Тамара Москалёва

Любовь в курятнике

Посвящается маме – Москалёвой Зое П.

Весы жизней наших

© Москалёва Т.П., 2024

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2024

Вы есть любовь

Спряла мне матушка нитью пеньковою к отчему дому дорогу пуховую.

Дм. Одиноких «Калины росы»

Жили мы на Челябстрое в двухэтажном облупленном бараке, похожем на курятник. Его так и называли: «курятник». Трухлявый дом наш горбился за деревянной оградой с шаткими воротами, на которых квартировали красные «легионы» жучков-«солдатиков». При каждом беспокойстве чуть живые ворота колыхались и недужно всхлипывали. «Легионеры» сыпались на землю, но тут же сноровисто взбегали на свои «патрульные» точки. На задах, в глубине двора, кургузые сараюшки облепили высокий прелый забор. Там, у помойки, в комарином царстве-государстве, бушевали крапива, жирная полынь да сладка ягода-бздника.

В этих-то задочках на бурных паслёновых «плантациях», которые никто не сажал-не сеял, обжигаясь крапивой и отчаянно расчёсывая волдыри, в урожайное время паслась-харчевалась до поноса наша голопузая мелкота. Ребята ползали с мисками-кружками и чёрными ртами выясняли, у кого в плошке ягод больше. А потом признанная стряпуха-Даниловна из собранного урожая ляпала дивные пирожки. И у ребят был праздник! Как сейчас вижу: выкатывается из подъезда краснолицая бабулька с большим сияющим тазом, сверху накрытым тряпицей. «Надькя-а! А ну, айда, зови ребят!» Стряпухина косынка в весёлый цветочек висит на затылке, глаза смеются, а по щекам струится пот. Тазище больше, чем бабулька! Мы, побросав дела, обступаем дворовый стол. Даниловна откидывает тряпицу, а там… горячие пирожки! И на них – масло шкворчит и пузырится! И вкусный пар… м-м… какой запах! Божественный, священный запах детства. Бабулька улыбается, раздаёт пирожки и воркует: «Айдати… ешьти, пока не простыли!» Ох, век бы слушать это воркование…

С другой стороны забора окопалась артельная избуха-развалюха со своим двориком, местами усыпанным жёлтым одуванчиком. Там то и дело сновал озабоченный люд, тянулись грузовики с тугими рулонами материи. В избухе посменно стрекотали моторами инвалиды-швейники.

С людной же улицы изгородь барака-курятника подпирала разрисованная отборным «фольклором» крытая автобусная остановка. Пассажиры, измученные долгим ожиданием железного коня, буйно делили бетонную скамейку, у которой вместо некогда деревянной спинки торчали теперь огрызки. Спинку, похоже, лютой зимою отломал на растопку какой-то замерзающий горемыка. Здесь же проходила и автотрасса с бешеным движением. В давнее время аккуратно выложенная дорога (камушек к камушку) сейчас имела плачевный вид. – Глубокие колдобины, переполненные радужно-грязной жижей, проверяли транспорт на прочность, водителей – на выносливость. Но, интересное дело, рулевые не снижали скорость. Днём и ночью, хрипя и рявкая, яро носились многотонные машины. Высоко подпрыгивали на ухабах и под мат-перемат шоферов с размаху тяжело плюхались в ямы. Вязкое месиво, зловеще свистя, разлеталось в стороны, окатывая людей. Те, завидев очередной поток бортовух и самосвалов, шарахались к забору, желая срастись с ним воедино. Увы, не помогало. И после «душа» облитые посылали лихачу проклятия. Более смышлёные прятались во дворе.

Но тут, наконец, по израненной мостовой ковылял замызганный уродец. Чихая копотью, он подруливал к остановке. Ожидальцы, нещадно давя друг друга, спешно трамбовали собою нутро измученного автобуса.

В шаге за углом – торговая база, рядом – железнодорожный переезд, по краям заросший рыжей мазутной травою, чахлым лопухом и татарником. Круглые сутки паровоз, шипя и охая, тащил на базу гружёные составы. Те надсадно визжали на поворотах, дробили колёсами стыки путей. Круглые сутки визготня и грохот сотрясали воздух. Сизые клубы пара и сажи зависали рваными облаками на сером небе. Гарь оседала тёмной каймою на дома и корявые деревья, кружилась в воздухе, разъедая потроха всего живого. Здесь навечно поселился зловонный дух…

Казалось бы, ну как можно жить в этом кромешном аду? Но так казалось человеку нездешнему. Ведь человек, как известно, врастает в любую жизнь и к плохому тоже привыкает. Да, наверное, дело и не в привычке вовсе, а в том, что просто деться некуда. Хотя, конечно, можно и в деревню какую податься… Но, как бы то ни было, люди жили в других домах и в нашем курятнике тоже, хлебали досыта крепкий смердючий коктейль. А транспортный лязг да шум, вроде, и не замечали.

Жизнь во дворе шла своим чередом. Вот и наш пожилой курятник поскрипывал да боковиной своею завистливо кривился на ядрёный флигель местного чиновника – работника совнархоза. А там – собственное королевство! Оттуда, из-за колючей проволоки, к нам во двор заглядывали пахучие кусты жасмина; в чисто вымытых окнах нежились золотые лимоны, от вида которых аж кислые слюнки текли: «вот бы попробовать!» Какой там «попробовать»?! Эти лимоны разводила хозяйка – интеллигентная супруга чинуши – учительница биологии Вера Ивановна. Хоть слюною изойдись, не даст и понюхать!

Много секретов хранил наш курятник, так что его обитатели-соседи знали друг о друге всё и… даже больше! Были, словно родные: друг за друга душевно переживали, друг другу помогали. И прозвища хорошие по-свойски себе напридумывали: Райка-Рыбиха, Колька-Косой, Пёрдя-Евдоха, Танюха-Колобок! Весной, лишь пригреет солнышко и защекочет в носу тополиный пух, любили наши «курочки»-сударушки посплетничать или песни попеть. Бывало, рассядутся вечерком с рукодельем поудобнее – кто на лавочке, а кто и просто на рассохшемся крылечке, и просят: «Давай, Надюха, запевай! Уж больно у тебя красиво получается!» Надюха – местная именитость. Она артистка, занимается в студии да на концертах поёт. Как затянет Надюха куплет сильным голосом, как подхватят его соседушки, и – заструится душевная песня, поплывут страдания:

Ой, то не вечер, то не ве-ечеер,

Мне малым-мало спало-о-ось…

А надоест товаркам тоска сердечная, возьмутся лясы точить! Всех по косточкам разберут, никого не обойдут – не обидят! А ещё любили бабоньки в лото да в карты с мужичками резануться! Обсуждая последние новости, могли и ругнуться невзначай! Они и праздники отмечали сообща во дворе за добрым столом. Принаряженные, раскрасневшиеся хозяюшки выкладывали немудрёные кулинарные произведения в тайной надежде на похвалу, у кого сегодня вкуснее наливка, стряпня и разносолы. Ой, и чего здесь только нет! Тут и глазастые килечка с селёдочкой! Тут чашки с маринованными огурцами-«напёрстками», густо запорошенные укропом. И знаменитые пирожки с грибами, и гречневые блины с луком от Даниловны. А капуста… всякая-разная! Вот кислая с клюквой, вот рубленая со свёклой. А здесь – шинкованная с морковью. У нас говорят: «с морковью», делая ударение на первую «о». И, конечно, картошечка с чесночком! Ну а как без неё-то-кормилицы? А эти маринованные груздочки от Нюрки-почтарихи? – уж совсем заждались едока… того и гляди сами в рот запрыгнут! А там, в широкой миске, аппетитно задрали хвосты жареные караси! Аромат – не передать!

Благоверные «гоголем» прохаживались около, нетерпеливо покашливали в ожидании «поправки», кидали в рот тугой огурчик – «уххр, хррустит!» И, когда стол был уже совсем готов, дворня рассаживалась! Оравой пили-ели за обе щеки да наперебой мастериц расхваливали. Все, конечно, были не дураки выпить да закусить вволюшку, однако, до одури не напивались, нет. – Веселились. И отдыхали. А, захмелев, во всё горло с бродягой судьбу проклинали сердечным разноголосьем. И дюжий ветерок разносил далеко окрест лихую песню: «Тащился-а с сумой на-а плеча-ах…» Резвилась гармошка! Похожий на цыгана дворник, дядька Захар, в розовой рубахе и стёганой жилетке, побрякивая орденами, рвал цветистые меха – дублёные пальцы молотили двухрядные пуговки. Народ гудел! Кипела земля, взлетали платочки в такт! Неверные каблуки выколачивали чечётку – перепахивали засохшую грязь! Пуще всех надрывалась звонкая Нюрка-почтариха:

Я иду, иду домой – зоринька зарится.

Вижу: мама у ворот

С поленом шевелится!

Уй-и, о-ё-ёй! Оё – ёченьки! ё-ёй! – подхватывала красивая тётка Груня – по годам ещё не старая, но до времени располневшая бабёнка. Сопленосая мелюзга путалась под ногами, поддёргивая штаны, усердно приплясывала и за взрослыми поддакивала частушки про милашек да про любовь горючую. Здесь же заливался одноглазый Пузик – всеобщий любимец. Он долго козырял лысиной – ребята состригли с него шерсть вместе с репьём, который мёртвою хваткой вцепился в бедолагу от морды до хвоста. Сердешный сидел поодаль, задрав морду и прикрыв глаз, жалобно выл под гармошку. Пёс лишился второго глаза в смертном бою-разборке с уличными дворнягами. Дружная братия пацанов выходила боевика, изготовила ему будку и оставила жить во дворе – охранять барак-курятник.

На радостях и солнышко пекло по-летнему. И веселье бушевало – дым коромыслом! А степенный курятник ревниво пялился на всеобщее разгулье бельмоватыми окошками, вздыхал да потрескивал по-стариковски пропылённой завалинкой. Чудилось, что и он вот-вот как приосанится, да ка-ак расправит свои скрипучие мощи, как припустится в пляс со всеми разухабистой присядкой! – «И-эх-х-ма, держжис-ссь, людьё!» Но… не с руки старому с молодыми тягаться!

Гулеваны, подустав маленько и хорошо разомлев, отдыхали. Крепкий и широкий плечами дядька Захар полотняной кепкой вытирал лицо и шею, вытягивал измолотую на войне ногу. Жмурясь, курил злую махорку. Он глубоко вдыхал дым, хрипло кашлял. В сердцах швыранув цигарку, Захар раскладывал на столе подле гармони свои могучие пригоршни, ронял на них голову и бубнил уныло, мешая слова и сбиваясь: «Понесу… эту малую у… утку ко сестри-ице своей… ко… ко родной…о-ой» Он клевал носом и тряс кудлатою гривой. Гомофония сменялась шумным сопением. Захар, дёрнувшись, чихал смачно и долго. И скоро во всеобщий гам врезался его могучий храп. Более выносливые застольщики допивали бражку и недрачливо за жизнь спорили. Рассуждали о политике, зычно поясняя своему возражателю детали текущего момента: «Ну вот гляди: у тех – ракеты, бомбы… А у этих чё? Я тя спрашиваю: чего у этих-та? Кукиш на постном масле?»

Взъерошенные от пляски огольцы воробьями крутились у тарелок – опасливо выхватывали то солёный огурец, то краюху пирога. Торопливо делились с Пузиком, который после вокала уже сидел наготове с алчной мордой и жадно ловил заслуженный провиант. «А ну-ка! Гряз-зными-то ллапами…» – мамаши бесцеремонно отгоняли побирушек. А ведь детвору кормили загодя, чтобы на гулянках не мозолили глаза взрослым, но… с запретной-то самобранки провизия куда слаще!

Жили все одинаково бедно. И, когда соседка-тётя Шура первая купила фильмоскоп с диафильмами, а позже и телевизор – о!., это было значительным событием для обитателей нашего барака! Особенно, для женщин. Если вечерами мужская половина, как обычно, пропадала во дворе, «забивая» бессмертного «козла», то женщины теперь спешно кормили домочадцев и вместе с детьми прибегали к тёте Шуре. Рассаживались в просторной тётишуриной комнате: ребятишки на жёлтом крашеном полу, взрослые – на табуретках. Чаёвничали и смотрели телевизор. Перебивая друг друга, узнавали артистов. Обсуждали только что увиденное кино.

Шантрапа, посмотрев «Спокойной ночи, малыши», убегала во двор – стоял день-деньской, и никакими силами нельзя было загнать ребят домой!

* * *

…Прошло много лет. Давным-давно кипит другая жизнь. Но не забыть мне чудные, милые годы отрочества и юности… Воспоминания теснятся, бьются в душе, вырываясь наружу, оживают… Раздумаешься и пронзительно сознаёшь: как невозвратно время! И все уходят… Все. Пылинками растворяются во Вселенной. Почему так? Хотя… не совсем так – ведь остаются же в памяти на исторические века чьи-то значительные имена. Но громадное-то большинство всё же улетучивается бесследно! Увы. И нет никакого способа воскресить дорогих людей, перенёсших столько лиха. Нет способа дать всем им достойную, человеческую жизнь: каждому – вкусную и сытную еду, каждому – прочный и красивый дом! Каждому.

И только теперь, когда моего барака нет и в помине, а на его месте благоденствует торговый склад с иноземными легковыми машинами, только теперь понимаю: как же я любила свой барак-курятник! Да, я любила его, кривобокого, с ветхими камышитовыми стенами. Настолько ветхими, что сквозь них без труда можно было поздороваться с соседом. Я любила барак с его фиолетовыми вьюнками, опутывающими окна первого этажа, и мелкими георгинами в палисадниках, с его тёплой лужей, которая бессмертно возрождалась и равноправно жила во дворе назло дворнику-Захару и на радость нам, детворе! И непонятно было: то ли дворник боролся с лужей, то ли лужа билась с дворником за свою полноводную жизнь!

Я любила барак – это чудо-создание с пузырящимися на верёвках наволочками и простынями, рвущимися прямо в мутное небо. С его дырявыми стайками-сарайками, в которых, как и на улице, блудили лютые метели, и оседали высокие сугробы. С сарайками, по «горло» забитыми фанерными ящиками, купленными-«одолженными» тёмной ночкой на «родной» визгливой базе для растопки наших обжорливых печей. С его чумазыми ларями, засыпанными коксом-углём, ворованным из вагонов на переезде. Любила пропахший помоями барак с выедающей глаза уборной («санузел на два очка») и осклизлой ямой, куда по утрам дружная армия обитателей вёдрами выносила свои накопленные за ночь отходы, и где зимой, чертыхаясь, колдыбался, скалывая вонючую наледь, наш хромой дворник-гармонист дядя Захар.

Он, курятник, сросся со мною, вечно голодной и холодной. Он – кусок моей жизни! Он – часть жизни моих разлюбезных соседей, таких же голодранцев, которые здесь любили, страдали, которые жили и умирали. Как и везде на белом свете.

Милые мои, я любила вас! Я люблю вас! И о вас, и обо всём, безвозвратно ушедшем, – моё памятное слово, ибо другого способа сохранить память не знаю…

Зачем…

Не утешайте меня – мне слова не нужны.

Мне б разыскать тот ручей у янтарной сосны.

Вдруг сквозь туман там краснеет кусочек огня,

Вдруг у огня ожидают, представьте, меня

Ю. Визбор

– Надька, ну ты чего дома-то сидишь, как неприкаянная? Уж скоро всю посуду до дыр замоешь, – отвлекаясь от вязанья, проговорила бабуся, справедливо прозванная соседями «ворожейкой» за её умение. – Пошла бы город посмотрела, что ли. На днях уезжать, а ты всё дома да дома… Айда, сходи – развейся маленько. – Александровна, приохивая, встала, положила клубки на стол. Держась за поясницу, подошла к койке. – А Павлушка-то… ничё, посидит чуток без мамки. Ну и поуросит маленько, дак золотая слеза-то, поди, не выкатится. Правда, Панька? – она с аппетитом поцеловала правнука, сидящего в подушках. – А в городе-то мно-ого чего поизменилось… – бабушка пристально взглянула на внучку. – Может, кого знакомого встретишь… Как курятник-от снесли, так я в тех краях и не бывала. Сказывают: там склад ли магазин какой-то строить взялись. Съезди, посмотри, что там щас на его месте-то. – Старушка подошла к окну и откинула тюлевую занавеску. – Наших-то, барачных, и кто в округе жил, порасселили в энтих вон пятиэтажках. А кой-кто дак здесь в высотках осел, – показывая кривым пальцем, бабушка засмеялась, – как скворцы на деревья: кто на пятом, кто на девятом этаже, кто где… – она приложила ладонь к расщелинке в раме, – ох, как сквозит-то. – Шаркая ногами, вернулась на место. – Ой-ёченьки… ноженьки мои… все суставы ломает… видать, опять снег будет. Ты, ежлиф пойдёшь, дак не форси больно-то, потеплей оденься, ишь, кака ветрища на дворе!

А и правда, съездить бы надо, самой хотелось. Надежда быстро собралась, чмокнула сына.

– Бабусь, я пошла! Закрывайтесь! – крикнула она и хлопнула дверью.

* * *

Надежда была как на иголках. Во все глаза смотрела в окно автобуса, узнавала и не узнавала родные места – город строился. Мелькали новые яркие магазины, кафе и рестораны. По дорогам шныряли автомобили иностранных марок. «Скоренько, скоренько выходим, не задерживаемся! Вошедшие граждане, плотнее прижимаемся, чтобы всем места хватило! И не забудем передать на билетики!» После очередной остановки народу заметно поубавилось. Дверь захлопнулась, автобус набрал скорость. Уже далеко-далеко, у поворота, Надя вдруг увидела худенького не по сезону одетого мальчишку, лет десяти, со стаканчиком в руке. Парнишка подходил к встречным и, взмахивая свободной рукою, похоже, выклянчивал подаяние. Надя встрепенулась: «Ребёнок-то голодный, поди». «Остановите!» – закричала она. «Не положено», – ответил водитель. Автобус повернул за угол и резво помчал дальше. У Нади испортилось настроение.

– Да он всё время там околачивается, нравится побираться, хотя родители его не обижают, – поняв Надин порыв, успокоила кондукторша. – Мода у молодёжи пошла: деньги дармовые сшибать. А что с таким дальше будет, один Бог знает…

«Драмтеатр», – объявил водитель, – следующая – конечная: «Гастроном». Надя заволновалась, поспешила к выходу. Затаив дыхание, ещё раз глянула в стекло… Всё правильно! Вон на той стороне – забор, а там, за деревьями, барак, и… Генкин дом…

Они жили по соседству. Надя – в стареньком бараке-курятнике с палисадником. Геннадий – через забор, в большом добротном особняке с черёмуховым садом, жасмином и лимонами на окнах. Лимоны – гордость Генкиной мамы – педагога-биолога. У них была легковая машина «Волга» – роскошь по тем временам невероятная! И мотоцикл с коляской «Урал», на котором папа, крупный инженер Совнархоза, возил домочадцев в загородный дом.

Автобус подкатил к гастроному, качнулся, пассажиры шумно высыпали из салона. «Та-ак… на ту сторону!» Машины, как назло, отфыркиваясь, летят без передыха… одна за одной. «Ну, быстрей же… Уф, наконец-то!» Женщина перебежала дорогу. Толчком распахнула знакомые ворота… «Ишь, как тополя-то вымахали!» Щас выскочит, запрыгает Пузик! Подмигнёт единственным глазом и зальётся радостным лаем! Надя шагнула во двор и… за деревьями на месте Генкиного дома… чернел огромный котлован, огороженный жиденькой проволокой с кумачовыми тряпицами. Злой ветер с воем терзал лоскутки, рвал ветки осиротевшей черёмухи.

Надя застыла у сырой прорвы… А из глубины двора на неё смотрел выбитыми глазницами растерзанный барак-курятник. Он в дряхлом одиночестве ждал своего последнего часа… и напоминал брошенного старика. «Что же это?..» Слёзы раздирали Надину душу! «Ну… зачем?..» Она подошла к старцу, приговорённому к смерти. «Бедняжка… хороший мой» Всюду валялись стёкла, оторванные доски и кучи мусора, и над головою воробьями кружили мёртвые листья.

* * *

Расстроенная Надя стояла на краю котлована и в задумчивости смотрела вглубь… Она качала головою и всё повторяла: «Ну как же это… не хочу… Я же снова здесь… Ну просыпайтесь же, лю-юди! дорогие мои соседи-и!» Её, словно охватило оцепенение: в глазах померк белый свет, и вокруг стало пасмурно и темно. Небо схмурилось, ветер утих, пошёл частый снег. «Я здесь! Просыпайтесь…», как в бреду повторяла женщина. И вдруг… в окнах курятника… засветились огоньки! И… послышались голоса… А снег торопливо засыпал и засыпал ветхую крышу барака и оседал в чёрном котловане, будто, хотел скрыть оживающее былое. Но талая вода глотала снег. И воспоминания картинками выплывали из прошлого…

* * *

– Гена, сынок, ты – младший, мой самый любимый. – Вера Ивановна пригладила юноше волосы, поцеловала. – У меня большие надежды… – она влажно посмотрела на сына, – ведь не для того же мы с папой тебя растили, чтобы, в конце концов, женить на этой… – мать брезгливо бросила взгляд в сторону. – Ну чего ты к этой Надьке прилип, не пойму, днюешь и ночуешь там? Что в ней нашёл? Чем же она тебя так приманила? Ты сам подумай, что у них за семья? Мать умерла, оба брата сидят. Отец – пьянчужка… болтается, неизвестно где. А бабка разве усмотрит за девицей? Внучка-то – сама себе хозяйка. – Вера Ивановна покачала головой, упрашивая: – Ну какая она тебе пара, а? Сынок?

– А чего за ней усматривать? – удивился сын. – Мам, Надька – очень хорошая девчонка… ты даже не знаешь, какая она хорошая. Пойми, она…

– Ага! Уж куда мне понять! – перебила Вера Ивановна, язвительно закивала.

– Да не о том ты… – Гена замотал головой, – ну ты же толком о ней ничего не знаешь! Надька, правда, хорошая, умная, – горячился сын. – Смотри: она учится, ещё и работает! В студии поёт, сама же слышишь, какой у неё голос! Запросто может артисткой стать – в Москву поехать. И бабушка у неё – славная и очень добрая. И потом… при чём тут Надькины отец и братья? Ведь их же посадили по наговору. Скоро всё выяснится, и они выйдут.

– Ничего я не знаю, правильно ты сказал! – отрезала Вера Ивановна. – Не знаю и знать не желаю! «У-учится она»! Ну и что? Её учёба ещё ни о чём не говорит. – Женщина помолчала, потом, чеканя каждое слово, произнесла: – Из такой семьи не может выйти порядочной жены! Ну пойми же ты, наконец! – мать просверлила сына глазами, спросила полушёпотом: – По-моему, и с тобой она… не очень-то строга?..

Генка залился краской: «мма-ама…»

– Что «мама»! – зло сощурилась Вера Ивановна, – ты посмотри, какие у неё подруги, а? Одна Нюрка чего стоит! Погоди, вот родит тебе твоя ненаглядная, тогда узнаешь, почём фунт лиха! Хм, ннах-халка. Она любой ценой хочет влезть в приличную семью. – И, заканчивая разговор, Вера Ивановна, буркнула устало: – Да, в конце концов, женись хоть на ком, только не на этой…

До Генкиной армии мать ещё кой-как мирилась с любовью своего ненормального сына: «Ничего, в армию пойдёт, поумнеет. А уж эта коза… она точно не выдержит три года». Но «коза» ждала. Каждый день соседка – Нюрка-почтариха доставляла ей от солдатика-Генки ласковые письма. Некоторые Надя и подругам читала. Она изредка бегала на переговоры с любимым, высылала бандерольки со сладостями. Но, когда Геннадий приехал на побывку и, первым делом, зашёл не домой к маме, а боковой калиткой (подальше от родительских окон) прибежал с чемоданчиком прямо к Наде… и лишь утром появился дома… его мать, узнав об этом, в ярости поставила ультиматум: «Всё, сынок, выбирай: или я или она. Если ты женишься на ней, мне жить будет не для кого! В последствиях вини только себя!» Так и сказала.

– Ген, что с тобой, – на следующий день тревожно спросила Надя расстроенного друга, женским чутьём заметив сквознячок в отношениях, – что-то случилось?

– Надюха… ну всё-таки… почему мама так не любит тебя, а?.. – гадал юноша. – Она – педагог, мудрая женщина…

С тяжёлым сердцем приехал Геннадий в часть. «Почему, в самом деле, мама настроена против Надьки? Мать же не один день на свете прожила, в людях-то разбирается. Да и мне зла не желает. А вдруг… она всё же права?» Служба шла, а из Генкиной памяти не выходило резкое: «или я, или она…» Парень слал невесте тёплые письма, но стал замечать, что уже не билось так радостно сердце, когда получал от неё ответы. «Что же делать? Что делать-то?» – ломал он голову.

А тут как раз случай и подвернулся.

В казахских краях, где служил Геннадий, жила-была Люба – женщина детная, одинокая. Старше Гены лет на семь-восемь. Он был связистом в части, она – телефонисткой. Девушка давно и разными ловушками пыталась устроить судьбу. Но солдатики, «сорвавшись с крючка» и отслужив срок, быстренько уезжали домой, а Любу с собой не приглашали. Годы шли… Уже двоих детей прижила Люба, но личной жизни так ни с кем и не получалось. Опытным глазом приметила она Генку – молодого неиспорченного паренька. Его служба подходила к концу. А у Любы заканчивался очередной пустой роман. Уехал Любин последний кавалер, не взяв её с собою. Но тут уж барышня сильно не горевала – на рассусоливания времени не оставалось! Уж на этот-то раз она твёрдо решила не оплошать и прибрать парня к рукам, применив все свои женские чары, привороты да уговоры. Споткнулось Генкино сердце… От нового счастья затрепыхало! Новые чувства захватили-закрутили! И написал он невесте, как человек честный, строгое прощальное письмо-записку в пару коротеньких строчек – дескать, наши отношения продолжаться не могут, ну и прости-прощай навек. (Много воды утекло с той поры, а помнит Надежда строчки эти, как стишок). «Нич-чего не понимаю…» – Надя повертела в руках непонятную бумажку. Не поверила в Генкино предательство, заказала на почте переговоры, спросила прямо: «Ген, ты… женился что ли?..» – «Да». Девушка выронила трубку… Очнулась в больнице. Потом долго лежала дома, приходя в себя. Ей казалось, жизни – конец.

* * *

– Надюша, детка, не убивайся так, – осторожно подсела к кровати бабушкина подружка – соседка тётя Шура, – смотри, на тебе лица нет, – она поправила девушке волосы. – Да плюнь ты на него и разотри. Не стоит он того, мамкин телок, мы уж сколь раз меж собой говорили…

Оказывается, зловещий слух о Генкиной измене давно гулял по дому. Знала и бабушка, но молчала, боялась за внучку.

– Не сотворила бы худого с собой… Да и то, мне бы сбрехнуть чего маленько, хитро подготовить как-то – не смогла, – оправдывалась бабушка. А Надю уговаривала: – И правильно, выкинь его из головы! По-д- лец он, башка ему сломи!

Жалеючи подругу, Нюра с Тосей решили высказать накипевшее Генкиной матери (знали её влияние на сына):

– Всё же нехорошо вы, Вера Ивановна, обошлись с Надюшкой, – начала Нюра. – Напрасно забраковали. Ведь неплохая же девчонка, неиспорченная. Чё же вы на неё так взъелись-то?

– Ха, она – «девчонка»? – перебила её Вера Ивановна. – Ага, да ещё ты у нас «девчонка»! И, вообще, дорогуша, кто ты такая, чтобы меня воспитывать? Ты сначала вон в своих хахалях разберись, а уж потом и рот свой открывай! Тоже мне ещё нашлась… «девчонка»! Недаром говорят: «скажи, кто твой друг…»

– Да-а… вот это учительница! Прям, кувалдой по башке! – Подруги стояли как оплёванные.

Бабушка-Александровна сердцем переживала за внучку Увидев соседку во дворе, тоже выплеснула ей обиду:

– Вера Ивановна, что же вы эдак-то, а? Ведь сколь время Надька сына вашего со службы ждала! И ведь ничего дурного за ней никто не замечал, никто худого слова не говорил, – старушка укоризненно качала головой, – грешно вам было встревать. Ведь любовь у них.

– Любовь? Знаю я, какая там у них «любовь» была, – едкая улыбка скривила губы Веры Ивановны. – Пожилой человек, а слово-то какое придумали… Да привороженный он был, привороженный! Вы же его к внучке-то вашей и приворожили! Именно вы! Тоже ещё… «любо-овь»… – зло высказав упрёк и не давая Александровне опомниться, Вера Ивановна хлопнула своею калиткой.

Но, как бы то ни было, а Надя постепенно приходила в себя…

* * *

И вот Гена привёз свою зазнобу. Два малолетних довеска в придачу. Зашушукались злорадно кумушки-соседки: «Да-аа… ну эту птицу… видно по полёту… Так им, куркулям, и надо!»

Генкина мать не ожидала такого подарка от сына. Он ей не сказал ни о возрасте жены, ни, тем более, о детях. Одно утешало Веру Ивановну: «Зато не Надька!»

– Ничего, что она постарше да лицом не вышла… Ведь «не с лица же воду пить», любить Гену крепче будет. А дети… – тоже не беда, вырастим-воспитаем… как-нибудь, – рассуждала Вера Ивановна, сидя на лавочке.

– Не-ннавиж-жу!.. Такая вредина: с родителями зубатит, на Генку орёт, со жрачкой разделились. Себе шмотьё без конца покупает, а Генка до сих пор в солдатских сапогах гуляет, доармейские тряпки дотаскивает!.. – сквозь зубы жаловался друзьям на сноху старший Генкин брат.

Вскоре выяснилось, что Люба увезла детей к своим родителям, невзлюбила их Вера Ивановна: «Или я, или они…»

А Надя? Она с ужасом ожидала первую встречу с Генкой. Рано или поздно всё равно увидятся же. Как это будет?.. А встреча произошла неожиданно. – Парень, съедаемый ядовитыми репликами соседей, решил объясниться и пришёл к Наде домой.

– Здравствуйте! – весело кинул он бабушке с порога.

– Здоров, коль не шутишь, – глядя на бравого гостя поверх очков, сурово ответила бабушка, вытирая о фартук руки. – Ну?.. Признавайся, соколик, зачем пожаловал?

Генка опустил голову, улыбку, словно ветром сдуло. Он поправил старую фуражку, блином чуть сидевшую на светло-русой макушке.

– Поговорить надо… с внучкой Вашей…

– С Надюшкой, что ли? – удивилась старушка, и тут же сказала: – Некогда ей, занимается… – усмехнувшись, проворчала: – Хм… а скоро же ты забыл, как твою невестушку-то звали… – она неохотно открыла дверь в комнату, – Надя-а, принимай гостя! – и, деликатно удаляясь на кухню, бросила парню: – Иди нето… бус-сурманин…

Молодой человек осторожно вошёл, огляделся. У стены стоял шкаф с книгами, рядом – этажерка с будильником. На окне цветная шторка. Знакомая и когда-то уютная комната сегодня показалась ему маленькой и жалкой. «Конюшня какая-то…» – брезгливо подумал он. В углу за столом что-то писала в тетрадь бывшая невеста. «Не изменилась», – спокойно отметил про себя Геннадий. Надежда подняла голову… ахнула: «Генка!..» Её опалило жаром, на лице выступили багровые пятна. Руки задрожали… навернулись слёзы… Она выронила ручку. «Генка… Мой Генка пришёл… наконец-то… Милый! Родной… Сейчас кинется-обнимет: «Надька, прости, не могу без тебя!..» Девушка выскочила из-за стола, нечаянно смахнув тетрадь, шагнула навстречу… Гость вскинул ладонь: «Не надо» и остался у двери. Не мешкая и расставляя слова, заговорил, нервно оттягивая ворот тесного свитера:

– Не знаю, поймёшь ли ты меня… – Гость сделал паузу. – Понимаешь, Надя, очень важно, когда с тобой рядом человек, близкий… по духу… по профессии…

«Господи, о чём он?..» Надя присела на стул. Сердце рвалось наружу, мешало дышать. Геннадий, наконец, посмотрел на девушку.

– Понимаешь… важно, когда у тебя с этим человеком одни интересы… одна работа… Любовь… – помолчал, со значением повторил: – Да, любовь. И я хочу…

– А ну поворачивай оглобли отселя, поганка ты чёртова! – вихрем в комнату ворвалась бабушка, сверкая глазами. – Вражина!.. Чтабы ноги твоей больше тут не было, пустобрёх ты несчастный! Сколь время девку матросил, а теперь – смотри-ка, лю-ю-бовь у него объявилась! – она распахнула дверь, – вон отсюдова! Вон, я сказала!

– Пока, – рявкнул на прощанье Генка и, застревая в проёме, выскочил за порог.

Бабушка метнулась следом: «У-у, яззви тя в душу! Носит же земля таку холллеру!.. Вот я – дура набитая, и зачем только впустила!..» Надя с рёвом бросилась на кровать. «Генка… что ты наделал? Ведь ты же мой… мой… Никто не будет так любить тебя… Никто…»

Ещё долго тёмными вечерами сквозь лимонные ветки Надя с жадной завистью подсматривала чужое счастье в высоком Генкином окне с короткими занавесками. И почти всегда наблюдала одну и ту же картину: Люба стояла на низком стуле, Генка, упав на колени, целовал ей руки. Узкие Любины глазки щурились из-под смоляной чёлки от яркой лампочки. Надя казнила себя смотринами, глотая слёзы. А после выбрасывала им в почтовый ящик Генкины фотокарточки и его недавние письма, полные ласковых слов. С каждым выкинутым письмом, казалось, умирала Надькина любовь…

* * *

Как-то холодным дождливым вечером Надя торопилась домой. Небо покрыли сизые тучи, из которых влажно пылило, а по слякотной земле скользил плотный туман. Доносились визг паровоза и рыканье автомашин. Отовсюду тянуло прелью и мазутом. Чтобы не угодить в колдобину, Надя, всматриваясь, осторожно обходила грязные лужи – хорошо сапоги обула! Внезапно прямо перед собою она смутно увидела пару. Мужчина бережно держал за талию женщину, предупреждая каждый её шаг. Они прижимались друг к другу, о чём-то болтали и весело смеялись. «Уф… чуть, было, на людей не налетела!» Надежда сбавила ход… и… и только теперь до неё дошло… «Генка!..» Девушку как током ударило. Она остановилась, переводя дух. В висках застучало, сдавило дыхание. «Генка… с ней?., с ней… Ну почему ты с ней?.. Почему? Почему-у!..» Ещё минута, и Надя забьётся в истерике. «Ты же – мой! Мой! – кричало сердце. – Не прикасайся к ней! Не прикасайся!» Надя с трудом сдержала себя, чтобы не вцепиться в соперницу, не раскидать обоих в разные стороны. Она стояла жалкая, раздавленная… «Что вы делаете? Зачем?.. Мне же больно!.. Бо-ольно… больно…» Ноги подкосились, не хотели идти. Девушка без сил опустилась на раскисший асфальт, навзрыд хлебая дождь со слезами.

Видеть их ежедневно не хватало сил. И Надежда, едва окончив институт, с благословения бабушки, уехала из города… Дела, новая жизнь отгоняли грусть-печаль. Аспирантура. Защита кандидатской. Удачное замужество. Заграница. Интересная работа. Сын.

* * *

И вот она снова здесь, в родном дворе… Боль утихла. Ушла обида. Остались чистые воспоминания юности. И этот барак и котлован, как печальный привет из прошлого…

Из строительного вагончика красным шариком выкатилась ядрёная бабулька в рабочей спецовке. Осторожно тронула за руку. Надя встрепенулась, подняла растревоженный взгляд. Бабка что-то быстро говорила, показывая на котлован. Её слова долго булькали в горле, наконец, скатились с языка:

– Гражданочка, ты, вроде как, не в себе? – испуганно проклокотала она.

– Вы… кто? Откуда?.. – рассеянно спросила Надя.

– Я – охранница.

– Чего здесь охранять-то?..

– Чего охранять? Да хоть вот эту яму от таких блаженных, как ты… чтобы не кувыркнулись ненароком, – бабулька весело захохотала съеденными зубами, закудахтала. Вытерла мокрый нос обветренным кулаком. – Ну дак с тобой-то всё нормально? – пытала сторожиха. – Смотри, а то метнёсся невзначай да и скувыркнёсся в яму-то, вишь, как склизко… отойди-ка, давай, от греха подальше, – она потянула Надю за рукав. – Вообще-то здесь не положено посторонним. Давай, девонька, иди отселя. – Искоса взглянув на женщину, полюбопытствовала: – Жила, что ль здесь когда?

Надя кивнула: «Жила…»

Она поплелась к воротам. «Зачем пришла?.. Чего хотела увидеть?.. Знала ведь, что дом снесли, знала! Да ещё котлован этот… чёрной пастью наплевал в душу… И снег… противный… лепит глаза…» Надя всхлипнула.

Тучи освободили солнце, и снег прекратился. Женщина, не дожидаясь автобуса, медленно пошла к трамваю через городской сад. Рябит, жмётся от холода знакомый пруд, голые деревья размахивают ветками, просят у солнышка тепла. Вон там, вдоль тропинки у сухого фонтанчика, жёсткие метёлки высокого кустарника скрывают заветную лужайку с маленькой скамейкой… Надя с трудом раздвинула колючие вицы. «Надо же! Скамейка! Живая!..» Надя продралась сквозь прутья, села на скамеечку. Перед ней раскинулась полянка с жухлой травою. Плотные кусты защищали от солнца и ветра. Надя закрыла глаза…

* * *

Вот Генка притащил с дачи охапки незабудок – они весёлыми огоньками посыпались к Надькиным ногам. А вот он принёс диковинные в уральских краях маленькие жёлтые сливы – очередную гордость Веры Ивановны.

Здесь на ромашковой лужайке они готовились к экзаменам.

– Ты сиди-учи, я щас… – вдруг вскакивал Генка и куда-то убегал. – Надька, налетай! – вскоре появлялся он и вытаскивал из-под широкой рубахи чашку, укутанную полотенцем, с каким-нибудь гуляшом или шницелем. – Маму предупредил, чтоб не беспокоилась. Они ели, целовались… зубрили…

В памяти выплыл тёплый вечер… Крошево огней разметалось по чёрному небу. Где-то за речкой взахлёб хохотала гармонь. Они ползали по мокрой траве – искали Надин кулон. Кувыркались, приминая сонные ромашки… В воздухе, мерцая, зависали тонюсенькие трели-свиристели… Звенели серебряными колокольчиками какие-то птахи в кустах.

«Надька, милая моя, Солнышко лесное,

Где, в каких краях ты встретишься со мною?!»

– орал Генка.

– В этих краях! – кричала Надька. – Мы не расстанемся с тобою! Ни-когда-а!

Здесь, на своей поляне, они читали стихи, горланили песни, как счастливые сумасшедшие! Да так оно и было.

Вскоре оба сдали экзамены и поступили в институты.

* * *

«Да… Генка, Генка, – вздохнула Надежда. – Как живёшь ты, Генка?»

Подружки писали, что живёт он теперь где-то по соседству, недалеко от Надиной бабушки. С женой не ладит. Мол, просил жену-Любу родить. Она не торопилась. Частенько, оставляя мужа одного, надолго уезжала в свой город. Девчонки говорили, что Генка стал выпивать, погуливать. Лет шесть супруги жили как кошка с собакой. Запахло разводом. Но вдруг выяснилось, что Люба ждёт ребёнка.

* * *

Как-то на днях по дороге в булочную, Надя нечаянно заметила мужчину в верхнем окне соседней высотки. Дымок струился из форточки. Женщина бросила взгляд и… ей показалось… нет, ошиблась, наверное. Возвращаясь из магазина, Надя мельком посмотрела на то же окно. И снова увидела тот же силуэт… Человек наблюдал за нею! Странно… Неужели?..

– Бабуся, а где Генка живёт? – спросила она, выкладывая хлеб.

– А тебе зачем? – живо поинтересовалась бабушка. Подумав, нехотя кивнула куда-то, – не знай, там де-то…

* * *

И теперь Надя задумчиво шла с трамвайной остановки. Талая снежура расползалась под ногами. Между домами осатаневший сквозняк полоскал чьё-то бельё на верёвке. С грозным урчанием безжалостно драл разноцветные рубахи и белые простыни, и хлопал, и возил по грязной земле. «Вот кому-то радость – опять стирка…» Но ветер враз стих, и по асфальту смачно зашлёпал мокрый снег. Он тяжело лупил по лицу, заползал под воротник.

Надя остановилась, поправила мокрый платок. «Ох и денёк! Никогда не беру зонт! – проворчала она. – Ну-ка, может… – открыла сумку. – Хм… Нет… Ладно, уже недалеко, добегу, не растаю!» Глядя под ноги, направилась, было, дальше, но кто-то загородил дорогу. Женщина подняла голову – перед ней стоял… Геннадий! Он был бледен и почти не изменился. От неожиданной встречи у Нади потемнело в глазах. Геннадий поддержал её за локоть, легонько притянул к себе.

– Заходи под зонт. Видишь снег какой.

– Генка… ты?..

– Я. – Мужчина нервно вынул пачку сигарет. – Разреши?

Надя кивнула. Он с жадностью глотнул, мешая слова с дымом, заговорил: – Ждал тебя… Увидел, как ты уходила куда-то… вот и ждал… Вообще-то, я вижу тебя каждый день… – Геннадий затянулся. – Ну… рассказывай… Слышал, наукой занимаешься… живёшь за границей…

– Жж-живу зз-за границей, наукой зз-занимаюсь… – Надежду трясла лихорадка, она изо всех сил пыталась сдержать дрожь. – Тебе… известно?

Мельтешил надоедливый снег.

– Известно, – сказал Гена, не отнимая взгляда от Нади, снял с её лица влетевшую снежинку. – Послушай, Надь, может, зайдём ко мне, поговорим? Вишь, снег разбушевался. И ты, смотрю, продрогла совсем.

– А что, жж-жены нет дома?

– Нет. Поехала в Казахстан. Ну, пойдём, а?..

– Пойдём…

* * *

– Ухх, как тепло!

Хозяин помог женщине снять пальто, раскинул на вешалке мокрый платок. Залюбовался: «Стала ещё красивее!»

– Надюш, осваивайся. Это – дверь в нашу комнату. Проходи, не стесняйся. Квартира на три хозяина, – пояснил он, – проходи, я сейчас, – сам ушёл на кухню.

Небольшая полутёмная комната. Приглушённый торшерный свет у дивана выхватывает стол напротив, заваленный книгами, приёмник на полу, откуда сочится знакомый блюз. Очертания вещей на стуле, рамки фотографий на стене. Надя присела на диван у журнального столика. Мельком осмотрелась, немного уняла дрожь. Появился Геннадий, поставил коньяк, коробку конфет, печенье. Сел около.

– Хочется отдельную квартиру, – перехватив Надин взгляд, сказал он. – Пытаюсь отложить на кооператив. Не получается. Фотографам-то много не платят.

– Ты же энергетик.

– А-а… это само собой. Но ты ещё не забыла, что я и неплохо фотографирую? – Геннадий открыл коробку, – радиоаппаратуру чиню? Вот и работаю на трёх работах. – Он разлил коньяк. – Всё равно денег не хватает, – махнул рукой и подал Наде рюмку, – давай не будем о плохом… – Но тут же спохватился: – Может ты есть хочешь? Я – мигом…

– Нет, спасибо, не хочу.

Хозяин придвинул конфеты, печенье, улыбнулся:

– Надюшка, налетай! – Поднял рюмку: – Ну?.. За встречу?!

– За встречу…

– Надька, а помнишь, как мы мечтали о своём доме и в чужие окна заглядывали?

– Помню… Хм… Все окна помню… Ещё я помню, что ты – самый умный, самый талантливый…

– А ты помнишь?..

– А ты?..

– Ну как живёшь?..

– А ты?..

Они говорили и говорили, перебивая друг друга. Тихо подкралась сердечная песня, устроилась рядом, загрустила:

«Милая моя, солнышко лесное…

Где, в каких краях встретишься со мною?..»

– Генка… откуда? Наша песня…

– Тебе сюрприз… Эта плёнка всегда в магнитофоне.

Встреча и коньяк взволновали, воспоминания растеребили душу. Геннадий покачивал головой в такт песне и, не отрываясь, смотрел и смотрел на Надю… Осторожно привлёк к себе:

– Надька… Надька ты моя… Согрелась?.. – мужчина уткнулся в её волосы, прерывисто дыша, зашептал: – Если бы ты знала, как я скучал все годы. Если б ты только знала… – он отодвинулся, поглядел на неё. – Неужели это ты, моя Надюшка?.. И мы опять вместе, даже не верится… – Геннадий крепко обнял её. «Надька…»

Она послушно прильнула. «Мой, мой! Умный, ласковый Генка!» У неё запылали щёки. «Неужели это не во сне?..» От счастья кружилась голова, замирало сердце. Надю снова согревало его тепло. Снова она вдыхала его запах… такой родной. Вот они шрамы на пальцах. Родинка на груди… Она по-прежнему его любила… Нахлынул восторг, сладкое блаженство расплылось по телу. Заломило внутри. Замутилось… «Ни о чём не хочу думать… Забыться… с ним… с ним… Как хорошо…» Она жарко зашептала:

– Генка… родной… милый… Как же я люблю тебя!.. Как ждала этой встречи!.. Господи. Каждый день представляла… Ге-енка… Мой Генка… только мой! Мой… Никому тебя не отдам… никому… слышишь?.. Нико-ому-у…

– Ма-а-ма…

Надежда отпрянула… «Господи, к-кто… это?»

– Ма-а-амма, – надрывно заплакал ребёнок.

– Извини… – Геннадий аккуратно отстранил Надю, прошёл в дальний тёмный угол. Ласково зашептал: – Скоро, скоро мамочка придёт… Ты спи… спи, моя маленькая…

– Ма-а-ма…

– Не хочешь спать? Ну иди ко мне, и-иди, моя сла-адкая! – Геннадий поднял ребёнка, поцеловал.

Надя, чуть не плача, сидела, уронив голову на руки. «Что же это?..» Жгучий стыд бил в виски.

– Знакомься: На-а-астенька… доченька моя, – Геннадий с гордой улыбкой подошёл к Наде. – Вот она, красавица! Моё солнышко лесное!

Надя подняла голову… Раскрасневшаяся девулька, с пушистыми рыжими волосами сонно посмотрела на гостью, причмокивая соской, успокоенно прижалась, положила голову на отцовское плечо. Засопела. Отец пригладил дочкины разлохмаченные волосы, прижался губами.

– Так ребёнок не с матерью?.. – рассеянно удивилась Надя.

Её подмывало спросить: «А в кого же дочка рыженькая-то». Но спросила лишь: – Сколько же девочке годиков?

– Год и пять месяцев… Нет, Люба одна поехала: проведать могилы родных, отдохнуть… от домашних дел… от нас с Настюшкой. – он усмехнулся. – А я отпуск взял, – отец похлопал малышку по спинке, – вот с Настенькой вдвоём… домовничаем. Знаешь, если бы не она, всё сложилось бы иначе… – Геннадий, покачивая дочку, стоял перед Надеждой.

– О-о-й!.. смотри-ии, – вдруг протянул он и блаженно прикрыл глаза. Умиляясь, показал на свои брюки, по которым обильно стекала и расплывалась влажная струйка. – Надь, ты сиди, не скучай, а мы сейчас переоденемся и снова спа-атеньки ляжем… да, Настюха? – Геннадий захлопотал, агукая и приговаривая, вышел с ребёнком в ванную.

Надежда сидела, опустошённая, обманутая ожиданием счастья. Очарование встречи схлынуло. Настроение испортилось. Будто после сна пробежалась она глазами вокруг. – Незнакомая комната, на письменном столе – книжная свалка, драные, изрисованные тетрадки, соски, пузырьки… Рядом, на стуле с поломанной спинкой – допотопный магнитофон. Детские вещички разбросаны по комнате. Ползунки, кофтёнки-пелёнки разноцветной лапшой провисают на верёвке. В тёмном углу на детской кроватке перекинуто одеяльце. На дверце прикрытого шкафа – юбка, блузка, капроновые колготки, мужские спортивные штаны, ещё какие-то вещи…

– Господи, зачем я здесь?.. – с недоумением подумала Надежда.

Она встала. С фотографии на стене из-под белёсых ресниц на неё смотрела озорная мордашка со счастливой улыбкой и пушистыми рыжими волосами.

«Милая моя, Солнышко лесное…» – ласково пел задушевный голос в старом магнитофоне.

Надежда быстро вышла в коридор, взяла пальто и плотно закрыла за собой входную дверь.

Пиявкина любовь

– Тоська, ты хоть в институт-то готовишься? – как-то поинтересовалась Надя, видя, что Тося с утра до ночи таскает воду, стирает во дворе, бельё развешивает. А тут взялась дежурить за мать-вахтёршу, а по утрам плелась домой, как сонная муха.

– Ай, да некогда мне по-нормальному-то готовиться! Мамка вон опять приболела чё-то… прямо не знаю, напасть на неё какая-то. И, вообще, Надька, не представляю даже, как я учиться буду, если с ней… чё-нибудь…

– «Чё-нибудь»! – передразнила Надя, – подготовишься толком, не спеша, да и поступишь теперь уж на следующий год. А что делать-то? Хошь-не хошь, Тоська, а учиться надо. Нынче без образования… сама знаешь.

– Да яззвило бы тебя в душу-то, а! Ты совсем что ли? – это Евдоха. Она подметала крыльцо да нечаянно и услыхала конец разговора. – Надька, ты чего это девку с панталыгу сбиваешь, не пойму? Какой ей, к чёрту, институт? Ты чё не видишь, что я без конца болею, а? – Тётка передохнула и продолжила: – Да на учёбу… вон какие деньги-то надо! А откудаф они у нас? С неба прилетят, ли чё ли? – Евдоха вытерла платком рот, свистящим шёпотом продолжила: – Неча! Пусть на работу идёт – здорова дылда! – тётка швырнула веник в ведро. – Ага, вобще красиво! Она будет учиться, а я на неё мантулить! Нет уж, хватит на мамкиной шее кататься. Хватит. – Евдоха зыркнула на дочь. Та обливалась краской и, опустив глаза, переминалась с ноги на ногу.

– Дак она могла бы и заочно… – не унималась Надя.

– Да отстань ты, говорю, чёртова липучка! Не сбивай девку! Иди-давай отсель по-хорошему, пока я те щас веником-то вот… Не зли меня!

* * *

– То-оськ! Ты кудай-та лыжи навострила? – вынимая изо рта шпильки, недовольно спросила Евдоха, жгутом закручивая жидкие волосы. На бычьей шее причёска её выглядела жалкой кукишкой. Тётка воткнула гребёнку, уставилась на дочь. Та отошла от зеркала, потупилась.

– Да с Надькой хотела… у неё концерт сёдня…

Мать всплеснула руками:

– «Концерт»! У тебя вон… дома свой концерт: работы полно! Прижми, давай, задницу и делом займись. Никуда твоя певица со своим концертом не убежит. Лучше вон барахлишко состирни. А то у меня чё-то опять поясницу схватило – пойду прилягу маленько…

Дочь вышла с бельём на кухню. Она жалела мать, ей не перечила. У плиты кашеварила соседка-Груша. Она то и дело подтягивала на лоб нечёсаный парик, с которым выглядела свирепым чучелом.

– Тось, чё, опять постирушки?

– Мне нетрудно, мама болеет.

Тётка Груня зыркнула на молодуху: «Ну и квашня-а… слова за себя сказать не может!» Она оставила поварёшку, сунулась в Тосину дверь.

– Евдоха! – громко позвала Груша. Не ожидая ответа, решительно зашла в комнату, – фу, накурено-то… хоть коромысло вешай! Эй, Павловна! Форточку открой! – Гостья, подбоченясь, встала у порога. – Слышь, чё говорю? Ты зачем это Тоську при себе держишь, а? Девке самое время погулять, а у ней одно гулянье: дом – работа, – кипятилась Груня, – с тобой-то сидючи, она ить никогда и замуж не выйдет. Да и настирается ещё, поди, успеет!

– Ага, успеет… взамужем-то на кулак соплей намотать! – появилась с папиросой Тосина мать из дальней комнатушки. Комната, вообще-то, была одна, но хозяйка отгородила ширмой угол за печкой. Получилось две. Тося жила с вдовой матерью – Евдохой Павловной. После школы об институте и помышлять боялась и сменно работала в артельной швейке, что ютится за забором их барака-курятника. Евдоха тоже сменно дежурила в артельном общежитии. Она была здоровенной тёткой с рябым лицом, на котором словно чёрт горох молотил, с широким мясистым носом и с реденькими взъерошенными волосами, которые придавали ей грозный вид. «Сама – за мужика, сама и за бабу», – говаривала она. Но за язвительность и злорадство соседи прозвали её Пёрдей. И сейчас она, роняя пепел и раздражённо поплевав на сигарету, добавила вполголоса: – А ты, подруга, не лезь не в своё дело, понятно? Без тебя как-нибудь разберуся!

Однажды весной к Груне на три месяца приехал племянник с Севера – Леонид. Парень – хоть куда: ушлый, красивый!

– На семинар какой-то… – объясняла Груша, собирая после гостя тарелки с кухонного стола. – Может, и невесту подыщет, домой увезёт. – Она с намёком посмотрела на Евдоху. Та ужинала за своим столом и слушала вполуха. – А чего? – спросила у себя Груня, сгружая посуду в раковину. – Парень хороший, непьющий! Деньги большие получает. Весь заработок – в дом. Они с матерью-то – одни. Жинка за ним как за каменной стеной будет. Слышь, Павловна? Породниться не хочешь?

– Нам жених без надобности, Тоське рано ещё! – отрезала Евдоха, вставая.

– Рано? – Груня едва удержала тарелку. При этом жухлый парик её совсем сполз на затылок, открывая тронутые сединою волосы. – Да ей уж двадцать с гаком стукнуло, а ты: «рано»!

– Сказала «нет», значит, нет! – Евдоха, вытирая клеёнку, окатила сердитым взглядом назойливую соседку. – Вобще-то, Грушка… рассобачья твоя душа, ты какого чёрта лезешь в нашу жизь, а? – В дрожащем голосе Евдохи слышалась накипевшая желчь, лицо её покраснело. – Ты вон лучи свою жизь наладь, а то ведь неспроста, поди… сколь лет безмужницей-то живёшь… – ядовито прошипела она. – Поучать, дак, вы все мастера, хлебом вас не корми. – Пердя громко постучала толстым пальцем по столу, – даже не заикайся, говорю! Увижу Тоську с твоим парнем – обоим головы поотрываю! Так и знай! И тебе заодно, еслиф будешь с панталыгу девку сбивать! – грозно пообещала она и скрылась в комнате, но тут же опять появилась. – Ты вона лучи свою куделю к башке пришпандорь, а то ходишь как… чумо болотное! Тфу, страмота одна! – Евдоха захлопнула дверь.

– Да сама ты чумо! Пердя старая!

Все три месяца гость-племянник ухаживал за Надеждой. То в клуб вместе идут, где Надя в художественной самодеятельности поёт, то в кино – вдвоём, а то в парке у пруда гуляют. Наступил срок, и уехал Леонид на свой Север один. А Надежда зачастила к Тосе. Всё шушукались на кухне.

– Секреты какие-то… – чаёвничая, подивилась как-то Евдоха Груне. Они уже давно помирились. Да и короткие перепалки частенько случались в коммунальном житье-бытье. – Ак чё Надька-то не поехала с твоим племяшом? Со своим Генкой-то у неё… контры – вся любовь кончилась! Могла бы с Лёнькой-то и поехать.

Груня, прихлёбывая из блюдца, пожала плечами: «Сама не пойму. Ровно, ладили… Дак ты сама у дочки-то и спроси пето…»

– А-ай… больно надо!

Перед зимними праздниками Тося взяла отпуск.

– До-очь, ты чёй-та… всё спишь да жуёсся без конца? Смотри, разъелась как корова, – недовольно заметила мать.

– Отпуск же…

А под новый год Тося родила сына.

Козой недоенной орала-голосила Евдоха на весь барак: «Кто-о-о?» Выяснилось: Лёнька – соседки-Груни родственничек, что на семинар приезжал.

– И когда успели?.. – Беспомощно разводила руками Евдоха. – Он же за Надькой ухлястывал… Х-хма… видать, только я – за порог, а у них тута… с моей Тоськой – свой «семинар»! Вот те и на!

* * *

– Ну чё, дурища, сообчай-давай о сыне, – смирилась Павловна, – парнишку-то кормить-поить надо, коли «засеменарил», пущай уж теперь и помогает.

– Вот это парень! – радовалась за подругу и её сынишку Надя, выкладывая подарки. – Всем парням парень!

– Тоська! Какая же ты молодчина! – пришла с гостинцами и Нюра-почтариха, – обмыть мальчонку бы надо!

– Ага, прям щас! – вмешалась Пердя, загасив папиросу. – Обмоете ещё, успеете! И не мельтешитесь мне тута, парню дышать нечем.

От Леонида пришла телеграмма. Крупный перевод, потом ещё и ещё.

– Ого какие деньжищи!.. – ликовала Евдоха.

А скоро и сам папаша прикатил ненадолго. Могучий, весёлый, с горой подарков сыну. Бросил тяжёлую пачку денег на клеёнку – новенькие бумажки рассыпались по столу, бабочками закружились на пол. Евдоха спешно собрала ценный «мусор», спрятала под замок в шкапчик. Положив ключ в карман, вышла «на стол собрать». Леонид с интересом глядел на спящего сына, удивлялся: «Мой сынок! Моя кровь… на мою маму похож».

На следующий день молодые с малышом гуляли в парке у пруда. Рядом крутился Пузик, гоняя шумливых воробьёв. Было тепло и солнечно. На голубом небе плавали серые барашки. И листочки на солнце сверкали так, что казались белыми. Тося в весёлом платье лучилась счастьем. У берега плескались и гоготали гуси. Хлопотали и ворковали о чем-то своём голуби. На самом припёке, у квасной бочки, мирно дремала мохнатая кошка, которая, увидев Пузика, выгнулась, зашипела и пустилась прочь с насиженного места.

– Только матери сказал, что внук растёт – надоела: «Вези обоих!» – сказал Леонид и, обходя лужу, осторожно подтолкнул коляску.

– А… моя мама… как же? – приостановилась Тося.

– Не волнуйся, и твою мамашу заберём, – молодой человек улыбнулся, привлёк Тосю, чмокнул, – всем места хватит! Приедем, распишемся, свадьбу сыграем – всё как надо!

Шло время. Пора потихоньку готовиться. Молодой отец подсел к Евдохе, по-свойски обнял.

– Ну что, тёща, подсобирывайся – скоро едем! – весело гаркнул он зычным баском.

– Не ори, ребёнка напугаешь. Ты, кажись, не на улице.

– Говорю, подсобирывайся – едем скоро!

– Кудай-то?.. – не поняла Евдоха, – на Север? – она, чуть не задохнувшись, испуганно замахала руками: – Да вы что… моей погибели хочете? Я ходить толком не могу – там болит, тут болит… – Мать повернулась к дочери, рыхлые щёки её затряслись, губы скривились, обнажая огрызки чёрных зубов. – Ты… до-очка называешься… – родительница всхлипнула, хрипло затянула: – Ты, еслиф хочешь, поежжай-айда, оставляй мать… больную… одну… на погибель…

У Тоси брызнули слёзы. «Мамочка, – кинулась она к матери, обняла, – не надо… я же с тобой». Евдоха вытерла красный нос, быстро успокоилась. Отстранила Тосю. – Ежжай, ага… пом-морозь задницу-то! – Высмаркиваясь, тихо добавила: – Ещё не знаешь… какая там холодрыга…

– Ну здесь ведь тоже не Сочи… – мягко заметила дочь. – Вон уж и снег выпал, хотя до зимы-то ещё…

– Ай, вам хоть заговорись! – раздражённо перебила Евдоха. И вдруг рявкнула с порога: – Нет и всё, сказала! Нет! И не приставайте больше! А ты, парень, – она ужалила молодого человека ненавистным взглядом, – ты… не баламуть девку, говорю! У неё мать есть… ещё живая… – Евдоха саданула рукою дверь, с громким рёвом вывалилась на кухню.

В эту минуту ребёнок, бывший в закуточке, проснулся и залился плачем. Тося взялась успокаивать сына – заходила с ним по комнате.

– Вот это да-а! – Леонид сидел красный, словно только что вышел из бани. Он досадливо поморщился: – Не ожида-ал… – Парень никак не мог понять реакции Тосиной матери. – Чего она бесится-то? Она, чё… совсем что ли? – Леонид покрутил у виска. – Ну не хочет, тогда одни поедем.

Наступило молчание. Тося, уложив ребёнка, подошла к окну. Она смотрела на припорошенные снегом крыши сараек долго и печально. Наконец, тихо сказала:

– Лёнь… не могу я мать оставить.

Не удалось парню уговорить подругу. Так и уехал ни с чем. Тётка Груня при этом не встревала в чужую жизнь – знала крутой нрав соседки. Да и молодые, поди, меж собою разберутся. А через время и сама Груня укатила на этот самый Север к племяннику и родной сестре – матери Леонида, которая сильно заболела.

* * *

Леонид, конечно, помогал Тосе деньгами, посылками.

– Тоська, ну ты ж какого чёрта, в самом деле, дурью-то маешься, а? – урезонивала подругу Нюра, – смотри, какой парень! Какой парень… Чего ты его обижаешь? Неужели тебе охота безотцовщину плодить? Ну, погляди ты на меня! Думаешь, сладко мне? А детям моим? Эх, Тоська… дура ты набитая.

– Дак ты Лёньку-то не любишь, что ли совсем? – пытала Тосю Надежда.

– Люблю… вроде. Но… мама… она же больная вся… без меня пропадёт.

– «Вроде», «не вроде»! на кой тогда рожаешь-то от него? Пощади ребёночка хотя бы, ему ведь отец нужен. Не знаю, какого тебе ещё парня надо! – это – горбатенькая Таня – бывшая одноклассница и подруга. Сейчас Таня – юрист в швейной артели. Она говорила, а сама чуть не плакала.

Живя в общежитии, где вахтёршей была Евдоха, Таня не раз и не два пыталась поговорить с нею:

– Вы же, Евдоха Павловна, детей оставляете без отца. Дочку-то хоть пожалейте!

– Слушай, ты, юристка! А меня кто пожалеет, а? И чё вы все в наше жительство-то встреваете, не пойму никак? Ну какое ваше собачье дело-то, а? В своих вон переплётах разберитеся сперва, а уж потом к людям лезьте! Тоже ещё…

А через девять месяцев Тося родила второго мальчишку. И опять ураганом прилетел на короткий срок счастливый папаша.

– Всё, Тося! Едем! – решительно заявил отец, поднял приковылявшего старшего сынишку к потолку. – Ух, какой ор-рёл! – Агукнул второму. – На днях получаю квартиру. У пацанов будет отдельная комната. А твоя мать, Тося, не хочет, пусть остаётся.

Тося побледнела. – С кем… остаётся? Она же больная вся! – женщина покачала головой, – у меня, Лёнь, как и у тебя, другой мамы не будет! Ты ведь свою-то не оставляешь.

– Цсс! Опять – за рыбу деньги! – вскинулся Леонид и с недоумением оглядел женщину. – Да вы чё ж такие дёрганные-то, а? Вас чё перцем обсыпали, что ли? – Молодой человек нервно зашагал по комнате. – Да! Не оставляю свою больную, понимаешь, боль-ну-ю мать. Ясно? Пока я здесь… прохлаждаюсь, она… бедная, там мучается… понимаешь? – Леонид поперхнулся, на глазах выступили слёзы. Он подошёл к кроватке малыша, поцеловал его и подтянул одеялко. – Я, Тося, мужик, понимаешь?! Там у меня ещё и работа! И заработки! Да и тебе, в конце концов-то, надо жизнь устраивать или нет? У нас семья, двое пацанов… – Леонид вопросительно посмотрел на Тосю. – Или я неправ?

– Прав… – Тося постояла-подумала, нерешительно вышла на кухню к матери, которая гремела кастрюлями. Дочь потопталась и присела на стул.

– Мам… может…

– Опять «мам»?! Да вы дадите мне житья-то спокойного иль нет? – Евдоха чуть не подавилась от негодования, в сердцах бросила ложки на стол, те со звоном посыпались на пол. – И не «мявкай» мне больше, никуда я не поеду! Никуда! – она закашлялась, осев на скрипучую табуретку, заскулила: – Я вижу, вы смерти моей хочете, честное слово! У меня здоровье ни к чёрту, а вы… – тётка промокнула фартуком веки. – Так меня севера-то ваши и ждут с моими болячками. Да ещё и ребятёшек потащите на мороз! Там они…

Тося, не дослушав, зашла в комнату. Леонид сидел скучный и сурово хмурил брови.

– Лёнь, ну хоть ты с ней поговори…

Но мужчина отмалчивался, а потом сказал: – Поговорил бы, да без толку… такая клюква… – сморщился он. Леонид, конечно, хотел бы верить, что всё образуется, но, увы… И он опять уехал один.

– Неча и расписываться, матери-то-одиночке садик быстрей дадут, вон, как Нюркиным ребятёшкам, – учила Евдоха дочку. – А Лёнька и так помогает будь здоров!

На следующий год Леонид не появился – мама, дескать, совсем слегла, спасибо, мол, тётка Груша помогает ухаживать. И приехал он уже после смерти матери. Парень сильно осунулся и был весь, как натянутая струна. Ходил чернее тучи. Много курил. Подросшие мальчишки его не радовали.

– Видишь… еслиф так хорошо на Севере, дак чего ж твоя маманька не пожила-то ещё? А могла бы – не такая уж и старая была… мне ровесница, – за столом поджучила Евдоха.

Леонид кусанул сигарету, заиграл желваками.

– Бог к себе позвал… – неопределённо ответил он.

– Лёнь… а, может, теперь останешься, не поедешь?.. – попросила Тося, когда мать вышла.

– Здесь? А где здесь жить-то?.. теснотища такая… – Мужчина потёр ладонями коленки, роняя пепел, встал. – Нет. Поеду. Там работа… друзья… дом…

– А здесь – дети… я…

Леонид покачал головой: – От пацанов не отказываюсь, но здесь… – он покосился на Евдоху, бойко что-то доказывающую Даниловне, забежавшей по мелкой надобности. – Нет, Тося, здесь не останусь.

Леонид потолкался ещё дня три – сводил ребят в зоопарк и уехал.

Прошло четыре года

Леонид отправлял Тосе и детям переводы, посылки. Но сам наезжал всё реже.

В погожее воскресенье Тося затеяла глажку. За окном на ветках смертным боем дрались воробьи. «Им-то чего делить?» Во дворе, оседлав новенькие велосипеды, гоняли сыновья.

– Тоська, пойдём в горсад! Танцульки сегодня. Развеемся хоть. Живой оркестр будет. – В комнату заглянула Надежда.

– Ещё чего? А ну закрой дверь! – крикнула Евдоха. – «Танцу-ульки ей!..» Тоська, не сходи с ума, говорю. Не молоденька уж. Какие тебе щас танцульки? Это у Надьки ни ребёнка, ни котёнка нету, а у тебя дети, мужик!

– Мам, какой мужик? Видишь, он и не приезжает даже.

– Аа-а… – пропела раздражённо Евдоха, – живи, как знаешь… Я только говорю: ребятёшкам родной отец нужбн. А ты… закрутисся-завертисся и не заметишь, как мне ещё принесёшь. – Мать пристально поглядела на дочь. – Да и куда кавалера-то приведёшь, еслиф чё? Обе комнаты заняты, сама знаешь. – Евдоха вытащила из кармана аптечный пузырёк, – и мне покой… – проглотила таблетку.

– Да никуда я не пойду! – устало перебила дочь, раскладывая готовые простыни, – успокойся уже.

Тося вышла из комнаты.

– Надь, не пойду я!

Убегало-уплывало время

Прошло ещё десять лет. Изредка наезжал к детям Леонид, но Тосю с собой уже не звал. Отведя намеченный отпуск, торопился домой. Совсем взрослые сыновья щеголяли в модных обновках, хвастали дорогими подарками: «Батя прислал! Батя купил!» Едва окончив школу, старший уехал к отцу на Север, а через год следом укатил и младший.

* * *

Стоял неласковый осенний день. Пылил дождь. Хмурая речка полоскала грязные тучи. Сгорбившись, брела Тося по набережной. Синий курёнок свесил из котомки старушечью шею. Женщина остановилась, туже замотала вязаный платок. Варежкой подправила вилок капусты, поглубже затолкала цыплёнка. Протерев мокрую скамейку, присела…

Передохнув, она подняла сумку и пошаркала к дому, где ждала её мать-Евдоха.

Весы жизней наших

Соседская малышня, посмотрев тётишурин телевизор, умчалась на улицу, а за столом осталась скромная троица: розовощёкий крепыш, лет четырёх, и две девочки-близняшки, чуть постарше.

– Да… Вот и ещё одна семидневка лопнула, – грустно заметила женщинам Александровна. Мало того, что Александровна ворожила – всю правду-матку выкладывала, так она ещё и умелой рассказчицей была. Старушка сидела за маленькой прялкой и из клока шерсти вытягивала и ссучивала нить, наматывая её на веретено, и удивлялась: – Надо же, только вчерась четвериг был, а уж сёдни, смотри-ка, опять четвериг!.. – Поплевав на хваткие пальцы, она продолжала: – Не успеешь оглянуться, а жизь-то уж и пролетела! Дак оно и правда что… Вон хоть Надьку мою возьми: вроде, только что малявкой была, – бабуся покачала головою и шепотком поделилась: – А я сразу сказала ей, что с Генкой у их ничё не получится. Бывало, как на карты прикину, так и вижу…

– Это уж точно, жизнь – вода, – занятая своими мыслями, с опозданием подтвердила тётя Шура. – Веруня, ты садись-ка, детка, поближе. Ага…во-от сюда. – Хозяйка опростала чайник, отставила на шесток, – Талинка, и ты ешь-давай, не модничай… Ну? И чего застеснялась? Кушайте. – Тётя Шура придвинула тарелку с шаньгами, – мягонькие, с творожком. Даниловна вон опять принесла с утречка пораньше. – Женщина погладила всех троих по макушкам и, отвернувшись, прошептала: – Мы с Груней-то уж чуть свет в больницу сбегали: Зоя… совсем плохая. Завтра привезут домой… помирать…

Александровна уронила веретёшко. «Хосподи Иисусе Христе… помирать…»

– Я-то уже от сердца валерьянки напилась, вроде, отпустило маленько, – вздохнула тётя Шура.

«Вот беда-то…» – Соседки заохали, запричитали. Хозяйка вытерла глаза, решительно встала. Оглядела всех и сказала: – Будет вам зевать-то, детей напугаете! Не в нашей она воле… жизнь человечья. Она, что минное поле: кто наступил, тот и… пропал. Давайте-ка лучше сообразим, как нам дальше-то… с Зоей… с детями…

* * *

Зоя, молодая женщина – мать ребятишек. Широкое окно, в середине барака на первом этаже, опутанное лиловым вьюнком-колокольчиком – её окно, с детства. Она рано осталась сиротой. Родителей не помнила, свою бабушку мамой называла. Росла тихой и послушной. Бабулька в ней души не чаяла, сил не жалела – подымала внучку, образовывала. Одна беда: внучка хворала много: то воспаление лёгких подхватит, то бронхит. Как и чем её только ни лечили! И растирания она принимала и бабушкины отвары пила. «Облепиха, говорят, шибко помогает! На облепихе, мол, водку настоять да каждый день по напёрсточку перед обедом – сроду, говорят, болеть не будешь! – приговаривала бабушка. – И все болячки, что есть, сами и повыскочат!» Врачи советовали на лето выезжать в лесную зону, а ещё лучше район поменять, дескать, этот слишком загазованный. Бабушка на всё лето и отправляла любимицу то на курорт, то в лесной санаторий (спасибо, здравоохранение помогало).

Ну а в санаторном-то лесу и, впрямь, хорошо! Бабушке и самой впору бы в нём остаться, да деньги зарабатывать надо. Пройдут они, бывало, с внучкой по зелёным лужайкам, а там… синие и белые цветочки разбросаны. Птички поют. Солнечные поляны с клубникой-земляникой ожидают забредшего: ешь-не хочу! Красными огоньками в тенёчке вспыхивает костяника – манит пробу снять. Над кустиками застывают оранжевые бабочки. Благодать! Раскрасавицы-берёзы приглашают глотнуть своего прохладного сока! И грибочки в прятки играют! И воздух… ой… какой воздух! – Пить его, не напиться! Глядя на эти красоты, радовалась бабушка за внучку.

Из насиженного места им уезжать насовсем было некуда. В деревню? И чего там, в деревне-то, девчонке молоденькой делать? Хвосты коровам крутить, что ли? Деревня – она и есть деревня. А вот в лесном-то санатории хорошо!

Но как-то в заботах и хлопотах незаметно просочилось в никуда время… Зоя повзрослела и забыла о болезнях. Видно, всё же лечение да бабушкины снадобья помогли. После школы без раздумий девушка поступила в торговый институт. Вечерами училась, а днём работала продавцом в книжном магазине напротив. И вот работала она работала, и запохаживал к ней в отдел курсантик безусый!

– Зой, похоже, неспроста парнишка-то зачастил! Как уставится на тебя… глаз не оторвёт! – замечали лукавые подружки.

Так познакомилась Зоя с Вадимом, славным парнем – будущим пилотом. А незадолго до окончания училища Вадим сделал девушке предложение.

– Ну вот и ладно, вот и слава богу! Успела внученьку поднять да в люди вывести! – радовалась бабушка. – Теперь только взамуж отдам, а там уж и… помирать могу спокойно.

Отплясала во дворе дружная свадьба, да такая, что курятник ходуном ходил! Старушка благословила молодых и через полгода приказала долго жить. Внучка от горя посерела вся: «Не могу!..»

– Знаешь, Зоя, горюй не горюй, а жить надо, – рассудительно сказала тётя Шура. Она вдовой вековала одна в своей комнате. Грелась радостями, мучалась горестями сторонних жизней. Соседи уважали тётю Шуру за доброту и сострадательность. У кого, бывало, стрясётся чего – к ней бегут, знают: не оставит!

– На всё воля божья, – вздохнула тётя Шура, – бабушка, царство ей небесное, погостила на этом свете, на сколь её Создатель отпустил, а тебе, дева, ещё жить да жить, – она аккуратно подправила Зоину прядь под траурную косынку. – У тебя семья, и ты – мужняя жена. А значит, есть о ком заботиться, тем боле, что Вадим-от твой, как и ты же – сирота одинокая. А там, бог даст, детишки пойдут. Ну… чего ты? Господи, да у вас же вся жизнь впереди! Эх, мне бы ваши годы…

Всё случалось у молодых: и любовь, и короткие ссоры. А кто похвастает, что никогда не ругался? Вот именно! Зато мирились-то как сладко! Вадим учился в двух часах езды, часто наведывался домой. Зоя по-прежнему работала в магазине, успевала в институте.

Январь дремал. На улице мороз, и – ни снежинки! Бесстыдной оголенкой лежала продрогшая земля. Наконец, в крещенскую ночь сонный ветерок запорошил снежком. И, уже разгулявшись, он, недобрый, куролесил метелью всю ночь! А под утро ветер утих, небо размякло и вывалило на город весь запас накопленных сугробов! Днём курятник облетела приятная новость: Зоя родила аж сразу двух девчонок! Встала задача, как назвать.

– Ксюхой и Симой окрестите, – разминая сигарету, сквозь кашель хрипло предложила Евдоха, – сеструх моих сводных так зовут.

– Да назовите, как самим нравится, – резонно вмешалась соседка Зои по квартире – в очередной раз беременная Нюрка-почтариха.

Счастливые родители назвали дочек Верой и Галей. С вечернего отделения молодая мать перевелась на заочное. Попросила старуху-Ефремовну присматривать за дочками, сама вернулась в магазин. Ну а Ефремовне-то лишняя копейка не помешает, она и рада-радёшенька!

А время бежит, не остановится! Вот уж у девулек и первые зубы полезли! Одинаковые, в задорных косыночках, из-под которых дрожали реденькие кучеряшки, пуговки-матрёшки с блестящими зелёными глазами развлекались игрушками, пуская изо рта весёлые пузыри.

– Гляди, какие они хорошенькие! – приглушая слёзы, шептала Зоя бабушке на фотографии. Та смотрела на правнучек и улыбалась.

Невестушкам-забавницам было уже по три года, когда родился сын. Нарекли Олегом – в честь Вадимова отца. Подрастал мальчишечка и, правда, становился копией деда-Олега, невозвратно ушедшего на войну. Молодой папаша любил дочек, но сына обожал! «Ну чего бурлишь? – первым делом спрашивал он, приезжая домой. – Маманьку-то нашу не мучаешь?» Малыш в ответ радостно калякал на своём языке, тянул к отцу руки. Вадим, наскоро пообедав, просил: «Зой, одень Олежку, пойдём-продышимся!» И мужички шли в дальний парк у старого пруда. А впереди, свернув рогулькой хвост, показывал дорогу весёлый Пузик. Он изредка оборачивался, смешно сопел и шевелил ушами, прислушиваясь к радужным отзвукам шумной улицы. Пробежав чуток, безучастно садился, деловито выскребал лапой ухо и снова бежал дальше.

Лето! Красота! Светило, возлежав на пушистом облачке, благосклонно кивает круглой головою и радует всё живое теплом. Дивные бабочки, как расписные цветочки, порхают с места на место. Петухи окрест всполошились – на разные голоса кукарекают! Пруд взбодрился! На парной глади шныряют туда-сюда паучки-трудяги, оставляя «ёлочки»-бороздки. Мамаши-утицы степенно ведут по зеркальной протоке свои выводки. Дерут глотки амурными переливами скороспелки наливные – царевны-лягушки, давно готовые к встрече с прекрасным прынцем!

«Уж я – так, я – и сяк, и таким манером!

Почему же не сплясать с этим кавалером?!»

– Несётся развесёлая песня из транзистора на соседней лавочке. Гвалт, веселье на пруду! Враз… словно по команде, квакушки-чаровницы замолкают и – шлёп-шлёп в воду! Это хозяин-аист обходит владенья, собирает горластую дань. Кругом радостное лето! Теплынь. И хорошо! «Смотри-ка, сын, благодать-то какая!»

– А я загадал наперёд, – как-то размечтался Вадим, – девчонки вырастут, замуж повыскакивают и разлетятся в разные стороны, а Олежка с нами останется, опорой будет.

– Хорошо бы, конечно. Только не больно-то дети сейчас с родителями киснут, – возразила жена. – Оно и правильно, наверное, кто знает…

Вадим закончил учёбу, работал при лётном училище и со дня на день ждал нового назначения. Зоя сидела в декретном отпуске. Интересно, почему говорят: «в декрете сидела»? Вроде, и правда, «декрет» – дело нехитрое: сиди себе-посиживай, но разве с малыми детьми посидишь? Столько хлопот! За день так наломаешься, что к вечеру уже с ног валит – только бы до подушки головушку донести… А за ночь сколько раз встанешь? Вот и мать обиходила ребят, справлялась по дому. На «посидеть»-то и времени не оставалось. Да ещё же готовилась к отъезду – паковала вещи. Молодые в ожидании скорых перемен мечтали, строили планы…

«Ведь жизнь придумана не зря»

И как же не терпелось свидеться, наконец, с летом после затяжной уральской стыни! А на дворе всё туман да туман уж который день подряд.

Ну вот оно и солнышко! Разгулялось несытое и – сглотнуло разом оснеженные на исходе мая последние задул ины! Из тумана проявились яркие и свежие картинки голубого неба с белыми облаками. Бушует запоздалая весна – торопится наверстать упущенное время! Не успеешь оглянуться, как и сирень заскребётся в окошко!

Зоя покормила детей, поагукалась с ними и уложила спать. Вадим уже неделю в полётах, вернётся с минуты на минуту. Женщина вынесла проигрыватель на кухню, затворила за собою дверь. Шептала тихонько пластинка голосом Владимира Трошина: «Ты не печалься, ты не прощайся, я обязательно вернусь».

«Всё впереди у нас с тобо-ой!» – подпевала хозяйка, простирывая детские вещи. С улицы громко постучали. «Наконец-то!» Зоя наспех вытерла руки, бегом распахнула дверь! На пороге – незнакомый офицер, позади переминался Толик – сослуживец Вадима. «Странно…» Женщина посторонилась: «проходите…» Военные вошли, молча стали у порога: «Не, мы – здесь… спасибо». «Странно», – женщина замерла. Смятенная она, не мигая, смотрела и ждала, что скажут неожиданные гости… И вдруг… Зою осенила страшная догадка… У неё перехватило дыхание, потемнело в глазах. Задавило, заломило сердце до стона, зарвало на куски! И молния! Молния пронзила всё тело! А где-то далеко из ватной темноты плыл голос офицера: «Ваш муж… выполняя полёт…» Что было дальше, Зоя не помнила…

Вадима хоронили в цинковом гробу со всеми воинскими почестями. С салютом, с золотыми буквами на лентах. Зою отпаивали ледяною водой и валерьянкой, а она, бредовая, сползала на свежую могилу, обнимала и целовала сырую землю. «Родно-ой ты мо-ой…» Родному и положила молодая вдова веточку пахучей сирени…

Пожелав, чтобы земля была усопшему пухом, и завершив тризну, поминальщики разошлись.

– Всё… – отчуждённо проговорила восковыми губами Зоя. В чёрном, она, полупрозрачная, сидела, уронив на колени руки. «Не хочу… жить… не хочу…»

– Господь с тобой! – громко испугалась тётя Шура. – Ты чегой-то такое говоришь? Чего удумала-то?! – женщина пристально посмотрела на вдову. Та слушала и не слушала… Тётя Шура продолжала: – Подумай, Зоя, ведь дети у тебя. Да и грех большой – руки-то на себя накладывать! Тебе ребятёшек подымать надо! Поняла-нет? Ты им теперь – и отец и мать – всё сама! Смотри, сколь кругом одиноких-то матерей! Хе! да вон хотя бы… не надо далеко ходить – у тебя под боком – Нюрку-почтариху возьми! Сама видишь: баба тянет безотцовщину. И не одного-не двух – четверых! И не горюет. А сколько их ещё у неё народится! Конешно, государство ей помогает. Дак и у тебя на детей пенсия хорошая будет. Опять же… мы – тут, с тобой. – Тётя Шура положила тёплые руки на Зоины плечи, погладила. – Э-э-э… Зоя-Зоя… – соседка горестно покачала головой, – сколь в войну-то вдов поосталось с ребятёшками мал-мала-меньше. Подумать только: по шесть, по семь штук, а то и поболе… И ничего – вырастили! Тяжело, конешно. Ну а у тебя их всего-то трое. Ты – молодая, сдюжишь! Знаешь, время… оно ведь лечит! Недаром же говорят: «После дождичка всегда выглянет солнышко!»

– Милая, добрая тётя Шура. Как хорошо, что вы есть.

Заскрипела, набирая обороты, вдовья жизнь. Близняшек Зоя определила в детский сад. За Олежкой присматривала та же Ефремовна. А часы на стене из ленты Жизни отрезали уходящие деньки: один месяц сменялся другим. Зоя, порой, забывалась монотонной домашней работой, тогда явь и мысли путались в её голове. Она разговаривала с Вадимом, рассказывала дворовые новости:

– А у Нюры сынок родился. Такой бутузик! Тётигрунин племянник с Севера приехал. А Верунька с Талинкой…

Зоя наседкой хлопотала возле ребят, всегда накормленных, ухоженных. Она жила детьми и надеждой на будущее. В дни отдыха уводила их на свежий воздух в парк у пруда, где когда-то гуляли с Вадимом. А нередко малыши играли в своём палисаднике, а то с другими ребятишками ковырялись в дворовой песочнице.

Зоя окончила институт и уже работала заведующей магазином. Дети подрастали. И снова была весна. Ранняя, тёплая, но… уже без Вадима. Грустная рябина за окном рас кудрявилась, и опять сирень глядела в окно! – Жизнь продолжалась.

Рядом в подъезде

А рядом в подъезде, в угловой комнате на первом этаже, проживала ещё нестарая парочка. Он – Николай, долговязый и плоский, с квадратными острыми плечами и впалой грудью. Костюм мешком-балахоном сидел на его нескладной фигуре. Николай крупно вышагивал по улице, смешно загребая ногами в длинных, неизменно ржавых ботинках. Маленькие косые глазки зло смотрели на мир. Соседи так и называли его: «Колька-Косой». Портрет дополняли тонкие упрямые губы на тяжёлой челюсти да боксёрский нос, размазанный по скуластому лицу. Одним словом, не красавец. Зато жена его, Мария, смешливая и добрая, была хороша собой: полная, «породистая», с высокой грудью – «кровь с молоком»! Вот уж и вправду: «любовь зла». Одевалась Мария хорошо и со вкусом. Роскошные волосы укладывала в нарядную причёску. Фасонистым видом своим вызывала восхищённые взгляды не только мужчин, но и женщин. «Красивая ты, Маруся, прямо любо-дорого на тебя глядеть», – частенько говаривала ворожейка-Александровна, когда Мария тайком от мужа забегала прикинуть на судьбу-злодейку. Муж с женой провели бок о бок двенадцать лет. Жили они без детей, и дитёнком им была кудрявая собачонка, которую Мария везде и всюду таскала с собой. Сюсюкалась с ней, ласкала. Женщина очень любила Зоиных малышей. То конфет им занесёт, то фруктов. Случалось, увидит кого из ребят на улице и сторожко, чтобы Николай не заметил, ну их обнимать-целовать!

Все эти годы Николай да Марья проживали невесело – частенько он бивал её. И тогда из их окон рвался визгливый фальцет гневного хозяина:

– Ну чё ты ему опять глазки-то строишь, а? Кого из себя корчишь? Сама – страшней атомной войны, а всё… – ругался Николай. Он закашливался, но через минуту, перекрикивая дворовых доминошников, с новой силой начинал тираду: – До тебя хотя бы доходит, что ты – инвалид? Калека бесплодная! Кому ты нужна такая, а? От тебя же – не ребёнка, не котёнка! Только я один дурак и нашёлся – подобрал! Вот же дур-рак! Мучаюсь теперь! – кричал он на жену. – Да ты же мне всю жизнь отравила!

Скандалы всегда заканчивались одинаково: Косой остервенело звездил жену могучей пятернёй. Она, когда, увернувшись, а, когда и подгадывая под суровый мужнин кулак, выскакивала во двор, ведь там были соседи, которые в одну секунду могли скрутить драчуна. Разъярённый Николай, изрыгая гром и молнии, вылетал за ней. В скандальной кутерьме супруги выясняли отношения на глазах у всего двора да сбежавшихся на крики артельных работяг и пассажиров с автобусной остановки. Частенько за Марию заступался и дворник-Захар, крупный мужик с пудовыми кулаками. Косой, скрученный по рукам, красный и помятый, заходился в неистовых воплях. Он оскорблял жену, обрызгивая слюною державших его соседей. Мария не больно смела с ним спорить, а потому кротко сносила унижения. Она, как большой ребёнок, всхлипывала, подбирала трясущимися пальцами растрёпанные тяжёлые волосы, пытаясь собрать их в узел. Растирала жгучие ссадины на руках и теле. Немного успокоившись, подходила к бьющемуся в истерике мужу, сбивчиво заговаривала:

– Коль, ну Коленька… Ну будет… Ну хватит, не нервничай, тебе вредно… прошу тебя… – часто дыша, сдавленным голосом просила она. – Ну извини… Коль, слышь… прости меня, дуру. Ну… миленький мой… ну всё уже… всё. Прости меня, а?..

Мария осторожно поглаживала благоверного, лопоча извинения. Хозяину только этого и надо было. Он тут же затихал. Мужики отпускали его, зная, что воинствующий супруг при них не тронет жену. Осмелев совсем, Мария застёгивала на Кольке рубаху, кой-как попадая в петельки, и заправляла ему в штаны. Женщина поднималась на цыпочки, приминала торчащие после битвы вспотевшие Колькины волосёнки. Гладила впалые щёки, нежно целовала. Косой глаз Николая глядел куда-то в сторону, а здоровый, петушиный, впивался строго в виноватую супружницу. Дворник-Захар чертыхался: «Правда что у бабы волос длинный, ум – короткий!» И хоть соседи были верными зрителями этого «спектакля двух актёров», они никак не могли привыкнуть к такому нежному финалу. Публика, удивлённо похохатывая, расходилась по местам. Говорят, что жена даётся мужу в награду или в наказание. Кто же у них был наградой одному, а кто – наказанием другому? Бог знает… Одни Марию жалели, другие называли круглой дурой. Но, как заприметил народ: добро и худо всегда живут вместе.

Не мудрено, что Косой переругался со всеми соседями. Но пуще всего – с родителями маленьких детей. Почему? Неизвестно. Сказать, что по пьяни злился, так пьяным его, отродясь, никто не видел. А вот любил бы Николай собственных детей, если бы имел? Трудно предполагать. Однако, соседских ребятишек он люто ненавидел. Неистово гонял их от своих окон. Ребячий крик его раздражал. Особенно почему-то он терпеть не мог Зоиных. Однажды, увидев, как Мария угостила Олежку яблочком, долго ругался на весь двор и чуть, было, не отходил жену за этот проступок. Остаётся только перебирать догадки: «отчего» да «почему» и ещё раз подтвердить: «Чужая жизнь – потёмки».

Невзирая на лица

У Зои в постоянных заботах бежали дни. Сын и дочки подрастали весёлыми, здоровыми. А вот она сама что-то стала прихварывать. Быстро уставала. Появилась непонятная слабость, донимал кашель. Молодая мать таяла на глазах…

– Зоя, ты погляди-ка на себя, одни кости торчат. Сходи к врачу, – беспокоилась тётя Шура.

– Ой, да ладно вам, тёть Шура, были бы кости, мясо нарастёт, – отшучивалась женщина, – годовой отчёт подобью и схожу, конечно.

Первое же врачебное обследование показало рак лёгких. Женщину положили в больницу. Дети остались на руках у соседей. И главной нянькой была, конечно же, тётя Шура – золотая душа. Зоя прошла все виды лечения – ничего не помогло. После проведённого курса химиотерапии женщину выписали домой. Ей становилось всё хуже. Она уже почти не вставала. Соседки по очереди дежурили у постели больной. Не забывали и детей.

Приходится только изумляться насколько хрупок наш мир, насколько тонка нить человеческой жизни… Смерть хладнокровно из людской толпы намечает жертву и, невзирая на лица, хватает свою жертву мёртвой хваткой, вгрызается и с хрустом, с аппетитом каждый день съедает по кусочку или большому куску, в зависимости от этого аппетита. На сей раз смерть выбрала жертвой Зою, одинокую мать троих детей, и безжалостно пожирала молодую женщину, делая круглыми сиротами её малышей. Зою обуревал страх по мере того, как крепло сознание неизбежного конца. Нет, не за себя – страх за детей. И она, мать, ничего не в состоянии сделать. Женщина чувствовала, что умирает. И нет никакой надежды. «Господи, да как же дети-то?.. Маленькие же совсем… Как они жить-то будут… одни-одинёшеньки?.. На кого оставлю?.. Пропадут ведь… Господи…»

Как обычно после мучительных горестных раздумий и бессонной ночи, женщина впала в лёгкое забытьё… Она явственно услышала осторожный стук в дверь, и чей-то голос за дверью спросил:

– К вам можно?.. – кто-то вошёл в комнату. Это была… Зоина бабушка. Добрая, милая бабушка.

– Я болею… – слабо пожаловалась Зоя. – Умираю…

– Зоинька, вставай, пойдём со мной, – бабушка подошла к постели и зовёт, манит к себе.

– Куда?.. Куда ты зовёшь меня?..

– Пойдём… – увидишь… Там хорошо-то как…

Внучка медленно встала… Бабушка крепко взяла её за руку и тихо повела куда-то из комнаты… Зоя очнулась и поняла: это – конец… «Боже, ну за что?! За какие грехи умираю?.. За что Ты оставляешь сиротами детей? В чём же моя вина перед Тобой?..» Осунувшаяся, сильно похудевшая, с провалившимися глазами она ещё жила и уже… не жила – существовала в другой жизни, в другом мире…

Заступница

Утром у Зои дежурила Алина – соседка-восьмиклассница, внучка старухи-Ефремовны. Подушку взбить, водой напоить, покормить – школьнице вмочь. Тем более, Алина осенью мечтала поступить в медучилище и стать медицинской сестрой.

– Вот и привыкай с хворыми-то нянькаться. Пригодится скоро… – зудела под руку своей внучке Ефремовна.

И не знала тогда обветшалая, какими пророческими оказались эти её слова: «пригодится скоро»… Не знала Ефремовна, что её собственная дочь (Алинкина мать) сляжет. А ведь и правда, порой, только диву даёшься, как в жизни всё разумно и взвешенно: каждое движение, каждое, даже наспех брошенное слово, имеет свою глубокую тайну, предрешённость. И всё это дарит подсказку! Только вслушайся к своему же. Сумей разгадать…

А сейчас после очередной бессонной ночи больная Зоя, казалось, задремала… Девочка-Алина подтянула простыню, разгладила одеяло и, убедившись, что женщина спит, вышла ненадолго.

Зоины дети играли во дворе. Вера с Галинкой в песочнице лепили замки. Олежка с закадычным приятелем – Сашком (сыном почтарихи), пинали мячик на площадке недалеко от окон Кольки-Косого. Толстёнок-Сашок разбежался, ударил и – мячик впечатался в Колькино окно! Не прошло и двух минут, как из подъезда вылетел белый от гнева Николай. Он, простреливая ребятишек глазами, что-то грозно кричал, потрясая длинными руками. Сашок испугался и убежал. Косой, стиснув зубы, подскочил к Олежке, присевшему на завалинке, с силой схватил его за ухо и поволок зачем-то к забору. От страха и боли ребёнок громко заплакал. Разъярённый верзила пригнул голову мальчика к своему колену и… тут взгляд его упёрся в чьи-то ноги… Он быстро поднял глаза. Перед ним стояла, держась за стену дома, Смерть… – жёлтый скелет, обтянутый кожей, со впалыми щеками и потухшим взглядом… Это была Зоя.

– Отпусти… – еле слышно, но твёрдо прошептала она бескровными губами.

Детина от неожиданности оцепенел и разжал пальцы. Но через минуту душа его вернулась на место, и он, неистово матерясь, подскочил к Зое. Того и гляди, сейчас вцепится и открутит голову! А Зоя, совсем обессиленная, медленно сползала по стенке на пыльную завалинку. Слёзы катились по измождённому лицу…

– Слушай, ты… заступница! Ты чё припёрлась? – захлёбываясь, хрипел пересохшим горлом Косой. – Ты понимаешь, что они у меня сейчас чуть стекло не разбили, а?! Не воспитала вовремя своих ур-родов, – Колька брезгливо сплюнул, – теперь поздно за них заступаться.

Поздно! И вообще… – сосед мотнул взъерошенной головой, – ты меня не пугай, я сам кого хочешь напугаю, ясно?! Мумия чёртова. Лежи вон себе дома… подыхай. – Косой понизил голос, злорадно хохотнул: – Тебе жить-то осталось два месяца, а ты всё, как эта… чумо болотное!

Тётя Шура выносила помои. Услышала Колькин хай и, увидев Зою, всплеснула руками:

– Зоя! Господи ты боже мой! Ну разве можно было тебе вставать-то, а?! Как же ты выйти-то сумела? А ты… ухарь чёртов… яз-звило бы тебя в душу! – Всё, что вертелось на тётишурином языке, без передышки выплеснула она сейчас на соседа: – Чё ж ты делаешь-то, а? Видать, мало тебя в детстве били! Где ж у тебя сердце? Чего ты мелешь?! Да твоим бы помелом только вот эти помои мешать! – она кивком показала на ведро. – Ведь и ты не бессмёртный. Все там будем… ты, в том числе! Эх ты, дурак ты, дурак… Тьфу на тебя совсем!

На шум вышла Нюрка-почтариха. Они с тётей Шурой вдвоём осторожно повели Зою домой. «Ай, пусть болтает – на болтальник гирю не повесишь. Был бы хоть умный, а то…» – проворчала в сердцах тётя Шура.

– Ага, дуйте-дуйте, скатертью дорога!

Прошла ночь

На следующий день, вечерком, к тёте Шуре ввалилась Мария. Из-за пазухи у неё, испуганно дрожа, выглядывала кудлатая собачонка с мокрым носом. Мария, сбивая половики, кулём упала на пол и заголосила. Кудлатка заскулила следом.

– Гос-споди Иисусе, да чё стряслось-то опять?.. – перепугалась тётя Шура. Мария сквозь рыдания бормотала невнятное. – Да ты погоди-ка реветь-то, успокойся сперва… – Тётя Шура мигом придвинула табурет «Сядь-ка!» и принесла из кухни стакан холодной воды. – Ну а теперь путём расскажи, чё приключилось-то?

Соседка, наконец, пришла в себя и, громко всхлипывая и высмаркиваясь, сообщила, что Николай не ночевал дома после второй смены.

– Обычно работает до одиннадцати… Дома должен быть в двенадцать, – рассказывала женщина, – прождала всю ночь, думала, попросили до утра поработать. А под утро уже не выдержала, с базы вон позвонила на работу. Там сказали, что ушёл домой, как обычно. Обзвонила всех цеховых, у которых телефоны… никто ничё не знает… Вот сейчас уже вторая смена идёт вовсю, а его нет ни на работе, ни дома… – Мария всхлипнула, снова покатились слёзы. – Боюсь я что-то, тётя Шура… Вон и Александровна на картах увидела неладное, говорит, по больницам да по моргам побегать бы надо. Я в милицию уже заявила. Раньше-то никогда такого не бывало…

– Слышь, Маруськ, а может, он… это… бабу какую нашёл?.. – предположила тётя Шура.

– Ну да Вы что?! Нет, нет!.. – замахала руками гостья. – Даже слушать не хочу!

– Шу-ур, Шура-а! – с улицы вразнобой голосила старушечья дружина.

Тяжело опершись на палку и перебирая ревматизменными стопами, всех перекрикивала Ефремовна. Вскинув голову и закрываясь от солнца ладонью, она зычно требовала:

– Шура-а! Выдь-ка сюды или к окошку подойди!

Тётя Шура подошла к окну, открыла.

– Ну чего вам?!

– Марея не у тебя ли?..

– Тут она.

– Покличь-ка её. Пришли к ней.

Мария подскочила к окну.

– Кто там? Здесь я, здесь!

Внизу стоял участковый. Мария с тётей Шурой спустились во двор. Милиционер лишнего не говорил, коротко, по-военному, сообщил, что на его участке обнаружен труп мужчины без документов.

– Поступило заявление гражданки, – он указал на Марию, – надо прибыть на опознание.

Мария уцепилась за тётю Шуру: «Это он! Это точно он! Тёть Шур, будьте добреньки, пойдёмте со мной – одна боюсь». С Марией на опознание поехали тётя Шура и дворник-Захар. Изуродованного Николая Мария узнала по большому родимому пятну под коленкой, по одежде да по несуразно-длинным ржавым ботинкам. Ночью, совсем близко от дома, его сбила шальная машина, когда он перебегал в неположенном месте бурную дорогу автотрассы. Документов Николай при себе не имел.

На удивление, Мария недолго горевала. Отвела сороковину и вскоре вышла замуж за хорошего человека. Никто из соседей, ни один человек, не осудил её за столь поспешный брак. А Зоя? Зоя прожила ещё пять месяцев. Мария и её муж Юрий дежурили наравне с остальными у постели умирающей. Бездетные супруги с величайшей деликатностью попросили Зоиного согласия усыновить-удочерить её троих ребятишек, которых оба полюбили как родных. Муж и жена заранее обсудили с соседями подробности столь необычного предложения к ещё живой матери. (Соседи были просто счастливы от такого поворота событий). Материнский инстинкт подсказывал умирающей Зое, что это предложение будет спасением её детям, остающимся на этом свете без неё. Мужественная женщина согласилась с благодарностью. Просила супругов стать хорошими родителями, не обижать малышей. Уходя из жизни, Зоя уносила уверенность в том, что её дети не будут сиротски скитаться по разным углам, домам-приютам, по чужим людям и ещё неизвестно где, а обретут заботливых и ласковых родителей. Так она хотела. Так клятвенно обещали Мария и Юрий умирающей матери. Так и случилось.

Да, нерастраченные материнские чувства Мария отдавала детям. Добросердечным отцом оказался и её муж-Юрий, скромный, простодушный человек.

* * *

Забегая вперёд, надо сказать, что родители подняли-воспитали ребят, дали образование. Всем сыграли свадьбы. А теперь они радуются внукам и ждут правнуков! Хорошая эта семья. Все живут в любви и согласии и никогда не забывают Зою. Светлая ей память…

Танюха-колобок

«Я отпущу себе усы-ы,

И ты с трудом меня узнае-ешь»,

– сердечно пел Юрок, вальяжно развалившись на койке. Таня в новом капустно-голубом платье хлопотала у стола, подкладывая горячих пельменей, придвигая початую чекушку.

– Юр, поешь, пока не остыли… – шепеляво попросила она, – да и, слышь… девчата скоро со смены придут…

Юрок сел, ухватил щепотку квашеной капусты, похрустел. Брезгливо посмотрел на водку, – убери, не буду. Знаешь ведь, что много не пью. А вот пельмешки… пельмешки – эт хорошо! – похвалил он. – Садись-давай сама-то. – Парень оглядел хозяйку, словно первый раз видел. – Эх, Колобок… твои бы ноги да другой девке приставить… – Юрок отбросил гитару, притянул Таню к себе. Щёлкнул выключателем. Засопел…

* * *

Обед заканчивался. Летнее солнце теплом обливало мостовую. Девушка, торопливо шла, потряхивая кудряшками. Чему-то улыбалась. Счастьем лучились синие глаза. Красивые ноги на высоченном каблуке гордо несли её маленькое горбатое тело. Румянились восковые щёки. Крупные руки с когтистым маникюром прижимали к груди сумочку, перекинутую через плечо. Прохожих – никого. На автобусной остановке – удивительно пусто. А вдоль по трассе с равнодушным грохотом пролетали машины. И никому не было дела, чему же улыбается девушка. А девушка свернула во двор и тут же нахальный ветер бесстыдно задрал просторное платье и принялся истово гладить её стройные бёдра.

– А-а… Танюшка вернулась! – сгребая в коробку домино, стучал костяшками по столу дворник-Захар. – Чё, уж обед закончился, что ли?

– Ещё есть время, – Таня посмотрела на часы, приближаясь к конторе.

Компания артельных работяг коротала обед за бадейкой пива. Здесь же сидел и механик-Юрок. Юрок – красивый лёгкий парень. Кудрявый, плечистый. А глаза… небо голубое – мечта цеховых швейниц!

– Юрок, прилупи стакашик, – налил из бадейки дядька Захар, протянул механику, – допивай, остатки – сладки!

– Колобок, айда к нам! – Юрок с удовольствием опрокинул стакан, игриво позвал Татьяну.

– Ага… щас… – вспыхнула радостью девушка, кокетливо отвернулась. – Ха… вот дурной!

Дворник метнул взгляд на Юрка. – Не тревожь девку, – проворчал он, – не бурли… Тебе игра, а ей – расстройство… Ух, Юрка… прыщик ты, яз-зви тебя… – икнул Захар, убирая пустой бидончик.

Негромкое ржание прокатилось по кругу.

Главбухша Раиса Ниловна, отобедав, перебирала на столе документы.

– Ещё нет никого? – звонко спросила Таня с порога.

– Сейчас явятся, – ответила Раиса Ниловна, рассматривая бумажку. Подняла глаза, – а вот где ты была? и чёй-то весёлая такая?

– Да, весёлая! В поликлинике была, вернее… в консультации. – Таня налила в графин воды, залпом выпила.

Бухгалтерша вздёрнула нарисованные брови, удивлённо переспросила:

– В консультации?.. Женской что ли?

– Угу. Ребёнка хочу, просто ужас как! – быстро сказала Таня. – Девочку. В моём-то возрасте не по одному уже имеют. Подружки вон уже обзавелись детишками, только я вот…

Раиса Ниловна опустилась на стул, уставилась на горбунью. – Хм… ребёнка. Интересно…

– Раиса Ниловна, а что мне ещё надо? – Таня бросила сумку на стол. Сев напротив, горячо заговорила: – Работа есть. Вчера комнату отдельную дали здесь, вон в бараке, – ордер уже в сумке лежит. Это не то, что в общежитии. Руки-ноги – при мне! Голова – на месте! – девушка помолчала, пожала плечами, – не хватает дочки. В мои-то годы – это же естественно. – Таня вдруг спрятала красное лицо в ладони, на глаза навернулись слёзы. Но она тут же рассмеялась. Сморкаясь и смеясь, прошептала: – Щас в больнице сказали… что я… стану… – она глубоко всхлипнула, – матерью стану! Представляете? Ма-атерью! – Таня качала головой, не веря счастью, свалившемуся на неё. Дух захватывало от восторга. – Господи! Мне так хорошо сегодня! Слёзы вот… слёзы, как две дурочки… катятся целый день без остановки. Я так радуюсь подружкиным детишкам, а теперь вот своё, родное, будет!

Главбухша, огорошенная новостью, молчала. Ожив, горько усмехнулась: – Ммм… То-то… девки болтают… а я и не поверила, думала: просто поправляешься, – она окатила горбунью пытливым взглядом, впялилась в её пухлый живот. – Ребёнок… это – хорошо, конечно… – медленно начала Раиса Ниловна и тут же спохватилась: – А кто… кто отец-то? И как ты сможешь с ребёнком… одна… в таком… физическом состоянии? Тебе-то и рожать, наверно, нельзя? Чё врачи-то сказали? Они чего там все… с ума посходили, что ли? Роды-то для тебя… это же – верная гибель! Ты сама-то хоть понимаешь это?

– Врачи… они взялись отговаривать. Я, конечно, ни в какую! Потом сказали, что сохранять будут. – Девушка поднялась, взяла сумку. – Вообще-то… я бы не рассказала никому о своём положении, даже мои девчонки не знают, но… скоро всё равно заметно станет. – Горбунья отряхнула платье, расправляя складки, искоса глянула на главбухшу, – а кто отец?.. Хм… разве это важно? – Таня направилась в свой кабинет. – Извините, Раиса Ниловна.

* * *

И вот воскресным утром у барачной стряпухи-Даниловны в её коммуналке появилась новая соседка. Она втиснула тюк с пожитками в прихожку. «Уф-ф… устала…» – уронила узел перед собой. Даниловна как раз кулинарила на кухне. Услыхав возню, выглянула в тёмный коридор.

– Здравствуйте! – прошепелявила вошедшая, с трудом перешагивая через тюк.

– Да вы свет зажгите! – вместо приветствия громко посоветовала Даниловна.

Она похлопала мучными ладонями над столом, вытерла о полотенчико руки. Вышла. У двери валялся большой, видавший виды брезентовый узел с пожитками. Рядом топталась невысокая горбунья. Она, тяжело дыша, ковыряла ключом дверь, пытаясь открыть свободную комнату.

– Дай-ка, – Даниловна взяла ключ, внимательно посмотрела на пришедшую. – Где-то я, вроде, тебя уже видала… ты к кому-то из наших на дворе не приходила?..

– Иногда к подругам: Тосе, Наде и Нюре. Мы в одном классе когда-то учились.

– То-то я и вижу: личность знакомая. А тебя как звать-то? – Старуха посмотрела на соседку поверх очков, подумала: «чисто, колобок»

– Таня.

Даниловна открыла дверь. Втащила в комнату узел. Горбунья проковыляла следом.

– Мешок-от сама, что ли пёрла? тяжёлый ведь…

– Привезли.

– Ну, и то хорошо! Разберёшь или помочь? – кивнула на пожитки Даниловна.

– Сама. Большое спасибо.

Вечером Даниловна зашла к новой соседке. Таня сидела на полу у вороха ремья.

– Как без стола да без койки-то будешь?

– Завтра из общежития привезут на первое время. А потом справлю… хорошую мебель, телевизор. Я же работаю – деньги коплю. Ну а что по мелочи, так девчонки принесут, уже обещали!

– Тогда раскладушку у меня возьмёшь, а щас айда ко мне что ли… или вон на куфню – брусничного чаю попьём. Глядишь, и познакомимся! Пирожки вот с грибами… вишь, наваляла цельное ведро – в ограду вынесу, своих-то внуков нет, да хоть соседских ребятёшек порадую. А ты любишь пирожки-то с грибами?

Девушка кивнула: «Очень». За чаем и поведала, что она из детдома, жила в общежитии. Юрист.

– Рада до безума! Комната хоть и в одно окошко, но светлая.

– А главное, что ты теперь сама себе хозяйка, – поддержала её Даниловна. – Смотри, тут и магазины близко, и автобус под боком.

– Да. А работа… так, вообще рядом, вон через забор, – продолжила перечислять удобства Таня.

– Где? В артели что ли?

– Ну.

– Дак у меня там племяш механиком по машинам швейным… Юрка. Не знаешь?

Таня поперхнулась от неожиданности. Она хлебнула чай – обожглась, закашлялась, хлопая красными глазами. «Боже…» Сердце бешено заколотилось. Она, конечно, знала, что Юра живёт в этом бараке, но, что теперь они – близкие сосе-еди… Вот это да-а…

– Смотри, осторожней! – испугалась Даниловна. – Я не предупредила: чай-то – кипяток!

Девушка отдышалась, тихо сказала:

– Знаю племянника вашего. Симпатичный парень.

– Да уж… симпатичный… только ветреный, прости господи, – нахмурилась Даниловна. – У меня с малолетства живёт.

Старость болтлива, и бабка рада была покалякать со свежим человеком.

– Я-то одинокая. Муж на фронте погиб, – пояснила она. – Ну вот. А тут сестра моя сильно захворала. И, как только её в больницу-то положили, её мужик-от, Юркин отец, сразу их и бросил, сбежал подлец! Я сестру схоронила, а Юрку к себе взяла, не в приют же сдавать! Уж как он тоскова-ал, господи-и! Особенно по отцу. Всё ждал, что тот придёт да его заберёт. Оно и, конечно, мальчишке отец нужбн. – Старуха налила в чайник воды, снова поставила на плиту. – Юрка в детстве хилый был. А вёрченны-ый… ммм… не приведи бог. – Даниловна подсыпала в сахарницу песку, продолжала: – Однажды залез на катушку, во дворе ледяная катушка была, дак ребята кучей-малой с неё скатывались. Юрка-то с горки этой и скувыркнулся. Ногу неловко под себя подвернул. А тут на него ребята с катушки поднавалились. Ой… – рассказчица махнула рукой, – однем словом – горе! Хрустнула нога, сломалась. Потом уж лодыжка-то его срослась было, да неправильно. По докторам бегала с ним. Сколь раз в больнице лежал. Всё без толку. Ладно хоть не отрезали. А то хотели… – Даниловна говорила, прихлёбывая чай, поглядывала на соседку: «интересно ли?» Та с удовольствием слушала. – Ну вот… парень – в летах, а всё не женится никак. Охота бы на свадьбе погулять, внучат дождаться… – мечтательно поделилась старуха. – Юрка прихрамывает маленько, дак ведь для парня же это – невелика беда, правда?

– Конечно.

– Поди-тко, он у вас уже всех баб перещупал? – смеясь, предположила Даниловна. Спросила доверительно: – А в вашей артели-то… есть девчаты… нехилые… – она осеклась: – справные… есть хоть?

– Полно, – спокойно ответила Таня. – Сейчас у нас много здоровых девушек работает.

– Эх, вот бы Юрке…

Так за житейскими разговорами соседки и познакомились.

«Видать, славная девка… а вот, поди ж-ка ты… горбатая…» Даниловна встала, ойкнула, потирая онемевшую поясницу, прошла в угол. – Вот сюда вот… столик свой поставишь. Тубаретку.

– А-ага-а… – согласилась Таня, позевая. – Ну… Агафья Даниловна, засиделись мы с вами. Завтра мне надо пораньше, а то не высплюсь. Спасибо за чай, пирожки. Всё было вкусно.

– На здоровье. А тебе: «На новом месте приснись, жених, невесте!»

Девушка вышла из-за стола, поправила халат, ослабила пояс. Даниловна искоса глянула на круглый живот горбуньи.

– Слышь… Тань… говорили-говорили, а я чё-т и не спрошу никак… Ты… в тягости… что ли?..

– Да, – девушка покраснела, – потом… в другой раз… – сказала она в дверях. – Спокойной ночи.

* * *

Татьяна потихоньку обустраивалась. Купила мебель, тюль, посуду. Герань развела. На декретные телевизор заказала.

– Безродная, – сообщила Даниловна сударкам, – детдомовская. Да, не гляди, что с изъяном, зато умная-а… жуть! Юристом служит в артели вон. Всем хороша, – нахваливала молодую соседку Даниловна. – Невредная. А уж готовить какая мастерица! что борщ, что пироги! Пробую всё время. Сама не съест – меня зовёт, угощает. А поёт… чистый соловей. Надьке голосом не уступит, нет! Да, поди, и сами слыхали, как с девчатами голосят! Ммм… так с имя бы и запела!

– Твоя безродная-то… никак чижёлая? – жуя потухшую папиросу, насмешливо полюбопытствовала однажды Евдоха Павловна, – сзади горб, спереди – брюхо тыквой торчит.

Да, язвительности Евдохе было не занимать!

– А уж это не моё дело! – отрезала Даниловна. Тут же резонно добавила: – Ну и чего, если горбатенька! Человек же – природа требует.

Соседи скоро поняли, что юрист-Татьяна для них – сущий клад. Барачные в гости стали бегать. Кому – заявление умное написать, кому – дельный совет дать. А кто и просто так, побалаболить – душу опростать. И сама Татьяна запохаживала к одному да к другому.

«Башковитая», – в голос признавали жильцы. Зауважали новую соседку. Можно сказать, и полюбили даже.

Юрок улучал время: пока тётка не видит, заглядывал к Татьяне.

– Смешная ты! Ну сама подумай, – отдыхая на перине, рассуждал он, – на кой ты мне? Да ещё… ха-а… с ребёнком. – Прокопчённой ладонью парень осторожно утюжил её тугой живот, сокрушался: – Чё я с вами делать-то буду? Да и какая мы с тобой пара?.. Мужики застебают же! И перед тёткой… – Не отнимая ладони, спрашивал: – А интересно… кто там?

– Юр… – Таня снимала руку любовника, тихонько прижималась к нему, – Юра, я не навяливаюсь, уж сколько раз говорила. Успокойся. Хотя… не пойму, чем же я уж такая… смешная-то?..

Летели дни. Сдобный живот Тани рос не по дням, а по часам. Она была счастлива своим положением. Сильные ноги упрямо тянули её к исполнению заветного желания. И в курятнике, и на швейке девушке приклеили необидное прозвище: «Танюха-Колобок». Видно, от Юрка и пошло. Таня, и вправду, будто перекатывалась по улице. Большой живот и горб слились в единый шар. Граждане останавливались. Провожали удивлённым взглядом, качали головой. Беременная часто лежала на сохранении. Сослуживицы да соседки не давали в больнице скучать. А Даниловна – та, жалеючи, прибегала каждый божий день. У Тани теплилась надежда, что Юрок хоть раз проведает, но, увы…

* * *

Был хороший субботний вечерок! Осеннее солнышко пряталось за сарайками. Как и всегда по вечерам за жестяным столом громко щёлкали-шумели распалённые игрой мужики-доминошники. Чуть поодаль кумушки-соседки обсыпали другой стол, на днях выкрашенный дворником синей краской. При свете мощного столбового фонаря одни играли в лото, другие рукодельничали да языки чесали. Около собралась толпа ребятишек – любителей послушать свежие сплетни взрослых да самим вставить парочку новостей. Они, мешая рассказчицам, то и дело влезали в разговоры. Особенно путался назойливый говорун Игнашка Рыбин: «Не-ет! оно всё не так было! – запальчиво кричал он Пёрде. – Ты чё, баушка, вечно врёшь-то?!» Здесь же повизгивал и Пузик, словно и он хотел внести ясность в бабьи пересуды.

– А ну-ка валяйте отседова! И пса с собой забирайте! Тоже мне ещё… нашёл баушку! – не на шутку беленилась Евдоха. – Чего во взрослые разговоры встреваете? Брысь спать, я сказала!

Ребятня недовольно расходилась. «Чё сразу спать-то? – завтра воскресенье!»

– Еду в профилакторию на две недели, – объявила Даниловна, распуская старую кофту, – седалище поправить, а то, прям, мочи нету.

– А Юрку… домовничать оставляешь? – с подозрительной улыбкой поинтересовалась Евдоха, дымя папиросой.

– Дак а чё, он маленький ли чё ли?.. – удивилась Даниловна, отгоняя дым, – не кури на меня, и так дышать нечем. – Она сосредоточенно помолчала, наматывая клубок, и тут же, нахмурившись, сердито спросила: – Ох ты и рыба-меч! Не пойму тебя, девка, чё ты любопытничашь-то? Говори, к чему клонишь?

– Да просто и спросила! – отмахнулась соседка, закашлявшись. – Ладно… пойду нето, у самой всё болит. А ты лечись спокойно, ни об чём таком не думай. – Евдоха сунула папиросы в халат и ходко скрылась в подъезде.

– Фу ты, язззви тя в душу! Правда, что Пердя, пиявка чёртова. Так и прёт вонизьма со всех дыр… – проворчала вслед Даниловна.

Утром – домой

Курортница принимала лечение. Поясницу, вроде, отпускало. Все процедуры закончились. Утром – домой.

«Как там Юрка? Не балует? С компанией бы какой не связался да в дом не привёл… – переживала Даниловна, впихивая в сумку вещи. – Нет, Татьяна не даст воли… чужих не пустит, не гляди, что росточком-то – от горшка два вершка… а с хитрецо-ой девка… с подходом».

Даниловна примяла коленом распухшую сумку, затянула «молнией». Прилегла.

«Мда… родила ли нет Танюшка-то? Ей и не до Юрки щас… свои заботы. Еслиф и родила, то, поди, ещё в больнице… – Старуха погасила свет. – Одежонку-то ребятёнку не покупала раньше времени, мол, примета плохая… а вот теперь-то как? Ну а приданое-то, чай, с работы принесут – не оставят, поди-ко? Как она там?.. Да ещё с дитё-ё-ом… – Даниловна жалостливо позевнула. – Приеду-у, подсо-облю-ю…»

* * *

Воскресный полдень. Вход во двор Даниловне загородила Евдоха Павловна – баба с вечно заспанным лицом и вечно больная всеми болезнями. Она ещё больше раздобрела и сейчас буйволом застряла в воротах. Была она в тесном халате, ботах «прощай молодость» на голы пятки и, конечно, с неизменной папиросой в зубах. Большую голову обтягивала газовая косынка, из-под которой многочисленными рожками торчали бигуди.

– Палловна, дай пройти-то ли чё ли! Брюхо своё распустила и стоишь – не пройти, не проехать… Я думала, ты похудела, а тебя… вона разнесло как…

– Увезли твою-то… горбатку! – не давая прикатившей товарке опомниться, торопливо доложила Евдоха, мигая оплывшими глазками. – Уже родила! Вернее, сказать: операцию сделали. – Толстуха неожиданно чихнула! «Вот видишь – правда!» Она пошарила в кармане платок. – Мы с Грушкой щас только звонили в больницу. Сказали, что всё хорошо, слава богу. И Юрка там. Так что… с внуком тебя, Даниловна! – Евдоха с удовольствием высморкалась.

Даниловна аж задохнулась. Оглушённая поздравлением она враз охрипла. Переступая с ноги на ногу, бабка тупо смотрела на Евдоху. Наконец, пересохшими губами просипела:

– С каким… ещё… внуком? Погоди-ко… ты чё болташь-то?.. с каким таким внуком? – старуха поставила сумку на землю. – Да не дыши же ты на меня табачишшем-то, сколь раз говорить! – взорвалась она и колко заметила: – Горбунья – соседка мне… как и тебе… как и всем. Хорошо, что разрешилась нормально… Тока… с чего она… моя-то? Еслиф Юрка отвёз её в больницу, так и правильно сделал! По-людски, по-человечьи. Молодец! Всю жизню так воспитывала.

Даниловна спешно подоткнула седые косматушки, выбившиеся из-под платка, и подхватила сумку – Вот и я щас… скину барахло и тоже проведаю…

Даниловна разбирала поклажу. Тряпьё валилось из рук. Она думала о ехидных Пёрдиных словах. «Хм… внук… внук… что за внук?.. А ведь Танюшка-то мне так и не сказала, от кого понесла… Неужели?..» Бабка оставила своё занятие, села на койку. «Когда успели? Где?..» Начала припоминать: «А-а-а… так мне же ещё когда-а Александровна-то ворожила да приговаривала: держи, мол, парня своего в овчинных рукавицах! Перемена, мол, выпадает ему. А для тебя, мол, ударом обернётся перемена-то энта… Так вот оно, что-о… А я-то… Хе-е, вот тетеря».

Неожиданно шумно в двери ввалился запыхавшийся племянник. Радость и тревога были во всём его облике. Он остановился у порога и невидящими глазами смотрел на тётку.

– Чего выпялился? – пасмурно встретила его Даниловна. – Не признаёшь? – И тут же в лоб спросила: – Это правда?

– О чём ты?.. – встрепенулся Юрок и сразу пошёл в атаку: – Тёть Агаша, чё с тобой? Какое преступление я совершил? Чё ты окрысилась-то?.. Сама же её нахваливала. – Племянник недоумённо пожал плечами. – Да, сын у меня родился. Сын! И с Колобком… мм… с Танюхой счас всё хорошо, – парень скинул куртку, упал на стул и тихо пожаловался: – Танька… чуть не умерла…

– Спасибо, племянничек, порадовал тётку на старости лет, – не слушая, зло оборвала его Даниловна. – Хорош подарок! Да разве о таком я мечтала? – сизые губы её задрожали. – Разве эту каракатицу я мыслила тебе в жёны-то, а, Юрка? Что с тобою приключилось?! Ведь ты с девчатами всегда разборчивый был. А тут? Эх… Тебя же обвели вокруг пальца! – без передыха сокрушалась Даниловна. – Вот дур-рачина… – Она раздражённо качала головою, обхватив ладонью подбородок. – Ну не телок ли ты, а?

– Короче так, тётя Агафья, – решительно хлопнул себя по колену Юрок, вставая. – Хватит! Не знаю, какое у тебя горе случилось, а у меня… повторяю: у меня сын появился на свет, понимаешь? Сы-ын. Мой! И он будет расти с отцом! – твёрдо сказал племянник и вполголоса добавил: – И Танюху я не оставлю. Ясно? – Юрок посмотрел на тётку влажными глазами. – Я, сёдня… тёть Агаша… много передумал… много понял… – Подбородок у парня задрожал, он зло прошептал: – Н-никогда не забуду, как меня за безотцовщину п-пинали все, кому не лень, – парень скрипнул зубами, саданул дверь и вышел из комнаты.

* * *

Пузатая туча опросталась тёплым дождём и скрылась. Юрок, слегка прихрамывая, молодецки летел по влажной мостовой, толкая тёмно-синюю коляску. Внутри перетянутый нарядным бантом похрустывал целлофановый пакет с детским приданым. Охапка пахучих ромашек рассыпалась в люльке, выстилая нутро весёлым ковром.

Молодожёны – Юрок и Татьяна, сидели во дворе за праздничным столом и принимали поздравления. Целовались, когда радостные подруги, перекрикивая всех, наперебой орали: «Горько!» Заливалась Захарова гармошка, под которую мощным хором гремели песни! А поодаль, в укромном уголочке, счастливая Даниловна тютюшкалась с внучонком. – Курятник веселился!

Нюрка-почтариха

Похоронили Зою всем двором вскладчину. Ладно помянули и разошлись. Мощная Нюра-почтариха сноровисто домывала освободившуюся Зоину комнату, которая теперь по закону доставалась ей, многодетной, в придачу к своей клетушке, размещённой в этой же квартире. Зоиных детей забрали приёмные родители. А на кухне за пустым столом скучал без друга-Олежки почтарихин поскрёбыш-Сашок (остальную поросль мать растолкала в интернаты-санатории). Мальчишка, болтая ногами, облизывал карандаш – художничал на листке бумаги и мурлыкал грустную песенку.

«Почтарихой» Нюру окрестили не зря, ведь работала-то на почте. Ну «почтариха» и «почтариха», чего обижаться-то? Служба её не обременяла, даже нравилась: всегда на воздухе, всегда – с народом. А чем плохо-то? Ранёшенько, пока ребятишки спят, бегом – на почту! Там письма разобрала, газеты-журналы загрузила. Сумку – на плечо и… «ох, спина-моя кормилица!» – попё-орла по домам! Слава богу силушкой Господь не обидел! Печать в ящики сбросит, пенсии раздаст (приветливые бабульки чаем, а иногда ещё, чем покрепче, в благодарность угостят, а то и денежку с устатку подкинут «детишкам на молочишко») и – свободна! Бегом – домой! А то и на велосипеде. Да, велосипед на почте выделили, хоть и старенький, но всё не на себе тащить сумку-то. Нюра в округе всех в лицо знает: и старых и малых! Кто радостью поделится, а кто и горем. В жизни-то разного хватает. И каждого почтариха выслушает, а надо, так и поможет, чем сможет. Бабульки её за аккуратность да за чуткость уважали. Собаки и те хвостами виляли: пронюхали собаки, что у почтарихи для них кусочек сахару припасён, чтоб не цапнули сдуру!

Ну а жизнь личную Нюра тратила легко и без заморочек. Легко знакомилась-сходилась с кавалерами, легко с ними и расходилась. Всех беззаветно любила, за что и получала в подарок очередного ребятёнка. И в сердце её было так много любви и желаний… Вообще-то мужем своим она считала Григория. Всё время его вспоминала. Какой же складный был Григорий, матушки родимые! Чистый Илья Муромец, только без бороды! Видно, каждая миска борща перерабатывалась его могучей утробой в тяжеленные мышцы. И вот этому-то «Муромцу» в дальних закромах своей души хранила Нюра верность.

* * *

Вечерело. На улице – мороз трескучий! На промёрзших столбах монотонным звоном гудят провода! У особторга – людская мельтешня: новый год на носу! Тяжёлые резные двери вывернуты наружу. Там, в дымном мареве, мерцает проникновенный голос Клавдии Шульженко:

«Говорите мне о любви.

Мне сегодня так радостно с Вами!

Так согрейте же сердце словами о любви».

Поблизости хохлатый рой приплясывает-пристукивает ногами. Красномордая «снежная» баба в заиндевелой шали, ряженная в белый халат с чёрным меховым воротником и дутые валенки с галошами, едва успевает открывать-закрывать волшебный лоток, прилипший к её необъятному животу: «В руки больше десятка не даём!» Из лотка валит пар и буйный запах горячих пирожков, который сводит с ума! Нюра, расфуфыренная не по погоде, в модной плюшевой жакетке (уже зуб на зуб не попадает от форса) оббегает толпу, спешит занять очередь. «Барышня передо мной стояла!» – слышит Нюра приятный голос. И вдруг её подхватывают крепкие руки и впихивают в толпу ближе к пирожкам. «Кто вы?» – удивляется девушка. – «Григорий!» Нюра, понятое дело – молодое, смотрит на красавца, мороза трескучего уже не замечает… «Боже мой… – конь-огонь необъезженный! Вот это да-а…»

А на улице-то уж и ночь темным-темна. И тусклая луна еле светит. И фонари на столбах вдруг ослепли – хулиганьё все лампочки рогатками повыщёлкивало да по Нюриной улице теперь и шастает – дамочками молодыми промышляет. И улица-то, как на грех, вся в рытвинах да колдобинах. Ну? И разве может настоящий джентльмен отпустить девушку одну?

…Ох, и вкусные же были эти сморщенные в прошлогоднюю картошку ливерные пирожки, купленные, как сразу поняла Нюра, на большое женское счастье! Ох, и ласковый же был этот Григорий – первый в Нюриной жизни возлюбленный! С ним девушка и новый год справляла в своей барачной каморке.

Свистит-завывает в трубе сатана-ветер. Беснуется вьюга-заметуха: крутит она залежалый снег, колкими горстями швыряет в Нюрино окошко. А в печке жарко трещат доски, выписанные с соседней базы. И в комнате тепло и уютно. На сумеречных стенах, пробиваясь сквозь печную решётку, подплясывают и блуждают сказочными тенями всполохи огня, скупым светом выхватывая строгие образа в углу. На столе, на белой скатёрочке – недопитое вино и стаканы. А на пуховых ситцевых подушках красавец-Григорий страстно мнёт молодую хозяйку и жадно целует её спелые груди. «…Моя… вся моя!..» – кипятком дышит он в Нюркино ухо. Его тело источает пленительный дух… Ммм… Она вдыхает его запах… запах силы… обладания… Она чувствует себя маленькой, беззащитной. Сердечко девичье трепещет! Каждая клеточка горит и сладко млеет… А там ещё Шульженко подливает из давеча купленной пластинки:

«Говорите мне о любви,

Говорите мне снова и снова,

Я без устали слушать готова о любви»

Шесть месяцев желанный кречетом обхаживал Нюру. Шесть месяцев длилось безудержное счастье! Ну и куй теперь, Гриша, железо, пока горячо! Друг сердечный колечко самделанное девушке на пальчик одел: «Прошу, Нюрок, твоей руки и сердца». И тут же заявил, что, если она откажет, то общей постелью им станет… мать-сыра земля. Ужас, как влюбился! Ну и куда же голубушке деться? – Амуры-то и Нюру испепелили вконец! И, конечно, согласилась она без промедления. Барак-курятник возликовал: «Что ты! Не каждый день свадьбы-то гуляем!» На подарки деньжатами скинулись. Девчонки радовались за подругу от всей души! «Счастливая ты, Нюра!» – восхищённо причитала горбатенькая Таня. «Повезло же тебе, парень такой видный!» – вторила ей Тося. «Да, по всему видно: орёл!» – поддержала подруг Надя. «Свидетелями моими будете!» – бодро уверила счастливица.

И вот хмурой осенью, как раз в торжественный день бракосочетания, выскочил нарядный жених на двор по острой нужде – приспичило бедного (видать, съел чего-то): «ухх, чёрт… охх… крутит как!» и…

Напрасно выглядывала суженого молодая почтариха в белой тюлевой фате, даром слёзы проливала… Зря девчонки наряжались. Напрасно и барак-курятник облизывался в предвкушении свадебного пира.

…В честь любимого Нюра и первенца своего назвала Гришенькой. И ещё долго заходилась её душа, о друге милом вспоминаючи…

А подруги, обозлясь, так и сказали: «Да и чёрт с ним! Не реви! Какие твои годы!»

Ну а потом… потом канула в бездну ещё одна нескучная Нюркина весна, за нею упорхнуло и весёлое лето. А потом ещё одно. И ещё… И шаловливость эта нет-нет да и приносила на свет божий новое голопузое пополнение. А Татьяна (не зря же на юриста выучилась) только успевала бомбить всякими нужными бумагами социальные службы, которые обязаны помогать Нюре – законной матери-одиночке. Хотя при встрече и урезонивала подругу: «Ты, Нюра, как-то бы уж поразборчивее…»

* * *

В пряную осеннюю ночку, как всегда, уложив свою слюнтявую гвардию, ожидала Нюра разлюбезного Апол-лонария. Да, вот такое шикарное имя у кавалера. Уже три месяца Нюра с ним под ручку красуется – пускай, все видят, какой у неё замечательный молодой человек! Пятьдесят Аполлонаше. Ну и что? Никто и не даст. Паренёк и всё! А прыти-и… ого-го! Именно, как у 15-ти летнего кобелька! Ураганисты-ый, жуть! Правда, тут же притухающий… но это ничего. «Сердцем добрый», – сразу поняла Нюра. К тому же не скупой – гостинцы приносит, иногда деньжатами расщедривается! Одна беда: писательский зуд Аполлонария донимает. Стукнуло ему однажды в голову, что он – поэт от Бога. А Нюра в этом ничего не смыслит. Ей сразу скучно делается, когда Аполлонарий начинает рифмой говорить. Он бледнеет, закатив глаза, нервно ходит взад-вперёд, тонкие руки перед Нюрой заламывает! Ну и как закрутит словеса, как запутает спиралью! Чего сказать хочет… никак почтарихе не разобраться!

В забористых зубах

зажал кусочек сала,

Душа стучится в пах:

«а мне кусочка мало!»

В сердцах о землю – трах! —

вмиг сагой обернулся.

На трепетных губах

Товарища проснулся!

Там…

Аполлонарий неожиданно для Нюры на полуслове замолкает и смотрит на неё: «Правда, здорово?» Та в недоумении молчит… потом возьмёт, да и брякнет: «…о чём это?..» Аполлонарий злится: «подлость какая-то…» и в сотый раз громко с выражением повторяет таинственные речи, леденцом во рту их перекатывает из угла в угол, до пены прямо! Нюра сидит тогда вообще дура-дурой! Больно уж мудрёно всё… И, главное… как поддержать даровитого поэта разговором, вовсе не угадает…

А познакомились они на почте – у окошка «до востребования». Нюра месяц подменяла заболевшую сослуживицу. А он письмо от какой-то редакции все эти дни спрашивал: «Будьте любезны, там должен быть конверт на… э-э… Аполлонария Козлова-Барановского». Первый раз Нюра хохотнула даже: «Ну и фамилия!» Но конверта Аполлонарий так и не дождался. От какой редакции – не сказал до сих пор, мол, «тебе необязательно».

Теперь вот настряпала Нюра рыбных котлеток поджаристых, Аполлонарий, смерть как, их уважает, вишнёвочки в графин пузатый налила, перину помягче взбила и сидит-пождёт своего милого… А его всё нет и нет. Уже кукушка из часов выскакивать замучилась – нет Аполлона! Не пришёл он ни в ту ночь, ни в другую… Умотылял поэт со своим красивым именем в неизвестном направлении, оставив бестолковой музе плод высокого таланта. Ну, ясное дело, Нюра этот плод-то Аполлонькой и назвала.

Потом был Витёк. Этот только-только освободился. Нюра с ним у бочки с квасом познакомилась. – Тащится Нюра с тяжеленной сумкой, жарища соки выжимает, мухи злющие нос искусать норовят, а в тенёчке – квас холодный! И народу – три человека. Рядом – он: голова редиской, сзади – хвостик. «Витькбм кричи!» Нюру покорили его собачьи глаза. Как он смотрел на Нюру этими глазами! О-оо! Столько в них было преданности и чистоты! А какой услужливый: «Давайте, мадам, вашу сумку донесу». И донёс ведь.

– Ни за что, блин, отсидел пятёрку, представляешь?! – играл желваками Витёк за вечерней чаркой в гостях у Нюры. – Какая-то сволочь грабанула заводскую кассу, а замели, блин, меня! – Витёк трудно сглотнул слезу. Похлопал опечаленными глазами. Выпил. – Вот ты… Нюра, скажи мне: где же она… справедливость-то, а? Откуда, Нюра, столько зла на белом свете? Скажи ты мне, Нюра дорогая!

Нюра вышитым полотенчиком нежно промокнула Витяшины умные очи, вытерла слюни. Она ласково прижимала гостя к взволнованной груди и гладила-гладила по хвостатой макушке.

– Тяжело мне, Нюра… проходит жизнь-то… А жизнь-то ить одна, второй-то уж не выпишут. И надо жить её… Нюра…

Хозяйка не стерпела, крепко поцеловала гостя в мокрые губы: «умный ты мой!»

– Спасибо, милая Нюра… ты одна… меня понимаешь… – Витёк выплакивал на Нюркином пышном бюсте своё горе, крутил головой-редиской. – Пожалей меня… Нюра-а… да приласкай, трудно мне… а я… я за всё добром отплачу.

Три бурных ночки от всего пылкого сердца жалела почтариха ушибленного судьбою Витька, три ночки ласками утешала бедного, ведь известно, что ласке и поросёнок рад. От всей души поила и кормила приблудного. А на четвёртое утро не обнаружила в мягкой постели ни самого Витька, ни с трудом накопленных детских финансов (государством даденных), а также и своих рублей, кровно заработанных и крепко завязанных в узелок, который надёжно был упрятан в потаённом месте за образами.

Долго, не месяц-не два, горевала Нюра, мужиков стороною обходила. Но вот родила она Витеньку, и как-то незаметно сердце её оттаяло. И опять она жалела бездольных. Жалели и они её, невезучую. И государство тоже, свой народ жалеючи, едва поспевало за Нюрой подымать её детишек, дружно прибывающих на белый свет. Ну а как иначе, на то оно и государство.

* * *

А меж тем барачные в голос признавали, что мимо Нюрки ни одна ширинка не пройдёт без запинки. И, правда, была почтариха недурна собою: крепкая, рыжеволосая, с быстрыми смешливыми глазами и пухлыми сочными губами на свежем румяном лице. Роста – чуть выше среднего, с привлекательными ямочками на локтях. Налитые формы и гладкая, как из белого мрамора, шея, – всё приманивало ухажёров. «Хороша Федора, да дура!» – наблюдая Нюркину жизнь, досадовали соседи.

– Лидия Александровна, ну чё же я такая в мужиках-то невезучая?.. Поворожи! – кинулась почтариха к Надиной бабусе после очередного пустого романа.

– А и правда, девка, плывёт к тебе одно хламьё, прости господи. Может, не клевать бы на всякого-то сразу? Обождать бы маленько, глядишь, и прибьёт кого путнего?..

– Где же их взять-то путних? – вскричала почтариха. – Вон у твоей Надюхи… Генка… путний был? Ну. А ты говоришь… Все они… – она понизила голос: – И не могу я, тётя Лида не терплю, понимаешь… долго без мужика… болею, – призналась женщина, не стесняясь. – Да и жалко мне их.

– Хех! Жалко! – всплеснула руками Александровна, – ак чё ж они-то тебя не жалеют? Правда, что, дура набитая… – Нюра не возражала. – Ну, ладно, – сказала бабуся, собирая королей и дам в колоду, – поглядим, чего же нам карты на сей раз скажут…

Пришелец

«Ну… вот и всё…» – выдохнула разгорячённая Нюра. Она встряхнула тряпку и постелила её у порога. Источая пар, легко выпрямилась, растирая занывшую поясницу «Ой!» – хозяйка ловко поймала гребёнку, сползающую с разрушенной причёски, закрутила жгутом влажные волосы и воткнула гребёнку на место. Женщина повернула на сынишку круглое лицо в завитушках: из-под её рыжих бровишек моргнули слезами васильковые глазки. – Никогда ещё в этих стенах не было так пусто…

Нюра смахнула розовой ладошкой градины пота со лба, фартуком промокнула слёзы и ловко подняла ведро. «Посиди, пойду выплесну», – проурчала она грудным рокотом. Сынок увязался было за ней. «Сиди, сказала!» – мать накинула фуфайку, влезла голыми пятками в разбитые мужские бутсы (какой кавалер, убегая, их оставил, Нюрка так и не запомнила) и вышла. На мартовском дворе чернильная заволока уже глотала небесную синь. Неверные коты-сердцееды, не дожидаясь ночи, с шиканьем и душераздирающими воплями шастали по крышам стаек-сараек. Где-то в огородах перебрёхива-лись собаки. Из своей будки тягучим баском им подпевал Пузик.

Хозяйка вернулась – у двери топтался сухощавый мужик в мышастой куртке. «Не зарастёт ко мне народная тропа, – усмехнулась Нюра. – Кто ещё такой?»

Мужик, не видя хозяйку, осторожно постучал по дверной ручке, прислушался…

– Вам кого? – спросила Нюра. Она включила в подъезде свет. Пришелец вздрогнул, сверкнул очками.

– День добрый… А… поминки уже закончились? – поинтересовался он, приглаживая вздрагивающим мизинцем франтоватые усы.

Почтариха узнала усача – доставляла газеты. Это был артист. Так его называли: не Сергей Фроловский (как значилось когда-то в оперных афишах), а просто: «артист». Говорили, что он некогда солировал. Жил Фроловский в центре города чинно, семейно. Но в одночасье семейная жизнь полетела под откос. – Жена его, балерина, загуляла и вскоре, забрав сына, уехала с новым мужем в другие края. И настали для Фроловского тугие времена. Он с тоски запил и работу артиста сменил на место ночного сторожа в столовой. Там и кормился. Бедолага обменял свои шикарные апартаменты на конуру в замызганном бараке, здесь неподалёку. Этот барак тоже обслуживала Нюра. Она изредка наблюдала, как артист, ещё не растерявший былой стати, крадучись, подбирает окурки в консервную банку, а потом смакует их, сидя в скверике у театра. «Господи, за что же Ты его?..» – сочувственно удивлялась женщина. Никто не замечал, чтобы артист пил на улице, но дома под койкой стояла батарея пустых чекушек. Нюре известно, потому как временами прибиралась у него. Артист обычно сидел на лавочке у своего окна с книгой или газетой. Завидев Нюру, вставал почтительно. «О-о-о, Анютушка-ангел мой! – встречал он её красивым баритоном, – не обрадуете ли сегодня письмецом?» Ласково так называл: «Анютушка». Сергей Леонидович, откинув рукою тёмный волнистый чуб, сквозь очки внимательно смотрел на почтальонку и заметно бледнел при этом. Но писем артисту никто не писал… «Чернила разводят, – нерадостно шутила Нюра, – а пока разводят, давайте-ка я вам быстренько окошко сполосну, вон какое засиженное».

Да, именно он, бывший артист, Сергей Леонидович, сейчас маялся у Нюриных дверей.

– Заходите. – Женщина собрала на стол поминальное. Налила пришельцу стопочку. – За упокой рабы божьей Зои.

Сергей Леонидович тризничал, а Нюра, укачав наследника, села напротив и, подперев руками подбородок, жалостливо наблюдала.

– Я знал Зою, – сказал артист, – покупал у неё подписные и хорошую литературу. Пухом земля ей…

Сергей Леонидович, раскрасневшийся, то и дело поправлял воротничок смятой рубашки и аккуратно хлебал лапшу. Аппетитно глотал блины с компотом: «Давно такого не едал. Спасибо, славная вы женщина. Анютуш-ка, признаюсь честно: Вас вижу, и мне хорошо». Впалые щёки гостя были покрыты седоватой щетиной, а сам он выглядел виноватым школьником. Нюрке нравились его интеллигентность, бархатный голос. Нравилось и то, что она, простая почтальонка, вызывает интерес у… артиста! пусть даже вчерашнего.

Внезапно свистанул ветер и захлопнул открытую форточку. По стеклу затарабанили капли. «Уу… ливень заряжает…» – сказала хозяйка и подтянула шторку. Через минуту за окном уже вовсю хлестал и плескался дождь. Приближаясь, сверкали молнии. Жуткими раскатами хохотал гром. Началась ранняя в этих краях весенняя гроза.

Гость засобирался: «Пойду, спасибо вам, и счастья в ваш дом». Нюра тоже поднялась: «Ну куда вы сейчас, Сергей Леонидович? Намокнете же, простудитесь… Переждёте грозу, а завтра уж и пойдёте. Останьтесь…» – неожиданно предложила она. И вдруг… всхлипнула. И слёзы градом покатились по её пригожему лицу. Удивился Сергей Леонидович, растерялся: «Вот тебе и новости…»

– Анютушка, ангел мой… ну… ну что вы?.. Вот ведь как… и здесь у нас гроза…

Нюрка по-детски уткнулась Сергею Леонидовичу в куртку. Сергей Леонидович бережно гладил её пушистые волосы. И, конечно, остался – Нюре на утешенье. А назавтра он тоже не ушёл – хозяйка не отпустила. И с тех пор они вместе стали жить-поживать и… добра наживать! Как в сказке. Размеренно повели они по жизни свою семейную лодку. До солнышка Нюра с мужем уже на ногах: разнесут почту и вместе – домой! Там – завтрак (с пылу, с жару!). После – все домашние, наглаженные да начищенные, расходятся по местам.

Сергей Леонидович обрастал заботами. Он прекратил выпивать. И не курил даже. Преподавал в музыкальном училище. Подрабатывал в детских садиках. Нюрин выводок называл его «папой Серёжей». А Нюра величала по имени и отчеству. Сергей Леонидович и домашней работы не гнушался: толкался в очередях, кашеварил и даже – о-о, ужас! что может быть страшнее для настоящего мужчины – стирал бельё! Соседи наблюдали, как он развешивает на верёвках, а изо рта… прищепки торчат! И давно все забыли неухоженного артиста. На глазах родился новый, уважаемый человек. По ночам Анюта прижималась к супругу, ласкала его тёплыми руками: «уютно с тобой… спокойно». Её горячие ласки наполняли Сергея Леонидовича новыми соками. Голова его кружилась от счастья. Он целовал её притягательные глаза, золотые кудри. «Анюта-спасительница моя…» И поражался Сергей Леонидович: «Это от неё… вот от этой женщины, мужики нос воротили?! Не понимаю…» Но скоро находил простое объяснение: «Бог Анюту для меня оставил». Одно омрачало Сергея Леонидовича: разлука с сыном. Отец везде и всюду запрашивал, но, увы. Позже выяснилось: бывшая супруга взяла себе и сыну чужую фамилию, и они жили за границей.

– Во Нюрка-молодец! – говорила тётя Шура на соседских посиделках, – ишь как прибрала-приосанила мужика! И сама при нём расхорошелась, зажила по-человечьи! По театрам, глянь-ко, да по кинам ходют, не как некоторые… поллитры сшибают. И дома – чаша полная, и дети обихожены.

– И, правда, любо-дорого смотреть, – вторила Ефремовна, – вот бы ещё и Тоське Пёрдиной тоже Бог подсобил, а то не поймёшь, как живёт: не девка, не баба и не мужняя жена! И чем ей Лёнька не угодил?

– Там Евдоха… правда, что Пердя! Не мать, а пиявка какая-то, – возмущалась Груша. – Да и сама Тоська… ай… не рыба, не мясо.

* * *

Вот и лето красное приспело. Молодое потомство, как всегда, в лагерях и санаториях отдыхает. Младший, Санёк, у Нюркиных родителей на дальних заимках свежим воздухом дышит. А Нюра с Сергеем Леонидовичем скоротали вечерок у телевизора (да, кроме прочего, и на телевизор накопили!), ну вот… скоротали они вечер, да и засобирались на боковую. Обоим рано вставать, печку топить, завтрак варить, да накручивать почтовые тонно-километры. А сейчас жена убирает со стола, муж посуду моет. Конечно, всё сообща, всё вместе.

– На почте этот раз… – позёвывая, говорит Нюра, – этот раз… дорожки выделили… В прихожку возьмём. – Она поставила чашки в сервант. – Сергей Леонидыч, ну хватит уже размывать-то… Идём спать уже… – шепчет она, обнимая мужа. Тесный халат расстёгивается, обнажая её искусительный стан…

«Ну, за что… за что же она меня так полюбила-то? – тихо и радостно смеётся Сергей Леонидович, сидя на краешке постели. – Что же такого необычного во мне разглядела?» – в сотый раз удивляется он и старается припомнить свои достоинства. Но… что поделаешь, выпала память и неизвестно, куда закатилась. Нет, не припомнит он в себе ничего такого особенного. «Какая же она славная! А сколько нежности, желания… А готовит как… ммм… Эх, ещё бы… ребёночка нам с ней…» Сергей Леонидович долго не может уснуть: умилённо вспоминает каждые день и ночь, проведённые со своею Анютушкой. Перебирает преимущества, которых у жены просто не счесть (никаких пальцев не хватит!) и которые скопились в одном (подумать только: в одном!) человеке. В окне висит луна и серебром обливает лицо и фигуру обожаемой Анютушки. Лихой ветерок колышет занавеску. И на душе свежо и бесконечно хорошо!

А глубокой ночью раздался тяжёлый стук в дверь. Сергей Леонидович, убаюканный радужными грёзами, крепко спал. Нюра метнулась в прихожку, весь сон слетел – «вдруг, с ребятами чего неладное?..» Щёлкнула свет. Женщина, моментально сбросив крючок с петли, распахнула дверь и… вскрикнула! На площадке стоял… Григорий! Да-да, её Григорий! Всё тот же чудо-красавец! У Нюры потемнело в глазах. Свежий от весенней прохлады Григорий шагнул в переднюю и по-хозяйски замкнул дверь. Не успела Нюра опомниться, как, ни слова не говоря, тут же – с порога, сгрёб он её, горячую, вкусную, с рассыпавшимися по голым плечам рыжими волосами, и давай тискать и жадно кусать пьяными губами шею, плечи, грудь. «Моя… вся моя… – хищно урчал он, оттесняя женщину в открытую кухню, – ммояя…» Всем телом он повалил её на пол. В Нюрину голову ухнул безумный и такой родной запах силы… мужского обладания! Дух этот всколыхнулся, наполнил Нюру до краёв! Сердце женщины взбурлило, ослеплённое неожиданной встречей. «Господи… люблю-ю…» И, словно демоны со всех цепей сорвались – страстная животная похоть… до боли… сокрушительнее, чем в их первую давнюю ночь, свела с ума! Вскипела кровь. Нюрку трясло. Она, в угаре безумного желания, сдирала с Григория одежду!.. «Веся… ммоя…» – прерывисто сопел он и благодарно вжимал и вжимал её в пол… и впивался в неё жарко, ненасытно… «Гришенька-а… единственный… – женщина задыхалась, – жизнь…моя…»

Наконец… буря схлынула… Нюра запоясалась, собрала в резинку волосы. И тут она заметила у Григория багровый шрам на всю щеку.

– Кто?.. За что?! – трепетными пальцами она погладила рубец, – больно? – и припала губами к израненной щеке Григория, – бедный мой.

– Не бери в голову, – отстранил её Григорий, отдуваясь и застёгиваясь, – ты лучше скажи: кто у тебя там? – он, сдвинув брови, кивком показал на закрытую спальню.

– Я щас! – почтариха мигом скрылась за дверью – соседняя комната озарилась ярким светом. Нюрка отшвырнула одеяло: «Вставай!» Сергей Леонидович, свёрнутый бубликом, мирно посапывал. Он широко улыбался: ему блазнилась полнейшая ерунда…

– Вставай! – снова рявкнула почтариха.

– Не… шшутите… ммаэстроо… – несвязно бормотал Сергей Леонидович. Он чмокал губами и улыбался, улыбался чему-то во сне.

Нюрка взялась тормошить лежебоку. Не помогало. Тогда она со всей силы так тряхонула его, что бедняга чуть было не рухнул с кровати.

– Да встава-ай же ты, в конце-то концов! Разлёгся мне тут!

– Что… что такое?.. – Сергей Леонидович встрепенулся. Ничего не понимая, он искал одеяло. Сквозь прищуренные от яркого света веки он обнаружил над собою рыжее растрёпанное чудище с горящими глазами и сжатыми кулаками. «Господи… что это?..» Сергей Леонидович судорожно шарил по тумбочке, наконец, нашёл очки и в замешательстве сел… Он смотрел на свою Анютушку и… не узнавал её… «Анютушка?..»

– Уходи! – шипела жена. – Быстро! Видишь: Сам пришёл!

– Почему уходить?.. Куда?.. Какой «сам»?..

– Эй, чувак, тебе не ясно, что ли? – в проёме спальни, подпирая косяк, играл ключами верзила. – Ты, в натуре, слыхал, чё хозяйка сказала?

Сергей Леонидович прижался в угол постели: «…кто это?» и, потирая лоб, тяжело дышал. «Что же это?..»

– Мотай отсюда, пока цел! Не допёр, что ли? – приближаясь, грозно спросил детина. – Не допёр, дак щас объясню…

– Да ты чё, вобще, разлёгся-то тут?.. – теряя терпенье, кричала хозяйка Сергею Леонидовичу. – Посморите-ка на него – прынц какой, а! – Она перешла на торопливый шёпот: – Добром говорю: уходи! Не зли его! Муж он мне, понял? Муж. Настоящий… хм, не то, что ты. Да и сын у нас. Уходи, не доводи до греха.

Наконец, Сергей Леонидович проснулся окончательно.

– Опомнись… Анютушка… – он сполз с постели. – Боже… Стыдно-то как… – и стал поспешно натягивать кальсоны, не попадая в штанины. – Это же мерзко… это… мерзко…

Мужчина локтем задел радиолу на тумбочке – громко заорала пластинка:

«Вы со мною опять…

Повторите мне тысячу раз

Вдохновенное Ваше признанье:

«Я люблю только Вас».

Сергей Леонидович был мертвенно бледен. Его кидало то в жар, то в холод. «Скорее… только скорее отсюда!» Кое-как одевшись, отставной супруг, не помня себя, запинаясь и падая, вымахнул из квартиры!

Сергей Леонидович исчез. Не объявился он и в своём старом обиталище. «Рехнулась!» – оценили барачные Нюркин поступок. И щерсти́ли почтариху громко в глаза, на чём свет стоит! А Нюрка… ей – плевать! Она зажила, припеваючи, с ненаглядным Григорием

* * *

«И снова, перейдя на «Вы»,

скажу с досадой и обидой:

«Я – Ваш любимый, но… увы…»

Сверкая фиксой, хрипловато-грубо пел Григорий, перебирая струны Нюркиной гитары с алым бантом. Он пел, а сам откровенно рассматривал любовницу после долгой разлуки. А она-то уж и вовсе не сводила с него затуманенного взора и, раскачиваясь в такт, тоненько подтягивала мотив. Песня брала её за душу. «Гришенька… родной мой… Дождалась».

На радостях взяла почтариха недельный отпуск. Каждый день – праздник: сегодня – веселье, завтра – похмелье. Не успела оглянуться – уже и на работу пора. Она до работы, раным-ранёшенько, пока любимый спит, дров-угля из сарайки натаскает да печку жарко истопит. Супчиков, беляшей-оладушков настряпает и в одеялко всё закутает, чтобы горяченькое было. Сама на почту бежит да потом с толстенными сумками по адресам расправляется. Где на велосипеде, а где и так – пешком. Гриша – дома отдыхает: телевизор посматривает, бражку из Нюриных запасов попивает и тёплыми беляшами-шаньгами закусывает. А ночью у них… медовое блаженство!.. В такую ночь однажды почтариха, с интересом изучая дивные росписи на теле Григория, откровенно призналась:

– Гриш, а ведь ждала я тебя… очень. Правда. Хоть и жила с этим… Безо всякого интересу. А ты, как ушёл… так и пропадал где-то всё время… Где, Гриш? Как без меня терпел-то? Скучал же ведь.

– Некогда было скучать.

Григорий поднялся, заложив руки за спину, в домашнем халате и тапках Сергея Леонидовича стал расхаживать по комнате, мурлыча что-то себе под нос, потом закурил, открыл форточку. В окно взвизгнул паровоз, пш-шикая, дробно загромыхал. Потянуло копотью. Мужчина закрыл форточку и прямо в халате и с сигаретой лёг на подушку, роняя пепел, недовольно повторил: – Не до скуки было. А где я был, там уже нету. – Он глубоко затянулся и, пыхнув дымом прямо в лицо Нюрке, ядовито спросил: – Это ты-то ждала? – сказав это, он отчего-то стал раздражаться: – Красивая, я давно уже в курсе, как ты, ждала меня. Ты же, как Матросов на амбразуру, передком своим на мужиков кидалась! – Григорий сплюнул, замял сигаретку и швырнул в ведро. – И, слышь, Нюраха, давай, не будем мозги друг другу пудрить! И ещё запомни: тебе незачем знать, где я был и где буду. Усекла?

– Ну как же… в семье-то ведь надо…

– «В семье»? – усмехнулся Григорий, – «в семье»… – Он пристально посмотрел на Нюру, строго осадил: – Короче так: никогда ни о чём меня не спрашивай! Ясно? «Меньше знаешь, крепче спишь!» – не зря говорят.

Нюра обиженно скуксилась: «партизан-разведчик». Однако, неожиданное сравнение с Матросовым её не то, чтобы уж сильно обидело, но озадачило. Она даже не сообразила сразу, как поступить: то ли промолчать, то ли оправдаться. Решила проглотить упрёк. А строгий наказ всё же запомнила и вопросов больше не задавала.

Эхо любви

– Кучеряво ты устроилась, Нюрок! – заметил Григорий, вынимая из холодильника бидон с пивом, – пока меня не было, смотрю, прибарахлилась вся! И обстановка вон, хрусталь и холодильник! – Григорий подошёл к зеркалу в полированной раме с узорами, посмотрел на своё отражение, огладил завитушки на раме, – да… ковры и зеркала кругом. Телек вон, как у министерши какой. Тюль со цветочками. Откуда шмотья-то столько, Нюраха?

– Дак ведь… руки-ноги есть, Гриша! Работаем же… – Нюрка поперхнулась: – работали… на нескольких работах. На детей кой-чё дают. Копили – зря не тратили. Исполком каждую вёсну огород выделяет на дальних заимках, где мои папка с мамкой живут. Овощи сажаем… картошку, капусту. В лесу грибы-ягоды… там же не только воздух свежий. Запасы делаем, – отчитывалась хозяйка. – Опять же дети на государственном попечении: в круглогодичных санаториях да лагерях. Рыбалка тоже – он-то ведь бывало: ребят в охапку и – на рыбалку!

– Хорош перечислять: «руки-ноги»! Короче, молодец!

– Ага, как солёный огурец. Ты-то вот ещё ни копейки не дал на Гришеньку-то.

– Не понял… Дак… тебе сильно деньги мои нужны, что ли?.. – изменился в лице Григорий и отодвинул стакан. – У самой вон хата ломится, а я должен… Ну уж дудки! Не хватает мне ещё…

– Ой, Гриша, – испугалась хозяйка, – ну что ты мелешь-то вобще, а?! – радость с горечью перемешались в Нюриной исцарапанной душе. Ведь душа-то её женская любить просится, а не подобные разговоры терпеть. Почтариха примостилась к Григорию на колени, обняла его, стала давиться словами: – Эх, ты… «ломится»… – С дрожью в голосе прошептала: – Да мне, если хочешь знать, ничё такого и не надо! – Нюрка посмотрела прямо в глаза Григория, чмокнула в израненную щеку и с жаром заговорила: – Гриша, ну ведь не только же деньгами жизнь-то мерится, а? Есть же на свете что-то… большее… Мне вот, например, лишь бы ты был… – она осыпала мужчину целовками и залилась счастливым смехом. – Ай, да ну их, эти разговоры! Достань-ка лучше во-он ту кастрюлю! – Григорий хотел было шугануть ластицу – нечего, мол, приклеиваться! – но передумал и брякнул на стол ведёрную кастрюлю с засолкой: «тяжёлая, зараза!»

– Вот – огурчики, помидорки, – хозяйка выкладывала в тарелку маринады, – всё с нашего огорода – закусывай-давай, сами солили! А это вот груздочки…

– Солила-то… со своим чибисом, что ли? – с аппетитом налегая на разносолы, Григорий ехидно чертыхнулся.

Нюра не расслышала – гремела посудой. Она поставила жареную картошку с мелко нарезанным луком, – ты ведь такую любишь?

– Ну. – загребая ложкой, подтвердил Григорий. – Нюрок, а водка у тебя есть? А то брага уж надоела. К ядрёному-то закусону охота чё-нить поядрёней.

Через минуту на столе выросла поллитровка. И вот так, в большой любви да согласии, пролетел у голубков ровно месяц, как один день!

– А давай к ребятишкам в санаторию съездим! Со своим Гришуткой познакомишься, он такой шкодный пацан! Тебе понравится, вот увидишь! – предложила Нюра, – завтра у них как раз родительский, а то уже больше месяца, как мы с Сергеем Леонидычем там были. Да и кто он Гришутке-то, этот… Сергей Леонидович, вобще? Так… дядька чужой. А ты же, всё ж таки… отец родной, а видел сына лишь на фотке. – Григорий смотрел хоккей и слушал Нюру в полуха. – А парень-то уже взрослый совсем… про тебя всё спрашивает… – канючила мать. Она тронула Григория за плечо, – поехали а, Гриш? Ягод, грибов пособираем… там их страсть, как много! Варенья свежего наварим.

– Поезжай сама. Я – в другой раз… – не отрываясь от телевизора, ответил отец и сбросил с плеча Нюрину руку. Помедлив, слегка оживился: – А ты… это… ты… надолго туда?

– Как получится. Постараюсь побыстрей управиться, но, боюсь, раньше вечера не обернусь – дорога-то дальняя.

– Понял.

Чуть свет, Нюра, как всегда, быстрёхонько наготовила еды на целый день (Гришу не будила – пускай понежится в тепле), затоварилась нехитрыми гостинцами и зябким утречком поехала автобусами-электричками на побывку к своим отпрыскам.

Сыну-Гришутке большой привет от его отца передала:

– Так скучает по тебе – ужас! Счас прихворнул маленько, – соврала мать, – полегчает, вместе приедем, увидишь наконец-то своего папку! – За отца же и расцеловала сына.

Всю обратную дорогу Нюре было чего-то не по себе. И домой тянуло… ну прямо, как канатом тащило! И вот ведь смех-то – она уже соскучилась! «Гриша, миленький…» Хоть Нюра нигде не задерживалась (правда, забежала на минутку: пряников купила и сигарет любимых Григорию), да чуток грибов и костянки попутно нарвала – сами в кошёлки напросились на похлёбку да на варенье, но вернулась домой лишь в хмурую ночь – вся уставшая да голодная.

Пришла Нюра, дверь аккуратно за собой прикрыла. «О-ох… наконец-то – дома». Внутри тихо… «спит…» Засветила в коридоре слабенький ночник. Впотьмах занесла в чуланку сумки с лесными дарами: «ничего с ними до утра не сделается!» Пряник – в зубы, и – «щас… к Гришке под бочок – сюрпризом!..» Ну а в спальне тоже: хоть глаз выколи! Растопырив руки «не разбудить бы…», тихонько наощупь посеменила к койке. «Ха-ха… ой, запнусь за коврик… не грохнуться бы… на Гришку-то! Во цирк будет!» Два шага прошла – испозевалась вся! – вот, что значит усталость. Щупает Нюра, щупает носочком – ищет кроватную ножку… Не найдёт никак… Неверными руками отыскивает в темноте подушку… кабы Гришку-то по головушке не зацепить… Хм… Где?.. «Гри-иш…» – позвала шепотком Нюрка – громко-то сразу нельза, вдруг спросонья напугается… Хозяйка остановилась: «чё-то со мной сёдня? – кровать не найду… правда, что – цирк!» Громче позвала: «Гри-ишаа…» В ответ – гулкий отголосок: «…ишша…» И опять – молчание. «Дрыхнет! Ну и ладно, не хочешь сюрприза – не надо!» – хозяйка потянулась к выключателю. Щелчок звонким эхом прокатился по стенам к потолку. Вспыхнул свет!

И увидела Нюра, что… одиноко стоит на голом заплёванном полу в пустой комнатухе с голыми стенами, усыпанными отметинами от шурупов, которые недавно держали ковёр. Ни кровати, ни абажура, ни тумбочки… Ни-че-го! «Мама родная!..» Чёрной заплатой на белом фоне блестело пустое окно! Нюрку, как молнией ударило! Забухало сердце, почуяв недоброе. Она взглянула на полку с иконами. Там – пустота и молочная бледность. Клочок кружевной задергушки свисал с гвоздочка на оторванной шпагатинке, прикрывая свободный угол… «Боже…» С Нюрки мгновенно слетел весь сон! Она, ещё не осознавая произошедшего, кинулась в другую комнату. – Комната была пуста с такими же лысыми стенами, испещрёнными дырками от гвоздей. Валялись почётные грамоты за Нюрин ударный труд на почте. Под ногами хрустели осколки затоптанного грязью цветного фотопортрета. На нём миловались чумазые Нюра с Григорием (голова к голове), а над ними застыли замызганные голуби с подписанной ленточкой в клювах: «люби меня, как я тебя!» Ни стола, ни стульев, ни телевизора… Ни-че-го. Чуланка осиротела без стиральной машины. Уныло ощерился кухонный проём без холодильника. На какой-то облезлой табуретке – порожняя поллитровка с залапанными стаканами, яичная скорлупа, огрызок жёлтой луковицы и хлебные крошки. Нюрка стояла в оцепенении…

– Ку-ку! – гаркнула из часов кукушка, весело закивала. Хозяйка вздрогнула. «А… а Гриша?.. Где Гриша-то?!»

Да-а… Что с Гришей знали только голые стены да тёмные окна. Но они молчали.

– Гри-и-шаа! – с ужасом заорала Нюра, – Гришенька-а-а! – Ноги вынесли её в подъезд. – О-ой, убили! Помогите! Каррауул! Гришу-у убили!

Захлопали двери: «Когда? Где убили?»

– А милицию-то вызвали? – дворник-Захар, припадая на ногу, зашёл в распахнутую квартиру. – О-о-о… один пшик остался… А… труп где? – обыденно спросил дядька, будто он – постоянный свидетель таких событий, – труп-то… где? – переспросил он. – Чё-то я ничё не понял…

Нюрка изошлась слезами, её душа замерла в страшных догадках.

– Убили! И за окно выбросли! Гри-иша-а… – безголосо рыдала она. – Там смотреть надо…

– Дак… а он сюда приезжал что ли?.. – спросил было Захар, но, видя, что соседке не до расспросов, махнул рукой, – погоди, щас фонарь возьму да поищу! А ты зайди на кухню, сядь… на тебе ж лица нет, – дворник легонько подтолкнул страдалицу. Нюра, скинув на пол остатки чужого пира, села на табуретку. В её глазах бился испуг.

– Нюра, подожди, – со второго этажа, двумя руками держась за перила, неловко спускалась беременная Таня. Она была похожа на шар, из которого торчат голова, руки и ноги. – Нюр, а ты… разве сегодня не переехала в деревню?

– В какую деревню я должна переехать? Уж вам-то с девчонками я бы сказала! – выхрипнула Нюра, вытирая красный нос, – к кому-у?.. Я у детей в лагере весь день проторчала-а, вот только что явилась. А тут…

Скучились взбудораженные соседи. Перебивая друг друга, засыпали вопросами:

– Ню-ур, а Гришку-та… где убили? – допытывалась Ефремовна. Она была в наспех надетой фуфайке на ночную сорочку и в огромных чунях на босу ногу. – Он сюды приежжал, что ли?

– Тцы ты! опять «приезжал»! – раздражённо вскинулась хозяйка. – Да куда приезжал-то? Откуда? Он же никуда и не уезжал вовсе! Здесь он, вот здесь вот домовничал. Ну как вы не поймёте-то, а?! Я к ребятам-то ездила. Я! А его в это время здесь… убили! – она заревела-закашляла в платок, будто захохотала, громко, надсадно: «Гри-ишенькаа… Гриша-а…»

– На-ка, выпей, – Надежда протянула стакан с водой.

Но хозяйка закашлялась пуще прежнего и только махнула рукой. Она охрипла. Разнесчастная почтариха! Она до бордовой красноты растёрла глаза и нос так, что на неё было больно смотреть.

– Я виновата! Я! Зачем поехала, его одного оставила… Бедный мой, Грииша-а!.. Вот же сволочи-и… Он же им, сволочам, грабить не давал… – билась в догадках Нюра.

Народ запереглядывался.

– А-а, вот оно чего! – нервно всплеснула руками тётя Шура. – Ну дак теперь всё ясно! – соседка тронула Нюрку за плечо, наклонилась к ней. – Дак ты слышишь, дева… ты нащёт «грабить»-то… ты того… поаккуратней! Это же твой Гришка сёдня утром полную машину мебели и товару всякого… вот отседова, из твоей квартиры, вывез. Понимаешь-нет? – Внятно и обстоятельно поясняла тётя Шура. – А Гришке-то ещё двое толсторожих… подсобляли. Вытаскивали всё сподряд и грузили: перины, ковры, холодильник, диван… Мы с бабками-то своими глазами всё видали. Мы же как раз на улице сидели. Вон и Таня с нами была, и Захар у своей лужи ковырялся. Ещё и удивились даже, почему это Гришка без тебя здесь распоряжается-то.

Нюрка ёрзнула на табуретке, перестала всхлипывать.

– Какую машину?.. Куда?.. – сизо-красным лицом уставилась она на тётю Шуру.

– Дак мы же его ещё и спросили, куда, мол, ты добро-то грузишь? А где, мол, сама-то хозяйка, – перебивая товарок, выплёскивала новость стряпуха-Даниловна. – Твой Гришка и сказал нам, что в деревне, мол, у него дом… новый… с курями-огородом. Ему, мол, энтот дом от бабки в наследство достался. А в доме-то сразу шесть комнат! видал чё?!

Тут Ефремовна опять встряла в разговор:

– Сам говорит эдак-та, а сам смеётся и дружкам подмигиват. – В энтом доме, мол, и будем с Нюрой жить. Ребятам, дескать, там приволье: речка, лес, парное молоко… куры-петухи… не то, что, мол, у вас здеся – в газокамере. И народ там, дескать, не то, что вы здеся – говно собачье! Так прямо и сказал про нас: «говно собачье»! Ой… А Нюра, мол, щас в том доме как раз порядок наводит и меня, мол, вот… с мебелью ждёт. Веришь, Нюрка, мы тебе даже позавидовали, ей богу! В таких хоромах жить будешь… как барыня. Да на свежести…

– Ну, – подтвердила тётя Шура. – Ещё Гришка сказал, что вы с ним не обнародовали про наследство, мол, потому что не хотели сглазить. Вдруг, мол, дело расстроится.

– Торопились они шибко, чуть холодильник не грохнули, када на машину-то затаскивали. Двёрка открылась – оттудава чашки с ёдевом полетели – Пузику на радость – всё подобрал, не подавился! Гришкины мужики тогда ремнями затянули двёрку-то, – ввернула подробность ворожейка-Александровна.

Соседки освободились от новостей и глядели на Нюру. А она с синими губами сидела, как на поминках. Появился запыхавшийся Захар: «Никого не нашёл».

– Нюра, скажи, а есть ли и, правда, у Григория этот… унаследованный дом? – спросила Татьяна.

Почтариха не ответила. Она обхватила голову руками и стала качать ею из стороны в сторону. Вдруг она упала на колени и, раздирая глотку, протяжно взвыла: «За што-о? Гри-иша-а… за што-о?..» И ещё сильнее замотала головой. Нюрка ревела, и вой этот рвался из самых глубин её отжатой души. Было нестерпимо жалко соседку. Хотели уже «скорую» вызвать: не дай бог, сердце лопнет, но она отказалась. Нюрку успокаивали словами. Дали сердечные капли, напоили чаем с травками. И все были готовы реветь вместе с нею. Вздыхали и вполголоса обсуждали происшествие: «Да-а… всё подчистую замёл, хлыщ несчастный!»

– Милицию надо вызывать и немедленно! – твёрдо сказала Татьяна. – Дядь Захар, идёмте со швейки позвоним.

– Куда идти-то, куда? – закричала тётка Груша. – У нас же с Евдохой телефон есть – на днях провели, забыли, что ли?!

– Не надо, – вмешалась почтариха. Она пришла в себя и казалась вполне спокойной, говорила медленно, будто взвешивала каждое слово: – Милицию не надо. Григория люблю. Ему, видать, барахло моё нужней, чем нам с де-тями.

– Ха, вот дура, так дура, хосподи прости! – не сдержалась Александровна. – Пропьёт жа всё! А у тебя дети… Об них-то думашь ли нет? Хм, любит она…

Соседи согласно загалдели.

– Пропьёт-не пропьёт – его пятно. А я… в церкву… – горько сказала Нюрка глубоко и шумно вздохнула. Ей было плохо: всю нестерпимо саднило, будто она сварилась в кипятке. Почтариха старалась ни на кого не смотреть. – Вот в себя приду маленько и в церкву пойду, – сказала она, глядя в пол. – Нагрешила – дальше некуда. Да ещё и детей без ничего оставила. – Женщина помолчала какое-то время, потом твёрдо продолжила: – Отмаливать буду: и за себя, и за Григория. Вот только… отпустятся ли грехи-то… – нерешительно покачала головой и снова вздохнула. Больше она не стала ничего говорить, а лишь попросила соседей: – Вы идите пока. Все идите. Спасибо вам. Я одна побуду.

– Да-а, ишь, как её перекособёнило-то всюё… Хорошо ли одной-то сейчас? Не наложила б на себя руки… – усомнилась негромко тётя Шура. Обратилась вкрадчиво к почтарихе: – Ню-ур, Нюра… айда ко мне, а? Или я, давай, останусь с тобой?.. Щас перину принесу, подушки…

– Идём ко мне… у меня переночуешь, – предложила одинокая Груша. Они в последнее время с Нюрой задружили и стали чуть ли ни подругами.

Покусывая платок, Нюра о чём-то думала, по-прежнему не подымая взгляда, и не сразу ответила.

– Идите, тёть Шура, Груня. Все идите. Спасибо вам. Не обижайтесь. Клянусь богом, всё нормально будет, я детям нужна.

– Вот это правильно! Ну смотри тогда… зови, еслиф чё…

Нюрка осталась одна. Она по-прежнему сидела на кухне и блуждала по углам бессмысленным взором. Ни крика, ни визга. Даже слезинки не выронила. Со включённым светом так деревом и просидела до утра. В груди у неё всё закаменело. А с рассветом подошла она к пустой полке – там ещё вчера стояли иконы, и взялась молиться. Богу всю свою душу наизнанку вывернула. Удивительное дело, ей полегчало! И будто отвалился камень, сжимавший сердце! И свободнее стало дышать. Она внезапно представила, что всё, трудом нажитое и враз потерянное, не принадлежало ей! Столы-стулья, то да сё… это же барахло! Нет, настоящее богатство (теперь думала Нюра), это её дети. И надо продолжать жить. Работать, подымать детей, только бы Бог дал здоровья. А барахло – дело наживное.

* * *

В квартире было холодно – за прошедшие сутки всё тепло выстыло. Зашёл дядька Захар, поставил у печки таз с углём, сбросил дрова. Потирая свои озябшие ладони, он поднёс их ко рту и погрел паром, – «смотри, какая холодрыга-то поднялась, а! Только вчера теплынь стояла, а уж сёдня…» Дворник посмотрел на женщину. – Ну? Как ты? Гляжу, отошла маленько? Давай-ка протоплю чуток, а то околеешь совсем! Хорошо хоть нынче выходной, на работу не надо. – Сосед захлопотал у печки. От плиты пошло тепло. Пока Нюра кипятила чай, дядька принёс из дома свою табуретку: «Дарю – сам состругал!» Хозяйка собрала на стол, вернее, на Захарову табуретку. Дворник устроился на чурбан. Сидят на кухне чай со вчерашними пряниками пьют.

– Ты, смотрю, дочка, молодец, – похвалил Захар, – взяла себя в руки, а ведь впору было повеситься! Вот так и держись! И правильно. Не шмотьё нас наживает, мы – его! А в жизни… ох, Нюра, всяко бывает. Жизнь… такая штука… Иной раз, как поддаст под задницу, так и не знаешь, куда прилетишь! Да…

К Нюре спозаранку потянулись соседи. Кто несёт подушку, кто полотенце, кто посуду, чашки-ложки, кто простыни-наволочки. Райка-Рыбиха принесла большое пуховое одеяло. Нюра не знала, как и благодарить всех. Зато в церкви она благодарила Бога за то, что Он окружил её хорошими людьми. А батюшка вразумлял прочувственно:

– Знай, дочь моя, что уйдёт со временем тоска. Но и не тревожься, если вдруг нет-нет да и заплачет душа твоя вновь… И это хорошо, ибо, не очерствела, значит, живая. Главное, сохраняй душу в чистоте, а не пекись о плотских утехах и материальном стяжании. И Господь тебя помилует. Ведь сам человек не знает, какая сила в нём таится и на доброе, и, увы, на злое. Человеческие отношения – загадка необъяснимая: на всё воля Господа нашего.

И, правда, молитвы и слова ласковые умиротворили Нюрино сердце и её взволнованную душу.

– Слава богу, хоть сберкнижку ему сдуру-то не всучила! Телевизор к приезду ребят куплю, – радовалась Нюра. А соседи ещё больше радовались: их смешливая Нюрка-почтариха снова улыбалась!

Волшебные игрушки

Время шло, и никто уже не узнавал в ней ту, беспутную Нюрку – её, будто подменили, словно она заново родилась совсем другим человеком. И ей самой стало жить спокойно в кругу своих детей, подруг и душевных соседей. Так и шло почтарихино бытьё в хлопотах и заботах. Она понимала: её материнская задача: подымать и воспитывать ребятишек. Да, и с помощью государства тоже. А потому, старшие жили и учились: кто в суворовском на офицеров – на будущих защитников страны, кто в интернате понедельно, а с младшим – Сашком, она жила круглосуточно. Нюра потихоньку обживалась. Квартира её снова становилась уютной и опрятной.

Она гладила бельё, сама искоса любовалась Сашком-крепышом: «Мм… хорошо, что девчат своих послушала и родила Сашку! А уж Грунька-то как отговаривала: «и дурью ты не майся, и как ты одна с такой оравой?..» – ой… столько разговоров… а сама навязалась в крёстные!»

Сашок возился у коробки с игрушками – их полным-полно соседи понадарили. Вытащил любимую куклёху-Лолку. – «Вот!»

– Нашёл? – спросила мама, – ну играй! Женщина была рада, что сын её не отвлекает. Она взяла простыню и шумно сбрызнула.

«Что это?» – карапуз потёр ладошкой влажный лоб, оглянулся туда-сюда. Стал внимательно смотреть на маму. А мама, убрав простыню, расстелила полотенце. Поднесла к губам кружку – щёки её превратились в шар, нос сделался пуговкой. Она сильно дунула водяной пылью. Утюг зашипел и, сверкая, заскользил по материалу. Нюра снова отхлебнула из кружки – пыльный фонтан окатил… Саньку! Малыш взвизгнул! Выронив куклу, закрыл голову руками, захохотал! «Как-кая мама!»

– Ну вот и всё, – женщина обтёрла ребёнка и выключила утюг.

– Всё? – уточнил сынок.

– Ага, – кивнула Нюра.

– А теперь стих. Рассказывай!

– Про Кошку? Слушай, – мама, раскладывая бельё, стала с выражением читать любимый стишок сына:

Кот-сапожник рыжей Кошке

Сшил красивые сапожки.

Вышла Кошка погулять —

Всем сапожки показать!

Удивляется народ:

«Молодец сапожник-Кот!»

Хороши у Кошки

Новые сапожки[1]

– Дай мне, – попросил Сашок и показал на утюг.

– Утюг? Да ты что? Он же горячий! Давай, я тебе лучше сказку расскажу. Или… вон игрушками занимайся.

Саня мурлыкал песенку, складывая кубики, а Нюра с модным журналом (завтра утром надо выкинуть адресату) устроилась около. «Вот это… да… – носят же люди…»

– Дай мне! – снова потребовал Сашок.

– Не поняла… – оторвалась от чтения мама.

– У-тю-гу!

– Сыночка, я же сказала: утюг – не игрушка!

Не капризный обычно малец вдруг скуксился, неуклюже поднялся и упрямо затопал: «Утюгу дай!» Нюра усмехнулась: «нашёл игрушку!» – поднесла Сане остывший утюг: «Чем бы дитя ни тешилось…» Счастливый малыш засеменил по ковру, подёргивая тяжёлую жестянку за шнур. «Мама, видишь!» – утюг, кудлатой собачонкой, прыгал следом, радостно поблёскивая бочками.

– Хм, вот фантазёр!

Смешно, но Нюре и самой захотелось придумать сыну забаву. – И вот уже не утюг, а круизный лайнер бороздит голубой ковёр-океан! На борту – кукла-Лолка со зверушками-игрушками!

«Внимание-внимание! Будьте осторожны, причаливаем к берегу!» – объявляет мама-капитан. Наконец, «судно» замерло.

– Вот мы и дома! – «капитан» и Сашок выкладывают в коробку уставших пассажиров. А потом… о чудо! Это уже не корабль, а стальной конёк-утюжок несёт красивую всадницу-Лолку ко дворцу! Она торопится на бал. Там ждёт её сказочный принц – Ванька-Встанька! Потом… А потом, наигравшись, Сашок укладывается спать. За провод он втащил на свою кровать утюг.

– Зачем? – удивилась мама.

– Не дам! – твёрдо сказал малыш.

– Ох, выдумщик ты мой, – Нюра укрыла сына одеялом, а его нового друга, обмотав проводом, сунула под вторую подушку: «там будет неопасно!»

С тех пор Сашок не расставался с любимой игрушкой.

* * *

Нюра шьёт. Сын любит слушать, как стрекочет машинка. Ещё любит покрутить колесо под столом. «Тыр-тырр!» – Санька – шофёр, нет… он – лётчик! Паренёк садится на широкую педаль, здесь же – утюг с Лолкой и остальная мелюзга. «Пилот» цепко обхватывает колесо и…

– А ну-ка вылазь оттуда! Сломаешь машинку, как я потом без неё – не сшить, не починить. Иди вон лучше книжку полистай, а то опять двойку схлопочешь!

– Какую двойку? В садике-то двойки ненастоящие! Эх-х! Вот так всегда! – кряхтя, недовольный Сашок выползает из-под столешницы. – Чё сразу: «сломаешь!» Я маленький что ли? – ворчит он.

– Зубатить научился, значит, немаленький, – соглашается мама, – иди-давай умойся – потный весь. Сегодня пораньше спать ляжем, а завтра к ребятам поедем – гостинцы отвезём.

Хорошо смотреть, конечно, как мама пристрачивает кусочки материала, и видеть, как кусочки эти превращаются… в наволочку. Эх! Ещё бы лучше, конечно… самому чего-нибудь смастрячить… Вжж-жик! – Готово платье маме! Вжж-жик! – кукле-Лолке новая одёжка! Вжж-жи-ик – братьям рубахи! Себе штаны! Успевай примерять! Но… надо гостинцы с мамой везти. Санька – её помощник.

– Мам, а когда к нам папа-Серёжа придёт?

Мама не отвечает. Она и рада бы ответить, да сама не знает, где сейчас Сергей Леонидович. Да и… живой ли уж? Конечно, после обидного происшествия с бессовестным Григорием, на Нюру иногда нападало уныние. И что? Она рыдала? Рвала и метала да на всех зло срывала? Нет! Это бывали лишь редкие минуты слабости… Тот случай острым ножом прошёлся по сердцу и сделал Нюру мудрее. На глазах всего курятника, когда-то лёгкая в отношениях с кавалерами, она превратилась в почтенную мать семейства. Её теперь и не узнать. Не последнюю роль в преображении, как ни странно, сыграл в своё время и… Сергей Леонидович, которого Нюра ни на минуту не забывала.

Ох, времечко! Несётся быстрее птицы!

Старшие дети один за другим закончили среднее обучение и разлетелись по миру. Увалень-Сашок – уже симпатичный школяр. В его комнату перекочевала мамина швейная машинка. На подоконнике, отдыхает шустрый приятель-утюг. По соседству, на журналах мод, что выписывает теперь Нюра своему младшему, посиживает воображулистая кукла-Лолка – вся разнаряженная! Конечно… она теперь модель!

– Сынок… – Нюра отдёрнула штору, в Санькино царство ворвалось яркое солнце. – Ты чего притих?.. Опять кукольную ораву на койке выстроил. Ну как девчонка прям… И шьёшь, вышиваешь… – мать подошла к сыну, заглянула через плечо. – Снова рисуешь? Погулял бы лучше, – женщина ласково потрепала сына по вихрам, – а то вон – бледнющий какой… Смотри, на дворе-то – благодать прямо! Ребят полно! Вон, гляди-ка, зовут тебя!

– Ребята-а, я не выйду! – крикнул Саня в окно. После расставания с приятелем-Олежкой (Зоиным сыном), Сашок потерял всякий интерес к уличным забавам. Он отодвинул альбом: «Неохота. Щас Лолке новую куртку придумываю… с воротником… бархатным. Здесь такого нет».

– Ну да… А из чего курточку-то замыслил? – Мать уткнулась в рисунок сына.

– А вот… тряпка, видишь? – сын вынул из своего сундучка кусок материи. – А на воротник… эта перчатка пойдёт. Смотри, она бархатная. В кладовке нашёл. Красиво будет! Не то, что в этих дурацких журналах.

День рождения

– Ню-ур, поздравляю! – кричит из прихожки громогласная соседка-Груня. Она прихорашивается у зеркала: поправляет пышный парик, красит поярче губы.

Тётка Груня недавно приехала с Севера, где особенно не прохлаждалась. Она там за больной сестрой ухаживала и на стройке прорабом работала. Там-то и купила себе ещё один новомодный парик и Нюре кофту в подарок. Саньке же заранее преподнесла коробку для швейных инструментов и портновские ножницы – давно заметила интерес мальчишки к модельному ремеслу.

Груня, скрипнув половицами, прошла в комнату, – эт тебе, кума! Носи на здоровье! – И, глянув на скатерть-самобранку, остолбенела: – о-о-й… аж глаза разбегаются! – Потирая руки, она бухнулась за праздничный стол. Парик съехал на затылок. Женщина с остервенением натянула его на глаза, – э, чёрт, вечно он!.. – Гостья подбила причёску, уселась поудобнее.

– Ну, душа, выбирай, чего хочешь! – гаркнула тётя Груня своей душе, наполнила стопку, опрокинула. – И охх! Др-роля мо-ой!.. – крякнула она, щёлкнула солёной морковкой. – Эй, ну вы где там застряли-то? У кого день рождения? у меня что ли? – с удовольствием похрустела, глянула на хозяйку. Та крутилась у зеркала, поправляла широченные «крылья» новой блузки. Груня сморщилась: – М-мда… большевата кофтёнка-то… не угадала…

– Да ничё, сойдёт… – Нюра подсела к подруге. – Са-ань, садись.

– Айда, Санька! – позвала тётка Груня, – ухаживай за дамами, ты у нас один теперь мужик остался! – И тут же спросила: – Про Сергея-то Леонидыча… ничё не слышно?

– Нет. Да и думаю: жив ли?.. Даже искать не хочу, мне нет прощенья, стыдоба одна.

– Да уж… А меня вот нищета заела, – закусывая, начала разговор гостья, – срочно надо… хм… как его… банкира! – она шумно вздохнула. Мешая слова с едой, доверительно затараторила: – Я тут… с женихом познакомилась… такой дядька… прям, куст денежный, – женщина подмигнула Нюре. – Слышь… всех баб называет куропатками, представляешь? – Груня вдруг поперхнулась, отодвинула тарелку, – выходит… это чё?.. я… куропатка, что ли? – закипающая гостья бросила вилку на скатерть, хлопнула себя по коленке, – ха-ха-ха! Он ещё, дурень, не знает… – тётка Груня закашлялась, – он ещё не знает, что я… доярка! Я та-ак его раскручу! ой-ё-ёй! – женщина крашеным ногтём потарабанила по столу. – За всех ему…

– Груньк! – перебила Нюра, – ну чё ты несёшь-то, ей богу?! Мальчишка же за столом.

– Ой, Санёк, – быстро спохватилась тётя Груша, тронула паренька за руку, – ты нас, дур-то… это… не вникай в бабьи разговоры.

– Мам… я наелся. К себе пойду.

– Вкусная у тебя курица получилась! Молодец, Нюра, рецепт напишешь. А я… как ем курицу, так и… – подруга расхохоталась. – Оох… как вспомню, так вздрогну! Всё забываю тебе рассказать про времена весёлые! – На днях выбросили в нашем гастрономе курей. Торговали со двора на улице. Народу сбежалось – тьма! Пристроилась и я в хвост. Чуть ни весь выходной простояла на морозе, представляешь? Отхватила-таки жирную красавицу! Устала, как собака. Намёрзлась. Целый день голодная. Ну, думаю, вот курятины-то сёдня от пуза наемся! Зараз всю съем! Примчалась домой, бегом-бегом обработала, поставила варить. Запах по кухне плывёт! В животе бурлит. Пока курица варилась, я, прям, слюною вся изошлась, веришь… Едва дождалась, когда сварится. Выложила, наконец, готовую клушку, налила в тарелку бульон. Арома-а-ат… м-м-м… Аж голова закружилась… Хлебнула с жадностью ложку… да так на стол и повалилась! Зарраза! Горький! Ну надо же! Отломила ножку, откусила – сплошная горечь! Вот, блин, а! Оказывается, я, второпях да с голодухи, жёлчный пузырь забыла вытащить! Ну не растяпа ли?!

– Ха-ха-ха!

– Ага… Тебе смешно. А я тогда аж заплакала… Прям, трагедия.

– Да уж трагедия, когда кругом – шаром покати! Груш… чё-то я тебя про Север-то не расспрошу. Как там Лёнька – племяш твой? И, вообще… как хоть там, на северах-то? Хорошо или…

– Хорошо, где нас нету, – поддевая вилкой скользкий холодец, тряхнула пегой копной тётя Груша. – И чего я на Севере этом прооколачивалась, чёрт его знает? Только что Лёнькино житьё-бытьё повидала да с сестрой попрощалась… царство ей небесное… – Груша промокнула закрасневшие глаза. – А так… ни денег мало-мальских не заработала, ни семью не завела. – Соседка нахохлилась, закусила губы. – Как перст… одна…

– Ну дак, вот и я щас… тоже одна кукую.

– У тебя Санька! У тебя дети. Хм, сравнила тоже мне! Товарки погоревали-повздыхали…

– «Э-эх, Дроля мой, Дро-оля мо-ой, ой! забери меня домой…» – жалостливо затянула Груня. – Чё-то голова трещит…

– Чай заварю, – хозяйка взялась собирать посуду. – А, может, кофе? Сёдня достала как раз растворимый. – Нюра глянула в окно. – Ну вот… вишь, снегу навалило! По радио сказали: «циклон». Вот твоя голова-то и…

– Ну! вот башка-то моя… и циклонится… Похоже, давление опять играет. Давильщик срочно нужен! – Груша, сняв парик, туго обвязала голову платком и припала к окну. Да… скоро новый год. Вроде, вот-вот отмечали, а на дворе уж опять… – Женщина замолчала. Задумалась… Она по-прежнему стояла у окна.

А там на заледенелом карнизе смело поглядывал на неё хроменький голубок. Он, припадая на красные ножки, прогуливался взад-вперёд, и снова, и снова подходил к стеклу. «Откуда ты, птичка божья? – женщина погрозила пальцем, – где лапки-то покалечил?» Голубок глазами-бусинками продолжал рассматривать Груню, кивая головкой. По запотевшему стеклу быстрыми клопами бежали капли, сливаясь в большую кляксу. Женщина смахнула ладошкой влагу. Голубь встрепенулся и улетел. «Хм… к чему бы он… хроменький ко мне пришёл?..»

– Эй, Санёк! – позвала тётка Груня, – ребята в ограде вон… бесятся: футбол пинают, снежками кидаются! Слышь?., ты где там? – она вошла к Саньке. – Не хочешь улицей-то подышать?

Мальчик на раскинутой швейной машинке переодевал кукол.

– О-го-о!.. – во всё горло удивилась женщина, – сколько платьев… кофтё-ёнок… А тут у тебя что?.. – открыла мешочек с тряпочками. – О-ой, какие рембчки-то красивые!

– Полно всяких! Те – в коробке… соседи поотдавали. А эти вот… одноклассницы принесли! – довольный вниманием Саша заулыбался. – Девчонкам эти огрызки всё равно не нужны, а я вот куклам шью.

– Смотри-ка… Всё сам понашил, что ли? – спросила тётя Груша недоверчиво, – вот молодец! А это?..

– Мой альбом… тут выдумки всякие…

– Ну-ка, ну-ка… дай-ка взглянуть… – Гостья развернула альбом, изумилась: – О-о… жакетка какая-то… Хм, симпатичная. – Груша листала страницы. Переводила любопытный взгляд с рисованной одежды на пунцового Саньку, – и рисуешь всё это сам?

– Мугу… Лолке вот куртку с воротником бархатным сочиняю… давно уже. Пока чё-то, не получается, как задумал. Малюю, зачёркиваю… Шью, порю… – Саня передёрнул плечами, вытер вспотевший нос.

– Да-а… – тётя Груша посерьёзнела. Обняла паренька. – Ну что сказать? Одно слово: молодец. Трудись-давай, Санёк, бейся! Игрушку эту хлебную не забывай, – соседка пошлёпала ладонью по швейной машинке. – Она всегда кормилицей была. И тебя прокормит, помяни моё слово!

– Слышь, кума, – громко зашептала Груня, прикрывая дверь кухни, – мальчишка-то у тебя какой способный, а! Прямо художник-портной! – она одобрительно покачала головой. – Ты видала шитьё-то его? А рисунки? Завидую.

Нюра сняла чайник, отмахнулась: – Ай… учился бы лучше, а то вон на тройки еле тянется. Уроки кой-как скуромякает и – за машинку! От машинки – к куклам! Веришь, на улицу палкой не выгонишь! И в кого он? – хозяйка недоумённо подняла брови. – У нас сроду никто таким делом не занимался. – Она понизила голос: – Мужику-то разве это надо? – подозрительно посмотрела на приятельницу. – Боюсь что-то… Кабы не в ту сторону закуролесил. Тё-то ребята у меня все нормальные – мужики! А этот…

– Ой, да брось ты с ума-то сходить! Все хорошие портные – мужики. Все известные модельеры – мужики! Короли вязали-вышивали! А ты говоришь… Вон английский-то король, так чисто вышивал, что изнанку от лицевой стороны невозможно было отличить! Вот так вот! Вообще, Нюрка, мужики – везде первые мастера: и повара, и кулинары, и парикмахеры. Так что, брось-давай понапраслину-то молоть!

– Да хоть брось, хоть подыми! Переживаю. Каждый день вон на экране…этих… голубых показывают. Ничё не пойму, прям, какая-то новая мода пошла…

Груша хмыкнула, покрутила у виска: «Ну, бллин, как сказанёт!..»

Нюра задумалась. Потом сурово сказала:

– А ты, чем завидовать-то, своего бы ребятёнка завела! Не поздно ещё! – она внимательно посмотрела на соседку. – Ну, айда-давай, чаю попьём. Пирог с яблоками испекла.

Груша развязала платок: «вроде отпустило голову-то», водрузила парик.

– Своего-не своего… жизнь покажет. А ты парня-то всё же поддержала бы советом или как ещё…

– Препятствий не чиню, – коротко бросила хозяйка.

А вот и весна-красна пожаловала!

Веселится студёный ветер! Печальные сосульки свесились с крыш, роняют дружные слёзы.

Санька поднялся из-за машинки. Пропарил швы. «Ну, Лолка… готова твоя куртка! Наконец-то… Давай наденем. Мама придёт – похвастаемся!» Только переоделись, звякнула дверь! Сашок, прихватив Лолку, выскочил в прихожку.

– Мам, посмотри-ка! – сын протянул куклу в обновке.

– Ой, Санька… погоди… устала, как собака… Всё тело ноет, веришь… Насилу ноги дотащила… – мать сбросила прямо на пол почтовую сумку, скинула грязные сапоги. – Ишь, кругом развезло как. – Она тяжело опустилась на табурет. – Сынок, поставь-ка чай – замёрзла чё-то, не простудилась бы…

Паренёк собрал на стол. Пошёл мыть мамины сапоги. Нюра быстро перекусила и, отчаянно позевая, повалилась на койку. Укуталась одеялом.

– Ох, натаскалась сёдня с почтой… до одури… Да-ава-ай, Санька, поговорим по-о-ожже, – женщина уютно засопела.

Саня понимает: маме не до него. Устаёт очень – таскает тяжёлые почтовые сумки, разносит по адресам в любую погоду. Когда сухо – на велосипеде везёт. А сегодня… какой велосипед? – грязища, холодища. Вот и сапоги промокли… Утром чуть свет мама убегает на смену. Наломается – ни рук, ни ног под собой не чует. Хорошо было, когда ей помогал Сергей Леонидович, но отчима давно нет в их жизни… Теперь вот Сашок остался… он иногда помогает да вот ещё изредка соседский парнишка – Игнашка Рыбин. «Вырасту – не дам ей работать!» – мечтает сын. Он любит шить. На курсах кройки и шитья мужчин, кроме него-то, и нет больше.

– Интересная курточка! – приговаривала наставница, показывая ученицам Лолкин весенний наряд, – смотри-ка… и аппликации на сарафанчик придумал! Каков вкус! – она крутила-вертела Лолку, рассматривая. – Вот, девчонки, учитесь у парня! А ты, Саня – талант! – хвалила женщина. – А вышивать стеклярусом не пробовал?.. Нет? Тогда возьми-ка вот, – она положила Саше на стол коробочку, – стеклярус. Купила себе и тебе приберегла.

Сегодня в Клубе Связи – вечер

Сашок знает, мама – ветеран на своей почте, обязательно пойдёт. Сын тоже готовился к этому дню. Тренькнул звонок. Чертыхаясь, в прихожку ввалилась тётя Груша.

– Бл-лин… сосулищей чуть не пришибло, веришь… с крыши прям под нос упала, гадина! И куда Захар смотрит?! Хм, дворник называется…

– Надо ему сказать, а то, не дай бог, прибьёт кого-нибудь, – накручивая на плойку волосы, отозвалась хозяйка. – Ты давай-проходи. Я счас… С работы только прибежала.

– Ма-ам! – сын, загадочно улыбаясь, выглянул из своей комнаты, – айда сюда, чё-то покажу!..

– А «здравствуйте», где? – строго заметила Нюра.

– Ой, забыл… здрассьте, тёть Грунь! Ма-ам… ну пойдём, а?!

– Забыл он! Скоро со своими куклами всё на свете позабудешь.

– Привет, Сашок! А ты, кума, скоро там? – нетерпеливая тётя Груша подала голос из кухни.

– Да чё-то кофту твою никак не найду… Куда же я её… сунула-то?.. – озаботилась Нюра, вытряхивая из своего шкафа барахло. – Странно… вроде… тут висела… – женщина растеряно обшаривала глазами полки. – Саньк… ты, случайно, не видал, куда я кофту положила?

– Нет.

Перетряхивая шмотьё, Нюра тихо поинтересовалась: – Ну, доярка… как твой… банкир-то? Раскрутила-выдоила его?

– Ага! – оживилась тётка Груня. – Кр-расиво так ухаживал… ой! Каждый день в гости приходил. Принимала его по высшему классу! Знаешь же, как я стол-то накрываю. Ну вот. Потом он меня повёл в дорогущий ресторан. Набрали всего… от пуза… Нажрались так, что ему сразу в туалет приспичило! Сижу-курю, музыкой развлекаюсь… ага… Жду-пожду… а его – нет и нет! И чё ты думаешь? Смылся, гад! – Груша люто зыркнула на Нюру. – Пришлось, блин, кольцо в залог оставить – из ресторана не выпускали. Я-то без копейки пошла – с кавалером же. Сбегала домой за деньгами, да и заплатила, – соседка обиженно закашлялась, – а он, сволочуга, как в воду канул!

Слушая подругу, хозяйка нервно ворошила бельё. И вдруг её осенила страшная догадка: – Саньк… – крикнула она в другую комнату. – Сын, признавайся! уж ни ты ли… на ремки искромсал?..

– Скучная кофта и совершенно не твоя, – вспыхнул сын. – Ты же не старуха какая. Я вон платье тебе…

– Дак… ты что ли?! – всплеснула руками Нюра. Губы её скривились, – была одна приличная кофта… да подарок, к тому же… А ты… – из глаз женщины брызнули слёзы. – Ты… вместо того, чтобы… – она давилась словами, – ты дурью маешься! Вон какой лоб вымахал, а всё… с игрушками, как…

– Мам… – сын торопливо вынес из своей комнаты объёмистый чехол. – Вот. Примерь…

– Чё «примерь»! Чего «примерь»-то?! – раздражённо крикнула мать.

– Да погоди ты причитать! Как дитё малое, честное слово! – цыкнула на соседку тётя Груша. – Дай-ка, Санёк, поглядеть, что у тебя там?..

Сашок снял чехол. – У матери… высохли слёзы. – На плечиках висело… роскошное вечернее платье. Женщины переглянулись: «Нич-чего себе!..»

– Надевай! – скомандовала тётка Груша.

– Это… мне?.. – Нюра никак не могла прийти в себя.

– Ну… – смущённо ответил Саша.

Мать осторожно надела платье.

– Давай помогу… – Сын задёрнул «молнию», застегнул на талии поясок.

Перед тётей Грушей и Саней предстало… само Очарование! Трудно было узнать в этой шикарной даме с тугими рыжими локонами издёрганную заботами Нюру. – Длинный прозрачный рукав из сиреневой ткани был расцвечен искристым стеклярусом и делал изящными Нюрины пальцы. Фиолетовый лиф с нежно-розовым цветком и летящая с блёстками фиолетовая же юбка на тонком пояске красиво облегали её ладную фигуру.

– Ба-а!.. Рыжеволосая Короле-ева! – тётя Груня аж прослезилась от восхищения. – Серьёзно, мать! В клубе щас все штабелями попадают! Дай-ка я ещё погляжу на тебя… – она потрогала рукава, – хм… чё-т… вроде… ткань знакомая…

– Ваша блузка – мамин подарок…

– Ну голова-а! – ошарашенно пропела тётя Груша. – И цветок сам сделал?

– Сам. Из платочка.

– Саньк… дак а… когда ты всё это шил-то? – не унимаясь, пытала соседка.

– Мерку вон с того платья снял, – мальчик показал на шифоньер, – а шил да вышивал, пока мама на работе была. Потом убирал-прятал, чтобы… сюрприз сделать.

Обалдевшая Нюра не отходила от зеркала.

– Сынок, а материал-то на всё… откуда взял?

– В чуланке валялся. Помнишь, ты в уценёнке куски-обрезки покупала, потом ещё тёте Шуре жаловалась, что они тебе не нравятся? Вспомнила? Ну вот. Ты выбросила, а я подобрал… и скомбинировал. А это… – юноша вынул из своего шкафа новые брюки, – это… штаны себе из дедушкиных перелицевал. Тоже в чуланке нашёл. Там целый узел хорошего старья, – заметил паренёк.

– Вот это – сын! – позавидовала тётя Груша.

– Да, сыно-ок! Мой! – Нюра крепко обняла и поцеловала Сашу. – У меня все сыновья такие. А ты вот роди себе, и у тебя будет такой!

Конкурс

Саня – вполне взрослый парень. Они с мамой и тётей Грушей – в оперном театре, где некогда солировал Сергей Фроловский. В театр по пригласительным пришли и обитатели барака-курятника. Тут, конечно, и Захар, и тётя Шура, и Таня с Юрком, и Надя с Тосей. Зал волнуется. Саша всё время поправляет очки – волнуется больше всех. Наконец, на сцене появляется ведущая. Говорит приветственные слова, потом торжественно объявляет:

– Итак, лауреатом конкурсного показа мод становится… – девушка заглядывает в бумажку, народ замирает, – лауреатом становится молодой художник-модельер – Золотов Александр со своей осенней коллекцией «Золотая фантазия»!

«Сашо-ок! – захлёбывается зал. – Мо-ло-дец!»

Заполошные Нюра и тётя Груша орут громче всех! И тискают Саню, плачут и смеются. Дядя Захар жмёт Саше руку: «Мужчина! Молодец!»

– …Для вручения награды… – продолжает ведущая, перекрикивая в микрофон восторженные вопли: – Победителя приглашаем на сцену!

Саня оставляет Лолку-талисман маме, поправляет очки и поднимается на сцену.

Через годы

Да… не один и не два года провела Нюра-почтариха, обросшая детьми и сумками, в работах да в заботах. Кавалеров близко к себе не подпускала. С божьей помощью и государства вырастила детей достойными людьми. Сашок вон и, вообще, стал известным модельером. Ушла с почётом на пенсию и – утонула во внуках! Про Гришку напрочь забыла – отвернул он её от себя навечно. Правда, доходили слухи, что его за какие-то грехи посадила законная жена, которой он отвёз когда-то всё Нюрино добро до последней банки варенья. А вот Сергея Леонидовича… нет-нет да и вспомнит Нюра добрым словом. И чем дальше уходит время, тем чаще… И становится ей нестерпимо жалко и себя, и Сергея Леонидовича. А уж стыдно-то как сделается – сил нет.

Ну так что же Сергей-то Леонидович? Куда же он, в самом деле, пропал в ту злосчастную ночь?

Да, и о нём слыхала Нюра краешком уха. Оказывается, он тогда, прячась от глаз людских, оклёмывался до утра в своей барачной комнатушке. А ранним утречком завербовался в Ухту. Но уехал не сразу, конечно. Оформляя документы, несколько дней жил здесь же в городе, в общежитии культпросвета, и в свой барак уж не возвращался. В далёкой Ухте работал в музыкальном театре и преподавал в хоровой школе. Там женился бездетно и там же похоронил жену. Там его и нашёл родной сын и увёз в Германию.

* * *

Дивная пора тёплого бабьего лета. В мягком осеннем небе, широко распластав крылья, тихо и плавно парит одинокая птица. Знакомый лесистый парк и пруд с утками; фонтан и разноцветные лавочки-скамеечки. Народ сидит, народ гуляет – чистым воздухом дышит. Детишки бесятся-резвятся. А из глубины парка крадётся волшебный голос Клавдии Шульженко:

«Как и прежде, в тот памятный час

После первых восторгов свиданий

Повторите мне тысячу раз

Вдохновенное Ваше признанье:

«Я люблю только Вас»

У фонтана на скамейке листает журнал господин в красивой шляпе. Он с удовольствием слушает легендарную певицу и подпевает в седые усы: «Я люблю только Вас». В этом же ряду, поодаль, на другой скамейке, аккуратно покачивает детскую коляску видная дама средних лет в тёмных очках и с пышными белыми волосами. Она откинулась на спинку и намурлыкивает любимую песню из репродуктора. Но вот песня растаяла. Из коляски послышалось кряхтение. «О-ой, мы проснулись…» Женщина приподняла младенца. «Смотри-ка: во-он уточки. Видишь, какие красивые уточки плавают?» Малыш захныкал. «Ещё спать хочешь? – дама уложила ребёнка, дала соску. – Ну спи, спи давай!»

Господин на соседней скамейке оторвался от журнала, прислушался… голос женщины с ребёнком показался ему знакомым. Кольнули воспоминания… Как часто с нежностью и с горечью перебирал он в памяти минуты счастья и расставания. Давно это было, но он помнил лицо, роскошные рыжие волосы. А пленительные глаза её, полные неги и страсти, и сегодня манят его из далёкого прошлого, свежее щемящее чувство опьяняет и сжимает сердце.

Дама встала, снова покачала коляску. Мужчина плотнее прижал к глазам очки, вгляделся… и кровь как молотом ударила в голову! «Анюта…» Нет-нет, он не ошибся! Это была она! Она, его Анютушка!

– Анюта… Анютушка!

– Бог мой… неужели?.. Сергей Леонидович?.. Вы?

Они ринулись друг к другу. Обнялись. «Простите за всё… простите…» – «Нет, ты прости… Каждую ночь во сне вижу». И он ведь изождался этого свидания! Он гладил её красивые белоснежные волосы «хороша-то как! Любовь моя… единственная». Всё подёрнулось туманом, сквозь который он видел те же страстные, чарующие глаза. Он целовал её руки и эти глаза. После многих лет разлуки… Она плакала. Прохожие с недоумением поглядывали на странную пару. Влюблённые же никого не замечали – перебивая друг друга, всё говорили и говорили… А в коляске, не мешая встрече, мирно спал малыш…

Стоял чудный ласковый вечер: один из тех вечеров-подарков, какие бывают только на Урале. Обычно скупая на тепло природа, уж если расщедрится, то никаким жарким странам с нею не сравниться! Оттого и особенно ценны такие подарки. Да…

А наши двое… они уж больше не расставались.

Захар

Пятница. Удушливый день наконец-то растворился, и вот он – тёплый приятный вечерок! Обитатели курятника, как обычно, высыпали во двор. Оно и правильно. – А, что ещё, скажите, делать после хлопотного дня? Мужики забивают любимого козла, попивают пивко и громко гогочут. А за круглым столом озорные бабки травят анекдоты и азартно, с перепалками, режутся в лото на копеечный кон. «Барабанные палочки!» – с сердцем встряхивая мешок, выкрикивает заядлая лотошница – стряпуха-Даниловна. Рядом в коляске, не обращая внимания на галдёж, сладко посапывает её радость-внучок – сын племянника Юрки и горбатенькой снохи её – Танюхи-Колобка.

В подъезде на чисто вымытом деревянном крылечке сидит дворник-Захар, надвинув по самые брови фуражку, и с удовольствием потягивает крепкую махорку. Рядом на табуретке с вязаньем устроилась Ефремовна. Захар щурится от едкого дыма и слушает разговоры словоохотливой бабки – ничего не поделаешь, старость болтлива. Одноглазый Пузик улёгся к ногам Мартына. Пёс чихает и щёлкает зубами, ловя назойливую мошкару, и поводит любопытным носом – ему тоже интересно, о чём идёт речь-то. За окном, на втором этаже, у тёти Шуры, урчит телевизор. Неожиданно совсем низко встрепенулась диковинная птица. Откуда она в здешних краях? Из каких таких стран залетела? Захар встал и замер, как вкопанный: «… Птица счастья!» – усмехнулся он. Мужчина, затаив дыхание, долго провожал красавицу взглядом, пока птица не растаяла в вечерней дымке. «А, может, показалось?.. – Захар покачал головой, – прямо чудо-чудное…»

– Ак чё я думаю-та… слышь, Захарушка! Давай-ка я тебя за Шуру сосватаю, – не обращая внимания на восторги соседа, ни с того ни с сего вдруг предложила Ефремовна. – Шура… она ведь вдовая, лет сто уж как. И женщина… такая хорошая… да и не гуляща, как некоторые. – Бабка по старой привычке кивнула на Нюрки-почтарихи окошко. – Смотрю, и ты парень домовитый, не верченный какой… не проказливый. Сколь уж бобылём ходить будешь? Айда-давай, а? Шура тоже, думаю, согласится. Из вас ведь ладная пара выйдет. А уж сойдётесь дак, мне и сарахфан новый подарите! – рассмеялась новоявленная сваха.

Ефремовна ещё долго рассказывала, какая Шура самостоятельная, и как ему, одинокому мужику, будет славно с ней. Дворник слушал и иронично кривил губы. Такого разговора он никак не ожидал. Захар выпустил дым, поскрёб кудлатый затылок… Он соседку-то и сам заприметил, почитай, с самых первых дней, как поселился в бараке. Правда, ничего особенного в ней не увидел. Баба как баба, каких полно. Единственное со временем понял, что эта соседка – центр барака-курятника, его мотор! Он активистку тоже зауважал, ну и… вот и всё. А уж, чтобы с этой Шурой закрутить какие-то… ха-ха… шуры-муры, даже в голову не приходило! Вообще, с женщинами у него давным-давно не было ничего основательного… так, разве что, мужскую нужду справить, а на большее… не-ет, увольте! Может, раз-другой сердце и билось чуть посильнее, но… он отгонял от себя всякие мысли – боялся неверного шага: обжёгся уже – хватит.

Дворник был инвалидом отечественной – связистом в конце войны подорвался на мине. Отправили сюда, в Челябинск, на починку в госпиталь. Спасибо, умный хирург сберёг ногу. А то бы прыгать Захару на обрубке! После демобилизации не поехал солдат на родину в Троицк. А зачем? Кровных – никого, детдомовский. Остался в Челябинске, где, получив комнату в бараке-курятнике, стал махать метёлкой во дворах: своего барака и соседнего – в артельной мастерской.

– Все – вертихвостки! как моя Наташка… «Люблю-люблю», а сама… с другим схлестнулась, не дождалась, стерва, – выплеснул он из души старую обиду. – Ух, бабы! Всё ваше племя паскудное… – Сосед щелчком стрельнул окурок, сплюнул.

– Вот те и здрас-сьти!! – осекла его Ефремовна. – Чё ты заладил-та: «стерьвы, стерьвы»! Я ему про одно, он мне – про другое! Рази все одинаковый? Нет. С какой такой стати? Которы бабы – со стыдом, дак те и ждали. Много их таких женщин самостоятельных. И ходить далеко не надо. Вон Шура и есть такая. Все годы ждала супружника с войны. Не дождалась… вместо него смёртна бумага пришла. А ты говоришь… Ты вон щас на себя-ка взгляни, на кого похож: исхудалый, в бородище весь… сам коричневый, как цыганин. Ну и., хорошо ли это, без женского-та глазу?

– Дак ить загар жа, – пояснил дворник и вытер платком потную шею. Пальцами причесал спутанные волосы, провёл ладонью по небритым щекам. – На улице ить с утра до ночи метёлку обнимаю. – Он сунул тряпицу в карман, неторопливо вынул из пачки вторую сигаретку, долго пыхтел. Но вот, наконец, смущённо махнул рукой, – а чё, сватуха, может, ты и права! Но… она сама-то хыть… согласится ли?

– Да ты даже и не сумлевайся! Был с ей разговор – согласится. Она ж ведь тоже истосковалась без мужика-та. Да и не старуха ведь ещё. Это я вон… черепаха, с болячками своими к старости уж приползла.

Ефремовна свернула вязанье, смотала клубок и воткнула в него спицу, что означало: конец разговора.

– Ты присмотрись к Шуре-та… с другого конца – сам поймёшь.

– Присмотрюсь уж теперь, чего там…

Надо сказать, что после убёга жены, Захар, придя с фронта, уже и не помышлял о чём-либо таком, семейном. Ему до сих пор никто не был нужен – неверную свою любил. И, как ему казалось, будет любить её до собственной смерти. «Уж такой я однообразный человек-воробей – серый пером», – говорил он о себе. Но серьёзная его натура жаждала этого семейного покоя, уюта и женской ласки. Рано или поздно, а надо, надо определяться – он и сам это понимал. Как ни говори, не молодой уже.

Поодаль, бесштанный малец в одной майке с удовольствием шлёпал босыми ногами в вечной, никогда не просыхающей луже, сколь бы её Захар ни засыпал. Парнишка гудел паровозом, пуская пузыри из сопливого носа. И было видно, что это занятие – любимое в его коротенькой жизни.

– Айда, Захар, решайся нето… да и не тяни. Время… оно вон… птицей пролетает, – сказала Ефремовна, тяжело вставая. – Ох, старость – не радость. – Она взяла табуретку. – Пойду-ка, завтри рано вставать, внучку в училище спроваживать.

– Алинка-то у тебя в медицинском?

– Ага. На медсестру учится.

– А дочка-то чё?.. Всё лежит?

Ефремовна горестно вздохнула. – Ну. Слегла совсем. С внучкой за ней вот ухаживам. Сильно перживаю… дочка только-только разгон по жизни взяла, а смертушка уж не терпит, за дверями ждёт… – Бабка промокнула глаза концом головного платка. Старуха была большая и лицом рябая. Говорила по-особенному, мягким певучим голосом и, казалось, что вот-вот она то ли запоёт громко, то ли заплачет. – Внучке-та… Алинке, вона, как достаётся: школьницей за соседкой-Зоей присматривала, царство ей небесное – не к ночи будь помянута, – Ефремовна перекрестилась. – Теперь вот за матерью своей ухаживат.

– Мда… жизнь… Ей ухаживать-то сам Бог велел – медсестра ведь без пяти минут. А ты, бабка, про смерть-то… это… зря…

– Врачи сказали, готовьтесь, мол…

Ефремовна, приохивая, уковыляла, а Мартын докурил цигарку, но домой не торопился, всё думал: и о короткой жизни человечьей, и о предложении Ефремовны. Вдруг, откуда ни возьмись, с истошным бром вылетела кошка и на всех парусах понеслась по ограде. Пузик махом рванулся, толканул раненую ногу Захара и с лаем кинулся вслед за кошкой. «Уф-ф…зар-раза! – Захар схватился за ногу. Он смачно выматерился и стал растирать ушибленное место, – да штабы тебя… в душу-то, а!..»

Боль постепенно утихла. Дворник прошёлся к воротам. Хозяйским глазом осмотрелся: улица пуста, и на остановке – ни души. Конечно, все отработались да по домам сидят, отдыхают. У Захара тоже рабочий день закончился уж два часа как. Но привычка проверять, всё ли в порядке, с детства не даёт покоя. Видно, в крови у него такое. Он плотнее прикрыл ворота. У забора артельной швейки подобрал кем-то выкинутый газетный лист и направился к своему подъезду.

– Захар! Айда, тебя не хватает! Да и пиво щас прокиснет… – это доминошники.

– Не, мужики, я – домой. Настроение чё-то…

Ну да, он, конечно, мог присоединиться к компании, но не сегодня. Он решил серьёзно обмозговать предложение Ефремовны.

По молоду был Захар дюжий, мощный. Как, впрочем, и теперь. Широкая грудь, плечи! – не обхватишь! Волосы густые кучерявые. А уж на гармошке играл, дак куда там! – Девчата за ним табунами ходили. Но он симпатизировал самой красивой – Натусе. И силища молодецкая у парня через край пёрла, хоть лопатой отбавляй! Ну и, как, бывало, взбушует у Захара в нутрях медведь, то уж – берегись! Тогда уж он, не помня себя… как начнёт кулачищами махать налево да направо с такими же уличными горынями! Только пыль столбом летит! Да… было дело… Но всегда победителем выходил. Всегда. А уж Натуся от него – ни на шаг! Он же ведь и рукастый был, недаром соседи подначивали: «твоим рукам, Захарка, впору памятник ставить» – к свадьбе такой дом отгрохал – ого! Всем на зависть, да и чтобы невесту в новые хоромы привести. Правда, любил Захар и выпить с устатку и по праздничкам. А назовите того на Урале, кто откажется? Нет, всем парень был хорош, ничего не скажешь. Незадолго до войны свадьбу сыграли. Неплохо жили, в достатке. А вот детей не нажили. Кто виноват, так и не поняли… Бог не дал. Несмотря на свои не совсем уже молодые годы, Захар и сейчас оставался таким же могучим, только ссутулился маленько.

* * *

Наутро, после разговора с Ефремовной, Захар с удочками собрался на пруд. Есть нынче рыба или нет, он толком не знал. Да и рыбак-то он был не ахти какой. Но видит: народ ходит, и он решил. И, правда, чего дома сидеть в чистое светлое утро? «Хоть природой подышу». Не успел на крылечко подняться, слышит: вопли из соседнего подъезда! И выскакивает растрёпанная молодайка с роскошным фингалом под глазом: «Кар-рау-ул! Люди добрые! О-о-ой! Убивают!» Баба увидела дворника. – «Дядя Захар, спаси, за христа ради!»

Захар глыбой врос в землю, ожидая молодухиного мужа-обидчика. Глядь, тряся волосатым пузом и поддерживая обеими руками кальсоны, босиком выныривает свирепый хозяин с большой плюснутой головой, похожей на тыкву, из которой торчит слипшийся кучерявый кустик.

– Ах ты ж, гадина, а! Жалко тебе на опохмелку дать? Мужу родному? – истошно орал он на жену. – Я ж тебе только вчерася всю получку отдал! И уже нету?! – Пузан скакнул к Захару, за спину которого спряталась женщина. – А ну, коза, где деньги заныкала? – Он сбавил голос: – Да иди же сюда, зарраза, не боись! Иди, горрю, по-хоррошему, а то хужей будет!

Молодушка вся трясётся, хватает Захара за спину.

– А ты, хрыч старый, не встревай в семейную жизь, понял? – визжит бузотёр дворнику, стреляя на него заплывшими глазками, – не встревай, горрю и бабу мою отпусти, а то… ща и тебе врежу… по ссоп-патке! – Буян сунул под нос Захара свободный от портков жирный кулак, – чуешь… чем пахнет? Лучше не зли меня, сказал!

Курятник мигом очнулся от сладких снов и прилип к окошкам! На Захара наплывала глухая злоба. Он мрачнел…

– Ты… перед кем это кулачишкой мельтешишь, а? вьюн ты чёртов… Перед Захаром?.. – дворник сжал руку злыдня так, что, казалось, из руки вот-вот соки польются. – У-убью, сволочь! Я те покажу, как над женщиной издеваться!

Пузан вскричал! Извиваясь червяком и отмахиваясь второй рукой, он выпустил кальсоны. Исподники упали, открывая голую задницу скандалиста. Пытаясь подцепить подштанники ногами, он запутался в них и повис на ручище Захара. Зрители из окон грохнули дружным смехом, засвистели, захлопали в ладоши. – «Правильно, Захар!», «Поддай ему!», «Во цирк-то с утра пораньше!» Захар разжал ладонь. Дебошир, прикрывая мужскую гордость, лежал в пыли, тяжело дышал и сплёвывал грязную слюну. Он злобно поглядывал на своего судителя в ожидании удара. Тут… встрепенулась молодайка! замотала патлатой головой и вдруг заревела благим матом, испуганно мигая красным фингалом: «Дя-адь Захар, только не бей его! Не бе-ей! – И тут она заколотила Захара кулаками, – да не трогай ты его, сказала! Он же больной весь… да ты чё сам не видишь, что ли-и!..»

Захар окинул брезгливым взглядом обоих. «Да пош-шли вы! Руки об вас марать… А ты, сукин сын, запомни: ещё раз вылезешь на двор со своим погонялом… Короче, не обижайся». Он поднял рыболовные снасти, оброненные в разборке, и направился к своему подъезду. На пруд идти расхотелось.

Парочка «циркачей» вселилась в курятник всего две недели назад, и это был их первый дворовый концерт.

На крылечко вышла наблюдавшая из окна тётя Шура с полотенчиком и с полной чашкой пирожков. Разложила на прикрылечную тумбочку скатерть-самобранку, ласково пригласила:

– Пробуй, Захар – от Даниловны гостинец. Да и успокойся. – Соседка поставила тарелку, а сама с удовольствием подумала: «Ну и разошёлся – ни раз не видала таким! Вот это – мужик! Не зря Ефремовна хвалит». А вслух сказала: – Да уж, правильно говорят: «Милые бранятся, только тешатся». Сам знаешь.

Знает Захар пословицу-то, знает. Уже приходилось ему здесь силушку свою применять – Кольку-Косого утихомиривать, а теперь вот и этого… А жёны… дурочки – удивительное дело, жалеют своих палачей. Конфузясь от внимания соседки, Захар присел на крыльцо, размял было сигаретку, но отложил – курить не хотелось.

– Сядь со мной, Шура. Душу теснит чё-то, так поговорить охота…

Сели – сидят. Женщина пирожок подаёт. Захар ест. А у неё слёзы наворачиваются от жалости и умиления. Она же только теперь подумала: «А чем же он, одинокий, питается-то? Господи…»

– Щас за чайком схожу. А… может, ко мне подымемся – там и поговорим?

– Да нет, Шура, айда тут посидим. Ты гляди, какая нынче погода-то хорошая, на удивленье прямо. И паровоз не чухает, не коптит. Ты…это… не суетись, я к сухомятке-то привычный. Поговорим давай.

По небу плыли серебристые облака, и пахло жасмином. А на крылечке – слово за слово, да слово за слово текла неторопливая беседа людей, хлебнувших жизни. Время шло, а они всё говорили и говорили… Незаметно на курятник опустилась вечерняя прохлада. Пузик, целый день носившийся где-то, опять улёгся у ног Захара, и как-то уютно стало всем от прохладного ветерка, от выкликов стряпухи-Даниловны: «барабанные палочки!», от гогота доминошников. Покусывая сигаретку, размышлял Захар о фронтовых друзьях-товарищах, что сидят в его сердце и будут там до последних его дней:

– Нету их уже, Шура, в земле они. Часто снятся. Я вот ночью, бывает, раздумаюсь… да всё пучусь в окно… Час, вроде как, сплю, а другой час – пучусь… А тут котяра со стаек начинает орать – гарем созывает. Пузик их гонять возьмётся – не уснёшь опять… Вот так моя ночка и проходит. Ночь-собака, длинная – обо всём успеешь передумать. Всё в голову лезет. Заодним и мамку свою, покойницу, вспомню. Взгляд у неё был тяжёлый, ух! Бывалочи, как гаркнет! Так у меня, у шпингалета, трезвон в ушах полдня стоит! – мужчина засмеялся. – А я вот, вроде, спокойный – во мне отец мой сидит. И дед-сапожник – такой же молчун. Не-ет, по молоду-то я маленько… дурковатый был – боролся со всеми, где надо и не надо. – Захар перехватил сочувственный взгляд соседки. – Да, Шура. А то вот… Митяй встанет перед глазами – молодой мужик, вместе в госпитале врачевались. Его, кавалериста, ударила в лицо ошалевшая от воя сирен и взрывов собственная лошадь. Он упал без сознания. Долго-нет лежал – не помнил, но отошёл, очухался. Как потом Митяй говорил, что лошадь-то рядом стоит, и – тишина в башке… Митька весь в крови, кой-как заполз на лошадь, и она, виноватая, принесла его, окровавленного, в ближнее село. Митьку срочно – в госпиталь. А там… ой, без содрогания на парня и не взглянешь – не лицо, а месиво. Жена его из письма узнала про ранение. Ну и всё. «Не вертайся ко мне такой, я, мол, уже замуж вышла». Конечно, зачем ей, учительше, урод? Ох, бабьё… – Мартын сплюнул досадливо. Обычно, неразговорчивый и угрюмый, его сейчас, словно, прорвало – он говорил и говорил, словно хотел выговориться за все годы молчания. – Да… и друга детства-Виленку… тоже лошадь долбанула… ветврачом он был на фронте… Но там любимая его – Зина верной оказалась. – Захар волновался, и щёки его пылали. Шура внимательно слушала, не перебивая. – Вот стих есть: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди!» Знаешь, Шура, а я всё же верю стиху этому. Ждали ведь, и до сих пор ждут, хоть и война давно кончилась. Ждут… Ну не все же… как у меня-то или у Митьки вон. А на днях, так же вот у окна… друзей посчитал, всех по пальцам… да заплакал… Заплакал, Шура, хоть не бывало у меня… такого мокрого дела, раньше. И чё-то пусто вдруг стало… ослабло что-то во мне, раз у меня, у мужика, слезы полились. Слёзы жизни что ли? Под старость-то жить ещё больше охота. А тут как-то утром несу в гараж Игнатки Рыбина ведро с картошкой варёной – для его чушки, а сам дышу, дышу… и вкуснее этого морозного воздуха-то, будто в жизни ничего и не знал… – Захар затянулся дымом, шумно выдохнул. Мимо в подъезд проскочил бесштанный малец из любимой лужи – мать позвала спать. Захар кивнул в сторону мальчишки:

– Вот подрастает молодежь, будет кому помереть за родину нашу-матушку, если что… – дворник умолк и задумался. Женщина смотрела на него с почтительным удивлением: она никогда не видала Захара в таком возбуждении. А Захар через минуту продолжал: – Знаешь, Шура, вот тяну я, словно бурлак волжский, две работы: здесь – в курятнике, да на швейке, а для кого всё? Для кого мантулю-то и сам не скажу…

– Ох, да знаю я, Захарушка, знаю, – тётя Шура вздохнула, – у меня-то ведь тоже… Непразднично мне. И ночь бывает длинной да страшной, и день – серым, нерадужным. Иной раз так прижмёт-приспичит, госсподи, что и не сообразишь, делать-то – что? Будто сидишь на камне у трёх дорог… и не поймёшь, котору-то из них выбрать?

Так они переговаривались каждый о своём. И радовались, и удивлялись: как же они хорошо-то понимают друг друга, надо же! Чего ж это раньше-то… эх… Захар слушал женщину согласно кивал головою и смотрел куда-то в сторону Вдруг… откуда ни возьмись, как и в прошлый раз, вылетела диковинная птица в красных перьях и долго-долго кружила в небе над курятником. Шура говорила, а Захар вглядывался и вглядывался в небеса… Он уже не удивлялся редкостной страннице. Он точно знал: это она! Да-да, это Она – его Птица Счастья.

Конечно, свадьбу играли всем бараком! Ну, а как же? На главном месте сидела Ефремовна в новом сарафане и громче всех кричала: «Го-о-рько!»

Платье

– Что, совсем плохо? – спросила аптекарша. Алинка опустила голову, кивнула.

Не разбирая дороги, девчонка бежала из аптеки, прижимая пакет с лекарством. У салона, что недавно пристроили к артельному швейному цеху, дорогу загородила бортовуха – рабочие выгружали рулоны материи. Алинка, торопливо обходя машину, бросила взгляд на витринное окно. – «О-о… Как-кое платье!.. Нич-чего себе!» Девушка приостановилась, подошла. – Миловидная кукла-манекен в чёрном платьице с белым ажурным воротничком и манжетами на рукаве улыбалась кому-то, глядя пушистыми ресницами поверх Алинкиной головы. Прильнув к стеклу, Алина заворожённо рассматривала платье – «Вот это да… Вот бы… мне такое… с теми чёрными лакировочками…»

Мама в прошлый раз на барахолке купила дочке совсем ещё новые туфельки, а подходящей юбочки или платьица не нашла. Так Алина ни разу лакировочки-то и не надела. «А ведь под туфли-то как раз и подошло бы это платье…» Девушка живо представила себя вместо манекена… Ой, какая она была бы хорошенькая! – Чёрный шёлк красиво бы оттенял белую кожу, пепельные волосы… «Ха! Девки в группе сдохли бы от зависти! А уж Вовка-а… вообще, с ума сошёл бы, точно! Да… И капрончик-паутинка есть под лакировки!»

Алинка забыла всё на свете. «Платье, платье… Вот купить бы…» Подойдя ближе, она увидела ценник. «Ничего себе, дороговизна какая!..» Девушка закусила губы. «Где взять деньги?.. Ещё и мать слегла… Бабушкина пенсия… ой, «пенсия» – одно название! на хлеб и то не хватает. Была бы хоть у меня стипендия – можно было бы добавить. Но… трояков наловила – стипендию не дают… Вот так всегда: захочешь чё-то, как у людей… а денег вечно нет! Чёртова жизнь… – девушка вздохнула. – Ну и ладно, куда щас в этом платье-то пойдёшь – мамка болеет. Да… умрёт наверно… Охх… конечно, умрёт… – Алина всё стояла у витрины не в силах оторвать взгляда от красивого платья. – А… а в чём я её хоронить-то пойду?., вот именно, в чём?.. – Она задумалась. – Хм, как это «в чём»? Вот же платье! И такое красивое! Как на меня сшито! Да с ту-уфельками-лакировками… О-о-о!..» – Алина снова посмотрела в витрину. Кукла в роскошном платье равнодушно улыбалась. «Ммм… платье… денег-то нет же… нет денег, как всегда! Мамка на трёх работах пашет, а денег вечно нет! – всё более раздражаясь, думала Алинка. Она готова была вот-вот заплакать. Мысли о платье не давали покоя. – Продадут!.. Продадут же! Чё же делать-то?..»

Она приплелась домой, бросила на стул у маминой кровати пакет с лекарством. Рядом топталась бабушка-Ефремовна. За столом братишки готовили уроки.

– Алинушка, подай-ка полотенце, сичас врачи приедут укол матери ставить.

– Да подожди ты… со своим полотенцем… – всхлипнула Алинка.

– Рази случилось чего?.. – Ефремовна с испугом посмотрела на внучку поверх очков. – Чего случилось-та?..

– Купят! Сейчас купят… понимаешь?!

– Чего вёньгашь? Скажи толком, кто купит? чего?

Внучка, всхлипывая, рассказала, какое чудесное платье она только что видела: чёрное с белым ажурным воротником!

– У меня и туфли к нему есть… и капрон… знаешь, как мне будет красиво! – слёзы градом полились из голубых Алинкиных глаз.

Ефремовна так и села на стул. Оклемавшись маленько, сдавленно воскликнула:

– Постыдись, Алинка! Какое платье?! Да ведь каждая копейка на счету, ты же сама знаешь – матери лекарство надо.

А мать былинкой лежала с полуоткрытыми невидящими глазами, обнажив зубы в лёгком оскале. Казалось, она не слышала ничего.

– Дай… деньги… дай… – не сжимая губ, прошелестела мать.

Бабка, качая головой, приподняла подушку больной, вытащила оттуда деньги и подала Алинке: «Гос-споди, прости и образумь…»

* * *

Весь курятник вышел на проводы Алинкиной матери. Ефремовна, обливаясь слезами, хромала за похоронной машиной, подтаскивая ревматизменную ногу. Рядом испуганно семенили Алинкины братишки с гвоздичками. Следом с букетом алых роз плыла Алина в чёрных лаковых туфельках, изящном чёрном платье с ажурным воротничком. Чёрный шёлк красиво оттенял её белую крепкую шею и грустные голубые глаза.

«Не уходи из сна моего…»

На репетицию Надя опоздала – с Тосей умудрились сбегать в кино, втихаря от Евдохи. Девушка ветром проскользнула в клуб, остановилась у порога… «Лунная соната»… На сцене за роялем – незнакомый молодой человек. Надя тихонько прошла в зал, подсела к Наталье Перфильевне – зав клубом, кивнула на сцену: «Кто это?»

– Тш-ш… Слушай… – прошептала Наталья Перфильевна. – Музыкант наш новый – Василий Николаевич. А ты чего опаздываешь?

Василий Николаевич сыграл последний аккорд.

– Всё, всё, всё! – Наталья Перфильевна захлопала в ладоши. – Быстренько продолжаем репетицию! Надя, на сцену! Василий Николаевич, познакомьтесь: наша Надя, сопрано!

Василий Николаевич аккомпанировал, негромко поправлял:

– Пожалуйста, здесь усилить, – проигрывал мелодию, делал Наде знак, – ещё раз, и…

Надя повторяла, слушала замечания, а сама с интересом одинокой женщины украдкой разглядывала молодого человека. «Приятный… Волосы какие богатые: пышные, волнистые – чувствуется порода! Хорошо выбрит… А что ж такой бледный-то?.. Костюмчик, похоже, импортный, манжетики белые – интел-лигент… Благоуха-ает… мм – парфюм, видно, дорогой. Очки новомодные затемнённые, а оправа-то… оправа… Ну прямо франт! Да, красивый парень – ничего не скажешь!»

И тут взгляд Нади упал на изящную нежно-голубую тросточку с белым околышем. «А… это… что ещё такое?.. Ничего не понимаю… Он… ой… дак, он слепой… что ли?.. А-а-а… – Надя затаила дыхание… – Так и есть – слепой… Мда… – она разочарованно вздохнула: – Жа-аль».

Репетиция закончилась.

– Девочки, не расходитесь! – попросила Наталья Перфильевна. – Кто проводит Василия Николаевича? Признавайтесь, кому по пути?

Выяснилось: Наде. Василий Николаевич теребил тросточку тонкими пальцами, неловко улыбался: «Ну что вы, я – сам…»

Вечерело. Надя с Василием Николаевичем под руку медленно шли по неширокой осенней улице вечернего Челябинска. Народ обгонял, задевая, торопился в магазинчик, что притулился у тропинки. Людское волнение понятно: дают свежий хлеб, вдруг не хватит?! Магазинная очередь расплылась в пол-улочки. Неожиданно из толпы вынырнул кудлатый мальчишка-велосипедист. Он мчал напролом, виляя рулём и истошно тренькая. За ним скакала огромная дворняга с куском верёвки на шее.

– Доррогуу! Тормоза не работают! – заполошно орал парень.

Надя и Василий Николаевич прижались к кромке. Горе-велосипедисту явно не хватало места.

– Ослеп что ли? Вишь тормоза не работают! – приближаясь, кричал он Василию Николаевичу, стоявшему с краю.

Собака ощетинилась, грозно зарычала. Василий Николаевич испугался, отпрянул в сторону велосипедиста. Тот ловко увернулся и угодил в газон, окатив Василия Николаевича жирной грязью.

– А ты чего на людей несёшься, как ошалелый! Да ещё с собакой. Иди вон на дорогу и гоняй, сколько влезет! – вступилась Надя, привлекая Василия Николаевича ближе.

Василий Николаевич бормотал извинения, вытирал платком лицо. Надя снимала грязные ошмётки с его светлого костюма. Крупная распаренная бабка, чертыхаясь, вывалилась из магазина с двумя буханками хлеба. – «Хапають… хапають бяз очяреди! А ты… хуть тресни!» Увидев взволнованную пару, бабка прикрыла ладонью рот.

– А-а-а… Надо жа-а… какой молодой и сляпо-ой. – Бабка, шумно вздохнув, кивнула Наде: – Ох, милка, по всему видать, чижалёхонько тебе с ём…

Старуха проворно уложила хлеб в кошёлку, всунула взлохмаченные волосы в драный полушалок и, переваливаясь с ноги на ногу, пошаркала восвояси, бубня чертыхания и качая головой.

На остановке народу было немного. Молодые сели в полупустой трамвай. Разговорились. Надя поведала спутнику, что работает на заводе, увлекается пением.

– Вы одна живёте? – вежливо поинтересовался Василий Николаевич.

– С бабушкой.

– А я вот – «мамин-папин сынок», – молодой человек добродушно улыбнулся, – живу с родителями и сестрой. – Повернулся к Наде, – вам интересно?

– Конечно.

– Ну вот… Учился в музыкальном интернате – я ведь стал незрячим в два года. Ну а потом – училище. Сейчас – консерватория. И подработка у вас в студии.

Поговорили ещё о том, о сём.

– А Вы цвета знаете, ну… хотя бы помните? – осторожно спросила Надя.

– Смутно… Знаю: солнце – тёплое, значит, красное; холод – синий, всё просто! – Василий Николаевич погладил тросточку, – знаю, что вот эта палочка – голубая, пластмассовая… Да, чуть не забыл, ещё – польская, – засмеялся он.

– А читаете как?

– Пальцами. У нас есть специальные книжки.

Частенько после занятий Надя просила Василия Николаевича сыграть что-нибудь.

– С удовольствием. Снова Бетховена?

Пройдясь по клавишам, музыкант играл. Играл с чувством, с настроением, чуть наклонившись вперёд и покачиваясь, изредка кивком откидывая прядь тёмных волнистых волос. Зал наполняла дивная мелодия… В эти минуты Надя боготворила Василия Николаевича: «Господи, ну почему же судьба так несправедлива?» Потом они отправлялись по домам. За разговором незаметно пролетала дорога. Вместе шли до угла. Попрощавшись, молодой человек сворачивал направо, привычно ощупывая тросточкой мостовую. Надя шла прямо. И так три раза в неделю. Иногда Василий Николаевич предлагал:

– А давайте сегодня прогуляемся пешком. Пусть трамвай себе идёт!

Был свежий воскресный денёк. Василий Николаевич читал стихи Эдуарда Асадова. Он замедлил шаг, нараспев закончил последнюю строчку:

«Только звёзды да ночь, да цыгане поют!..» – Здорово, правда?!

– Замечательно, – согласилась Надя. – Слышала о поэте, но читать не приходилось.

– А я много его стихов знаю наизусть. Читаю и, будто, с закадычным другом разговариваю, верите? Асадов ведь тоже слепой.

Молча, спустились к набережной Миасса. Далеко у лунок на белом льду заядлые рыбаки ловили рыбку большую и малую. По берегу в серебристо-синий парк торопились лыжники. Но вот лениво закружил редкий снежок, заискрился на солнце. «Красоти-ища! Жаль, Василий Николаевич не видит…»

– Ой, снег летает… и ветром пахнет!.. Как здорово!.. – Василий Николаевич снял перчатку, вытянул ладонь, ловя снежинки. Неожиданно спросил:

– А вы, Наденька, я понял, любите Бетховена?

– Очень.

– А вот Бетховен был глухой. За что такая пытка композитору? Трагедия. Кажется, наказание выше всяких композиторских сил, правда? А Бетховен не только жил, но ещё и какую музыку сочинял! Да… – Василий Николаевич остановился, поправил на плече сумку. – Вот я часто думаю, а кто я такой?.. – молодой человек загадочно улыбнулся, себе же ответил: – Простой смертный, один из миллионов. Да, не вижу. Не вижу, но зато я слышу! – воскликнул он. – Слышу! И это замечательно! Это – счастье!

Надежда недоумённо посмотрела на него: «М-да… счастье…»

Снежок рассеялся. И они подошли к своему перекрёстку.

Минула зима

Сегодня Надя пришла позже обычного.

– Здравствуйте, Василий Николаевич!

– Добрый день, Наденька, – обрадовался Василий Николаевич. Он сидел за роялем, что-то наигрывал.

– А где все?

– Надежда, ну ты чего опаздываешь-то? – в дверях появилась завклубом. – Василий Николаевич уже тебя заждался, правда, Василий Николаевич? – обратилась она к музыканту. Понизив голос, сказала Наде: – Ты хоть совесть имей, чего ты человека заставляешь ждать? Нехорошо, – покачала головой Наталья Перфильевна, пригласила Надю на сцену и вышла.

Василий Николаевич вдруг заволновался.

– Надь… давайте позанимаемся чуть позже, а сейчас… хотите послушать музыку?

– Ой, с удовольствием! – Надя удобно устроилась в кресло.

Василий Николаевич положил руки на колени… медленно поднял и… тронул клавиши… Звуки то замирали… то брызгами выплёскивались из-под рук! Надя, прикрыв ладонью лицо, слушала…

Но вот музыка стихла… Василий Николаевич снова опустил руки на колени…

– Чьё это произведение? – после минутной паузы спросила Надя.

– Вам понравилось?

– Очень… просто нет слов… Кто автор?

– Я…

– Вы?!

– Да. Этот вальс я посвятил… вам, Надюша…

– Василий Николаевич… надо же… так приятно. Вы же… ну вы же – настоящий композитор! Спасибо… тронута…

По чистым весенним бульварам гулял нарядный люд. Задорно перезванивались трамваи. Из зелёных городских клумб выглядывали анютины глазки, кивали шляпками ромашки. Обычно разговорчивый, Василий Николаевич был сегодня молчалив. Вот и место расставания. Сейчас попрощаются и разойдутся по своим делам…

– А что, Наденька, махнём в ресторан? – вдруг предложил Василий Николаевич, но тут же испугался, боясь отказа, – простите, если…

– А почему бы и нет! – неожиданно для себя быстро ответила Надя, словно, ждала приглашения.

Они пили лёгкое вино, смеялись, слушали музыку. Василий Николаевич чуть охмелел.

– Потанцуем?

– Конечно!

Он нежно привлёк Надю, обнял, горячо зашептал:

«Не уходи из сна моего!

Теперь, когда ты, наконец-то, рядом,

Улыбкой и сердцем, теплом и взглядом

Мне мало, мне мало уже всего!

Не уходи из сна моего!»

– Асадов? – угадала Надя.

– Асадов…

Они медленно шли по знакомой набережной. Было ещё светло. Солнце жарким караваем повисло над речкой. Сквозной ветер трепал волосы. Василий Николаевич о чём-то думал. Отвечал невпопад. Он вдруг остановился. Взял Надину руку, прижал к губам.

– Наденька… я… я люблю вас, – тихо, чуть не плача, признался он.

Надя опешила: «Вот нич-чего себе, Василий Николаевич… огорошил!» Такого признания Надя почему-то, ну, никак не ожидала! – «Разве может человек, ни разу не видевший меня… полюбить?»

– Что делать?.. – спросил нерешительно Василий Николаевич. – Люблю давно… как только услышал ваш приятный, душевный голос. Наши прогулки, беседы… Вы – добрая, умная… Вы понимаете меня. Вас нет, я скучаю. Не могу без вас… – помолчав, повторил: – Скажите, что мне делать… Надя?

Перед девушкой стоял, опустив голову, уже не романтически-загадочный красавец-музыкант, а жалкий слепой человек с блуждающей улыбкой и покорно ожидал ответа, как милостыню. Надя видела, что Василий Николаевич не шутит. Знала и то, что испытывает к нему лишь сострадание с того момента, когда увидела его тросточку. «Господи, «что делать?..» – хм… ничего! – Надя даже сморщилась, пожала плечами, – какая… любовь, о чём он?» Вдруг вспомнился случай с мальчишкой-велосипедистом… Девушка вспомнила, как однажды Василий Николаевич пришёл покарябанный, с кровоподтёками и ссадинами на лице. Виновато объяснил: «Водитель-сосед у подъезда оставил грузовик с арматурными прутьями. Я и наткнулся…»

«Ну и что, – сердито думала Надя, – вот так каждый раз и будет? Ему же нянька нужна, а не жена! Слепой, а туда же: «люблю»… Не-ет… Нет, нет! Зачем мне такие радости? – хмыкнула девушка. – Допровожались… допрогуливались…»

– Василий Николаевич… дорогой, – как можно мягче сказала Надя, высвобождая руку. Молодой человек съёжился в ожидании приговора… – Василий Николаевич… – девушка взглянула на него, раскрасневшегося то ли от волнения, то ли от выпитого. – Вы – милый, добрый… замечательный… – Надя поправила ему шарф. – Я очень… уважаю вас. Но… поймите меня правильно, вы мне нравитесь… – она помолчала, подбирая нужные слова, – нравитесь как человек… как музыкант… Не больше. Понимаете?.. – Надежда погладила Василия Николаевича по плечу. – Мы не можем быть вместе… не можем. Извините меня… Пожалуйста…

Василий Николаевич слушал, нервно потирая лоб. Наконец, унял волнение, произнёс чуть слышно: – Д-да… конечно… Вы правы. – Он покачал головой. – Извините и вы меня, наивного глупца… – Василий Николаевич с трудом улыбнулся. Он поднял голову, поправил очки. – Ну… что, Наденька, по домам?..

Они расстались у своего перекрёстка.

Молодой человек, слегка подавшись вперёд и привычно ощупывая тросточкой брусчатку, повернул направо.

Надя, постояв минуту, проводила его взглядом, вздохнула… и – решительно пошла прямо. И всю дорогу в ушах её звучали строчки Асадова:

«Не уходи из сна моего!

Сейчас ты так хорошо улыбаешься,

Как будто бы мне подарить стараешься

Кусочек солнышка самого…

Не уходи из сна моего…»

Больше Надежда в эту студию не приходила. Никогда.

Богачи

На завтрак были блины. За столом сидел малец с большим ртом и злыми глазами.

– Купи поросёнка-а, – давясь стряпнёй и размазывая по толстым щекам масло, невнятно канючил пацан, обличьем похожий на мать.

А дородная и красивая мать его – Раиса, с быстрым строгим взглядом, подкладывала блины и усмехалась: «Вот затеял!» К столу вышел гладко выбритый мужчина в тонких очках, с брюшком и лысиной – отец, Валерий Андреевич. Следом за ним – старший сын-Артур – точная копия отца, паренёк лет двенадцати.

– Па-ап, ты слышал? – спросила хозяйка мужа, – Игнашке-то нашему поросёнка надо! – Мать насмешливо оглядела сына. – И что за блажь такая? Мало тебе курей? Да и… куда мы поросёнка-то денем, а? скажи-ка на милость? К вам с Артуром в комнату, что ли?

Родитель поправил очки и тихо, но значительно произнёс: «Ну поросёнка, так поросёнка. Ничего страшного, Раечка. Купим боровка. До морозов подселим его в гараж к курам. Но учти, Игнат, ухаживаешь сам. – Отец улыбнулся, – яички уже есть, а на зиму ещё и мясо будет!»

Так и порешили.

Мальчишки ели, шутили-похохатывали и в то же время зорко посматривали: не набежит ли какая тучка на чело их суровой мамаши. Раиса иногда бывала несдержанна и могла угостить нелестным словцом, а то и подзатыльником любого отпрыска. Доставалось всё больше озорнику-Игнашке: «А ну сиди-ешь! Ты чё дёргаешься, как карась на сковородке!» Но Раиса сегодня была весела и почти не обратила внимания даже на то, что Игнашка, жестикулируя, пролил варенье на белую скатерть. Раиса в материнских ласках была сдержанна, крута и грубовата и с ребятами не сюсюкалась: «Мужики! Чего с ними расцеловываться-то! Жёны будут миловать». А Валерий Андреевич, наоборот, слыл человеком мягким и спокойным. Разговаривал со всеми негромким извиняющимся тенорком. Казалось, Валерий Андреевич больше жены любил своих наследников: первенца-Артура – начитанного, уравновешенного (как и он сам), и последыша-Игнатку – хлопца делового и не по годам хозяйственного. «Без детей человек – не человек», – обнимая мальчишек, замечал отец при случае.

Барачные уважали Рыбиных за открытость и готовность помочь в любую трудную минуту. Как ни говори, а с их приездом и денег до получки можно было занять, соли-сахару или хлеба по-соседски – всегда пожалуйста! Конечно, и до них барачные друг ко другу по займам бегали, но на деньги особенно не расщедривались. Да и откуда денег-то столько набраться? Все тянули от получки до получки.

Эта семья переехала в барак-курятник год назад и заняла полную квартиру из двух комнат и кухни с прожорливой, как и у всех жильцов, печкой и большой металлический гараж, что соседствовал с уборной и помойкой. Комнаты были устланы коврами. Кругом – красивые безделушки, каслинское литьё, картины с лохматыми деревьями и скалистыми горами. Всюду – хрусталь и роскошь. На видном месте, на широкой полке, воздымалась любимая фарфоровая статуэтка хозяйки – чёрный ястреб. Он придавил когтями пичужку и вот-вот начнёт раздирать её в клочья. Была в этой красивой птице сила!

«Богачи!» – дружно решило население курятника. А острые на язык кумушки быстренько прозвали мать семейства «Рыбихой».

Рыбиха любила гулянки. Частенько, а уж в выходные да по праздникам – «сам бог велел», у них собиралось застолье «нужных людей». Ну и, поскольку Раиса не работала, то обеспечивал житейское раздолье Валерий Андреевич – скромный торговый служащий. Где именно и кем он трудился, никто из жильцов не знал, да и знать особенно-то и не хотел. В дни веселья открытые Рыбинские окна пыхтели табачным дымом. Из них вкусно несло съестным, и было видно, как стол ломился от всякой снеди. За столом теснился говорливый народ. Доносились звон хрусталя, смех и музыка.

«Баре гуля-яют», – кивали на сытых соседей барачные. Пребывая в тех небогатых временах, можно было себе представить, каких стараний стоило всё это достать, купить, приготовить. В такие дни Рыбихе помогала скорая на руку стряпуха-Даниловна, которой с хозяйского стола доставались не еденные ею доселе деликатесы.

– Ах, какая вкусная у вас рыбка! – нахваливали гости. – А наливочка…

– Ого!., какая… ох… во-одочка – чистейшая слеза…

– А вот… нате-ка блины с икоркой, испробуйте – вкусныя! – это уже искусница-Даниловна по-хозяйски потчует застольщиков кулинарными изысками.

Приглашённые наперебой расхваливали гостеприимных хозяев. И, отгуляв, раскисшие и счастливые расползались далеко заполночь. Плюхались в такси и отъезжали до следующих посиделок.

– Валерка, я останусь? – басовитым хрипом спрашивал высокий и костистый Глеб Андреевич – младший брат Валерия Андреевича. В отличие от старшего, смуглый Глеб имел тяжёлый взгляд, крупный нос и большой рот с белыми крепкими зубами. Руки его были огромные, натруженные. Пегая макушка – клином, из которой густой проволокой во все стороны торчали волосы. Чем он занимался тоже никто не ведал. Но витали слухи, что Глеб несколько лет провёл на лесоповалах. Он был ежедневным гостем в доме брата, ходил в штормовке и пятнистой тельняшке, казалось, чешуёй прилипшей к нему, и обвислых штанах, заправленных в сапоги с широкими носками; жил бобылём в дальнем бараке. «Не могу там – от стен несёт тоской», – жаловался Глеб.

– Ну, конечно, оставайся! Куда ж ночью-то, – отвечал Валерий Андреевич. – Раечка, золотко, постели Глебушке.

Плечистая печь уже с раннего утра гудела-кашеварила: хозяйкины сковородки шкворчали вкусным завтраком для домочадцев. И рядом на шестке булькали Игнаткины вёдра-кастрюли. Клубился пар – Игнатка варил борову картошку, а, сварив, засыпал муку и большой толкушкой толок варево, заливая бульоном.

Ночного дождя уже не было, на солнышке блестели и пенились лужи, и по ним, нахлобучив шапку, оступаясь и позевая от дрёмы, быстрым волоком тащил Игнатка к гаражу ржавое корыто с приготовленным ёдевом. Следом Артур пёр низкую каталку с закопчёнными помойными вёдрами, плотно накрытыми деревянными кругами. Колёса каталки то и дело выворачивались, вёдра соскальзывали, готовые вот-вот упасть. Артур, раздражённо ворча и плюясь, подхватывал их. Наконец, братья одолевали трудную дорогу. Старший убегал, а Игнат отпирал голосистые ворота гаража, входил в тёплый и вонючий уют, обнесённый жердями для кур и закутом для поросёнка Борьки. Под подошвами скользил пол. Сено, моча, навоз и помёт – всё слилось в густую коричневую жижу. Игнашка лопатой сгребал и сбрасывал в уборную отходы, раскладывал сухую подстилку. Он кормил Борьку и насыпал курам. Пока мальчишка наводил порядок, сытый поросёнок с весёлым визгом гонялся за курами по двору. Те, всполошенные, с бешеным кудахтаньем носились по двору, хлопая крыльями – только перья летели в разные стороны! Компанию весёлому поросёнку составлял одноглазый Пузик, заливаясь лаем. Изловчившись, чухрёнок-Борька плюхался в грязную тёплую лужу и, сладко похрюкивая, принимал ванны. Наконец, Игнат заканчивал уборку, беготня прекращалась. Молодой фермер загонял животину, собирал свежие яйца и, заперев гараж, шёл завтракать.

– Нет, девки, чё хотите – говорите, а энтот растёт настоящий мужик! – дивилась на воскресных посиделках Надина бабушка – ворожейка-Александровна.

– Ага! Только в каждую дырку – затычка… – ворчала недовольная Пердя-Евдоха.

– И правда, на что уж Нюркины ребятёшки – молодцы-помощники, но Игнатку с ними не сравнить, нет. Редкостный парнишка! – не слушая Пердю, хвалила ребят и Даниловна. Даниловна-то теперь у Рыбиных почти что родня и, конечно, всё знает.

И хоть соседи от запахов и воротили носы – «только, мол, до зимы», но объедки приносили исправно, не в помойку же выбрасывать съестное!

– Господи ты боже мой, вот же черти полосатые! – темнел лицом и злобно орал на курей и поросёнка потерявший покой Захар, глядя на раскуроченную ими земляную клумбу, готовую к посадке цветочков, – да что ж за наказанье-то такое, а! Ну зла на вас не хватает, честное слово! И откуда вас черти принесли на мою голову? Игнашка! Ну ты смотри за своим зоопарком-то в конце-то концов! Щас порублю всех к чёртовой матери, тогда узнаешь!

Но соседи терпели… до зимы, терпел и дворник-Захар, даже картофельные очистки иногда приносил боровку. Уж больно хорошие были люди – эти Рыбины.

Стоял тёплый вечерок

Как всегда, после трудового дня высыпала на улицу дворня. Кто судачил, кто лупился в «козла», в лото и в «подкидного». Над крышами сараек, где тучами звенели комары, клубился едкий дым. – Там, у хозблоков, дядька Захар поджигал еловые шишки, набив ими худую железную кадушку. Так он выкуривал звонких кровососов. Ребятишки папуасами скакали у дымного костра, нарываясь на окрики дворника. Обитатели гаража тоже околачивались неподалёку. – Петушок-хозяин созывал курочек к найденному зёрнышку. Пёстренький цыплёнок, попискивая, бегал среди голубиной стайки, тыкался клювом, выискивая червячка. А розовый поросёнок-Борька, привычно подымая пыль и роя землю мокрым пятачком, радостно шнырял по двору, задрав крючковатый хвостик и роняя из себя навоз. Хрюкалка даже не догадывался, что жить ему оставалось всего – ничего: до первых белых мух.

А пока… пока сквознячок трепал верхушки тополей, ещё местами голубело вечернее небо с рваными тучками. Пахло дымом и сосновым тёсом, сваленным возле гаража. Сипел и сердито пыхтел горячий товарняк-паровоз за базой на переезде, и в сладкой истоме замирали бабочки на колючем мазутном татарнике…

А из Рыбинских окон, уже как повелось, оглашал местность пир на весь мир! Подхваченные мощным хором гремели застольные про рябину кудрявую да про защитну гимнастёрку под бурный гогот и крики «ура!» Барачные игральщики: картёжники, лото- и доминошники, между своим делом, с удовольствием подмурлыкивали грампластинкам и горластой Рыбинской братии из настежь открытых окон. И гулянье было в самом разгаре, когда во двор курятника спешно подкатил газик и остановился у весёлых окон. Два крепких молодца заскочили в подъезд. Разноголосье враз смолкло, послышался смятенный вопль Рыбихи: «За что-о?!» И через пять минут вышел растерянный Валерий Андреевич в наручниках и в сопровождении тех крепышей. Барачные, не успев опомниться, разинули рты… А чуть опомнившись, раскудахтались:

– О-ой… я-та ить думала… это гости… а они… вона-ка – минцанеры!.. – громко сокрушалась бабка-Ефремовна.

– Посодют теперчи… – смело предположила Евдоха.

– Да что ты людей-то морочишь: «посо-одют»! – зашикали на неё со всех сторон. – Бедный Валерий Андреич… какой человек…

Но суд не разделил симпатий барачных почитателей и отсыпал кумиру целых двенадцать лет!

* * *

Дни шли за днями. Рыбин Валерий Андреевич отсиживал срок в городской колонии. Случались свиданки с Раисой и сыновьями. А вот с соседями из родного курятника встречи не разрешались – те было сунулись, но… увы. Заключённый читал душевные письма, радовался гостинцам от близких и соседей. Его сыновья росли, учились. Игнашка, откормив борова, получил хороший барыш. А в дни каникул бегал от дома к дому с сумкой – помогал Нюрке-почтарихе. Порою сам и доставлял от отца из застенков радостную весточку. А иногда вечерком после дел хозяйских парнишка нет-нет да и подсядет к бабушкам-старушкам вставить пару-тройку слов да покалякать с ними за жизнь. Артур же усиленно занимался – оканчивал школу. А Рыбиха… А у Рыбихи, что ни день, то пьянка, что ни вечер – гулянка! «Нужные» гости куда-то порастворились, а приходила теперь разнокалиберная публика: синюшная, нечёсаная, небритая. Откуда она слеталась и с перепоя устраивала зычные разборки? Частенько Глеб Андреевич крепкими кулаками мытарил Раису – учил её уму-разуму. Она с воем и криком, в чём была, в том и убегала в крапиву. Там в крапиве-то, за сарайками, и пряталась. Так что трезвой Рыбиху уже никто и не видел.

– На что квасят? На какие шиши? – гадал барачный люд.

– Добро в комиссионке распродают, – поясняла ранее приближённая к дому Даниловна, – ковры да хрусталь власти конфи…ксовать не сумели: Валерий-то Андреич всё на брата своёго, Глеб Андреича, переписал – вот и шикуют.

– Ой, глаза бесстыжия… Хоть парнишек бы постесня-лися… – пуще всех бурчала Ефремовна. – Ну ладно бы она – и так всюё себя пропила, ну… а он-та? Брат ведь рбдный, где же совесть: устраивать бессусветные пьянки да братову бабу и… обрабатывать! Тьфу…

– Ха, совесть! скажешь тоже! Там, где совесть была, там… знаешь чё выросло? Не-ет, совесть по нонешним-то временам – обуза для человека, – смеялась Пердя.

А Глеб Андреевич, и правда, дневал и ночевал у Рыби-хи. Что там промеж ними творилось – можно было только догадываться. Однако, на удивление всем, мальчишки относились к дядьке уважительно и на шум да гам внимания не обращали.

А вчера после тяжёлого «сабантуя» Рыбиха, разогнав гостей, а, заодно, и, лихо послав к чёртовой матери Глеба Андреевича, осталась одна. Ребята на выходной ушли с ночёвкой к деду – отчиму Раисы. Голова её была свинцовой и то и дело сникала на грудь, набухшие глаза слипались. Завалившись на косяк, Раиса дрожащими руками кое-как закрыла дверь. На немощных ногах шагнула в комнату и – рухнула на пол. И вдруг раздался страшный взрыв грома с раскатистым треском! Ярко-голубые молнии ворвались в комнату и ослепили глаза! Всё вокруг закрутилось-завертелось с ужасающей быстротой! Вихрем закружился пол, а вместе с ним с бешеной силой закружилась и сама Раиса. Её мутило. «Охх… ммм… пло-охо…» Тошнота яростно подкатывала к горлу, во рту пересохло, а в груди полыхал нестерпимый пожар. Вот кто-то опрокидывает на её тело пудовый валун. Булыга с неимоверной силой давит и давит… и сдавливает грудь так, что… нечем дышать… её сплюскивает в лепёшку! «О-о-ой…» Она уже слышит, как хрустят её кости.

«…Бо-о-ольно-о…» – мотала свинцовой головой, мычала и скрипела зубами от адской боли Раиса. Она задыхалась… ртом хватала воздух, а воздуха не было. Она судорожно царапала ногтями пол, и боль становилась невыносимой. Страдалица, собрав последние силы, раскрыла тяжёлые веки – на неё изо всех углов и щелей, не мигая, пристально смотрели поросячьи рыла… свирепый огонь ухал из оскаленных глоток. Рыла, стуча копытами, приближались, злобно визжали, хрюкали и шипели, готовые сию минуту наброситься на неё… Распахнув огромные чёрные крылья, раскрыв хищный клюв и выпустив острые когти-кинжалы, прямо над лицом Раисы чёрной тучей парил её любимый коршун со статуэтки. Он, заслоняя свет и молнии, вот-вот готов с силой вцепиться в неё и растерзать в клочья! Тут из-под кровати раздался оглушительный хохот! Скоро вся комната утонула в нескончаемом визге и хохоте, хрюканье и шипенья. И среди всей катавасии сквозь пелену женщина услышала голос… Игнашкиного хряка-Борьки! А… вот он и сам – Борька, стоит на копытах во весь рост! «Сюда её! Сюда-а!! – душераздирающе визжал Борька. – Раздевайся!»

Несчастная лежала, и вся тряслась, лицо дёргали судороги. Хряк мокрым пятаком обнюхивал её. Женщина прямо перед собою отчётливо увидела кроваво-огненные глаза борова под белыми ресницами. Ощутила холодную слизь с Борькиного пятака. «Рраздевайся!» – вдруг пронзительно взвизгнул он. Рыбиха выла в голос от страшных мук и стягивала с себя одежду. «Ползи!» – со всей силы стеганул её плёткой хряк. Коршун, хлопая крыльями, взлетел к потолку. И вот Раиса, нагая, пытается ползти на четвереньках, слабые руки подламываются. А вдоль стен дико хохочут, визжат и мяукают свинячьи морды, дёргая вислыми ушами. Раиса спотыкается о половики и порожки, а боров, стоя над беднягой, всё стегает и стегает её с обеих сторон. Раиса падает в изнеможении… Коршун тотчас впивается в тело жертвы. Скотские рыла с диким рёвом набрасываются на неё, клыками вонзаются в горло… Все рвут и раздирают Раису на куски и… жадно с хрустом пожирают её!

Утром

За какие-то сутки беспрерывного ливня с громом и молнией барак-курятник было не узнать: насквозь мокрые стены почернели. Кругом – потоп. Вот забота Захару: лишний раз метёлкой махать да реки выгонять со двора!

Ещё чуть моросило, но небо от горизонта окрашивалось синевой – верный признак, что дождь вот-вот прекратится. Дядька Захар уже на улице. Лохматый Пузик ему рад-радёшенек! Пёс, горячо дыша и вывалив красный язык, до одури сигает по лужам. Глаза его блестят, от раскалённого дыхания густо несёт псиной. Он промок, но, похоже, надоело ему безвылазно корпеть в будке после грозовой ночи, где он сидел и всю ночь выл! И дядька Захар сквозь сон услышал этот вой. Встревоженный он встал, подошёл к окну. «И чего не спится? В будке тепло, еды – полон таз… – Дворник не увидел ничего подозрительного. – Барышню, видать, захотел». Сонно почёсываясь, Захар зачерпнул кружку воды, залпом выпил и спокойно заснул. Да и барачный люд, между прочим, тоже обиделся на Пузика: «Жуть какая-то… воет и воет… спать не даёт» Оно и, конечно, кому же охота в дождливую ночь вылезать из тёплой постели? Ну повоет, да и перестанет! А Пузик чуял…

– Молока! Молока парного – Рыбиха помирает, скорей отпаивать надо! – бегала по курятнику тётя Шура.

– Да где ж его взять парного-то?!..

* * *

Тихо горела свеча. В комнатах было душно и пасмурно. В дальнем углу громоздились венки с искусственными цветами, красными и чёрными лентами. А на лавке под иконой во всём белом смиренно лежала Раиса… Возле неё молча топтались сыновья. На табуретке с печальным лицом сидел небритый и сейчас похожий на попа Глеб Андреевич в длинной ситцевой рубахе и тёмно-коричневых сапогах. «О, хосподи, – вздыхая и заикаясь, бормотал он срывающимся голосом, – Рая-Рая… какая короткая и бестолковая твоя жизнь…»

Народ прибывал. В квартире и на улице собрался весь двор и, укоризненно качая головами, цепко, на лету, ловил Глебово спотыкающееся бурчание. А в ответ его резонным словам слышалось: «Как будто он сам жил по-другому!» – «Да сам и затянул её в омут-то!» А Глеб Андреевич, не слыша пересудов, встал, отёр смуглою рукою пот с широкого лба своего и, закатывая глаза под взъерошенными бровями, перекрестился на икону: «Прости хосподи!», нервно кашлянув, снова перекрестился уже на покойницу: «Прости меня, Рая…» Мужик часто моргал и вытирал мощным кулаком слёзы. Постояв чуток, Глеб Андреевич шумно всхлипнул и, ссутулившись, вышел. Больше его никто никогда и не видел. Говорят, уехал в Армавир к какой-то родне. А жить к ребятам пришёл дед – Рыбихин отчим.

* * *

Да, думать не думалось Валерию Андреевичу, что вкатят ему такой большой срок. Тем более, надёжная защита – вот она, под рукою, которую он кормил и поил с этой самой руки. Ан, нет! Надёжа эта, спасая свои головы, разбежалась, как вши по штанам. А ему, кормильцу-поильцу, вдули по полной программе! да ещё и с конфискацией! Но, слава богу, отбирать было нечего – всё переписано на брата – для детей и Раечки. Уж Глебушка-то не оставит. Брат ведь, и тоже – Рыбин.

Не забудет, поди, братец-от, как Валерий ему с малолетства всю жизнь помогал. Парнишка-то рос задиристым, да и в учёбе не слишком усердным. А потому старший вытягивал его с уроками, а на улице шпану от него отгонял. И, когда по молоду Глебку за драку посадили, Валерий и адвокатов оплачивал, и передачки отправлял. А по выходу Глебки из мест отдалённых и с комнатой в соседнем бараке ему подсобил. Ну а как иначе-то? Валерий же брат. К тому же, старший – младшему помогать должен. Но Валерий Андреевич уже на своей отсидке всё чаще и чаще вспоминал историю, которую прочитал в далёком детстве и которая вонзилась в память и теперь не давала покоя. Да и слухи кой-какие до него в колонию доходили… А история такая: два брательника – старший и младший, верхом на конях спасались от волчьей стаи. И вот, понимая, что обоим не уйти, младший на скаку перерубил связки коню старшего брата. Волки набросились на упавшего, а этот… ускакал. И сомнения, и беспокойства одолевали Валерия Андреевича и, конечно, не напрасно.

* * *

Но вот наступил заветный час, и бывший узник – Валерий Андреевич Рыбин, вышел за тяжёлые ворота на свободную красивую улицу, местами заросшую курчавой травою. Остановился… вдохнул свежего воздуха – хорошо! Шумели берёзы, предвещая грозу. По небу прокатывалось ленивое ворчание грома. На темнеющем небосклоне поблёскивали молнии. Нет, ничего в мире не переменилось: тот же гром, те же молнии, и те же воробьи и голуби хлопочут под ногами. И люди… спешат, спешат куда-то, торопятся. И никому дела нет до него…

– Валерий Андреевич!

– Папа!

Огляделся… «Ой… Игнашка с Артуром… как раз вовремя! Смотри-ка ты, совсем взрослые… парни прямо. А рядом… кто это? Дядька Захар с тётей Шурой! Вот молодцы-то! Постарели…» И хоть по возрасту они не так уж и далеко ушли от Валерия Андреевича, но, почти как и все соседи, он привык их называть «дядей» и «тётей»! Смешно, конечно. Так ведь и они его величают по батюшке. А между тем, на пыльную бетонку уже падали крупные капли дождя, и они гнали отсюда наших героев… в новую жизнь!

А в новой жизни самым удивительным для всех показалось то, что сиделец, вроде, и тосковал по своей золотке – красавице-Раечке, а по выходу из заключения как-то уж больно быстро нашёл себе даму по сердцу!

А что же сыновья-Рыбины? – Старший Артур, окончив танковое училище, женился и уехал по распределению в Германию. А младший – Игнашка… нет, он уже добрый хозяин – Игнат Валерьевич, отслужив в армии, получил там специальность повара. Женился на официантке и, прикопив капитал и ещё подучившись, открыл с женою свой ресторан, где нашлось дело и отцу с мачехой. И все они стали жить-поживать и нового добра наживать!

Марафон

В подавленном настроении возвращалась Груня с Севера, куда она съездила ещё раз почтить память сестры – родной матери Леонида. Вторые сутки поезд отстукивал километры. За окном менялись осенние картинки. На небесном океане буйствовал «девятый вал», совсем как у Айвазовского, с одиноким самолётом на горизонте. И хоть на сердце кошки скребли, но не заметить эту природную красоту было невозможно. Они сидели с попутчицей в уютном купе и разговаривали. Давно перешли на «ты», как будто знакомы были вечность. Соседка оказалась словоохотливой и говорила без умолку:

«Представляешь, прожила я со своим мужиком сто лет и ни разу не изменила, – спутница рассмеялась, качнула головой, поправила цветастый платок на пышной груди. – Слушаю: у той любовник, у другой… Хм… а я, как форменная дура – всё с одним! – Женщина помолчала. – Знаешь, мужики всегда за мной табунами ходили, правда, не вру. Я, вообще-то впечатлительная, влюбчивая… но всегда скрывала в себе, а чтоб на стороне чего-то… или по-серьёзному, нет, никогда. Да и болезней всяких боялась. Надо мною девчонки даже смеялись, веришь? А я про себя думала: «как это… с любовником… в постель… Не стыдно? С мужем-то привычно всё. А вот как тут?.. Интересно». И решила я, грешница, тоже завести любовника… о-ой…» – попутчица хохотнула, заиграли ямочки на румяных щеках. Она обхватила пухленькой ладошкой стакан с чаем, размешала сахар. Отхлебнув, продолжала открывать душу. Потаённое откровение чужому человеку было ей целебной «пилюлей» и, к счастью, одноразовой.

«Однажды суженый отправил меня на курорт. «Ну, – думаю, – самое место подыскать любовника!» И тут, как специально, закрутился около меня «фрукт» один: «Хочешь грушку? Хочешь яблочко? Мороженку, пироженку.

Цветочки. Розочки-ромашки». В автобусе всегда со мной садился. Услужливый такой. Присмотрелась я: мужик симпатичный! Что ты! В тельняшке. Гордый внушительный нос, сам крепкий. Ну, Аполлон и всё! Как-то днём пригласил в номер. Коньячок, шоколад. Выпили, поговорили… Он – обниматься. Я – не против. Прижал. Жарко поцеловал. И так мне стало сладко… аж голова закружилась… Волнуемся оба. Он не терпит… Да и я уже хороша… «Нну?..» – шепчет в ухо, сам уже разделся. «Светло, закрой окно», – прошу его. Разгорячённый, он полез на подоконник, задвинул шторину, а я в это время быстренько приготовилась – лежу, как говорится, при полном «параде». Оказывается, как всё просто, и не стыдно совсем мужика-то чужого… Полыхаю от нетерпенья, не дождусь, когда жадный кавалер набросится. И вот он уже здесь… «Ну же!..» – я закрыла глаза и… – «Дуррак! Надо было сразу… И зачем только тебя послушал – полез окно закрывать?.. – он бухнулся рядом. – Давай, полежим маленько, может, потом… чего…»

Кипяток с меня схлынул. Полежали. Помолчали. Лениво перекинулись словами. Короче, ушла я, «не солоно хлебавши». А на другой день он извинился, дескать, лечусь на курорте от импотенции. Надо же, и такое бывает…» Попутчица помолчала. Серьёзно продолжала: «И решила я не испытывать больше судьбу. Но вот… до сих пор не пойму чё-то… изменила я мужу-то… или как?..» – она вопросительно смотрела на Груню.

Мимо окон скакали столбы. Поезд дробно выстукивал: «Изменила – Или – Как – Или – Как». А Груша глядела в окно и не знала ответа…

Через два часа она подходила к воротам своего курятника.

* * *

А сегодня Груша опять не спала. Всю ночь проворочалась – вспоминала рассказ попутчицы, что в поезде ей душу изливала. «И чего дурёхе с мужем не живётся? Какие ещё приключения на свою задницу найдёт на семейном пути из «любопытства»? Мда… А тут ещё за стенкой Евдоха ворчала на Тоську всю ночь. «Вот пиявка, так пиявка! И чё Тоська терпит? Непонятно. Тоже ещё дура набитая, слушать постоянные упрёки – удовольствие великое…»

Господи, чё ж такая нескладная жизнь-то? Каждый день – одно и то же: работа-дом, дом-работа… Скукотища… Никакого интереса… вся жизнь насмарку. Надоело всё… сил нет! В телевизоре – убийства, реки крови. Театр? В театр тоже не набегаешься – разорение сплошное. Днём, на работе – куда ни шло. Ночами – беда. То соседи спать не дают, то сама не уснёшь… Одна. Смех, бабе скоро сорок – уже внуки бегают (Тосины и Леонида детки), а она… всё одна кукует! Не ребёнка собственного, не котёнка! Права Евдоха-то, права. Не дай бог, случись чего… Надо же, вот доля-то досталась! Ни гостей пригласить, ни самой в гости сунуться… Девчонки-однокашницы – теперь семейные дамы, куда там! За мужей держатся. Конечно, кому нужна подруга-одиночка, мина замедленная…

И, вроде, не так уж и давно, в студенчестве, жили-были две подружки – не разлей вода – Нинка да Грушка. Как иголка с ниткой! Строительный окончили, и опять вместе, на одном заводе. Симпатичной Груне от парней отбоя не было: и сама, дескать, хороша, и имя необычное – таких сейчас уж и не носят: Груша, Грушенька, Груня. Нинка, подмаргивая глазками, шмыгала увесистым носом:

– Красивая ты, Грушка. Хоть бы мне капельку…

– Ой, да брось ты, в самом деле! – не давала ей договорить Груня, – ты у нас девушка, что надо! И пословица говорит: «…а родись счастливой!» Короче, не бери в голову. Лучше послушай-ка, что я тебе сейчас расскажу-у…

А на завод пришёл новенький с красивым именем Елисей. Симпатичный, обходительный. От девок отбоя не было – все от него рожать хотели. Он чувствовал себя султаном! Но сам вздыхал по Груше: независимая, на шею не вешается, как другие. Любовь у них была – на зависть! Цветы, театры, духи, подарки… Дело шло к свадьбе.

– В мои свидетели пойдёшь, – сообщила подруге счастливая Груша.

– Конечно!

И вдруг, как обухом по голове! – Нинка, верная подруга Нинка… беременна от Елисея! Казалось, предательство напрочь выстегнуло Груню из жизни! И, правда, она едва руки на себя не наложила. Убитая горем, девушка не стала выслушивать бурный лепет обоих. Быстро уволилась и уехала, куда глаза глядят… В чужих краях катились годы… За делами утихла боль. Боль-то стихла, а вот личной жизни не получалось. Пытала она счастье раз, пытала другой… да так ничего и не напытала. Просачивалось оно, счастье-то, как сквозь пальцы вода. «Рок какой-то!» – косилась на судьбу и на себя Груша. Её всё чаще тянуло в родные уральские места. И женщина вернулась домой.

И здесь, дома, Груше не интересен никто, и она никому не нужная. До времени располнела, огрубела и быстро стала «тёткой» – тёткой Груней. Оно, конечно, ещё не поздно бы ребёночка родить. Но… люди осудят. Евдоха – первая: «Ка-ак? без зако-онного му-ужа?» Хотя её Тоська-то вон… не пойми чё: двое пацанят без отца бегают. Бедный Лёнька. А почтариха-Нюрка… та, вообще, на всех плевать хотела: футбольную команду нарожала и глазом не моргнула! Даром, что Груша сама, иной раз, её отговаривала… но, куда там!

– Жизнь, Грушка, она – старуха с аппетитом и жуёт тебя, жуёт… И выплёвывает, да всё прямо в одиночество, – рассуждала опытная в сердечных делах Нюрка, – Змей-Горыныч какой-то, я тебе скажу. Очень даже важно не оставаться одной… вот как ты, например. Чего хорошего? Так же недолго и сдохнуть с тоски! А поэтому искать надо судьбу-то свою! Искать! И хватать за хвост! Сама она к тебе не прибежит. Запомни! Смотри на меня: всегда с кавалером! Не могу одна потому что… и не буду!

Нюрка… Вдруг живо выплыло в памяти давнишнее утро. – Кто-то тихо царапнулся в дверь… Груня открыла. В коридоре – Нюркин малец: «С мамкой чё-то…»

– Что случилось? – женщина опрометью бросилась к соседке. Почтариха, укрывшись простынёй, горой лежала на койке. Белая пелена подрагивала.

– Ню-ур, чё с тобой? Заболела?

– Никто… – почтариха хлюпала носом, ревела и кашляла громко, навзрыд. Слёзы рекой текли по её лицу. Она вытиралась простынёй и причитала: – Никто меня не любит, никто… Не могу так больше…

«Хм, странно», – подумала тогда Груня. Уж ей-то, Груне, известно, как тяжело бывает одинокому человеку! Все заняты своим положением, и никому до тебя дела нет. Но… тут-то?., баба – вся в кавалерах… и – на тебе, не любит её никто! Груня примостилась на краешек постели.

– Нюр, успокойся-давай. Детей же перепугаешь, не понимаешь, что ли? Чё случилось-то?

– Ох, счас… маленько, – трясётся в рыданиях почтариха и всё не может унять слезы. Кой-как отошла. Вся всклокоченная села на кровать, приказала оробевшему ребятёнку, стоявшему около: «А ну, марш в спальню!» Парнишка вмиг исчез, словно, его корова языком слизнула! – Горько мне, Грушка. – Страдалица вновь полила слёзы, обхватив руками колени. – Не любит меня никто. Мужики попадаются… яззвить-то их всех – сама видишь! – Нюрка злобно хрюкнула в простынку. – Вот и этот… тоже, крадучись, ушёл. Ссморчок чёртов! – отозвалась она об очередном рыцаре. – Обиду какую затаил, что ли? Не пойму никак. Смылся, даже не сказал ни здассьте тебе, ни до свиданья! А ты… чё хочешь, то и думай теперь… Вот же сволочёнок! Работы лишился из-за аварии. Машину отобрали. Я его нарядила-прифрантила с ног до головы, веришь! Чтобы мужик мой не хуже людей был. Деньги все ему доверила. – Почтариха жадно задышала, качая головой, – до получки теперь вытянуть бы…

– А-а… дак это ты его так разодела? Ну а деньги-то зачем отдала?

– Ну дак… как «зачем»?! Хозяином же его почитала! – Не слушая соседку, выкрикнула почтариха. – А он – «муж», объелся груш! Все они – кобели! Всем им только одно и надо! – Пухлой пятернёй Нюра скомкала простыню, рванулась и свирепо запустила простынным мячом себе в ноги. – И что за дурная натура у меня – сама не пойму! Ззнаю же, зна-аю! Так нет, верю всем прохиндеям сподряд! Кор-рова простодырая! – Соседка вымученно смотрела на Груню из-под нависших лохматушек. – Нехорошо мне, веришь? Ажно, руки на всё опустились, ну хоть чё ты делай…

– С деньгами не переживай – выручу…

– Ой, Грушка… да не в этом же дело… спасибо, конечно…

Непривычно было Груше тогда видеть сумрачной свою неунывающую соседушку, да ещё в таких растрёпанных чувствах. Подкосили, бедную, ненадёжные кавалеры.

Да, Нюрка-Нюрка, поколотила тебя Жизнь-матушка! Сколько шишек тебе набила, и выплюнула, наконец-то, новым человеком! И слава богу.

* * *

Злая, Груня встала с постели. Включила светильник. – Начало пятого. Рано. Сегодня воскресенье. На дворе – осень. А осень нынче стоит грязнущая. На днях даже выпал снег, улицы заледенели так, что Груша у подъезда хлопнулась со всей своей мощи! Прокляла всё на свете: и сволочную осень и дворника Захара, и свою нескладную жизнь. Теперь вот синяк красуется на всё колено. Потом лил дождь и размочил снег – на улицах развезло. И что за погода, чёрт её знает! Курятник спит последним предутренним сном, с которым тяжело расставаться в такую погоду. «Ладно, спите, люди добрые, мир вам! Кто виноват, что у меня бессонница?» Груша накинула халат, приблизилась к окну Ночь отходила… В открытую форточку сквозил сырой предрассветный холод, который окончательно прогнал дремоту. Тёмная синь. Дождь поливает голое дерево, а на ветке мокрой тряпкой хлещется драный целлофановый мешок. Стучатся-колотятся дождинки, словно, просятся в гости, но, неприглашённые, без сил стекают вниз. Женщина легонько прошлась пальцами по влажному стеклу. Тоска… На дворе сердито рявкнул Пузик – ему-то чего не спится? А вон и за стеной… в такую-то рань, кто-то бухтит-костерит кого-то… не разобрать… Опять Евдоха что ли? Послышались прерывистые стоны, неистовый скрип и буханье об пол. И вновь недовольное ворчание – в стенку затарабанили, кто-то заматерился: «У, в жизь такую! Да, вы, в концах-то концы, дадите сёдня людям спать-то иль нет?!»

Ночь на дворе всё ещё молчит, всё ещё рань… И льёт как из ведра. И ещё не толкается на автобусной остановке народ, а уж дворник-Захар в своём огромном дождевике с башлыком, похожий на Смерть, при мутном свете фонаря соскребает лопатой мусор у ворот и, кашляет глубоко и с надрывом. Тусклая тень скользит за ним по дорожке и ломается на заборе и открытых воротах. Неожиданно звонко закукарекал петух, и за ним враз всполошились кудахтаньем куры, и деловито захрюкал поросёнок Борька из гаража хозяйственного огольца – Игнашки Рыбина. Тут же громким лаем нараспев, обрываясь и давясь, залился Пузик – любимец-дворняга. Захлопали, завизжали, заскрипели двери. – Курятник нехотя просыпался…

Да, бегут деньки, скорым поездом летят! Только вчера же ещё была молодой да зелёной Грушенькой! А теперь, не успела оглянуться, и – вот тебе, пожалуйста! – она уже бабка! Вместе с Пердей-Евдохой напару! Тает время, растворяется, а жизни-то ещё и не видела! И никакого просвета… Затянув шторы, женщина прибавила огня. Взяла книгу, прилегла… и слышатся Груне сказанные ей намедни слова батюшки Николая, что служит в Белой церковке за Зелёным базаром: «Я вижу страдающую душу твою. Застекленевшую. Только со временем спрячется куда-то тоска, и вдруг, нет-нет, да и заплачет смятенная душа вновь… Оттает. Ступай с Богом, дочь моя. И всё будет!»

И вторит ему голос ворожейки-Александровны, раскинувшей карты на той неделе: «Скорая перемена у тебя, дева. Вот он Король-от твой! Вот он: не сёдня-завтри образуется!» – «Дай то бог!» – тётка Груша вспомнила хроменького на обе ножки сизого голубка на карнизе у Нюры и задремала…

Женщину разбудили музыка, громкие голоса с улицы. «Что за праздник?» Она распахнула окно. Хлынуло весёлое солнце, облило комнату золотым теплом, как будто и не было ночного ливня! Удалой сквознячок тряхнул занавеску, разлохматил волосы. Груша высунулась на улицу. Необычно чистая, умытая дождём мостовая радовала взор. Солнце осушило брусчатку, лишь заплатки лужиц на обочинах выстреливали в глаза солнечными осколками. Вдоль непривычно затихшей трассы, за переездом, разноцветными пятнами одёжек толпился народ – яблоку негде упасть! Одни сидели на раскладных стульчиках, другие стояли. Все были в каком-то ожиданьи. По обе стороны волновались на ветру привязанные к столбам транспаранты: «Все – на марафон!»

– А-а-а, вон что… Хм, придумали тоже! – женщина закрыла окно. – Хлеба надо, схожу-ка.

Умываясь, она прилипла к зеркалу, будто первый раз себя увидела. Господи! Вот толстуха-то! тьфу! Груша потрясла рукой – студнем заколыхались вялые мышцы. А живот-то… квашня-квашнёй… – Груня прищурилась, растянула мешки под глазами. «Да-а… ошибка природы: нос крючком, морда – кувшином… Ну и чёрт с тобой! – сказала себе Груня, наверное, в сотый раз. – Блин, хоть к зеркалу не подходи, честное слово. Какая уж там «самая обаятельная и привлекательная»? Да… улетело время… улетело…» Она взяла косметичку, привычно стала рисовать лицо. Надела парик, уложила в причёску. «Ну, вроде, и на человека похожа…»

Наскоро выпив чаю, Груша накинула лёгкую размахайку и вышла на улицу. А там – галдёж, свист и крики!

– Лёха-а, жми! Лёха-а! – горланили ребята хилому пареньку. Распаренный Лёха, то и дело оглядываясь, плетью тащился по булыжной мостовой. Мокрая синяя лямка путалась на плече.

Народу полно. Груша встала на обочине. Школьники «отмарафонили». И снова гвалт! Свист! – Идут инвалиды, в том числе, и со швейной артели, что по соседству. Бегут, обгоняют друг друга безрукие, хромые, на протезах и костылях. У всех манишки с номерами. На колясках, подавшись вперёд, нервно крутят руками колёса безногие марафонцы. Каждый пытается вырваться вперёд!

Но вот, слышнее и слышнее, раздаются металлические хлопки по мостовой. Что это? За домами никого не видно… Все ждут, присматриваются… Хлопки всё ближе… И вот он! Появился! Восхищённый рёв, свист и гул аплодисментов заглушают хлопки. Спортсмен, лет тридцати пяти, волоча безжизненные ноги с металлическими латами на коленях, сильно размахнувшись, шлёпает о булыжники рукой со стальными накладками. Упирается рукою, перенося тяжесть крупного тела, гусеницей подтягивается. Бросает вторую руку с накладкой… «Приветствуем участника под номером пять! – вливаясь в какофонию одобряющих воплей, гремел репродуктор, освещая ход соревнований. – Спортсмен упорно приближается к финишу! И… вот он… ну-у… Финиш! И номер пять закончил соревнование. – Поздравляем!»

Груша разинула рот. Она забыла, куда пошла… Она стояла, потрясённая… раздавленная… Очнувшись, расплакалась. Закрыв лицо руками, примчалась домой. Там дала волю слезам. Ревела навзрыд! Удивление, сострадание, восхищение, стыд – всё перемешалось.

– Дура! Дура! Какая же я дура! – кричала она, захлёбываясь слезами. – Да ведь это же я – увечная! убогая! Господи! Ну почему же мне жизнь-то не в радость? Почему-у? Чего ж я кисну-то всё время? Я – сильная, здоровая тетёха. С целыми руками и ногами. Чем вечно недовольна?

Женщина ещё долго корила себя. Истерика прошла. Стало легко, словно внутри прорвался нарыв. Груша успокоилась. Привела себя в порядок, опять вышла на улицу – в магазин же так и не сходила. Откипели марафонские страсти. Денёк разгулялся на славу! В хлебный идти не хотелось. Груня устроилась на скамейке и бросила взгляд на обочину. Весёлая былинка, пробившаяся сквозь трещинку в плотном настиле, подалась синей головкой к солнцу. Покачиваясь на ветру, она будто восторженно кричала всему живому: «Смотрите, смотрите все – как хорошо! Как хорошо жить! Ка-ак хо-ро-шо жи-и-ить!» Груша улыбнулась: «благодать… живёт себе… уж тем и рада». Пролистав быстрыми крылышками парной воздух, на цветочек осторожно присела раскрасавица-бабочка. Неожиданно подняли скандал воробьи, раздирая прибитого ночным дождём червяка. Удалой паренёк-колобок с соской, радостно хлопая в ладоши, прокосолапил сквозь воробьиную стайку, птички недовольно разлетелись.

– Надо же, какая погода хорошая!

– Ну. Прям, как летом, даже не верится, что снег был.

Груша не сразу заметила молодых людей на другом конце скамейки.

– Здорово прошёл марафон, правда? А ты, Кир… ну просто молодец! Честно! – кого-то похвалил девичий голос.

– Ай, ничего особенного, – низким басом отмахнулся тот, кого назвали Киром.

Женщина покосилась на голоса. Киром оказался спортсмен, который некоторое время назад полз, громыхая по мостовой. Ребята сидели в инвалидных колясках.

– Ну чё… разбегаемся?

– Угу! Отдохнуть надо, завтра дел по уши.

Молодёжь разбрелась. Кир остался у скамейки. Большими руками, он затягивал ремни на коляске. Груша незаметно присматривалась к человеку, который вызвал у неё столько эмоций. – Широкоплечий. С копной пшеничных волос. Он явно не торопился. Кивнул на карапуза: «Симпатичный пацан!»

– Хорошенький, – согласилась Груня и тут же спросила: – Извините, это вы в марафоне «по-пластунски»?

– Да, – засмеялся Кир, – «по-пластунски» – это я! Представляете, до финиша остаётся всего – ничего, а тут, как на грех, с телеги отваливается колесо, – мужчина оживился, заново переживая аварию. – Ну вот… пока друзья колесо прилаживали, я по-быстрому и облачился в «доспехи», держу их при себе на такой вот «пожарный» случай, – пояснил он, – ну и «по-пластунски» или «кролем», уж и сам не знаю, как получилось… добрался до финиша. Смешно, конечно, но нельзя было время терять.

– Не смешно, – возразила Груня, – нисколько. Вы ведь и, правда, молодец. – Женщина с уважением посмотрела на собеседника.

– Может быть… спасибо, – засмущался молодой человек. – Вы интересуетесь спортом?

– Скорее – нет. Вышла в магазин да вот задержалась. Люди смотрят, ну и я остановилась.

– А вы в этом бараке живёте! – неожиданно хитро улыбнулся Кирилл. – Я тоже недалеко. Во-он в том доме… видите, за гастрономом! – рукой указал он. – Недавно переехал. Так что, мы – соседи. Может… познакомимся?! Я – Кирилл.

– Тётя… ой, Груша я! Можно просто Груня. А откуда вы знаете, что я живу здесь?

– Знаю… – уклончиво ответил парень. Кирилл словоохотлив. – Абсолютно не хватает времени, – сокрушается он.

– Серьёзно? А чем же вы так заняты?

– Чем занимаюсь? – молодой человек пристально посмотрел на Груню, задумался, откинулся на спинку, – чем занимаюсь… Много, чем. Сразу не ответишь, долго перечислять. Короче, скучать некогда.

– Ну всё же… – Груше было удивительно, какими такими делами может по горло быть занят… инвалид.

– Работаю дизайнером. – Кирилл, наморщив лоб, загнул палец. – Потом – спорт. Это обязательно. Выезжаем на природу. В театрах бываем. Не часто, правда. Что ещё?.. Стихи люблю, особенно Высоцкого. Сам немного балуюсь-сочиняю. Видите, сколько порассказал! – Он приподнялся в коляске, сел удобнее. – Опекаем инвалидов-малолеток в специнтернате. Каждое посещение – им праздник! Вы бы видели глаза этой детворы! – Кирилл покачал головой, лицо его порозовело, – как они ждут нас! Я вот их рисовать учу. Правда! Там уже целая галерея. Ещё… для интернатовских у неравнодушных людей собираем добротную одежду, книжки-игрушки. Сбросились и на той неделе их школе два больших телевизора подарили!

– Надо же…

– Вот я расхвастался! – громко осадил себя Кирилл. – Ещё не надоел своей болтовнёй? Что-то сегодня раскудахтался…

– Верите, мне интересно. Очень, – искренне призналась Груня. – И ещё чем-то занимаетесь?

– Инвалидов находим, которым жизнь не в радость, – он грустно вздохнул, – есть такие. Вытаскиваем из депрессии и, как паровозом, тянем… за собой.

– Смотри-ка… Получается?

– Не всегда легко, но получается. – Кирилл сорвал жухлый листочек с куста, помял. – Депрессия – штука опасная. Так влепит иной раз, что хоть «караул» кричи или ложись и помирай! Борьба с самим собой – дело нелёгкое. По себе знаю, – он горько покачал головой. – Так что… нельзя поддаваться унынию. Да что я всё о себе да о себе! Расскажите и вы чуточку о себе, – мужчина улыбался и смотрел выжидающе.

Груша взглянула на него: солнце красиво подсвечивало пушистые ресницы, а добрые глаза собеседника лучились теплом! Груня кожей ощутила это необыкновенное тепло… Тепло витало в воздухе, обволакивало! «Мистика какая-то… Странно…»

– Да мне, собственно, и рассказывать-то нечего… – растерялась женщина.

Кирилл располагает к себе необыкновенной мягкостью и простотой. И не было удивительного в том, что Груне легко с ним. К тому же, он недурён собою, непринуждён и остроумен. Груше так и хочется всю свою душу выложить этому человеку. Но, что же может она рассказать? Поплакаться, как скучно живётся ей, ломовой бабе? «Ну, пожалуй, кое-что-то и расскажу…» Они говорили, говорили и говорили…

И опять Груша не спала всю ночь. Думала о новом знакомом. Прокручивала в памяти разговор. «Он давно знает, где живу. Интересно… Наблюдал за мной, что ли?» Уснула лишь под утро.

* * *

Груня откинула штору. Погодка – чудо! Она торопливо подошла к зеркалу. Мельком взглянула… «Во! Ктой-то?..» – На неё смотрело доброе миловидное лицо. «Оч-чень даже ничего! – удивлённо хмыкнула женщина, – откуда я взяла, что морщин полно? – она кокетливо подмигнула отражению: – Ну-ка, свет мой, Зеркальце… – Груня улыбнулась: – ну… упитанная… слегка, так и похудеть можно!» Она навела марафет, отошла от зеркала. «И кто сказал, что жизнь прошла? Да мне и лет-то… господи, всего-то – ничего!» Целый день у Груши было отличное настроение. Она вся светилась.

Нюрка-почтариха недоумённо пожимала плечами.

– Грунь, чёй-то с тобой сёдня, влюбилась что ли?

– Новый год на носу, вот и рада! Обожаю этот праздник, между прочим! – отшутилась Груша. Она не хотела сглазить возможное счастье.

– Ничё себе «на носу»! До нового-то года ещё больше двух месяцев!

Впервые за много лет Груша с удовольствием бежала домой. А вечером позвонил Он. Назавтра Он позвонил снова. Потом позвонил ещё. Они встречались. Разговаривали по телефону. Снова встречались. Груша удивлялась, как много у них с Кириллом общего: обоим нравится Высоцкий, нравятся одни и те же спектакли и фильмы. Оба уважают цирк – этот праздник детства! Так и забыла Груня про одиночество и скуку. Кирилл звонит каждый день. В выходные они гуляют в парке у пруда, ездят на шашлыки. Вечерами катаются по разноцветным улицам. Молодой человек ведёт свой «Москвичонок» и много рассказывает о Челябинске, в котором оба родились и выросли. Оказывается, Груша свой город-то и не знала! Были они в оперном, филармонии. В цирке, конечно, и на выставке уральских художников в картинной галерее. Уже успели поспорить: молодой человек просто обожает Баталова, а Груня считает игру актёра пресной, во всех фильмах одинаковой.

Новый год договорились встречать у Кирилла дома: «с сыном познакомлю». А на днях «Москвич» подкатил к Грушиному окну.

– Поедешь со мной?

– Поеду, а куда?

– К малышне в интернат.

Они привезли детям книжки. Сладости, игрушки. И уже не может Груша забыть ребячьих глаз. Когда-то «глобальные проблемы» одинокой дамы оказались пылью по сравнению с детской болью, немощью. Теперь и она собирает игрушки, одежду-обувь. У сослуживцев, соседей. Покупает в магазинах.

А сегодня Кирилл у Груши в гостях. Попивают кофе, разговаривают о том-о сём.

– Кирюш, а как всё… случилось?

Он не любит вспоминать прошлое. Но сегодня уступил: как? остался инвалидом после автокатастрофы. Жена без лишних объяснений бросила его, прихватив единственного сына.

– У Высоцкого, помнишь: «Всё было не так, как хотелось вначале…» До сих пор удивляюсь: как странно всё… Мы ведь в одном классе учились. Едва дождались, когда по восемнадцать стукнет – побежали в загс. Думали: навечно. Вернее, я так думал. – Мужчина горько усмехнулся.

– Вы не общаетесь? – осторожно спросила Груня.

– С кем? С сыном?

Груша кивнула, хотя спросила о жене.

– Через год Костик пришёл ко мне, – ответил Кирилл, – насовсем. Девять лет, как живём вдвоём. Два мужика. Косте – шестнадцать, заканчивает школу. Уже девочек любит! – ухмыльнулся гость. – А жена… нет, не осуждаю, жизнь так коротка. – Он покачал головой, – у неё новая семья. Наверное, довольна. Короче, банальная история. – хозяин отодвинул чашку, замолчал. Груша не перебивала нависшую паузу.

* * *

– Бедная ты, Грунька, бедная… – как-то на кухне посочувствовала Евдоха, поддевая палкой кипящую в выварке простыню, – довыбиралась, что теперь уже… – Она плюхнула тряпку обратно в бак, качнулась назад, оберегаясь горячих брызг. Сразу обдало терпким мыльным отваром. Евдоха проворно сбросила крышку на клубы пара, повернула к Груне потное лицо, – довыбиралась, говорю, что теперь уж ты и калеке рада, – соседка укоризненно мотнула головой, отёрлась ветошкой. – А ведь у тебя…

– Слышь, Павловна… – перебила родственницу-жалельщицу Груша, подымаясь из-за стола, – чтоб ты знала: во-первых, Кирилл не калека! – Женщина убрала в шкафчик хлеб. – А, во-вторых, – Груша пристально посмотрела на толстуху, – я этого, как ты сказала: «калеку», на тысячу здоровых мужиков не променяю, понятно?! А, вообще-то… какое твоё дело? К Тоське лезешь – жить девке не даёшь, дак теперь ещё и ко мне суёшься? Не выйдет! – Груня быстро смахнула крошки с клеёнки и ушла к себе.

Удивительно, но незадолго до праздников Грунин телефон замолчал. Кирилл не звонил. «Что ж такое-то?» – женщина так привыкла к постоянному общению, что не представляла даже вечер по-другому. «Что стряслось-то?» – терялась она в догадках.

А что стряслось? Кирилл влюбился. Всё труднее давались встречи. И он тоже думал о Груне. Да, Кирилл давно приметил эту симпатичную соседку, но даже и помыслить не мог о близости. «Конечно, зачем я ей?» Но мужчина понял, что и Груня увлеклась им. И вот тут… «Вдруг и у неё это серьёзно? Это же здорово! – радовался он. Но, поразмыслив, засомневался, – тогда… тогда я просто… не смею калечить человеку жизнь». Следом – новые сомнения: «А, может, она всего-навсего жалеет меня, страдальца, и прав Костик-то? А я уж и возомнил, чёрт знает что! Ха… инвалид-любовник! – Кирилл сморщился, – трезвоню ей каждый день, как этот… покоя не даю…»

Мужчина порывался серьёзно поговорить с Грушей. Но… Но, прошло три дня. Кирилл молчал. Завтра 31 декабря. Груня не на шутку запереживала: «А вдруг… его уж и в живых нет?» Прямо с работы позвонила сама:

– Алло! Это… это… Костя?..

– Я.

– Здравствуйте! Пригласите папу, пожалуйста, – попросила Груня.

– Не приглашу, – категорично ответил голос. – Папа ещё на работе. А вообще… хорошо, что вы позвонили. Может, встретимся?

– …с вами? – упавшим голосом спросила Груша. – А… а что с Кириллом?., с папой?

– Ничего. Всё нормально. Просто нам с вами… Короче, надо поговорить.

Они встретились на их с Кириллом скамейке.

– Я не позволю водить папу за нос, – запальчиво начал сын, тряхнув пшеничным чубом. – Вы позабавляетесь им и бросите за ненадобностью! Он уже сейчас ночами не спит. Неужели, большая радость издеваться над человеком? – могучий парень раскраснелся, смотрел на Грушу влажными отцовскими глазами.

Вот это да! У Груни перехватило дыхание, и, проглотив оплеуху, она медленно заговорила:

– Костя… а почему вы… ты… не допускаешь, что… твоего папу… можно полюбить? – Спросила она, едва опомнившись. С обидой посмотрела на парня. – Ты, правда не понимаешь, что твой папа умный, эрудированный? Сильный? – Груня подбирала нужные слова. – Что… с ним может быть интересно, в конце концов? – Костя опустил голову. Потирая лоб, он внимательно слушал. – Понимаешь, не за горами время, когда ты женишься. Отец останется один. Состарится.

– Мы с женой будем смотреть за ним.

– Прости… вряд ли это понравится твоей жене. Да и не станете же вы, молодые, безвылазно сидеть в этом городе! У вас появится своя жизнь. Кто знает, в какие дали вас потянет…

Костя, глядя исподлобья, вызывающе прошептал: – А вам что ли приятно будет ухаживать за калекой?

– Именно. – Женщина тронула парня за плечо, – знаешь… я полюбила твоего папу. Он мне не чужой. Ты можешь мне не верить, но это – правда. Да и не калека он!

– Я знаю.

– Ну а почему тогда: «калека», «калека»?! Калекой можно назвать кого угодно, только не твоего отца.

Они помолчали.

– Наверное… я поняла, почему твой папа перестал мне звонить… – Груша печально усмехнулась: – Хорошего же мнения вы с ним обо мне.

Костя резко встал и, не прощаясь, пошёл прочь.

Зима шалила

Славное воскресное утро. Зима шалила: за окном – лежалый снег и… весенняя благодать! Вдруг всё почернело, и трахнул гром. Он трескучими раскатами прошёлся по небу, и тут же в стекло застучали капли дождя. «Нич-чего себе! Бунт уральской природы! Вот это сюрприз! Новый год называется…» Темно. Лишь на потолке мерцает пятно от голубого ночника, и длинные тени живыми бесами пляшут на стене. Дождь стучит зиме назло и неизвестно, когда он уймется. За стенкой и за дверью слышно похрапывают и покашливают соседи. Голая осина жалобно скрипит на ветру. Всё это сливается в заунывную песню, которая наводит тоску. А Груне уже и спать не хочется. На душе и, правда, с утра тоска невыносимая. Ей кажется, что она стала маленькой, никому не нужной девочкой. Она забралась под одеяло и неожиданно для себя заплакала…

Но вот дождь за окном, наконец, угомонился. Посерело небо. Тени и синее пятно на потолке растаяли. Занимался день.

Тренькнул телефон:

– …Грунь… привет… как ты? Видишь, что на улице творится? Ты хорошо слышишь меня? Сейчас вон по радио говорят, что циклон пришёл. Говорят, бывает такое на Урале. А мы и без них знаем!

– Кир… мне… плохо… – тихо сказала Груня, – понимаешь? – она дрожащими пальцами перебирала телефонный шнур, – без тебя плохо… Кирилл… какие найти слова, чтобы ты понял, наконец, а? – она сдавленно прошептала: – Мне не важно, понимаешь…

– Грунь… – не выдержала трубка, – я всё понял. Прости дурня… Прощаешь?

– Ладно… чего уж…

– Па-ап, дай трубку! Тёть Грунь! Здрассьте! Это я, Костя! Узнали? Тёть Грунь, мы тут с моей Лариской на стол собираем. Ёлку вот будем наряжать… приходите, а? Мы все вас приглашаем. По-семейному Новый год и отметим. Придёте?..

Звенел морозец. Резвились стылые пушинки. За окном позвал знакомый «Москвичонок». Груня вышла на улицу. Сочной капустой хрустел под ногами наторенный снег. Груша села в машину и отбыла… в счастливую неизвестность.

Конечно, свадьбу гуляли всем курятником! И как же было весело!

* * *

Итак… длинная лента Прошлого с картинками оборвалась… Да, бег Времени не остановить: вокруг уже кипит новая жизнь, и Вселенская Память впитывает новые имена и судьбы. Но от Памяти не убежать, не спрятаться! Пропуская в себя воспоминания, Память может растерзать. Она может и оживить минувшие события, воскресить людей!.. И как же интересны судьбы людские! Они словно взвешенные на невидимых весах: кому какая жизнь отмерена, кому какая судьба уготована…

Примечания

1

«Сапожки» – автор Т. Москалёва.

Content

Тамара Москалёва
Любовь в курятнике

Вы есть любовь

Зачем…

Пиявкина любовь

Прошло четыре года

Убегало-уплывало время

Весы жизней наших

«Ведь жизнь придумана не зря»

Рядом в подъезде

Невзирая на лица

Заступница

Прошла ночь

Танюха-колобок

Утром – домой

Нюрка-почтариха

Пришелец

Эхо любви

Волшебные игрушки

Ох, времечко! Несётся быстрее птицы!

День рождения

А вот и весна-красна пожаловала!

Сегодня в Клубе Связи – вечер

Конкурс

Через годы

Захар

Платье

«Не уходи из сна моего…»

Минула зима

Богачи

Стоял тёплый вечерок

Утром

Марафон

Зима шалила

Примечания