остался.

– Ну, точно, – усмехнулся Белогост. – Это ж я с ними погутарил малёха на косе. Трое и было, у старшего ещё лицо исцарапано. Теперь ясно, что рысь постралась.

– Светлый их по сторонам разложил, я не успел до трёх досчитать.

– Ну, я же говорю малёха.

Дружный смех вклинился в разговор. Любовь так расхохоталась, что чуть не уронила сковороду с жареными осетрами. Это породило ещё один взрыв хохота.

Отсмеявшись, Гор поднял уснувшего у его ноги рысёнка. Ухватив загривок, предъявил ко всеобщему вниманию:

– Клёнка, ты благодарил рысь, что бросилась на дружинника?

– Ага, говорил в мыслях и не раз, – тот разглядывал зверька.

– Вот, можешь передать словами её сынку. Чудом жив остался.

– А где? А как? – Клёнка смешался.

Ведун поковырялся в зубах щепочкой:

– Мы мимо проходили. А этот хищник в щели прятался. Несколько дней безвылазно просидел. Как жив остался?

– Вот это да, – только и смог произнести Клёнка.

Забрав рысёнка у парня, атаман погладил широким пальцем за прижатыми ушами:

– А мы тут тоже дружинников погоняли давеча.

– Каких дружинников? – Белогост нахмурился. – Они здесь откуда?

– Да леший их знает. Похоже, шли по следам Верослава и Смагина. Ещё бы чуть-чуть и на нас вышли.

– А сколько их было?

– Душ двадцать, да тот самый чернец-колдун с ними. Правда, раненый.

– То его стрела, – волхв качнул головой в сторону парня. – Саженей за тридцать всадил. Поймав на себе уважительные взгляды мужиков, Гор покраснел. А Руся подложила ему в тарелку самый лучший кусок жареной рыбы. Потворник, скрывая смятение, выковырял в боку рыбины пальцами связку белого мяса.

– Так это они за вами, Белогост, поди, шли. А потом, – атаман отыскал взглядом Верослава и Смагина. – На следы этих напали и сюда добрались.

– Ошибочка вышла, – Кряж хохотнул, сыновья тоже заулыбались. – Не на тех напали.

– Ну-ка, – ведун медленно повернул голову. – Расскажи.

Вавила поднял палец к губам: Росля, прижавшись к его плечу, крепко спал. Белогост с готовностью приподнялся, помогая кузнецу вынести спящего сына. Светозара последовала следом, придерживая повисшую руку мальчишки.

– В светёлку пожалуйте, – Любовь пропустила. – Там уже постелено.

Вавила в сопровождении Светозары скрылся за перегородкой.

Верослав начал рассказывать о походе за дружинниками. Смагин подсел к Гору.

– Слушай, парень, – он поглядывал на спящего рысёнка. – А отдай его мне. Его мать, считай, меня от гибели спасла. Я теперь, так получается, ему должон. Вырастить надо.

– А куда ты его денешь? Ты же в городе живёшь?

– А я туда не вернусь. В Коломнах останусь. Тесть давно зовёт. И Марфе с детьми там хорошо. А, Гор?

Парень поджал губы:

– Как же я его отдам? Он и мне, получается, жизнь спас, когда гораки на нас с Вавилой напали. А ты, говоришь, отдай. Извини, я бы с довольствием, но не могу.

Клёнка тяжело вздохнул:

– Жаль, конечно. Право твоё. Ну, смотри, если вдруг надумаешь, я сразу заберу.

– Не надумаю, дядя Клёнка.

– Не зарекайся, – поднявшись, Смагин вышел на улицу.

Подхватив вялого рысёнка, Гор направился к Руссе. Наткнувшись на её доброжелательный взгляд, поинтересовался, где им ложиться. Она кивнула, призывая идти за собой.

За дверью встретила лесная звучная тишина. Где-то вдалеке стрекотали кузнечики. Кричала неведомая птица в глубине леса, покачивались стволы сосен над домами. Руся повела его в крайнюю избу. У порога остановилась.

– В дальней светёлке у стены твоя кровать. Там сено свежее, найдёшь по духу. Одна твоя, другая – Белогоста. Ложись на любую. Я побежала, ладно?

Слабо кивнув, Гор толкнул дверь. Скрипнув, она затворилась за спиной. В тёмной комнате, подсвеченной слабой луной, он легко отыскал пропахший травами тюк, и сухое сено зашуршало под ним. Покрутившись рядом, рысёнок тоже улегся, привалившись к руке. Не успел Верослав в соседнем доме закончить очередное предложение, как оба: человек и зверёк засопели.

Гор проснулся от того, что рысёнок, бегая по тюфяку, полез через него. Парень поднял голову – в крошечном окне, затянутом бычьим пузырём, чуть брезжил рассвет. Соседний лежак был пуст. Примятость на его постели свидетельствовала: ведун тут спал. Примерившись, рысёнок соскочил на пол. «Ага, угол пошёл искать. Не выйдет». Рывком поднявшись, парень подхватил зверька. Рассвет заливал малиновым светом огромные сосны на восходе от хутора. Свежий ветер приятно холодил. Потворник передёрнул плечами.

Во дворе игрались лайки, Бойка резвился с двумя местными, будто не вчера узнались. Впрочем – Гор вспомнил давешнюю встречу – так оно, вероятно, и было. На всякий случай он отнёс рысёнка подальше в лес. Дождавшись, когда котёнок сделает утренние дела, парень побежал умываться.

Около умывальника юношу отыскал ведун:

– Вот ты где? Спозаранку поднялся. Мне тоже что-то не спится.

Гор плеснул в лицо пригоршню ледяной воды:

– А… пр… ы… тхи… а почему не спится?

– Вот и я думаю – почему? Ладно, рассветёт, найду птицу хищную, посмотрю в округе. Ты давай в дом, там уже стол накрыт, мужики к завтраку собираются.

Выставив мордочку из-за воротника, рысёнок устроился с комфортом, сложив крест-накрест крепкие лапы. Придержав его, чтобы не вывалился, парень направился за ведуном.

Завтракали не спеша. За столом по-хозяйски орудовали ложками и двое незнакомых мужиков. Атаман представил дежуривших ночью Буслая и Тугарина. Старик с потворником тоже назвались. После коротких кивков вежливости, завтрак продолжился. Теперь за столом отсутствовали Смагин и Верослав – их очередь дежурить на подходах к хутору. Руся и Светозара принесли тарелки с пирожками, нарезанным прокопчённым салом, чугунок с заваренным травяным чаем, и сами присели у краешка. Положив голову на руку, Росля дремал на столе.

– Что-то мне неспокойно, – Белогост погладил грудь ладонью. – Вы нынче чего собирались делать?

– Да так, ничего особенного, – Нарышка кинул в рот кусочек сала. – Разойтись хотели. Кряж со своими на рыбалку думали, я с Рядком хотел за дальний увал прогуляться. Там в камышах у озера бородавочников стадо живёт. Мы их иногда прореживаем. Но так, чтобы и у них не убыло и нам хватало. Мясца надобно пополнить. А чего?

– Да так, думаю.

– Слушай. Мне Смагин давеча, как вы ушли, всю плешь проел – попроси, да попроси.

– Чего хотел?

– Что бы взяли с собой в Коломны.

– Отчего не взять – возьмём. Как собирёмся, я тебе скажу, подменишь его?

– Некем особо подменять. Верослав один справится. Он парень ушлый.

Гор тронул ведуна за руку:

– Так мы что, не сейчас выходим?

– Подожди малость. Выйдем, как только я с тревогой разберусь.

Гор тяжело вздохнул.

– Не горюй, – Буслай подмигнул парню. – У ведуна сердце вещее. Раз говорит, не спеши, значит, так и надо. А в Коломны свои успеешь. К Купале точно попадёшь.

Гор вздохнул ещё раз. До праздника оставалось целых два дня.

– А это у тебя что такое? – Буслай заметил любопытную мордочку, выглядывающую в развал кафтана. – Никак котёнок?

– Не котёнек, а рысёнок, – поправил Вавила. – Зверь!

– Да ну? Дашь посмотреть?

– Смотри, – вытащив зверька, Гор посадил его на широкую ладошку Буслая.

Понюхав незнакомый палец, хищник прикусил его острыми зубками. Капелька крови выступила на сгибе. Буслай даже не поморщился:

– Ух ты, какой сердитый. Где взял?

– Долго рассказывать. А если в двух словах, то в лесу нашёл.

– Мать погибла?

– Ага.

– Да, теперь из него непросто дикую кошку вырастить. Если дома будет жить, испортится.

– А я буду его в лес водить – охотиться учиться.

– Не знаю, сможешь ли. Тяжелый это труд. И неблагодарный. Его же всё равно выпускать придётся когда-нибудь. А как привыкнешь? Жалко будет.

– Я постараюсь справиться, – забрав рысёнка, Гор сунул его обратно за пазуху.

Рядок первым выбрался из-за стола. За ним потянулись остальные. Белогост остановился вместе с потворником на крыльце:

– Я пойду – прогуляюсь, а ты здесь побудь, ладно?

– Ладно.

– И будь готов в случае чего сразу сняться.

Парень поднял на ведуна встревоженный взгляд:

– Случилось чего?

– Пока не случилось. Но на всякий случай будьте наготове. И Вавиле скажи.

– Хорошо, – юный воин подтянулся. – Пойду – посмотрю, как там Трудень.

– Лучше оседлай сразу.

– Сделаю.

– Ну добре, – кивнув парню, Белогост легко спустился с крыльца.

Утро разгоралось яркое и тёплое. Густые смолистые запахи кружили голову. Заросли Иван-чая, убегающие по лесной прорехе за ближайший пригорок, покачивали метёлками, словно на берег набегали розовые волны. В такие часы кажется, в мире нет и не может быть зла. А человек самое дружелюбное создание Сварога. «Жаль, что это не так».

В конюшне нетерпеливо пофыркивали. Нарышка, кормивший животных, встретил парня улыбкой, спрятанной в завитках бороды:

– Пришел, воин. Что, не терпится в Коломны? Соскучился?

– Ага, – кивнул Гор.

– Коня мы тебе обиходили: напоили, накормили. Седлать только не стали. Это ты уже сам. Продукты в дорогу бабы наши собрали кое-чего. За Смагиным я Рядка послал, скоро здесь будет. Так что, – он развёл руками, – всё готово. Теперь, как только Белогост команду даст, так и выходить можно.

– А вот с командой я погожу, – резкий голос ведуна заставил парня вздрогнуть.

Никто не заметил, как он приблизился.

– Что такое? – Нарышка повернул к ведуну озабоченное лицо.

– Беда, атаман. Дружинники в верстах пятнадцати отсюда бьют родноверов из хутора Власа – брата твоего.

– Как же так? – впервые Гор увидел, как взрослый, уверенный в себе мужик теряется. Он даже в лице переменился. Шапка исчезла в огромном кулаке, вторая ладонь ухватилась за нож у пояса – другого оружия у него с собой не было.

– А вот так. Потом расскажу. Своим ты уже не поможешь, но встретить их достойно у тебя шанс есть.

– Неужто и про нас знают? – с атаманом снова произошла разительная перемена.

Только что растерянный, он в миг собрался, и перед ведуном стоял уже прежний Нарышка – упорный и злой боец, которому лучше не попадать под руку.

– Думаю, пойдут. Собирай народ.

В этот момент из-за угла конюшни вынырнул весёлый Смагин:

– Всем доброго утречка, – яростный блеск в глазах атамана заставил его сглотнуть. – Вы чего? Случилось чего?

Настороженным шагом приблизился Рядок. И остановился, изучая обстановку. Нарышка стремительно развернулся:

– Ну вот мы и проверим, на что ты способен. Дружинники по нашу душу идут.

Рядок равнодушно пожал плечом:

– Проверяй, я готов.

– Добре. А ты, Клёнка… Видел за домом лист железа висит?

– Ну.

– Там рядом молоток. Бери его и бей громче. Соседей надо предупредить.

– А у нас соседи есть?

– Глупый вопрос, – Нарышка нашёл в себе силы усмехнуться.

Повинившись кивком головы, Клёнка убежал.

– Остальные – за оружием! Я знаю, где их встретить.

Последние слова перебил разлетевшийся во все стороны звонкий, тревожный бум.

Первыми отреагировали Буслай и Тугарин, выскочившие, один из дома, другой из сеновала, оба в исподнем, но с оружием в руках. Тугарин, вычесывая пальцами клок сена из головы, сжимал в другой руке огромную палицу, усеянную устрашающими шипами. Буслай вооружился изящным топором дорогой работы.

Растерянно оглядывясь и спрашивая друг дружку, что случилось, на улицу выбежали женщины. Торопливо выбрался на крыльцо Вавила, держа за руку вертящего головой Рослю. Пробегавший мимо Рядок объяснил причину тревоги. Народ моментально исчез, кто одеваться, кто готовить припасы.

Из леса выскочил заполошный Верослав. Никого не увидев во дворе, заскочил в дом к атаману. И почти тут же вылетел. Клёнка уже поджидал его у входа. Следом, отдуваясь, примчался Кряж, за ним, азартно ухмыляясь, держались сыновья. Узнав, в честь чего сбор, все трое споро повернули к своему дому, где Любовь уже собирала поесть. Немного задержались, поджидая с соседнего хутора Ивана с тремя сыновьями и двумя братьями – семья Горловых жила верстах в трёх ниже по реке.

Выстроив воинство между домами, атаман бегло пересчитал по головам. Вместе с ним получалось шестнадцать бойцов – вполне боеспособная рать. Это он ещё ведуна не поставил в строй. Но волхв боец знатный, он и без оружия пользу принесть может. Подняв руку и дождавшись тишины, Нарышка окинул народ тревожным взглядом:

– Родичи! Только что погибли в схватке с дружинниками наши друзья. Теперь вороги идут в нашу сторону. Не знаю, на что они рассчитывают, но если на пироги с капустой, то тут шиш они получат, а не пироги.

Люди посуровели взглядами. Верослав обернулся к остальным:

– Дадим бой княжьим людям, – продолжил он за атамана. – Отомстим.

– Отомстим, – Буслай проговорил шёпотом, но его услышали. И голоса подхватили:

– Отомстим. Веди, атаман. Не пожалеем себя…

Гор вместе со всеми вскинул руку, приветствуя Перуна.

– Не посрамим деда нашего Перуна и всех Богов – родичей наших.

– Не посрамим! – эхом отозвались мужики.

– И они не оставят нас, правда, Светлый?

Белогост подошёл, стукая посохом, к Нарышке. Подняв голову, развернулся к людям:

– Видел я, идут с дружинниками враги наши. И князь Владислав!

Последнее слово потонуло в возмущённых криках. Перекрывая шум, он продолжил:

– С ними княжич. Он хороший человек. Его надо поберечь. И ещё, мы долго ждали этого момента, Никифор!

Толпа зарычала в едином порыве:

– Порешим гада. Веди скорее, атаман.

Тугарин ярился вместе со всеми, бешено округляя глаза и наяривая кулаком.

Гор и тот, поддавшись общему настроению, что-то рычал, вторя толпе. Какая-то непреодолимая сила овладела людьми, и вряд ли нашлась бы в этот момент во всем мире другая, способная сладить с духом родичей, идущих умирать и мстить за смерть братьев, сестёр и детей.

– Боги на нашей стороне. Они не оставят нас. Перун, отец его Сварог и Свентовид с нами в одном ряду. Видите ли вы их?

Бойцы дружно задрали головы, и в этот момент Гор углядел в небе три облака, каждое с фигурой человека, плывущие от реки. Воины, тоже заметившие воздушные силуэты, радостно закричали, ладони приветственно открылись небу. И даже женщины, сжимая кулачки, грозили ими кому-то невидимому.

Атаман махнул рукой, прерывая гул голосов. Почти сразу стало тихо. Оглядев свирепым взглядом бойцов, проговорил тихо, но каждое слово услышали:

– Идём, други! За родичей, за Перуна!

Молча развернувшись, он занял место впереди. Отряд вздрогнул в едином порыве, и воинство двинулось быстрым шагом. Нарышка не бежал, зная: тратить силы – помогать врагу, но переставлял ноги широко. Женщины махали бойцам платками, скрывая тревогу за неуверенными улыбками.

На позиции вышли двумя колоннами, почти одновременно. Ещё на ходу атаман разделил отряд, отправив половину на другую сторону лишь чуть-чуть укатанной дороги. Тележная колея, ведущая из опустевшей теперь Гавриловки, здесь спускалась в неглубокое – саженей пять – ущелье. С двух сторон к дороге подступали скалистые выступы, заросшие старыми ёлками. Лучше места для засады не придумаешь. Ведун, всю дорогу получавший сведения о передвижении ворога, определил расстояние до дружинников в половину версты. Воины, прыгая с камня на камень, заняли позиции. Ждать оставалось совсем немного, но как это было тяжело.

– Ничего, – утешал атаман, засевшего неподалеку от него Вавилу, – столько лет ждали. А эта капелька-то быстро минует.

Глава 23

Дорога заплеталась в высокой траве. Лошадиные морды клонились сами, уставшие животные, не слушая понуканий, хватали метёлки переросшей муравы на ходу. Алексею очень не понравилась придумка Никифора, которого отец в последний момент решил взять с собой. Как он сказал, для поддержания духа воинов. Приглашение прозвучало перед людьми – протоиерей не смог отказаться.

Никифор отправил перед дружиной телегу, посадив в неё троих бойцов, из варягов. И столько же гораков в охрану. Гораки – тёмные с кудрявыми чёрными бородами только для охраны и годились. А варяги – те же русичи, только наёмники.

Провокация Никифора чуть было не сорвалась. Тагр не смог с ходу отобрать трёх варягов. Из пятерых наёмников, отправившихся с дружинниками, не сразу, но согласились двое: Глеб – ему подличать не впервой – это он собирал книги по сундукам горожан для костра. И Павел, низенький, с хитрым прищуром глаз. Он везде искал выгоду, похоже, нашёл и здесь. А третьего долго уговорить не получалось. Тогда Тарг, выругавшись, сам скинул рубаху.

Варягов, предварительно раздев по пояс, связали. Слабо, так, для видимости. Рядом с каждым под сеном прятался меч. Приманка, считал Никифор, должна сработать. Никакой родновер не удержится от того, чтобы не освободить родичей.

Алексей видел, как поморщился отец, когда священник объяснил ему мысль. Поморщился и… согласился. Только строгая дисциплина, которую воевода поддерживал в походе, не позволила княжичу при всех наговорить отцу обидных слов. Он видел, как зароптали дружинники, когда поняли, что собирается сделать Никифор. И как Бронислав что-то пошептал князю на ухо. Но Владислав отмахнулся. Только Инок – друг, с которым княжич ехал стремя к стремени, неожиданно сказал громко:

– Это подло.

Князь сделал вид, что не услышал, и все промолчали, пряча глаза. Иногда Алексей не понимал своего отца. Вот как сейчас.

Отправив телегу-приманку вперёд, дружинники двинулись следом с отставанием саженей в триста – четыреста. Дорога тянулась лесом, часто заворачивая, бойцы двигались напряжённо, стараясь не шуметь. И лошадей придерживали, дабы не спугнуть разбойников.

Вёрст через десять князь подозвал сына:

– Ну, как настроение? – он склонился к Алексею. – Боевое?

Княжич мрачно глянул исподлобья:

– Негоже русичам использовать недостойные приёмы. Не сделает нам чести такая победа.

Владислав бросил на сына гневный взгляд. И даже рот открыл, собираясь вспылить. Но в последний момент передумал. Вздохнув глубоко, тихо проговорил:

– Главное результат, сынок. А как его добиться, если с честными рожами по этим лесам шастать? Хотя… – властитель сделал паузу. – Может, ты и прав. Но, с другой стороны, сам посуди, как ещё выманить этих татей из леса? Никифор, конечно, сволочь последняя. Но это наша сволочь. И сейчас он с нами по одну сторону. Одно дело делаем.

Княжич упрямо мотнул чубом, выглядывающим из-под нахлобученной шапки:

– Негоже…

– Да что ты заладил: «Негоже, негоже». Я и сам знаю, что негоже. Но ты пойми… – поймав упрямый взгляд сына, Владислав осёкся.

Вздохнув, обречённо махнул рукой:

– Станешь взрослым, поймёшь меня.

Алексей промолчал.

Семёрка татей выскочила из леса внезапно, словно тени материализовались. Рысями попрыгав с деревьев, сбили и мигом скрутили трёх верхоконных гораков. Те не успели и за мечи взяться. Бросив связанных в траву, родноверы бросились разрезать веревки на руках пленников. Тут варяги и выхватили из-под сена клинки. Трое, не ожидавшие подвоха от пленников, с ходу напоролись на мечи. И тела сползли в траву. Остальные, сообразив, что попали в ловушку, выхватили топоры. Но уже приближались к ним на всем скаку дружинники. Родноверы прижались спина к спине. Показалось, они не боятся. Спокойно наблюдая, как их окружает многочисленный отряд княжьих людей, бойцы молча поводили клинками.

Князь подъехал в числе последних:

– Сдавайтесь. Будете себя хорошо вести и я, может быть, сохраню вам жизнь.

Русичи словно не слышали. Они стояли твёрдо с мрачной решимостью на лицах. Один – молодой, годов тридцати, с растрёпанными светлыми волосами, подобранными обычным для староверов головотяжцем, украшенным рунами, тихо, но слышно всем молвил:

– И зачем нам такая жизнь?

– Ну, как зачем? Жизнь – это же самое дорогое, что есть у человека, – Владислав подъехал на сажень ближе.

Разбойник усмехнулся:

– Жизнь – не самое дорогое. Дороже душа и память предков и Богов наших. Ты наших родичей ни за что порешил, там с тебя спросится. Мы перед богами с честью предстанем, а ты?

Некоторое время князь всматривался в лица татей. Потом, будто что-то решив, отвернулся.

– Фанатики, – рядом остановил лошадь Никифор.

– Убейти их, – стиснув зубы, Владислав отвернулся.

Глухо стукнули стрелы, пробивая тела. Закинув луки за спины, гораки спрыгнули с коней. Дружинники отъехали в сторону.

Алексей не мог понять, что случилось с отцом. Княжич точно знал, раньше он таким не был. «Это всё Никифор, – бормотал парень, невидящими глазами наблюдая, как гораки раздевают трупы. А затем, ухватив за ноги и за руки, закидывают в кусты.

Собрались уже трогаться, как Глеб, которому предстояло снова лезть в телегу, изображая связанного русича, наотрез отказался. Тагр прикрикнул на него. Глеб блеснул глазами:

– Мне за работу наживкой деньги не платят. А дома узнают, позорить начнут. Добавь монет, и я подумаю.

Сотник взбесился:

– Монет ему добавь! А плетей тебе не добавить?

Молча надев рубаху, Глеб пошагал прочь от телеги. Тарг обернулся к священнику:

– Твоя задумка. Что теперь?

Никифор кивнул, мол, сейчас решим. Рукой подозвал одного из Ярькиных.

– Раздевайся, полезешь в телегу.

Ярькин замялся, оглядываясь на брата.

– Бегом, или ты у меня точно плетей огребёшь.

Тот с неохотой потянул через голову рубаху. Глеб, облегченно вздохнув, пристроился в хвосте колоны. Наконец двинулись дальше. Также поскрипывала несмазанным колесом телега, в ней покачивались в такт движению трое «связанных русичей».

Потянулась бесконечная малоезжая колея. В этих краях, выворачивая с одной на другую, можно сутками передвигаться полёвками, лишь иногда останавливаясь в попутных деревнях. Сколько князь собирается тянуть поход в этот раз, никто не знал. Продуктов взяли на три дня. Но вокруг, в лесах, столько дичи, что бродить можно неделями, а голодным не останешься. Только что Бронислав выпустил стрелу в выскочившую из леса козочку. Убитое животное уложили в телегу с запасами.

В обед перекусили, не слезая с лошадей. Князь, казалось, решил умотать всех, и людей, и животных. К вечеру дорога втянулась в длинное ущелье, заваленное по откосам огромными мшистыми глыбами. Бронислав с тревогой поглядывал на зубчатые увалы. Князь окликнул его:

– Чего башкой крутишь, боишься, что ли?

Воевода неуверенно пожал плечом:

– Тревожно как-то. Место такое. Засаду сделать проще простого.

Владислав хохотнул:

– Ты, правда, веришь, что среди разбойников найдутся сумасшедшие, чтобы напасть на хорошо вооруженный отряд княжеских дружинников?

– Кто их знает этих татей. Не божеское дело мы затеяли с этими, – он кивнул подбородком на скрывшиеся за следующим пригорком голые спины варягов.

– Хватит мне про этих. Ещё один святоша нашёлся. Задачу-то они выполнили, признай.

– Раз выполнили, а что в другой раз случится, один Бог ведает.

– Вот пусть и ведает. А ты хочешь смотреть по сторонам – смотри. Только не зуди.

Натянув повод, Бронислав приотстал от князя.

Здесь внизу стало ещё жарче. Как назло, на небе ни облачка. Тут ещё эти комары! Алексей, как и большинство дружинников, отмахивался веткой. Друзья рядом вполголоса поругивались на летающую тварь.

– Что, донимают кровопийцы? – хриплый голос Никифора раздался неожиданно близко.

Алексей и глазом не моргнул. Он слышал приближающийся перестук копыт, но не придал значение, решив, что это кто-то из дружинников меняет ряд. Священник явно не собирался оставлять его в покое.

– Поговорить хочу с тобой.

Княжич равнодушно оглянулся:

– Говори.

Никифор ударил пятками, и жеребец боком подгарцевал вплотную к Алексею. Некоторое время он ехал молча, собираясь с мыслями:

– В церковь когда последний раз заходил? – нарушил священник молчание.

Алексей приподнял голову, вспоминая:

– Неделю назад, кажется…

– Грешно это. Сын первого человека в княжестве должен показывать пример благочестия. А ты что?

– А я что? – Алексей хмыкнул.

– Перестань дурачиться, – от раздражения он брызнул слюной. – Отвечай, когда тебя протоиерей, ставленник самого епископа Григория спрашивает.

– А кто такой Григорий? – Алексей демонстративно оттёр щёку.

– Ты что, правда, не знаешь? – он недоверчиво склонил голову набок.

– Не..а.

– Григорий – большой человек. Перед ним сам князь киевский трепещет и все его посулы выполняет.

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну», – Никифор сердито натянул поводья. – Ты собираешься со мной серьезно разговаривать?

– Собираюсь, конечно. Слушаю внимательно, – придуряясь, княжич склонил голову, чтобы священник не углядел издевательские искорки в глазах.

Позади раздался голос одного из дружинников. Алексей узнал Никиту Дубинина.

– Отец Никифор.

Тот недовольно обернулся:

– Ну чего?

– У нас спор возник, не рассудите?

Протоиерей заколебался. Здесь вроде разговор не закончил, но его можно и отложить… А там, в дружине, появилась редкая возможность укрепить авторитет – в кои веки солдафоны обратились к нему за советом. Приняв решение, Никифор придержал коня.

Княжич мысленно поблагодарил Никиту, догадываясь, что это он нарочно. «Меня выручал. Ай да парень, ай да молодец. Надо будет при случае ему что-нибудь подарить, да хотя бы пряжку для ремня серебряную – мне на день рождения три штуки похожих принесли».

И тут кто-то крикнул:

– Человек.

Первые ряды смешались, и колонна остановилась. Алексей подхлестнул коня, вылетая из строя. Навстречу отряду, опираясь на посох и высоко поднимая голову, шагал длинный старик в белой рубахе до пят, перед ним, закругляя пушистый хвост бежал красавец-кобель.

– Волхв! – общим выдохом пронеслось над ущельем.

Княжич окоротил коня.

Глава 24

Телега со связанными понарошку дружинниками скрылась за пригорком, и атаман махнул рукой. Буслай, а с ним пятеро добровольцев, среди которых Гор разглядел Рядка и Тугарина, рванули вниз по склону.

Только ведун видел смерть отважных русичей, выживших после уничтожения хутора. Но решил никому не говорить. Помочь они бы не смогли в любом случае, а ярость разгорячённых сердец в его планах могла стать помехой. Только объяснил Нарышке, кто есть кто в княжеской ловушке.

Прячась за ёлками, воины подкрадывались к охранникам у телеги. Трое приближались с одной стороны ущелья – Гор видел их мелькающие между камней и деревьев спины, и столько же – с другой. Этих парень не видел, хоть и вглядывался до слёз в глазах в беспорядочно раскиданные булыжники косогора.

Гораки расслабленно покачивались в сёдлах, лишь изредка кто-нибудь поднимался на стременах, оглядывая склоны ущелья. Явно из горожан. Подобраться к ним почти вплотную, перебегая от камня к камню и прикрываясь еловыми ветками, опытным охотникам и воинам оказалось проще пареной репы.

Гор видел, как притаились за укрытиями перед последним ударом бойцы. Каждый сжимал лук с наложенной на тетиву стрелой. Телега в окружении гораков поравнялась с ними. Наверное, Буслай дал команду: родноверы выпрямились одновременно с двух сторон. У гораков не было ни единого шанса, как и у варягов в телеге. Шесть стрел нашли цели. Воины бросились вниз. Гор увидел, как раненый варяг вытянулся на сене, попытавшись перекинуть ногу через край. Рядок выскочил на дорогу ближе всех. Короткий тычок ножом в голую спину, и рука вяло упала на борт. И только после этого боец загляну в лицо мёртвого врага. И растеряно оглянулся:

– Это Тагр, сотник, – он остановил за руку пробегавшего мимо Буслая.

Тот отмахнулся:

– Без разницы, волоки в кусты.

Зацепив тело под мышки, Рядок потащил с телеги. Закинув луки за плечи, подскочили остальные засадники. Хватая трупы за руки и за ноги, бегом уносили за камни. Один из парней с соседского хутора зацепил лошадь под уздцы. Вскоре на пустой дороге почти ничего не напоминало о мгновенной схватке с ворогами. Разве что острый глаз различил бы на траве подозрительные бурые пятна, но к ним же ещё надо приблизиться.

Когда Гор увидел Белогоста, выходящего без оружия навстречу дружинникам, сердце в груди запрыгало испуганной белкой. Впереди важно вышагивал Бойка. Удивительно, но пёс, словно чуя напряженность момента, не отвлекался на окрестные кусты. Парень тревожно оглянулся: а что атаман? В этот момент Нарышка движением руки отправил родноверов на позиции по склонам. И шёпотом приказал быть готовыми в любой момент открыть огонь из луков.

Гор бесцеремонно затолкал выглянувшего рысёнка поглубже за пазуху. Команда касалась и парня. Скрывшись за округлым хребтом, как будто наперегонки с мальчишками из Коломен, дёрнул, что было силы. Краем глаза потворник замечал бегущих рядом товарищей. Вавила, чертыхнувшись, полез через перегородивший путь навал из вывороченных брёвен левее и немного отстал. Клёнка Смагин пыхтел почти в затылок. Говорили, он не только сапоги тачать умеет, но и неплохо стреляет из лука. Ну, посмотрим. Парень только сейчас понял, что за последние несколько дней никто не напомнил ему о малом возрасте. Наоборот, все обращались к потворнику подчёркнуто уважительно, как равные с равным. Вот и сейчас никто не оттолкнул – посиди, мол, в сторонке, пока дяди сражаются. «Как здорово быть взрослым», – замечтался он на бегу. К действительности его вернул голос атамана:

– Не высовывайся, когда мы вниз побежим. Без тебя справимся.

Слёзы навернулись сами собой. Украдкой вытерев щёку, он сердито оглянулся. Но Нарышка уже забыл про парня. Укрываясь за низким камнем, атаман осторожно спускался вниз.

«А вот шиш вам, – парень заложил кукиш, другая ладонь ухватила меч. – Мне только ведун может приказывать. А он мне ничего не говорил».

Выглянув из-за камней, Гор увидел как Белогост, вытянутый жердиной, с растрёпанным на ветру длинным седым волосом, и головотяжец не удерживал, неторопливо поднялся на пригорок. Там и замер, спокойным взглядом окидывая выстроившееся перед ним войско. У ноги замер пёс. Шерсть на загривке вздыбилась. Бойка не шевелился.

Дружинники переглядывались и чего-то ждали. От строя отделились двое: один с лёгкой улыбкой на лице в дорогом вотоле[35], стройное тело сжимала тёмная кольчужка. Второй – широкоплечий с грозно нахмуренными бровями, одетый по-походному – добротно и просто. Закинув на плечо тяжёлый топор с длинным топорищем, пристроился чуть позади. На еловых лапах повисла напряжённая тишина, только еле слышно позвякивали колокольца уздечек, разукрашенных серебром. «Князь Владислав с воеводой Броником», – догадался Гор. Он много раз слышал эти имена от родноверов.

Беспокойно перешагивая, кони остановились напротив старика. Тихо зарычав, присел на передние лапы Бойка. Воевода окинул внимательным взглядом окрестные скалы. Но, похоже, никого не увидел. Иначе бы не отвернулся равнодушно. Гор, укрывшийся за булыжником в половину его роста, слышал каждое слово. Князь оценивающе оглядел собаку, взгляд поднялся на ведуна:

– Кто таков? – он выпрямил спину, придерживая горячего скакуна.

Строгий взгляд упёрся в лицо князю:

– А здороваться со старшими тебя отец не учил в детстве?

Владислав смешался, но ненадолго:

– Здрав будь, человек. Извини, забыл. Ну, так кто ты такой?

– Меня кличут Белогостом, в сёлах называют волхвом и ведуном, на капище Белбога – Светлым. А как зову себя я сам – то тебе знать ни к чему. Выбирай любое из имён.

Князь оскалился:

– Слышал про тебя. Смерти ты заслуживаешь. Как посмел явиться передо мной?

– Сметь или не сметь – то не для волхва. Мы Богам служим, с предками разговариваем, силы природы нам подвластны, что для нас княжеский гнев или смерть от руки неразумного дружинника? – он коротко глянул на воеводу. – Так, суета. Плохо другое. Ты, князь, не ведаешь, что творишь. Память пращуров попрал, капища рубишь. Русичей, не предавших веру отцов и дедов, в подвалах терзаешь. Забыл, что Сварог заповедовал не навязывать Веру людям насильно, что выбор Веры личное дело каждого свободного человека. В рабы нас записал… А русич с рождения вольный, кто тебе дал право воли народ лишать? Как ответ держать перед предками будешь? Что скажешь им? Что дурак был, простите? Так, не простят же, если не одумаешься.

– Нет, ну ты наглец, – князь усмехнулся. – Видал я наглецов, но таких… Тебе до смерти осталось всего-то нечего, а ты, вместо того чтобы пощады просить, меня стыдить вздумал…

– А чего тебя стыдить? Стыдить можно тех, у кого совесть осталась, а ты свою, похоже, в чулан запер и ключ потерял. Нет для твоей души спасения. А смертью меня не испугать. Я к ней завсегда готов. А вот готов ли ты?

Воевода снова закрутил головой, оглядывая склоны. В этот раз он, видно, что-то заподозрил: топор с плеча перекочевал на седло, а сам всадник, чуть тронув коня, подъехал ближе к волхву.

Парень почувствовал, как нарастает напряжение. Вытащив рысёнка из-за пазухи, опустил на траву. На удивление, зверёк повёл себя смирно: подобрав лапки и свесив мордочку набок, стал разглядывать ползающих по мшистой поверхности камня муравьев и букашек. Ухватив одну из разложенных стрел, наложил на тетиву. Пальцы мелко подрагивали. Повертевшись, потворник устроился удобнее. Ступни упёрлись в камень, плечо прижалось к дереву, готовое оттолкнуться в любой момент.

Князь выкинул руку. Гор не сразу понял, что произошло. Ведун взмахнул посохом почти одновременно с Владиславом. Что-то блеснуло в воздухе, и властитель начал заваливаться. «Нож! А ведун его отбил, и так удачно!» Топор сверкнул лезвием над головой, и воевода бросился на волхва. Раздался рык, и Бойка, подпрыгнув, вцепился в ногу всадника. Бронислав взвыл, топор просвистел мимо цели. На второй замах у Броника не хватило времени – оперённая стрела закачалась в его туго согнутой спине, пробив кольчужку. Гор понял – пора! На выдохе он резко выскочил из-за камня.

Дружинники, торопливо вытягивали мечи из ножен, в стороны летели чехлы от топоров, родноверы, выстроившись по склонам ущелья, молча натягивали луки. Но пока не стреляли: атаман не свистел. Белогост шагнул рывком, поднимая перед собой посох:

– Остановитесь! – его громовой голос стаей горлиц разлетелся по оголённому до боли пространству.

Все головы, и дружинников, и родноверов, одновременно повернулись к нему. Волхв широкими шагами сокращал расстояние до отряда, над головой, как стяг, качался посох с ликом сокола-Белбога, а впереди, не оглядываясь, вышагивал Бойка.

– Не стреляйте, русичи! Не надо крови. Её и так пролито слишком много, – вплотную приблизившись к всадникам, он остановился напротив закусившего губу Алексея, рука его сжимала рукоятку наполовину выдернутого меча. – Любояр, я к тебе обращаюсь, не дай свершиться смертоубийству. Пусть твои люди сложат оружие, и никто больше не погибнет сегодня.

Княжич обернулся к дружинникам. Они молча натягивали повода. Никто не стремился первым броситься в бой. Алексей верно почувствовал настроение. Если он сейчас прикажет им изрубить ведуна на кусочки, его могут и не послушать – стрелы разбойников-староверов убедительнее любых слов. Погибать за мёртвого князя, который по их разумению не дружен с совестью, дружинники явно не желали.

– Чего ты его слушаешь? – сиплый голос, раздавшийся за спинами воинов, напомнил о существовании священника. – Убейте их всех!

Смешавшийся строй вздрогнул и качнулся. Кони, подвластные уверенным рукам, расступились. На освободившийся пятачок, прижимая окровавленную руку к животу, валился с лошади Никифор. Десятки глаз, кто с изумлением, кто с удовлетворением, а кто с сочувствием следили за падением. Стремительно шагнув к телу, волхв брезгливо перевернул его ногой. Священник не дышал:

– Как жил, так и умер. Гадом, – он поднял голову. – Кидайте клинки, русичи, довольно крови.

Княжич первым вытянул меч, металл глухо упал в траву. За ним к рукоятям потянулись дружинники. Выезжая по двое-трое, они, не торопясь, освобождались от оружия. Сидя перед растущей кучей мечей и топоров, пёс принюхивался, словно принимал дань у поверженного врага.

* * *

Гор облегчённо выдохнул, и дрожащая рука отпустила тетиву. Кинув не потребовавшуюся стрелу в колчан, он быстро собрал остальные. Подхватив уже привыкшего к такому обращению рысёнка, вприпрыжку побежал вниз. По склонам ущелья со всех сторон спускались остальные родноверы.

Отведя в сторону спешившегося княжича, ведун говорил с ним. Конь смирно стоял за спиной, лишь подрагивала кожа, отгоняя насекомых. Любояр слушал внимательно, опустив голову. Вот что-то в словах Белогоста показалось ему интересным, и княжич поднял взгляд, тряхнув густым волосом. Он смотрел с удивлением. Подскочив к Белогосту, атаман крепко хлопнул его по плечу:

– Ну ты даёшь, Светлый. Словом управился.

– Слово без кулака – пустой звук, – он кивнул на меч, выглядывавший из-за за спины Нарышки. – Вот что помогло слову.

К ним подбежал чуть запыхавшийся Гор. И скромно замер рядом, ожидая, когда на него обратят внимание. Белогост попросил парня жестом подождать. Он с готовностью кивнул.

Из рядов дружинников выехал Никита:

– Смагин! И ты здесь?!

Гор с удивлением оглянулся: Клёнка Смагин, закидывая лук на спину и растекаясь в широкой улыбке, быстрым шагом приближался к знакомцу. Никита спешился, и они крепко обнялись, хлопая друг друга по спине.

Рядок, опустив меч, разглядывал напряжённые лица княжих людей. Похоже, он никак не мог определиться – подойти или остаться в стороне.

– Здорово, Рядок, – кто-то крикнул ему. – Жив, значит, а мы тебя похоронили.

– Жив, как видишь, – улыбнулся тот, разглядев в толпе Миколу Тихонова. – Хорошие люди помогли.

Пока Рядок добирался до десятника, несколько рук благодушно хлопнули его по плечу.

Избавившись от трупов, родноверы, встали полукругом. Луки опущены, взгляды вроде и благодушные, но люди готовы к неожиданностям. Кряж с сыновьями грузили оружие на телегу, которую пригнал парень с соседнего хутора. Им взялись помогать сыновья Ивана Горлова. Дело пошло веселей. Бойка, вывалив язык, подсел к хозяйской ноге, шерсть на загривке уже опала.

Гор, краем глаза замечая всё, что происходит вокруг, прислушался к разговору ведуна с княжичем.

– А мне отец говорил, что там никого из родичей не осталось, обманывал, что ли?

– Все живы. Род Всенежи – большой. И деды и бабки в хорошем здравии. И прадеды живы. Только сильно переживают, что не могут с внуком видеться. Они тебя последний раз у себя привечали лет эдак одиннадцать-двенадцать назад. Помнишь что-нибудь?

– Почти ничего. Так какие-то смутные воспоминания: ворота высокие во двор, собака у будки, – он улыбнулся. – Имя помню – Мишкой зовут. Руки бабушки Малуши помню. Как с кем-то из братьев двоюродных на рыбалку ходили спозаранку помню, снасти ещё в иве запутал… Оказывается, многое вспоминается, если захотеть…

– Вот видишь. Не враги мы тебе. Отец твой попал под влияние попа горацкого, и потому запретил родственникам с тобой встречаться.

– Потому что родноверы?

– Именно так. Была бы мать жива, этого бы не допустила.

– Отец любил её…

– Её все любили. Красоты необыкновенной была и ума. Меня к ней не допустили, хоть я и предлагал. Мог бы спасти. Никифор упёрся и… не стало красы нашей…

– Хватит про неё, ладно… – княжич положил руку на локоть ведуна.

Белогост пожал его ладонь:

– Имя-то свое наречённое при рождении не забыл?

– Конечно, помню. Только отец говорил, что оно греховное.

– Ох и крепко тебе голову заморочили. Но ничего, захочешь правду знать – узнаешь. А теперь давай, командуй. Воины твои немного на хуторе поживут, пока мы в Коломнах гостим. В городе пусть в неведении остаются, что с отрядом приключилось. Когда назад пойдёшь – мы их отпустим и оружие вернём. Вступишь в город во главе отряда, новым князем.

– А что отец?

Ведун нахмурился.

– Князь много бед русичам принёс, по-хорошему бы его вместе с остальными бросить зверям на съедение.

– Ведун, ради Бога…

– Только ради тебя. Отряди четверых – могилу выкопать. По вашему обычаю, закопаем, так и быть.

– И Бронислава. Хороший муж был.

К Брониславу у нас вопросов меньше. Не бросился бы на меня с топором – жив остался.

– Он не мог не броситься.

– Я понимаю. Тогда ещё парочку отправь. Лопат у нас хватит – специально захватили.

Кивнув, Любояр отошёл.

К волхву приблизился Смагин:

– Светлый, разреши просьбу.

– Валяй.

– Давай Никиту с собой возьмём. Он мне жизнь спас – дважды. Хоть и рисковал.

– Дубинина?

– Его.

– Взял бы с удовольствием. Хороший муж, знаю его. Но для его же пользы ему лучше остаться с товарищами. Они не поймут, если мы всех на хуторе запрём, а Никиту обласкаем. Быть ему сотником новым, я княжичу объясню, на кого опираться. Но пока, сам понимаешь… ты ему что-нибудь пообещал уже?

– Нет, решил сначала с тобой посоветоваться.

– Добре. Иди – попрощайся с ним и шепни на ушко, что помним его заслуги и будет вознаграждён скоро.

Довольный Смагин убежал.

– Ну что, на хутор? – атаман удовлетворённо расправил рубаху. – У меня сарай там большой есть.

– Да. Только подождём, пока княжич отца похоронит.

– Я человека отправлю, пусть готовятся к встрече.

– Отправляй. И сразу несколько парней на охоту отряди – едаков у тебя прибыло.

– Сегодня можно обойтись – на телеге серна лежит. Приедем – пожарим.

– Ну, смотри сам. На тебе ответственность – пленных сберечь, пока мы с княжичем не вернёмся.

– Не беспокойся, Светлый. Неужто не понимаю. Встанет во главе княжества Любояр – конец притеснениям и распрям. По-другому жизнь повернётся. И мы из леса выйдем, деревню восстановим, заново жить начнём…

– Верно понимаешь. Так что действуй, – ведун повернулся к потворнику. – Гор, подойди.

Парень, всё это время терпеливо ожидавший своей очереди, быстро приблизился.

– Ну, как ты?

– Да нормально.

– Ну и отлично. Тебе отдельное задание – присмотришь за княжичем в селе. Ну, чтобы никто не обидел там.

– Ага, его обидишь, вон какой, важный.

– В общем, подумай. Сведём его с родственниками на первых порах, а там видно будет.

– Так у него там двоюродных одних – десятка три и парней, и девчат. Как они про Любояра узнают, меня к нему и не подпустят.

Белогост улыбнулся:

– Подпустят. Ты теперь потворник волхва и воин. На счету медведь и враг один. Так что не тушуйся.

– А я и не собираюсь.

– Ну и добре. Найди княжича, скажи, пора выдвигаться. Если закончили.

– Понял, – придержав меч, Гор убежал.

Впрочем, недалеко – Любояр с воинами уже выворачивали из леска навстречу.

Дождавшись, пока все построятся, ведун скомандовал выход. И сам же тронул с места трофейную лошадь, принадлежащую одному из варягов. Ему предлагали коня Бронислава или даже княжеского скакуна, но ведун отказался. Немного позади ведуна двинулись Гор, оседлавший свободного жеребца бывшего воеводы, и Любояр. Смагину, который тоже ехал в строю дружинников по соседству с Никитой, достался конь священника. Жеребца князя, немного поотказывавшись для вида, забрал Нарышка, сновавший теперь на нём вдоль колонны от головы к хвосту и обратно. Безоружные дружинники неторопливо потянулись за ведуном. По бокам их сопровождали пешие и конные родноверы. Бойка по обыкновению исчез в зарослях.

Медленно опускался вечер. Солнечное божество цепляло вершины дальних деревьев. Огненный шар слепил, и Гор, стараясь не смотреть на закат, всё равно щурился. Колонна двигалась неспешно и ровно. К Любояру подтянулся Инок, даже среди светлых русичей выделявшийся белым волосом. Поглядывая недоверчиво на Гора, он осторожно поинтересовался:

– Переживаем мы. Что теперича будет?

Гор из вежливости чуть придержал коня. Любояр оглянулся на него:

– Гор, ты куда? У меня от друзей секретов нет.

Парень, смущенно улыбнувшись, нагнал княжича:

– Мало ли…

– Я только теперь начинаю понимать, кто мои настоящие родственники и друзья, – он повернулся к дружиннику. – Ведут нас на хутор, я так понял. Там переночуем. А утром я с ведуном навещу родственников – деда с бабкой в Коломнах. А вы пока поживёте у хуторских.

– А откуда у тебя родственники в Коломнах? Ты никогда не говорил.

– Ты же слышал, у меня мать с Коломен?

– Что-то слышал, – он наморщил лоб, припоминая.

– Так вот. Отец мне рассказывал, что у неё в деревне никого не осталось. А я верил и не пытался разузнать.

– Так что, он обманывал тебя, что ли?

– Получается так. Гор, – он улыбнулся парню. – Сколько у меня сродственников, сможешь посчитать?

Подобрав повод, парень придержал коня:

– Если хочешь, всех перечислю.

– Хочу.

– Только близких родичей буду вспоминать. Всяких двоюродных дедов не надо же?

– Ну не всех сразу. Всё равно не запомню. Хотя бы близких для начала.

– А ты и их не запомнишь.

– Это почему?

– А сейчас узнаешь. Значит, так. Наперво, прадед твой Глушата. Ему хоть и вёсен больше девяноста, а он сам, без помощников на кабана ходит с копьем. Потом бабка его, Томила, тоже ещё шустрая, – он хмыкнул, вспомнив что-то. – Прошлым летом за грибами в лес ходила с внучкой, нашли гнездо диких пчёл. Так она сама на дерево влезла и, хоть вся искусанная, но мёда домой принесла, это помимо грибов. Ещё одна прабабка жива – Рута, она сейчас у сына – твоего деда живёт. Дальше пошли. Дед Евсей и бабка Малуша, это княжны, матери твоей, значит, родители. Рядом целая улица выстроилась дом к дому детей их, твоих дядь и теть. Их, если не ошибаюсь, шесть или семь будет, нет, точно семь. И в каждой семье самое малое по пяток деток. А вот у дяди Ворошила так их осьмнадцать душ. Так что тебе, только чтобы с ними со всеми познакомиться, неделя нужна и то, может, мало будет.

– Ого, – Инок закинул руку на затылок. – Ничего себе сродственников. Так ты, и правда, там на неделю зависнешь.

Княжич счастливо улыбнулся:

– В этот раз надолго не останусь – надо же вас забирать, да в город ехать, власть восстанавливать. А в следующий раз обязательно погощу подольше.

– Так ты же у нас теперь князь, – Инок вытянулся в седле. – Важный станешь, на козе не подъедешь.

Хлоп, – чувствительный подзатыльник раскидал белые волосы парня.

Хохотнув, Инок погладил голову ладонью.

– В следующий раз в глаз получишь, – спокойно предупредил Любояр.

– Испугал! – на всякий случай Инок отодвинулся подальше. – Ладно, пойду ребятам расскажу, наш Алексей – теперича в тереме засядет, друзей к трону пускать забудет! – он хихикнул, поворачивая лошадь.

Княжич показал кулак.

Из разреза кафтана Гора появилась усатая мордочка. Парень погладил её двумя пальцами.

– Кто это у тебя? – Любояр заглянул сбоку.

Гор поднял зверька перед собой:

– Рысёнок.

– Ух ты! Где взял? А мне подержать можно?

– В лесу нашли, – Гор передал миролюбиво настроенного зверька Любояру. – Мать погибла, Смагина выручая.

Княжич усадил его на руку. Пристроившись поудобнее, котёнок замурлыкал.

– Это как, Смагина выручая? Расскажешь?

– Отчего не рассказать, – парень ослабил повод. – Подошли мы как-то с ведуном к Илычу. А до этого я ещё медведя мечом зарубил…

Дорога, лишь чуть-чуть укатанная редкими здесь телегами, закончилась, отряд въехал под высокие и стройные, одна к одной, сосны. Дремучий бор окружил людей со всех сторон. Родноверы посоветовали гостям вести коней в поводу – ямы и выворотни встречались на каждом шагу. Пешими в лёгких сумерках на хутор и явились.

Бабы выскочили навстречу принаряженные, как на праздник. Верослав, появившийся тут раньше с хорошей вестью, успел рассказать им всё, что произошло в ущелье, ещё и в подробностях. Встречали, как героев после славной битвы. Нарышка, сдерживаясь из последних сил, чтобы не расплыться до ушей, с напускной сердитостью прикрикнул:

– А ну мне. Кыш отсель. Разоделись тут, – и не вытерпел – разулыбался.

Верослав закрыл не потерявших радостного настроения баб широкой спиной:

– Слышь, атаман, мы сена в сарай натаскали – веди туда дружинников.

Нарышка вытянул шею:

– Так, мужики, давай к сараю. Там ночеванить будем. Верослав покажи.

Толпа усталых воинов свернула к стоявшему в отдалении сараю. Верослав уже распахивал широкую дверь. По соседству Тугарин и Буслай, скинув на траву серну, вытащили из-за поясов широкие ножи. Смагин окликнул Никиту:

– Пошли за водой сходим. Ещё кого-нибудь возьми с собой, побольше принесём.

Дубинин тронул Пафнутия за плечо. Тот, молчком подхватив ведра, отправился за ними.

Ужин решили устроить на улице у костра. Бойцы, проткнув старым копьем выпотрошенную козочку, пристроили тушку над огнём. Вытащив несколько длинных столов, мужики помогли бабам заставить его разнообразной снедью. Хозяин соседнего хутора Горлов тоже не остался в стороне от устройства пира, отправив сыновей домой, и они уже в потёмках вернулись нагруженные припасами. Да не одни: с ними увязались и остальные жители хутора – добрый десяток баб и старших детей.

За стол сели, не дожидаясь, пока дожарится козочка. Тугарин ещё доводил мясо до готовности, а мужики и бабы уже разлили по кубкам мёды. Атаман ради такого дела выставил бочку сладкого напитка, встреченную одобрительным гулом.

Гор, наблюдая за происходящим с торца стола, где устроился рядом с ведуном, не мог отделаться от ощущения искусственности того, что происходило недавно на дороге. Вот Микола что-то важное объясняет Вавиле на пальцах. Тот не соглашается. Десятник начинает повторять то же самое, уже громче. Наконец Вавила, стукнув его по плечу, предлагает выпить. Микола охотно протягивает кубок. Жена Вавилы Светозара живо рассказывает соседке – дородной Любаве какую-то очень интересную историю. Во всяком случае, та слушает, приоткрыв рот и забыв донести до рта кусок заливной щуки в ложке. Тут же Любояр внимательно внимает волхву, склонив серьёзное лицо к столу. Кто-то из гораков напротив заводит тихую протяжную песню, и Клёнка с Никитой пытаются ему подтянуть. И хоть получается плохо – слов, видно, не знают, но стараются. Кряжу уже не сидится: даёт вприсядку – показывает, как надо плясать безусому варягу. Тот посмеивается. И вдруг выдает таких выкрутасов ногами, что Кряж подтягивает шапку на затылок, а Верослав чуть не падает со скамейки от смеха.

«Вот же нормальные люди сидят за столом, – думал Гор. – Что их разделило там, на дороге? А ведь могли и поубивать друг друга. За что погибли князь и воевода, про которого говорят только хорошее? Те – на телеге? А ведь тоже могли сидеть рядом и тоже говорить, выпивать, спорить, доказывать что-то. Что это за непреодолимая сила, которая разъединяет неплохих, в общем-то, людей, стравливает их в смертельном бою. И, главное, зачем всё это? Почему не жить мирно, как раньше жили. Как сейчас родноверы между собой живут? Ну веришь ты в Исуса, верь, ради Бога. Почему есть люди, которые считают, что все должны тоже верить в него? Я вот не согласен, считаю, что наша вера правильней, и что? Я теперь должен всех вокруг заставить насильно Исуса на Сварога поменять? Глупости какие! И ведь всё понятно, как белый день, почему же тогда вражда идёт по земле? Значит, кому-то это выгодно. Интересно, кому?»

Внезапно из-за стола поднялись, расправляя рубахи, Буслай и Рядок. Вытащив мечи из ножен, взмахнули, разгоняя ветер. И встали на изготовку около костра. К поединьщикам шустро подбежал атаман. Вклинившись между, полушутя, но твердо, заставил вернуть оружие в ножны и сдать ему. Немного огорошенные они застыли друг перед другом без мечей, но в пустые руки уже совали деревянные заготовки. Буслай, первым приняв ненастоящее оружие, навёл его острие на грудь Рядка. Тому ничего не оставалось, как тоже вооружиться деревянным. За столом затихли, разворачиваясь к бойцам. С глухим стуком оружие скрестилось над пламенем. Воины заплясали в танце боя. Это были мастера – здесь каждый мог оценить по достоинству и их движение, и ловкость, и набор приёмов. Мечи сшибались с такой силой, что Гор удивлялся, как остались целы. Словно глухари на токовище, кружились бойцы, выискивая момент для нападения.

Вот Рядок стремительно бросился на противника. Буслай успел увернуться и сам, используя инерцию движения, толкнул противника в плечо рукояткой, пытаясь подрубить снизу. Варяг принял удар на клинок. Воины снова отскочили в стороны. Удар встречал меч или упругий воздух, бойцы кружили до мелькания в глазах, но победителя выявить не удавалось. Нарышка выбрал момент, когда соперники оказались в разных сторонах импровизированной площадки, и снова встал между ними, разводя руками:

– Добре, добре хлопцы. Повоевали и будя. Все видят, какие вы знатные мастера. У гостей наших, – он обвёл рукой стол, – уже в горле пересохло, за вас переживаючи. Пора бы и уважить.

За столом одобрительно загудели. Народ потянулся кубками к бочке. Буслай и Рядок, тяжело дыша и улыбаясь, заняли свои места.

В самом разгаре пиршества Гор выбрался из-за стола. Никто и не глянул в его сторону – мало ли кто куда вышел. Парень неспешно пересёк широкий двор. Там дом, в котором ночевал недавно. Им с волхвом снова определили спать здесь. Добравшись до тюфяка, взбил его кулаком. Облегчённо скинув обувку, упал на сено спиной. Повертевшись, рысёнок свернулся клубочком у его тёплого бока. Гор ещё собирался представить, как завтра встретится со смешливой Белогоркой, но уснул, в мыслях только подходя к родному селу.

Парень проснулся на рассвете. Опять разбудил рысёнок, заворочавшийся рядом. Как оказалось, вовремя. Белогост в одном исподнем разравнивал кулаком слежавшийся за ночь тюфяк. Гор подскочил, как по тревоге: скоро же на Коломны!

– Я не проспал?

Ведун с лёгкой улыбкой качнул головой:

– Вставай, раз проснулся. Я думал тебя попозже поднять. Чего по росе ноги мочить?

Спрыгнув с лежака, Гор нащупал пальцами боты.

Прохладный утренний воздух заставил его поёжиться. Мимо проскочил Смагин:

– Поднялся? Молодец, давайте с ведуном завтракать. Всё готово.

– И этому не терпится, – Белогост неслышно вышел на крыльцо. – Ну, пошли, что ли, перекусим перед дальней дорогой. Обед, думаю, пропустим, а поужинаем, если ничего не случиться, уже в селе.

– Ага, и рысёнка надо чем-нибудь покормить.

– Это перво-наперво.

После сытного завтрака наскоро попрощавшись с атаманом и его людьми, оседлали лошадей. Выехали вчетвером: ведун с потворником, Любояр и Смагин. Нет, впятером: в траве мелькал загнутый кольцом хвост Бойки. Гор восседал на Трудне, расслабившемся за последние дни без работы, княжич раскачивался на своем кауром красавце русской породы, ведун и Клёнка поставили под сёдла крепких лошадей побитых гораков.

В этот день, Гору казалось, дорога тянулась бесконечно. Спешиться пришлось уже на первой версте. Двигались напрямую через лес, заросший колючим шиповников, и сбруя частенько цеплялась за ветки. В поводу тоже оказалось ненамного лучше, но хоть теперь люди принимали колючки на себя, ограждая лошадей. Вёл ведун. По одному ему ведомым приметам прокладывал путь, терпеливо снося неудобства. Как ни старались, быстрее не получалось, Белогост то и дело останавливался, чтобы сорвать какую-нибудь целебную травку. Да не просто срывал. Он ещё подзывал Гора, втолковывая, для чего она годится: лечит или, напротив, калечит. Были и такие. Стоял день накануне Купалы, все растения обретали наибольшую силу. Волхв не мог позволить себе упустить такое благодатное время, и вскоре тюк свежей травы повис на боку Трудня.

Погожий денёк радовал путников яркими красками и почти полным отсутствием жалящих насекомых. Только к концу путешествия Гор понял, что это ведун постарался. Любояр поначалу явно грустил. Парень только что потерял отца, и родноверы старались не тревожить его без надобности. Но время, красоты природы и дружелюбие мужиков свершали благодатное дело: он успокаивался. И вскоре уже с интересом расспрашивал Гора о сельских родственниках. Потворник рассказывал ему всё, что знал. Только тут он сообразил, что Белогорка, оказывается, тоже родственница княжича, двоюродная сестрёнка. «Как бы не зазналась», – забеспокоился он.

Увидев выглянувшего на божий свет рысёнка, Любояр неожиданно поинтересовался:

– Слушай, а как ты собираешься его называть? Рысёнок и всё, что ли?

Гор виновато улыбнулся:

– А ведь и правда. Не подумал.

– А назови его Мурзик, – Клёнка услышал, несмотря на то что шагал замыкающим. – Хорошее кошачье имя.

– Вот именно, что кошачье, – не согласился княжич. – Ему же нужно настоящее – рысье.

– А такие разве бывают?

– Придумаем. Есть мысли, Гор?

– Что-то ничего на ум не приходит.

– А ты, Светлый, что думаешь?

– Да как-то тоже не соображу пока, – он выглядел очередной кустик чего-то целебного. – Вы сами, отроки, придумывайте.

– Гор, поди-ка сюда, – Белогост, веретел в руках листик.

– Так, можно сказать, все самоустранились. Придётся самому, – прежде чем парень отошёл к ведуну, княжич забрал рысёнка. Приподнял одной рукой на уровне глаз.

Котёнок беспомощно оглянулся. Не увидев рядом Гора, зашипел. Вытянув острые коготки, он всеми четырьмя лапами вцепился в руку княжича. Тот поморщился:

– Какой ярый! Ты, Гор, его что, сырым мясом кормишь?

– Да нет, молоком чаще, ну и мясом тоже.

Ведун уложил в котомку пучок свежей травы:

– А вы его так и назовите.

– Как?

– Ярый. Хорошее имя, по-моему.

– А что, неплохо. Ты как, Гор, согласен? – княжич оторвал рысёнка от руки, на которой отстались набухающие царапины.

– Согласен. Ярый, иди ко мне, – парень принял зверька из рук Любояра, и тот сразу замурлыкал.

– Ты смотри, как он к тебе ластится, – Смагин дёрнул зацепившийся повод. – Как к родителю.

– А он и есть для Ярого родитель, – поискав глазами обход поваленной ели, ведун пошёл по дуге. – Папа и мама в одном лице.

Гор спрятал рысёнка за пазуху:

– Ну вот, ведун меня воспитывает, а я его буду. Посмотрим, из кого быстрее человек получится.

Княжич хохотнул. Его поддержал Смагин и даже Белогост коротко улыбнулся.

Ближе к вечеру вышли к повороту, за которым открывался вид на первые заборы села. Княжич и Гор притихли, волнуясь. Ведун, почувствовав их настроение, обернулся.

– Всё будет хорошо, ребята. На лугу, поди, уже костёр раскладывают. Заведём коней к Несмеяну, вещи бросим, оружие, – он покосился на меч Любояра. – И – туда. Гор, ты ими поруководи.

– А ты, Светлый, куда?

– У меня другие заботы – весталке помогать праздник начинать.

– А она знает, что ты придёшь?

– Знает, – улыбнулся ведун.

– А откуда? – княжич недоверчиво прищурился.

– От чуда-юда, – Гор снисходительно хмыкнул. – Это же волхв, а она весталка. Думать надо.

– А..а! – княжич недоверчиво глянул на Белогоста. – Ну, если так…

– Не слушай ты этого балабола, – ведун подкинул увесистую котомку за плечом. – Сегодня ночь на Купала, а я обещал прийти. Вот и всё.

– Ха, разыграли, – подскочил к парню, Любояр стукнул его по макушке.

Смагин весело загыгыкал. Гор, хохотнув, вернул княжичу хороший подзатыльник. Тот возмущенно выдохнул:

– Ах, ты так? Ну, я тебе устрою битву под Владимиром.

Не дожидаясь пока Любояр исполнит обещание, Гор рванул вокруг коней. Княжич бросился за ним.

– Вот и Коломны, – остановившись, ведун воткнул посох в землю. – Ну, здравствуй вольное село.

Отпустив подмятого парня, княжич сдул волосы со лба. Гор медленно поднялся, вытирая каплю пота, выступившую над губами:

– Дома!

Из-за деревьев выглядывали первые избы Коломен. Бойка исчез за поворотом улицы: похоже, и здесь у него были свои собачьи дела.

Село выглядело пустынным: все жители сейчас собирались на лугу у речки. Пока шли по первой улице, где и обитал старик, никого не встретили. Смагин ещё раньше свернул к своему двору – его родичи жили на окраине. Трудень, почуяв родную усадьбу, призывно заржал. Ему ответили из соседних конюшен. Забрехали знакомые собаки – посторонние на улице. Гор толкнул калитку, которую когда-то сбивали вместе со стариком. Путникам повезло: дед Несмеян, как чувствовал, решил выйти на праздник попозже, надумал навести порядок во дворе, после того как закидал сено. Сейчас Несмеян сгребал остатки рассыпанной травы.

– Деда! – Гор бросился к старику.

– Внучок, – обняв парня, Несмеян смущённо засмеялся: при посторонних как-то неудобно.

Парень отстранился от старика:

– Смотри, кто с нами.

– Вижу, ведун пожаловал. Здрав будь! А это кто, тудымо-сюдымо, не знаю тебя, парень.

– Деда, это княжич, Владислава сын.

Старик удивленно глянул на Белогоста. Тот кивнул, подтверждая. Княжич склонил голову:

– Любояр.

– А отец твой где, неужто разрешил наведаться? – Несмеян вернул поклон.

Княжич посмурнел:

– Отец мой погиб вчера.

– Как погиб?

– Дед, – Гор оборвал затянувшееся недоумение. – Потом объясню. Ты на праздник идти собираешься?

– Ну а как же? Сейчас и пойдём.

– Коней приберёшь? – Гор смешно сморщил нос. – Ну, пожалуйста, – отстегнул меч, удерживая в руке Ярого.

Старик, присматриваясь к рысёнку, усмехнулся:

– Да приберу, приберу, тудымо-сюдымо, бегите ужо.

– Я тебе помогу, – ведун взялся за супонь. – Этих пострелов разве теперь удержишь.

Подождав, пока княжич разоружиться, Гор мотнул ему головой. И, дёрнув нового друга за руку, выскочил в незакрытую калитку. Любояр, неуверенно оглядываясь, последовал за ним.

Темнело. Почти прозрачная луна, выкатившись на освещённое звёздами небо, зависла над тёмными деревьями. На широком лугу, спускающемуся к узкой речушке Малуге, непривычно многолюдно. Жители деревни толкались на всём пространстве луга, разбившись на небольшие группы по интересам. Девушки, украсив непокрытые головы цветочными венками, смешливо судачили. А где водили хороводы. Некоторые, собравшись на берегу, пускали по воде заплетённые в коло венки – гадали. Парни в расшитых праздничных рубахах, с яркими подпоясками, затеялись играть в лапту, не забывая бросать будто бы нечаянные взгляды в сторону девушек.

На взгорке выстроились зрители самого разного возраста. Женатые пары лузгали семечки, разбившись на компании. Старики и бабульки сидели и стояли вокруг лавочек, специально принесённых для них. Другие родноверы пританцовывали под рожок и гусли, а музыканты наяривали, рассевшись на траве посередине луга. Вокруг всех сновала многочисленная детвора, с визгом и хохотом гоняясь друг за другом.

Высокая худая женщина – весталка, окликнув двух парней, приказала им разгрузить телегу. А потом закатить на взгорок перед рекой несколько деревянных колёс. Ребята наперегонки кинулись исполнять указание. На том же пригорке уже возвышался вытянутый к небу шалаш из сухих жердей и веток потоньше – будущий костёр.

Гор и Любояр выскочили на луг в числе последних. Потворник сразу потащил товарища к деду с бабкой. Деда Евсея и бабку Малушу он углядел издалека: дедок о чём-то рассказывал толпе пожилых родственников, собравшихся вокруг, а бабка внимательно слушала. Ухватив скромничающего княжича за руку, Гор с разгона втащил его в центр круга. Старики разом замолчали, разглядывая незнакомого парня.

– Здравия, родичи, – Гор, вежливо поклонившись на четыре стороны, указал рукой на Любояра. – Дед Евсей знакомьтесь – ваш внук, Любояр, – из-за спин выбралась бабка Томила, Гор заметил её. – А твой правнук.

Высокий крепкий Евсей протёр глаза:

– Неужто правду, Любояр?

Княжич выпрямился смущённо:

– Он самый, Любояр.

– Боже ты мой, радость-то, – старик притянул внука к груди.

Родичи задвигались, зашумели. Каждый желал хотя бы потрогать княжича, к нему потянулись руки.

– Ну, старый, дай глянуть на него, облапил, как косолапый, – бабка Малуша, отодвинув мужа, подняла на внука слезящиеся глаза. – Боже, а похож-то как? Ну, вылитая Всенежа. – Она всхлипнула, прижимаясь лицом к его рубахе.

– Ну, хорош парню на груди болото разводить, – к ним протиснулся медведеобразный Глушата. – Дай-ка я тебя обниму, правнук пропащий.

С другой стороны к раскрасневшемуся Любояру приникла старуха Тамила.

Гор, дождавшись пока схлынут первые эмоции, шепнул княжичу, что ненадолго отлучится. Ответить тот не успел – попал в следующие крепкие объятия. Воспользовавшись тем, что на него никто не обращает внимания, парень выскользнул из радостно возбуждённой толпы. Уже убегая, заметил краем глаза, что к весталке приближается Белогост. «Ну, и славно, – отметил он про себя. – Значит, скоро начнётся».

Белогорку, весело щебетавшую с подружками, отыскал у речки.

– Добрый вечер, девушки, – посадив рысёнка на плечо, Гор по обычаю приложил руку к груди. – Белогорка, можно тебя на минутку.

Девушка слегка вспыхнула, в глазах мелькнула озорная искорка:

– Явился-таки, думала уже и не придёшь, – она подошла, закидывая длинный распущенный волос за плечи. – Ну, здравствуй. Ой, а кто это у тебя? – вся напускная важность слетела моментально.

Уже за одно это Гор благословил тот момент, когда они наткнулись на рысёнка.

– Ярый, рысёнок, – он протянул зверька девушке. – Погладь, не бойся.

– А он не кусается? – она провела по шерсти пальцами, и котёнок замурлыкал.

– Почему, кусается.

– Ой, – она отдёрнула руку.

– Да не бойся, со мной не укусит.

Девушки обступили парня с весёлым гомоном.

– Тише вы, щебетухи, – Гор уже пожалел, что показал рысёнка. Теперь не оставят с Белогоркой вдвоём. – Напугали его.

Ярый, и правда, сжавшись в комок, затыкался мордочкой в поисках уголка, куда бы спрятаться.

– Давай отойдём немного, а то, видишь, он боится.

Склонив голову, девушка молча потянулась за ним. У берега в стороне от народа он остановился.

– Ну, так не ответил мне, где пропадал столько времени?

– Так потворник я теперь, у волхва. Он меня всяким премудростям учит. Может, когда-нибудь тоже волхвом стану.

– Ты, волхвом? Не смеши…

– А что такого? Лет этак через сто, очень может быть.

– Ну, если только через сто. Не раньше.

– Так что я делом занимался важным. Потом как-нибудь расскажу, как было – летопись можно написать.

– Да неужто? А про меня, поди, и думать забыл? В лесу-то.

– Как ты могла такое подумать?! Да почти каждый день о тебе вспоминал. Поэтому и пришёл – обещал на Купала вернуться, и вернулся.

– Как будто сам пришёл, ведун привёл, наверное.

Парень нахмурился, а Белогорка тут же исправилась:

– Шучу, шучу. Какой обидчивый, – и прыснула в кулачок.

– Прыгнем вместе через костёр? – Гор и не собирался обижаться, а брови нахмурил так, для солидности.

– Какой шустрый. Бродил целый месяц неизвестно где, а теперь прыгнем…

– Ну так что? – парень не собирался сдаваться.

– Да прыгнем, прыгнем. Я же тоже обещала.

Гор облегчённо выдохнул:

– А знаешь, кого я привёл? Ни за что не угадаешь.

– Видела я – ведуна.

– Ну да, а вот кто с нами явился…

– Ну и кто? – она неумело изобразила равнодушие, но быстрый взгляд, брошенный на парня, выдал интерес.

– Так и быть, скажу… брата твоего двоюродного, княжича Любояра.

Девушка ахнула:

– Не может быть. Его же отец Владислав не пускал сюда уже лет десять.

– Двенадцать. Князя Владислава убили на моих глазах, так что некому запрещать, он теперь сам князь.

– А кто убил?

– Наши, родноверы с хутора. Ты их не знаешь. А целый отряд дружинников в плен взяли. Они сейчас все в плену.

– Ух ты, как интересно. И ты тоже там был?

– Ага, был.

– И воевал по-настоящему?

– Воевал, и даже одного врага убил и медведя ещё…

– Завираешь, поди. Так уж и врага?

– Богами клянусь, правда.

– Какой ты у меня смелый. – Она провела ладошкой по щеке парня и, смутившись, спрятала руку за спину. – Так где же Любояр?

Гор оглянулся на девчонок у берега. К счастью, на него никто не смотрел, было бы неудобно: он чувствовал, как горит лицо.

– Вот там, у стариков, – с запозданием ответил он. – Общается, если ещё не раздавили в объятиях.

– Я пойду тогда сбегаю – одним глазком хоть гляну, ладно?

– Беги, конечно, остальным двоюродным скажи по дороге.

– Сначала сама гляну, – подхватив длинный подол, Белогорка поскакала вприпрыжку.

Гор вытянулся на цыпочках – похоже, она всё-таки опоздала – не быть ей первой из двоюродных: толпа около стариков за то время, что он отсутствовал, выросла раза в два. Усмехнувшись, потворник повернул к парням – нужно найти Родислава. Интересно, он уже знает, что его отец – Клёнка в селе. Пока ни Смагина, ни его жены Марфы парень на лугу не видел.

Но до Родислава Гор не добрался: Белогост остановил музыкантов, и они, усталые, но довольные, опустили инструменты. Ведун склонился к двум добровольным помощникам у костра, усердно накручивающим между ладоней деревянные палочки. Гор рванул туда – миг, когда вспыхнет мох от трения дерева о дерево, всегда казался ему одним из самых волнующих на празднике. Остальной народ тоже потянулся на взгорок.

Вот ведун, опустившись на колени, надул щёки. Огонёк, мелькнув над сухим мхом, спрятался. Ведун ещё раз крепко дунул, и игристые огоньки побежали по сухому топливу. Мужики подкинули мелких щепок, и набирающий силу пламень перекинулся на них. Подхватив палочку с чистым огнём, Белогост осторожно подсунул под шалаш из дров. Горячие языки облизали тонкие веточки, огонь полез вверх, вырастая и трепеща. Весталка вскинула руки к небу, восславив юного бога Купалу. Ведун присоединился к ней с другой стороны разгорающегося костра. Селяне, поглядывая на волхователей, тоже зашептали известные с детства слова: «Государь, Купалушка-братец! Сын Семаргла мудрого, огненного, юный парубок, сотвори ты для нас, русичей светлых, доброго ветра тёплого, дай силы травам высоким и низким, урожаю на полях, как и братьям твоим – пахарям, охотникам, воинам. Огороди от сил тёмных, сил неправедных. Правь Славляем Тя, Братец-Купала, смелый и благочестивый, ныне и присно, от Круга до Круга! Тако бысть, тако еси, тако буди!»

Громогласное «Славим» потрясло пламя костра.

Кто-то стукнул Гора по плечу. Обернувшись, он увидел смеющегося Родислава.

– Тщщщ, – потворник приложил палец к губам. – Отойдём.

Друг опустил голову, пряча несвоевременную улыбку. В обнимку выбрались из людского скопления. В поредевшей толпе остановились:

– А я тебя ищу. Сказали, видели тебя.

– Да я только пришёл. С ведуном и Любояром.

– С сыном князя? Слышал. Вокруг него столько народу, хотел подойти, да где там. Ой, а это кто у тебя? Котёнок?

– Рысёнок, зовут Ярый. Он со мной с ворогом воевал и даже жизнь мне спас. Боевой парень.

– Да ну? – Родислав протянул руку погладить.

– Ещё как, да ну. Я тебе потом расскажу. Ты лучше скажи, отца видел?

– Отца? Нет. А что, он тоже здесь?

– Ну да, со мной пришёл. Наверное тебя ищет.

– Ох ты, – Родислав заплясал от нетерпения. – Я тогда побежал, ладно?

– Беги, беги.

Друг двинул скорым шагом, лавируя между людей и внимательно выглядывая в толпе родителей.

– И что у меня сегодня за день такой, все убегают? – Гор почесал довольного рысёнка за ухом. И обернулся – на плече лежала рука ведуна. Рядом оглядывался по сторонам Несмеян в новой рубахе.

– Ну что, ты сегодня один прыгать будешь, али с кем? – Белогост, хмурясь, высматривал кого-то в толпе.

Гор улыбнулся:

– Али с кем. С Белогоркой.

– Тогда беги – ищи её. А Ярого мне давай, посторожу.

Гор с готовностью пересадил рысёнка в подставленные ладони.

– Ну, я побежал?

– Ты ещё здесь? – волхв шутливо нахмурился.

Парня как ветром сдуло.

Проводив спину потворника взглядом, ведун повернулся к Несмеяну.

– Что-то мне беспокойно как-то, а тебе?

– А мне ничего, – старик вгляделся в лицо ведуна. – Не нравится мне твоя беспокойность, опять случится что-нибудь?

– Да нет, не на плохое тревога, а как будто забыл что-то важное, а оно рядом. Но вот не вспомню.

– А-а, – Несмеян почесал затылок. – То не страшно, вспомнится.

Оба одновременно увидели приближающегося старика с посохом. Ведун прищурился, узнавая. Улыбка скользнула в уголки глаз:

– Неужто, Сергий?! Здав будь, – он распахнул объятия.

Старики постукали друг друга по плечам. Несмеян кашлянул рядом.

– Несмеян, и ты здесь! – Сергий коротко склонил голову.

– Конечно, здесь, куда я, тудымо-сюдымо, из Коломен денусь? – он ответил на поклон.

Сергий оглядел ведуна:

– А ты не меняешься. Как будто время не про тебя.

– Да и ты неплохо выглядишь. Всё скитаешься?

– Уже нет. Осел пока у вас в селе. Одна вдовица очень хочет, чтобы я остался.

– И что думаешь?

– Останусь, наверное. Надоело колесить. Всё-таки возраст, пора старость уважить.

Мимо проскочила стайка весёлой детворы. Завидев почтенных стариков, они вежливо поздоровались. Те ответили. Сергий усмехнулся:

– Будущее наше, что-то его ждёт?

– Теперь всё нормально будет, жизнь наладится.

Сергий убрал усмешку:

– Произошло что-то такое, чего я не знаю?

Старики дружно улыбнулись:

– Ещё как произошло. Если коротко – то новости такие, – ухватив товарища под руку, ведун увлёк его в сторону от шумного хоровода. Несмеян тоже навострил уши – может ведун чего нового скажет.

Расставшись со стариками, Гор поспешил вдоль берега к хороводам, в которых уже смешались парни и девушки. Белогорка плыла ему навстречу. Слегка запыхавшись, он остановился близко-близко. От её волос пахло ромашками и дымом. Голова закружилась.

– А я тебя ищу.

– А я тебя, – просто улыбнулась она. – Идём?

– Идём.

Взявшись за руки, они поднялись на холм. Трещал высокий костёр, искры звёздочками растворялись в тёмном небе. Навстречу поскакало пылающее колесо, и они остановились, пропуская. Коло, разогнавшись, плюхнулось в речку, и густая кисельная вода зашипела, принимая его. Не размыкая рук, они встали в очередь желающих сигануть через очистительный огонь.

Праздник разгорался. У реки осторожно входили в тёплую воду мужики и бабы голышом – Купала открывал речку для купания. Завели протяжную песню парни и девчата, собравшись в один гигантский хоровод, огибавший весь луг. В него встраивались все, мимо кого он проходил. Последняя пара перед ними сорвалась с места. Взлетев на краткий миг, исчезла за огненной стеной. Костёр, ещё высокий и жаркий, выкидывал кверху горячие языки. Освещённые лица родичей, окруживших пламя, казались яркими и праздничными. Гор переглянулся с Белогоркой. Её глаза счастливо смеялись. Они сорвались с места. Разбег, прыжок, и костёр уже позади. А впереди у него целая жизнь, жизнь с ней, с Белогоркой. Немного подождать, до его восемнадцатилетия. Пролетит время, и не заметишь. А ждать легко – в селе теперь все будут знать, что они помолвлены. Прыжок через купальный огонь – это не только очищение от накопившейся скверны, но и твёрдый зарок друг другу – оставаться вместе, пока смерть не разлучит. Сколько таких же счастливых глаз угольками горели в эту ночь на лугу? И не сосчитать. Как не сосчитать искр купального костра, осыпающихся тёплым пеплом на белокурые головы русичей.

Ведун монументом застыл в гуще людских тел. Он стоял, высоко подняв голову, оглядывая счастливые лица родичей. Волхв наслаждался праздником. Несмеян с Сергием только что ушли к остальным старикам, и никто не отвлекал ведуна от медленных дум. Ему было хорошо. Земля, ставшая ему родной, избавилась от страшной угрозы, и он не чувствовал обычной в последнее время тревоги за её судьбу. Вот только это предчувствие чего-то или кого-то где-то на окраине сознания немного отвлекало от созерцания праздника.

– Белогост, – его окликнул незнакомый старческий голос.

– Да, – он обернулся.

Опираясь на посохи, перед ним замерли два старичка, похожие на грибы-боровички.

– Что хотели, други?

– Ты, Белогост?

– Я, – что-то в их облике показалось ведуну знакомым.

– Мы ищем человека. Сказали к тебе обратиться, мол, ты знаешь.

– Если знаю, помогу. Как зовут?

– Его зовут Воинко. Шестьдесят лет… что с тобой?

Покачнувшись, Белогост прикрыл глаза ладонью. На щеку, спрятанную в густой бороде, потекла слеза и повисла на завитках. Он узнал их.

– Креслав, Ставер! Вы ли это? Или мне кажется?

Старики, ещё боясь поверить, шагнули ближе:

– Воинко, это ты?

– Я, други. Как я вам рад, вы не представляете.

Три старика, седые и длинноволосые, обнялись, не обращая внимания на снующий вокруг народ. В этот момент для них не существовало никого рядом. Сколько они так простояли, никто не запомнил. Наконец, ведун отстранился:

– Как же вы дошли?

– Дошли, – Креслав вытер щёку. – Ну, слава богу. Исполнили зарок.

– Кому зарок?

– Матвею, учителю.

– Я почувствовал, когда он умер. Три лета назад.

– Так и есть, три лета как помер. Перед смертью велел тебе книгу передать.

– Она с вами? – Белогост не смог скрыть волнения.

– С нами. Отойдём в сторонку.

– Пошли. Тут недалеко товарищ живет, Несмеян звать. У него и переночуете.

– Добре, а мы у хороших людей остановились, дед Богумир и мать его Лада. Так представляешь, они до последнего не говорили, что знают тебя.

– Вот притворщики.

Старики вышли на первую улицу. Укатанная дорога легко угадывалась в лунном свете. Жерди старых изгородей тянулись вдоль неё, как и их бесконечные разговоры. Старики смеялись и перебивали друг друга, как семнадцатилетние юноши.

Глава 25

К городу подходили, как и подобает возвращаться из похода, в котором потеряли князя, понуро и тихо. Впереди на кауром жеребце ехал шагом, повесив голову, молодой князь. За ним выстроились в колонну по два друзья князя и дружинники. Блестели на солнце кольчуги, оттирали пот на шеях грубые ладошки. Не слышно песен и задорных голосов – дружинники по-настоящему грустили – возвращение без командира из любого выхода не красит воина. Белогост с Гором замыкали колонну. Ведун сам вызвался отправиться с отрядом в город – здесь князю предстояло встретиться с чернецом, и он понимал, что без него Любояру с колдуном не справиться.

Дорога пылила под копытами многочисленных лошадей. Тёплый ветер сносил облако пыли к сосновому лесу. На бревенчатых стенах крепости забегали охранники, кто-то, сложив руки рупором, прокричал вниз, и тяжёлые створки ворот медленно отворились.

Миновав арку стены, отряд, неторопясь, втянулся в паутину узких улиц. На обочинах толкались бабы и мужики. Светловолосая детвора облепила заборы и пригорки над дорогой. Никто не радовался. Бабы тихо передавали друг дружке уже успевшую облететь город весть о гибели князя. Услышавшие впервые, прикрывали рты платками и вздыхали: «Надо же, такой молодой!» Некоторые горожане крестились на церковь, мысленно сплёвывая: «Туда тебе и дорога».

Белогост, давненько не заезжавший в город, сейчас с интересом наблюдал за выражением лиц людей, узнающих новость. Как он и предполагал, особого огорчения она не вызвала. Гор с любопытством глазел по сторонам, без всяких мыслей. После целой ночи, которую они провели на лугу с Белогоркой, была бы его воля, Гор улыбался бы всем встречным. Но ведун перед въездом в город, словно угадал в который раз настроение потворника, предупредил – держаться строго. Бойку и рысёнка решили с собой не брать, и Гор особенно в начале пути долго не мог отделаться от ощущения, будто ему чего-то или кого-то не хватает.

Белогост придержал жеребца, когда колонна приблизилась к княжеским воротам. Незамеченные боярами и прочим людом во дворе, они скрылись за поворотом на соседней улице.

Завернув на широкий княжеский двор, колонна остановилась. На крыльце столпились бояре и богатые граждане. Среди высоких меховых шапок княжич заметил острый клобук чернеца. Любояр почувствовал, как колючка беспокойства зашевелилась в груди. Почему-то священник прятался за спины, впрочем, может, он напрасно беспокоится – раньше такое тоже бывало – чернец не из тех, кто любит мозолить глаза.

Княжич сполз с седла. Застучали подошвы прыгающих на землю дружинников. Никто не поднимал глаз. Было стыдно. Вместо того, чтобы сразиться с разбойниками и всем погибнуть там, на поле боя, они предпочли остаться в живых и даже спокойно пережили плен. Хотя три дня объедания на природе трудно назвать пленом. К тому же вроде и не у чужих, не у ворогов сидели, а у своих – русичей. Да и княжич велел подчиниться. По всему выходило, нечего стыдиться, а поднять глаза всё равно не получалось. Князя-то, как ни крути, потеряли.

Вразвалочку приблизившись к княжичу, старшие бояре беспокойно огляделись:

– А где князь? – Котяра – главный боярин, низенький и надменный, даже отошёл в сторону, ещё раз оглядывая отряд. – Где-то задержался?

Любояр опустил голову. Голос сорвался по-настоящему:

– Нет больше отца. Порешили разбойники.

Бояре зашумели, крыльцо вмиг опустело:

– Как это произошло? Где? Кто ещё погиб? – вопросы посыпались на голову парня вместе со слюной.

Любояр выпрямился, голос его набрал силы:

– Они устроили засаду на дороге. Отец и Бронислав первыми бросились навстречу врагу. Первыми и напоролись на стрелы разбойников. Их было больше, и тати сидели в укрытиях, но мы заставили их выйти оттуда и посмотреть нам в глаза. Неприятно вспоминать, что было потом… – княжич придержал нервничающего коня, – конюшня рядом, а его туда не ведут. – Не знаю, как и закончили битву. Один момент думал – всё, все там поляжем. Но мы выстояли. Победа, как всегда, досталась дружине. Хотя и наши ряды поредели. Потеряли шестерых бойцов во главе с бесстрашным Таргом и… ещё одна утрата, отец Никифор.

Вздох ужаса прошелестел по двору. Собирающийся вокруг народ зашевелился, все заговорили разом. Какая-то девка визгливо запричитала у коновязи. Боярин пригладил венчик волос на голом затылке:

– Держись, Любояр, горе наше беспредельно. А где тела?

Нам пришлось похоронить их там. Остатки татей ушли в лес, и мы два дня их преследовали. С собой взять не получилось.

– Ничего, потом перезахороним. А сейчас надо жить дальше. Думать о завтрашнем дне. Пойдём, родной, нам предстоит о многом поговорить.

– Хорошо, дядя Котяра, я только бойцов размещу, – он положил руку на седло. – Я тут решил, надо дружину, что на полигоне, возвращать. Как думаешь?

– Хорошо, хорошо, сын мой, – прищурился он. – Мысль правильная. Послать за ними?

– Не трудись. Я уже отправил гонца.

Котяра развёл руками:

– Когда успел, княжич?

– Успел.

– Верно мыслишь, – Котяра обнял княжича за плечи. – Ты же знаешь, Алексей, мне можно доверять. Никто не любит тебя так, как я. Сирота ты, сирота, – ладонь вытерла несуществующие слёзы.

Осторожно высвободившись, княжич вскочил на коня:

– За мной! Но, пошёл! – умный жеребец резво побежал на половину дружины, огороженную от княжеского двора высоким забором с воротами, кстати оказавшимися открытыми.

Понурые дружинники повели коней в поводу, и вскоре отряд скрылся за воротами. Народ потихоньку двинулся к выходу с княжеского двора. Бояре, обсуждая и сочувственно качая головами, поднимались в терем. Никто из них и не подумал разойтись. Ноги и беспокойство о судьбе княжества сами собой направляли их в тронный зал.

Белогост с потворником тем временем уже подъезжали к дому Смагина.

– Отдохнём здесь и подумаем, что дальше делать будем. Любояр, как осмотрится, обещал весточку прислать, – у калитки небольшого, но аккуратного смагинского сруба остановились.

Придержав меч, Гор соскользнул с седла, кулак ударил по деревянным плахам:

– Хозяева, есть кто дома?

Поскрипывая передним колесом, проехала телега. Мужик в лаптях, придерживая вожжи, оглянулся на гостей с интересом. Явно узнал волхва. Из дома напротив выскочили девочки лет по десять и остановились, с любопытством разглядывая пришлых. Ведун бросил взгляд в их сторону, и малышня поздоровалась. Старшая с длинными густыми косичками и серьёзными голубыми глазами поинтересовалась:

– А вы к кому, дяденьки? Если к дяде Клёнке, то его нет.

– А мы с дядей Клёнкой пару дней назад в Коломнах Купалу праздновали, а вот сейчас в город по делам прибыли, и он нам разрешил у него остановиться. Вы не возражаете? – он улыбнулся.

Девочка подхватила подружку под руку, и они развернулись, уходя. Последние слова она говорила, уже оглядываясь через плечо:

– Нет, не возражаю, живите сколько хотите, раз сосед разрешил.

Белогост хмыкнул: «Ну, стрекоза». Вытянув шею, заглянул через забор:

– Тихо. Похоже, никого. Открывай, сами зайдём. Тем более соседка не возражает.

Гор толкнул калитку и она, скрипнув, распахнулась.

По описанию Смагина нашли сарай, где можно оставить коней. Просторное помещение, предназначенное в обычное время для хранения кож и заготовок, вполне подошло и в качестве конюшни. По-быстрому обиходили лошадей. Колодец обнаружился в углу широкого двора. Поставив перед усталыми животными по полному ведру, повернулись к крыльцу. Парень вытащил из проушин щепку, запирающую дверь, и усталые путники оказались внутри дома. Здесь определённо жили. Смагин говорил, вроде собирались поселиться дети его друга – Полкана. Видать, поселились. На столе в стопке чистая посуда, на лавке разложена женская одежда – понёва и юбки. На вешалке плащи и кафтан.

– Давай, Горка, в баню. Помнишь, где что найти? – Белогост присел на скамейку.

– Помню, – скинув пыльный мятль, парень отстегнул с пояса меч. Сапоги остались у порога, и босиком, чувствуя, как облегченно расслабляются пальцы ног, он побежал на улицу.

Пока Гор искал дрова и закладывал печку, ведун обошёл двор. В углу у забора, в тени развесистой ивы обнаружились стол и скамейки. Кинув котомку на доски, извлёк из неё кусок вяленого мяса, пареную репу, огурцы, два последних варённых яйца, зелень с огорода Несмеяна. Нарезав на ломтики, разложил. И снова к колодцу, на этот раз для себя водички набрать.

После бани, усталые и довольные, пообедали на улице в тени дерева. Крепкий ветерок пушил сырой волос. Квохтали куры у соседей, на улице веселилась детвора. Наваливаясь на стол локтями, Белогост прислушивался к шумам, долетающим с дороги. Недалеко девчонки и мальчишки играли в «разбей цепи». Беззаботные визг и смех настраивали на светлый лад.

– Пойду я пройдусь маленько, а ты тут побудь. Можешь поспать, если есть желание. Главное, чтобы посланец от княжича тебя не потерял. Думаю, он, скорей всего, попозже будет, вечером, но на всякий случай никуда не девайся.

– Куда мне тут деваться? Побуду, – собрав остатки еды на тряпицу, Гор спрятал остатки в котомку ведуна.

– Тебе лошадей накормить, на задах огорода я копёнку видел.

Гор молча кивнул.

Давненько ведун не прогуливался по городу просто так. Понимал, конечно, время расслабляться ещё не пришло – любой дружинник, заподозрив в нём ведуна, может схватить и потащить на суд князю. Посчитав такое развитие событий нежелательным, ведун одел на себя мысленную шапку-невидимку. Теперь он мог в любой момент, активировав её, исчезнуть для подозрительных глаз.

Пройдя до конца улицы, вместе с нею Белогост завернул к восточной части крепости. По дороге ему встречались всё больше мастеровые люди, торговцы или прислужники. И ни одного воина. Город был небольшой, не более полуверсты от стены до стены. Ещё не устав, он очутился у церкви Святой Троицы. «Ну раз пришёл, почему бы и не навестить старого знакомца?» Перед входом закинул голову, разглядывая вытянутые по-новому купола, с крестами на макушках. Покрытые золотом, они горели на солнце яркими пожарищами и слепили глаза. Прикрывшись рукой, он пробормотал:

– Красиво делают. Мастера! Ничего не скажешь.

В полупустой церкви ведун остановил пробегавшую мимо старушку:

– Не подскажешь, где Ворфоломея можно найти?

Она окинула старика добродушным взглядом. И хоть он сразу понял, узнала в нём ведуна, ответила вежливо:

– Вон там коморка, отец отдыхает после крестин.

Низенькая дверь в боковом приделе церкви открылась без скрипа, но тяжело – дубовая. Пригнувшись, ведун переступил порог. Ворфоломей, развернувшись к свету окошка, читал толстую книгу. На звук шагов он поднял глаза. В прищуренных зрачках мелькнуло узнавание:

– Белогост! Какими судьбами? – Он отложил книгу, поднимаясь.

Старики обнялись.

– Ты не меняешься, – Белогост оглядел священника, скрывающего стройную фигуру под длинной чёрной рясой. – Сколько лет помню – всё в одной поре.

– Да и ты такой же. Будто и забыл, что стареть пора. Сколько мы с тобой знакомы?

– Лет двадцать, пожалуй. Помнишь, как я по разрушенному капищу Сварога бродил, надеялся хоть что-то из его разбитого убранства спасти.

– Конечно, помню. Ты тогда совсем голову потерял, а если б не я тебя увидел, а дружинники?

– Слава богу, что даже среди священников хорошие люди есть.

– Хорошие люди везде имеются, и их гораздо больше, чем плохих.

– Не спорю.

Вернувшись к окну, Ворфоломей уселся на стул:

– Что привело ко мне, Белогост? – рука указала на табурет у стены.

Ведун присел:

– Новости у меня для тебя. Слышал, сегодня дружинники вернулись?

– Это которые с князем на разбойников ходили?

– Они. Так вот, в этом походе князь и Никифор сгинули.

Ворфоломей вскинул брови:

– Как так сгинули? Пропали, что ли?

– Не пропали, погибли.

– Только двое погибли? А что дружина, целая?

– Значит, коротко и по порядку. Они придумали бесовскую штуку. Посадили в телегу будто бы трёх связанных русичей и в окружении гораков отправили впереди отряда, чтобы выманивать из леса староверов. Расчёт дьявольски верный. Мужиков с одного хутора они так и порешили.

Священник осуждающе качнул головой.

– Но потом уже мы приготовили для них засаду. Гораков и всех, кто в телеге сидели, изничтожили враз (Ворфоломей снова осуждающе качнул головой, но пока всё также молча), а потом я пошёл навстречу отряду – поговорить с князем хотел. Думал, может, одумается, совесть пробудить. Где там? Какая у князя совесть?

– Да, с совестью у него давно нелады.

– В общем, он в меня нож кинул. И от того же ножа смерть принял – я отбил да прямо в него и попал.

– Да… верно говорят, что посеешь, то и пожнёшь.

– Ну а воеводу, как на меня бросился, уже наши подстрелили.

– Воеводу жаль, не пропащий муж был.

– Это так, но тут по-другому никак.

– Я понимаю.

– После родноверы дружинников под прицел взяли, а я с княжичем молодым поговорил. Сумел убедить – бросили они оружие. Вот тут-то из толпы Никифор и крикнул, чтобы убили всех, – ведун усмехнулся. – Но вышло не по его – кто-то из дружинников его порезал. Кто – так и не знаю. А то бы поблагодарил лично.

Священник, волнуясь, поднялся. Половицы скрипнули, он заходил от стены к стене. В маленькой комнате казалось, что он топчется на месте:

– Вот кого мне не жаль, так это Никифора. Получил по заслугам, ну и аминь его грешной душе. Что дальше-то?

Белогост тоже поднялся:

– А дальше так. Сегодня княжич, кстати, он денёк в Коломнах у родственников погостил, с дружинниками вернулся.

– Даже успел его в Коломны сводить? Ну, ты, ведун, всё продумал. Только не говори, что ты ни при чём, оно само так получилось.

– Я и не говорю. Не для себя стараюсь. Для всех. Пора заканчивать распри. И так половину княжества по лесам сидит, да в вынужденных разбойников превращается.

– Надеешься на молодого князя?

– Надеюсь. Сильно надеюсь. Для того и с родственниками его свёл. Парень-то не глуп и совесть не спит. Чувствовал я как ему не по нраву придумка Никифора с ловушкой. И за Никифора он не переживал – знал, что тот с русичами творит, горацкая морда.

– То так, – священник вздохнул и остановился. – Неужто правду, придёт спокойствие на нашу землю? И будем в мире жить, как встарь.

– Придёт. И тебе для этого надо поработать!

– Мне? Как это?

– А я княжичу подсказал пару человек, на кого опереться можно. Никиту Дубинина сначала в сотники определит, а потом и воеводой поставит. Тебе же быть протоиереем.

– Мне, протоиереем? Да ты что? Никогда епископ не утвердит…

– Почему?

– Да он же меня не знает.

– Будет знать. Есть у нас и в столице друзья, кому не безразлична судьба Руси. В Переяславле молодой князь Владимир, по деду – Мономах, силу набирает. Большого ума человек, к нему все князья прислушиваются. И ему, слышал я, очень не нравится, что русичи русичей режут, а гораки руки потирают. И думает он сейчас, как этому конец положить. Так что самое время и у нас вражду прекращать. И делать это тебе предстоит вместе с Любояром. Народ поддержит, люди устали от бесконечной войны.

Ворфоломей устало присел на стул:

– А что с чернецом? Он ведь молчать не будет.

– Его я беру на себя. С помощью Божьей справлюсь.

– Вот как дела оборачиваются-то. Благодарю, Господи, за то, что услышал мои молитвы. А я уже и не надеялся…

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник высокий и широкий варяг Глеб. Он, не удивляясь, скупо кивнул ведуну, взгляд отыскал священника:

– Здравы будьте, люди. Ворфоломей, пожалуй в терем, князь зовёт.

Священник медленно поднялся:

– Кажись, начинается. Ну, Белогост, пожелай нам всем удачи.

– Я уже давно пожелал и пока ничего, не жалуюсь.

– Ну, скажи хоть «с Богом!».

– Это – легко. С Богом. И помогут тебе пращуры наши.

– Аминь!

Дверь внутрь открылась легко. Предупредив служку, священник двинулся за удаляющимся Глебом, высоко поднимая голову и что-то нашёптывая.

Проводив их удовлетворённым взглядом, ведун размеренно спустился по ступенькам. У стены деревянного храма, раскачиваясь, мирно шумели берёзы. Нагруженный пыльцой, тяжело прогудел над головой шмель. Старик прошёлся по дощатому настилу, прислушиваясь к его еле слышному поскрипыванию, словно за этим звуком хотел угадать голоса предков, и вздохнул – новая церковь стояла точно на месте разрушенного капища Сварога. «Какой великолепный храм был! Пропал безвозвратно, как и десятки других пропали, – он поморщился, вспоминая. – А вот бы единый храм построить для всех людей! И чтобы боги все в нём жили. Разные, но под одной крышей, как семья. Дай бог, построится когда-нибудь. Верую в это!»

Поклонившись святому месту, ведун решительно зашагал прочь.

Пока добирался домой, навстречу попалось десятка два баб, ещё больше мужиков, куда-то оживлённо спешащих. У знакомых ворот напротив давешние девчонки, рассевшись на вкопанной скамейке, грызли кедровые орешки.

Ведун улыбнулся:

– Что, отдыхаете?

– Ага, – девочка с длинными косичками выплюнула скорлупу. – А вы что, на площадь не идёте?

– А что там? – он обернулся, не отпуская ручку калитки.

– Как что? Вы не знаете? На сбор звенели у терема. На вече.

– Ах вот оно что… Ну, благодарствую за новость, красавица. Тебя как звать-то?

– Всенежа.

– Вот как! Красивое имя, как у княгини нашей покойной.

– А кто это?

– А ты у родителей спроси – они расскажут, – ведун толкнул калитку.

Гор, сидевший у стола под ивой, при его виде подскочил.

– Все к терему идут. А мы пойдём?

Ведун придержал ручку:

– Пойдём и быстро. Ты готов?

– Готов, а что мне? Только меч пристегну.

– Поспешим.

Глухо стукнула калитка, и они, сопровождаемые любопытными взглядами девчонок, зашагали к центру городка.

Широкая площадь перед княжеским теремом переливалась голосами, словно тайга в бурю, этот гул достиг ведуна с потворником ещё на подходе. Последние горожане обгоняли их, стараясь поспеть к началу. К терему подходили в толпе разноодетых русичей.

– Ого, – присвистнул Гор, когда перед ними заколыхалось людское море. – Это что ж, все граждане здесь собрались? Никогда столько людей не видел. У нас в Коломнах их, наверное, раз в пять меньше.

– Давай вон там, поближе к крыльцу встанем, – ведун кивнул в сторону коновязи, закрытой от них многочисленными спинами.

– Так туда не проберёшься.

– Иди за мной и не отставай.

Гор пристроился за ведуном. Тот, нисколько ни сомневаясь, втиснулся в крайние ряды. Как они прошли к коновязи, Гор так и не понял. Стоило ведуну коснуться рукой плеча впереди стоящего, люди сами поспешно отодвигались в сторону. Он решил, что это опять чаровство волхва. И был не далёк от истины. Ведун, и правда, настроился на решительное и уверенное продвижение, и горожане, чувствуя его внутреннюю силу и напор, уступали.

У переднего ряда спин остановились. Ведун застыл за длинным, как и сам Белогост, долговязым мужиком лет пятидесяти, Гор нашёл щелку между плечами двух долговязых парней.

На высоком княжеском крыльце, огороженном резными перилами, было многолюдно. Толпились бояре, раскачивая длинными до пояса бородами. Знатные горожане за ними тихо переговаривались, заглядывая в открытую дверь позади. Похоже, ждали молодого князя.

Кто-то из толпы не выдержал:

– Чего собрали-то? Дело будем говорить, али так, постоим да разойдёмся?

Недалеко засмеялись бабы. Народ зашумел громче.

В этот момент на крыльце зашевелись, освобождая проход.

– Идут, идут, – раздались голоса на крыльце.

Гор вытянулся на цыпочках, пытаясь углядеть, что там происходит. В следующий момент в освободившийся проход шагнул серьезный Любояр. Его уши наливались малиновым цветом. За ним из двери появились несколько первых бояр, среди которых ведун разглядел Котяру, и друзья княжича. Следом вышел слегка бледный Ворфоломей вместе с Никитой Дубининым. Новоиспечённый сотник встревоженно оглядывался. Последним к дверному косяку приткнулся знакомый клобук чернеца.

Ведун невольно затаил дыхание. Получилось у княжича, как задумывали? Молод ведь, справился ли? Там же не простые и прямые, как удар меча, дружинники, с которыми сразу понятно – что хотят, а чего не желают, – хитрые и коварные волки, хоть и в овечьих шкурах.

Вперёд выбрался Котяра, заняв место рядом с молодым князем. Он поднял руку, призывая к тишине, и народ начал затихать. Немного подождав, боярин набрал полную грудь воздуха:

– Уважаемые горожане! Друзья! Сегодня у нас тяжёлый день. Как вы знаете, мы потеряли одного из лучших сынов нашего города – князя Владислава.

По толпе пронёсся печальный вздох. Зрелая баба по соседству с ведуном поднесла уголок платка к глазам.

– Горе наше неподдельно, – продолжил Котяра. – Боль утраты ноет в каждом русском сердце, – прижав ладонь к груди, он показал облысевший затылок. – Теперь нам с вами нужно выбрать нового князя.

Народ зашумел пуще. Все заговорили и завертелись.

– Я предлагаю молодого Алексея, – Котяра указал рукой на княжича. – Муж знаком вам всем. Умён, отважен и воин, каких мало.

Любояр поднял глаза, всматриваясь в лица. В какой-то момент, встретившись взглядом с ведуном, он чуть опустил веки. Белогост еле заметно кивнул. Похоже, пока всё развивается по их задумке. Котяра предложил на княжество Алексея-Любояра, надеясь, пока тот молод и неопытен, подмять управление хозяйством и дружиной под себя. «Ну что ж, пусть рассчитывает, а как там выйдет – время покажет. Любояр, хоть и летами юн, но много разумен. Да и мы поможем, ежли что». Ведун напряг зрение – почему-то он не увидел клобук чернеца на прежнем месте. Лёгкое беспокойство толкнулось под сердцем. Куда он делся?

Народ одобрительно загудел.

– Алексея на княжение, – кто-то рядом крикнул так громко, что у ведуна заложило ухо.

– Алёшку хотим… Княжича в князи! Добро Алексею…

Ухватив Гора за руку, ведун потащил его за собой – пора выбираться. Здесь уже всё ясно, тревожило отсутствие чернеца. Что он задумал? Ведун понимал, просто так чернец не сдастся.

Несколько крупных, как на подбор, дружинников прогуливались у выхода, не спуская ладошек с рукоятей мечей.

– Иди за мной и не смотри по сторонам, – ведун щёлкнул пальцами, и «шапка-невидимка» активировалась. – Нас будет не видно.

Гор упёр взгляд в спину ведуна и дальше шагал, сосредоточенно разглядывая складки на его белой рубахе. Ворота кремля миновали бесшумно, и уже на улице парень оглянулся – дружинники внимательно всматривались во всех проходящих. Но их не видели! Он снова опустил голову, за углом начиналась улица, ведущуая к дому Смагина.

– Можешь расслабиться, – ведун снова щёлкнул пальцами.

Ускорившись, Гор пошагал рядом:

– Мы что, были прозрачные? Они же нас не заметили.

– Потом объясню и научу. Сейчас не до этого. Надо чернеца найти.

– Понял.

Как и в прошлый раз, девчонки шустрили перед воротами. Компания разрослась – к ним присоединились несколько мальчишек примерно того же возраста. Играли в чижика. Ведун, не доходя до дома нескольких саженей, беспокойно оглянулся. Гор, не понимая причины его волнения, тоже посмотрел назад – все было тихо. В этот момент им под ноги прилетел чижик, и ведун поднял его. Игра остановилась, дети с интересом разглядывали не по-городскому одетых людей. И даже уже знакомые девочки глазели, будто впервые видели. К ним подбежал крепкий мальчишка с завивающимися рыжими вихрами, считая шаги. Поздоровавшись, протянул руку:

– Отдайте, пожалуйста.

Белогост опустился на корточки:

– Тебя как зовут, малец?

– Максимкой, – малец ждал ещё вопросов.

– Давно здесь играете?

– Не, недавно, после обеда начали, – мальчику было интересно поговорить с пришлыми людьми.

К ним медленно приблизилась Всенежа. Теребя косичку, она дёрнула мальчишку за рукав:

– Отойди, нам поговорить надо.

Ведун сунул в руку мальчишки чижик. Ещё раз оглядев взрослых, хмыкнул, но послушался. Похоже, девочка обладала авторитетом в детской компании.

Подождав пока он отойдёт, она приблизила губы к уху ведуна:

– Вас дружинники ждут в доме. Не наши, гораки. Человек шесть. С ними приходил один страшный дядя в высоком клобуке. Пришёл и сразу ушёл.

Ведун обнял девочку за плечи:

– Ай, умница-разумница. Не по годам. Ты сейчас хорошее дело сделала, не дала пролиться крови. Даждьбог тебя отблагодарит и уже скоро. Твоего отца княжич конюхом в терем заберёт. Вы лучше жить станете. А у тебя жених знатный появится…

У девочки заблестели глаза:

– Ты чародей?

– Нет, я просто вижу, что станется. Ну, беги – играй. Тебя ребята ждут.

Махнув косичками, Всенежа резво запрыгала к ожидающей её детворе. Ведун повернулся.

– Уходим отсюда. Здесь нам делать нечего. Коней потом вернём.

Гор поспешил за широко шагающим ведуном. В этот момент на площади дружно гаркнули: «Любо».

– Выбрали Любояра, – спокойно отметил Белогост.

Гор решился поинтересоваться:

– А мы куда сейчас?

– В церковь.

Ведун сказал это так решительно и строго, что продолжить расспросы парень не осмелился.

Храм встретил их распахнутыми дверьми. Внутри было пусто, не увидели даже служку. Ведун прямиком направился к маленькой двери в стене, почему-то распахнутой. У входа замер, прислушиваясь к ощущениям. Не почувствовав ничего подозрительного, пригнувшись, скрылся в комнатке. Гор последовал за ним.

– Следи, чтобы никто посторонний не зашёл – я посмотрю, куда наш чернец собрался.

Кивнув, Гор тихонько опустился на табурет. Убрав книгу со стула у окна, ведун тоже присел. Парень потянул том. И чуть не уронил. Книга в толстом кожаном переплёте оказалась неожиданно тяжёлой. Надписи на обложке он не нашёл. То ли стёрлась, то ли и не наносилась.

Белогост глубоко вздохнул и замер, опустив голову. Сосредоточившись, он расслабился, тело откинулось на высокую спинку. Гор понял, волхв воссоединился с хищной птицей, парящей над округой. Парень переложил книгу на столик около себя. Наклонив её к свету, на первой странице разобрал глаголицей: «Бояновы песни. Сказание о делах древних, о родах славных русичей, что жили на землях предков от сотворения мира в звездном храме до нынешних дней окаянных». Перевернув страницу, он углубился в чтение.

Ведун очнулся внезапно. Гор, зачитавшись, даже вздрогнул, услышав кряхтенье Белогоста.

– Нашёл я чернеца, – он придержался за стенку рукой. – Верстах в двух за городом, спешит навстречу сотне, что возвращается с полигона. Не знаю, что он собирается сказать дружинникам, но, по всему, он знает, что делает. А потому у нас не так много времени, чтобы остановить его. Возвращаемся к княжьему терему. Надо найти Никиту, без коней мы его не догоним.

– А как же мы их возьмём? Там же дружинники.

Ведун быстро восстанавливал силы. Сурово поджав губы, выпрямился:

– Не знаю как, но возьмём. В крайнем случае, украдём. Но я надеюсь, до этого не дойдёт.

– Пройдём незаметно? – догадался Гор.

– Там решим, – ведун уже подталкивал парня к выходу. – Поторопимся.

Никем не замеченные они выбежали из церкви. Навстречу группами большими и маленькими вышагивали горожане. Похоже, на площади всё закончилось. Ведун, не желая привлекать внимания, щёлкнул пальцами. Десяток мужиков и баб поравнялись с ними, оживлённо обсуждая произошедшее. Весёлый мужичок босый и в заплатанной рубахе, вышагивающий в толпе, громко рассуждал, оглядываясь. Гор прислушался:

– Говорят, молодой князь – неплохой парень. К людям с уважением относится. Может, послабления какие сделает.

– Тебе какие послабления-то надо?

– Да, какие и всем. Поборы поменьше. Дед мой десятину платил, и жили нормально. А теперь сколько отдаём? Почти третью часть? Как жить-то?

– Размечтался. С какого перепугу это князь себя обделять станет?

Народ, не заметив путников, завернул за угол. Голоса стали удаляться, и окончание разговора парень не услышал. «Надо будет Любояру посоветовать, и вправду, поборы народу уменьшить. Чтоб как раньше – десятину, и всё. Неужто ему не хватит?»

У княжеского двора ведун остановился, приглядываясь к открытым воротам. Дружинников в пределах видимости не наблюдалось. Наверное, после того, как окончилось вече, пост сняли.

– Сделаем так. Ты меня подождёшь у городских ворот. Я с лошадьми туда подойду. Одному мне будет проще их раздобыть. Добро?

– Добро. – Проследив взглядом удаляющуюся спину ведуна, Гор повернул к выходу из города.

Белогост явился на удивление быстро. Парень только успел найти подходящее местечко за широкой балкой пристенных укреплений, где мог, не боясь, что заметят стражники, спокойно ожидать ведуна, как тот непонятно откуда появился на стройном пегом жеребце. Конь шёл резвой рысью. В поводу Белогост вёл за собой осёдланную саврасую кобылу. Ведун оглядывался, отыскивая взглядом парня. Гор выскочил навстречу, и Светлый осадил коня:

– Прыгай резвее.

С разбегу ухватившись за гриву лошади, Гор одним броском закинул тело на круп. Под копытами застучали плахи перекидного моста у ворот. При их приближении стражники поднялись на ноги, подозрительно разглядывая приближающихся всадников. Один из воинов поднял руку, призывая остановиться. Ведун что-то шепнул, а пальцы щёлкнули. Растерянно опустив ладонь, боец переглянулся с такими же обескураженными товарищами. В следующий миг лошади прорысили мимо, обдав дружинников густым животным потом и взъерошив ветром волосы. Выскакивая на дорогу, Гор оглянулся – воины озирались, трогая руками воздух.

Навстречу летели далёкие облака, на ярко-синее небо в просветах пахнуло малиновым жаром опускающегося солнца. Сосновые стволы, облитые горячей смолой, мелькали, сливаясь в одну светло-коричневую стену. Кони летели галопом, поднимая буруны мутной пыли за копытами. Пена клочьями разлеталась с разодранных удилами лошадиных губ. Ведун не жалел жеребца, поддавая пятками под бока всякий раз, как только он замедлялся. Кобыла Гора сама старалась не отставать, за весь путь парень её ни разу не дёрнул.

Силуэт чернеца появился, когда уже думалось, кони не выдержат и падут. В неизменном клобуке, руки в рукавах, из-за надвинутого на глаза края капюшона лица не видно. Неподалёку закатывала глаза умирающая лошадь. На звук копыт маг неспешно поднял голову. Ведун остановил взмыленного коня рядом. Гор осадил кобылу чуть позади.

– Выкрутился-таки, – ладонь сбила клобук, гневно вскинулась раздвоенная борода. – Тебе всё равно не жить.

Навстречу вылетела рука с посохом, на оглавлении которого Гор заметил искривлённый лик Марены – богини смерти.

– Умри!

Ведун усмехнулся.

– Ничего нового не придумал, похоже. Твоё чародейсто не про меня.

Чернец побледнел. Не веря, глянул на свой посох.

– Не может быть! Умри! – он снова выкинул руку над собой.

И вновь ничего не произошло.

– Как ребёнок, в самом деле, – ведун сполз с коня и встал наизготовку с посохом в руках. – Обойдёмся без колдовства. Готовься к бою.

– Ах ты! – чернец перехватил посох. – Сам предложил. Потом не жалуйся.

– Кому жаловаться-то, тебе, что ли? – сжав грозное оружие на уровне груди, ведун осторожно двинулся вокруг соперника.

Потянув за повод всхрапывающего коня Белогоста, Гор отъехал в сторону. Не хватало ещё подлезть под руку. Спрыгнул с уставшей кобылы, у которой подрагивали колени. Не выпуская из поля зрения кружащихся чародеев, повёл лошадей по кругу. Лошади тут ни при чём, им отдыхать надо. Почему-то он не сомневался в победе Белогоста. Ещё дед Несмеян говорил, не в силе Бог, а в правде. А правда за ним, за волхвом.

Посохи скрестились над головами. Словно две силы, два Бога – тёмный и светлый – скрестили клинки на пыльной дороге, среди вековых сосен. Отбив первый удар, сам размахнулся от плеча. Но и чернец не спал – посох Белогоста, с ликом сокола – Белбога глухо обрушился на подставленный шест противника с ликом Мары – дочери Чернобога. Противники оказались примерно равны по силам. На каждый удар ведуна чернец отвечал своим, не менее сильным и опасным. Долгое время никто не мог одержать вверх. Посохи стучали так часто, словно это не два старика дрались в пыли, а десяток лесорубов наперегонки затеялись свалить десяток сосен. Гор никогда не видел ничего подобного. Даже у них в селе на праздниках, когда мастера боя дрались на шестах, они не выдавали и половины того, что парень узрел сейчас.

Ведун был сильнее, его удары крепче, но чернец увёртливей и шустрей.

Но вот что-то изменилось в течение боя. Гору показалось, будто чернец начал уставать. Он уже не с такой резкостью отбивал удары, да и движения вроде замедлились. Ведун, почувствовав слабину, начал теснить соперника одним и тем же ударом сбоку по голове, чередуя стороны: то слева, то справа. Маг отступал, пока успевая защищаться. С грозным взглядом, развевающейся седой бородой и растрёпанными волосами, ведун вызвал бы оторопь у любого стороннего наблюдателя, ежели такие были бы. Треск лопнувшего пополам шеста заставил потворника вздрогнуть. Чернец на миг опустил растерянные глаза на обломок в своих руках, а следующий сильнейший удар прилетел в ухо. Голова его дёрнулась, в стороны полетели брызги кроваво-белой массы, и колдун, роняя кусок шеста, свалился на бок.

Гор отвернулся – слишком неприятно выглядела разбитая голова врага. Ведун устало опустил посох торцом на землю.

– Вот и всё.

И тут парень услышал нарастающий топот многих копыт. Он оглянулся вопросительно на ведуна. Тот стоял, не двигаясь, спокойно поглядывая на кромку леса, из-за которой один за одним появлялись всадники. Заходящее солнце красило их кольчуги в розовый цвет, впереди колонны струился солнечный лик на княжеском стяге. Дружинники! Гордо выпрямившись, потворник встал рядом с ведуном. За спиной всхрапнули лошади. Белогост, не глядя, благодарно улыбнулся.

Заметив замерших на дороге людей, отряд пришпорил коней, и вскоре уже их окружали десятки воинов.

– Никак волхв, – сотник прищурился на низкое красное солнце.

– Похоже, он. Дай-ка я его рубану, – один из бойцов выхватил меч.

Ведун поднял руку, и воин с оголенным клинком ожидающе уставился на сотника.

– Княжеского суда требую.

Боец переглянулся с командиром. Сотник отрицательно мотнул головой, и дружинник нехотя вставил меч в ножны.

– Поедешь с нами. Представим тебя князю. Пусть он решает, что с тобой делать. И нам грехом меньше.

– А с этим что? – воин кивнул на труп чернеца.

– Выбросьте его в кусты, зверью на поживу.

Разом облегченно выдохнув, волхв с потворником развернулись к лошадям.

Эпилог

Вечером осьмицы на капище Белбога непривычно шумно. В густом воздухе мелькали блики жировиков, установленных по кругу перед болваном. Пахло ядрёным духом сосновой смолы и ароматными травами. Перед огнями толпился разряженный народ. Впереди всех кузнец Вавила со Светозарой, прижимающей к себе Рослю. Они уже собрались возвращаться в слободу, но ради капища решили задержаться. Клёнка Смагин с женой и детьми стояли в самой середине толпы, и его голова на длинной шее выглядывала над соседними макушками почти на вершок. На семейном совете они объявили о том, что решили навсегда переехать в Коломны. Старики даже всплакнули от радости. А соседи пообещали на следующей неделе заложить фундамент нового дома.

Дед Несмеян, примостившийся впереди, с гордостью поглядывал на внука, стоящего по правую руку волхва. Ведун недавно хвалил Гора. Говорит, смышленый малый. Здесь же с улыбками поглядывали за действиями волхва старики – родичи молодого князя, никак не нарадующиеся на вновь обретённого внука – Любояра. От только вчера отбыл в город, после почти десяти дней, проведённых в родном селе. Явился и Нарышка со своими разбойниками. Правда, теперь они так себя не называли – на днях начали возрождать село. И первым делом построили на его окраине большую общую баню. С их края ещё выше Смагина выглядывала заросшая по глаза голова Верослава. Пожаловали и братья Миловы из Ураевки. Заруба и Велитарх привели с собой молодых жён, с которыми им не хотелось расставаться надолго. Давила и Олбран, старые семьянины, посматривали на них снисходительно. В полном составе подошла семья Горловых и ещё около десятка коломенских жителей.

Ведун в праздничной белой рубахе до колен, украшенной рунами по воротнику и подолу, выразительно оглядел гостей. Люди, сообразив что от них требуется, затихли. Дождавшись тишины, Белогост торжественно открыл священную книгу Белбога. Подглядывая на страницу, хоть и знал текст наизусть, пропел гимн Богу света и жизни. Родноверы нестройно подпевали. Закончив, он повернулся к друзьям и знакомым:

– А теперь, русичи, ваши требы.

Народ шевельнулся, и у деревянного бога началась дружеская толчея. Каждый старался возложить свои цветы и кушанья поближе к ногам болвана. Считалось, чем ближе, тем больше шансов, что он проявит благосклонность именно тебе. Гор руководил, пытаясь организовать так, чтобы не толкались.

Оставив требы, люди потихоньку отходили. На лицах – улыбки, в сердцах – умиротворение. Раскачивались огни в светильниках, а вместе с ними кроился и распадался на островки окружающий мир зарождающихся сумерек. Когда последний родновер положил пирожки у идола, ведун повернулся к его суровому лику, освещённому красноватым пламенем. Последние слова благодарности уже второму идолу, поменьше – Чернобогу. Закончив с формальностями, ведун улыбнулся ожидающим его команды родичам:

– На сегодня всё. Прошу всех на хутор – хозяйки приготовили скромное угощение. Пора отужинать.

Оживившись, гости потянулись вниз. Ведун положил руку на плечо потворника:

– А мы с тобой задержимся.

Гор с готовностью поднял взгляд.

– Что надо делать?

– Спустимся в книгохранилище. Положим туда новые книги.

– Это которые Смагин принёс?

– И их тоже. Но в первую очередь спрячем вот эту, – он бережно снял с деревянной подставки книгу Белбога.

– А ты что, не будешь по ней славы петь?

Ведун усмехнулся:

– Буду, но не по ней. Ты с завтрашнего дня займёшься перепиской. Когда справишься, по копии и буду читать.

– А эту куда, спрячем?

– Спрячем, Гор, спрячем. Думаю, не на века у нас добрая власть установилась. Хлебнут ещё русичи лиха. И нам с тобой сохранять мудрость предков и Богов, что в книгах записана, для наших потомков. В другие времена, когда расцветёт земля русская с верой единой.

– А такие времена, правда, наступят?

– Наступят, хоть и не скоро. Не сомневайся. Ни я, ни ты до тех лет не доживём, но нам знания сохранить. После моей смерти ты станешь хранителем, как я когда-то получил знания из рук старого волхва, деда Матвея. Не должна прерваться цепочка памяти родноверов, и сильны мы будем вечно, покуда помним о предках своих. А помнить будем всегда.

– А ты откуда это знаешь?

– В книгах святых вычитал, – ведун положил ладонь на плечо Гору. – Ну да ладно. Вроде все ушли. Значит, и нам пора.

Старый волхв и потворник задули жировики. Проверив ещё раз – не сохранилась ли где искра, повернули к спуску с горы.

– А помнишь, ты говорил, что надо искать другую пещеру для книг.

– Помню. После Перунова дня займёмся. Как на хуторе все дела закончим. Сыромять наших рук ждёт, да и пчёл подзапустил, скоро дикими станут.

– А ещё ты обещал рассказать, почему тебе в молодости имя Рысь дали, помнишь?

– Обещал – расскажу. Как раз, пока дойдём до пещеры, успею.

Старик и юноша медленно спускались по крутой тропке. Их крепкие фигуры освещались заходящим солнцем, и от того казалось, что седой волос волхва и белокурый – юноши просвечивались в его лучах. Руки придерживались за выступающие корни, ступни опирались на выступающие камни, ноги сбегали по коротким отрезкам спуска, где не за что зацепиться. Всю дорогу Белогост рассказывал парню о походе отряда половцев к пограничной черте, что у моря червонного, о том, как попал в руки хазар, и как в его голову впервые пришла мысль служить Белбогу. Гор слушал внимательно и иногда ловил себя на мысли, что теперь и он, как когда-то ведун, собирается посвятить жизнь великому Богу. Потом парень вспоминал Белогорку и мысли убегали совсем в другую сторону.

Слова ведуна прорывались сквозь расплывающуюся картину их с Белогоркой счастья, и Гор вдруг представлял себя на месте отважного юноши по имени Рысь, прислушиваясь к собственным ощущениям – а он смог бы так? И удовлетворённо кивал головой – конечно смог. «Или я не вольный русич, потомок светлых Богов?»

Примечания

1

В русской традиции гой – русич, единоверец.

2

Кулик.

3

Ученика.

4

Обувь из кожи.

5

Так наши предки «крестились»: движение двумя пальцами зигзагом.

6

Тарх Перунович – Даждьбог – один из пантеона русских богов.

7

Грубая ткань из конопли.

8

Тайная дорога (старорусское)

9

Металлическая часть меча, клинок.

10

Верхняя древнерусская одежда мужчин. Это был длинный до икр кафтан любого цвета: красный, коричневый, бежевый, рыжий.

11

В начальные времена имя Иисус писали с одной «и».

12

Красная лесная смородина.

13

Копна сена.

14

Добрый молодец, русич, родновер.

15

Сокол (старорусское).

16

В догонку.

17

Слабое пиво.

18

Налог брали с дыма, то есть с одной печной трубы или одного дома.

19

Волховницы храма.

20

Так русичи называли Белбога.

21

Доли секунды.

22

Богиня загробного мира, смерти.

23

Короткие сапожки.

24

Мир мёртвых у родноверов.

25

Обмотки на ноге.

26

Перекрёсток.

27

Птица из семейства совиных.

28

Закон (древнерусск.).

29

По одной из версий в древне-русской неделе было девять дней, тритейник – среда.

30

Восьмой день недели.

31

Девятый день недели.

32

Зимовье.

33

Сентябрь (старорусское).

34

Каждый воин имел личный знак – небо.

35

В данном случае накидка.

Content

Сергей Мильшин
Волхв

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Примечания