Тамара Москалёва

Кто в тереме живёт

Весы жизней наших

© Москалёва Т.П., 2024

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2024

Итак, заканчивалась командировка. Билет в кармане. В запасе семь часов – есть время прогуляться по знакомым улицам, заглянуть в свой старый двор, где прошло детство. Вспомнить всех. С кем-то встретиться. И, конечно, навестить тётю Катю.

Обшарпанный трамвай повёз Надю в прошлое… Уральский город, когда-то большой и красивый, помрачнел, стал меньше, ниже. «Сколько же лет я тут не была-то? Лет сорок?..» За стеклом сопливый октябрь наследил грязью, хлипкой жижей наполнил глазницы выбитого асфальта. Покрапывал дождь, скреблась снежная крупа. На аллейках жиденькие деревца покачивали лысыми головами. Вдали, у церкви, опутанной строительными лесами, лежала на боку маковка. В пустынном скверике салютовали глиняные пионеры.

В холодном вагоне было сумрачно. Люди переговаривались вполголоса, и лишь чей-то храп нарушал тишину. «Вот погодка!» Надя поглубже натянула шапку. Мимо проплывали оцепеневшие халупки-развалюшки с чумазыми завалинками, кое-где с фанерными окнами-заплатами, растущими из земли и густо залузганными осенним крошевом. Насупившись, торопились прохожие. Ну вот репродуктор объявил: «Следующая: кафе “Уют”». Знакомая остановка. И кафе с тем же названием. «Уюта» не видно, он на той стороне. А здесь, в витрине жёлтого магазина «Семейное счастье», выстроились манекенные невесты – одна краше другой, в ожидании достойных женихов. На задворках застыли подъёмные краны, вытянув шеи над осанистыми близнецами-высотками. «Сносят потихоньку…» – Наде было грустно: город терял лицо. Жив ли дом-то или его тоже порешили?.. Сейчас, прямо у двора, будет остановка… должна быть… Сердце заколотилось… обдало неуловимым запахом детства…

Детство. Оно просыпалось в снах, оно вросло в клетки, в гены, где жили ушедшие предки. Оно манило в будущее, где свершатся необыкновенные дела! И, чем дальше уходило детство, тем дороже оно становилось.

Трамвай дёрнулся…и… – Вот он, дом родной! Стоит всем ветрам назло! Красавец! «Какой красавец! Да ни одна новомодная вилла не сравнится с тобой!» У Нади стучало в висках, наворачивались слёзы. Она откинула капюшон, сняла шапку. «Здравствуй… родной!..» Будоражили чувства. Женщина, словно в гипнозе, подходила к дому…

– Чё, людей не видишь, что ли?! – Это парень с сумкой летел к уходящему трамваю. – Нненормальная…

«Ненормальная» видела только дом… Она прислонилась к фасаду. «Ну, здравствуй, дружочек! Сколько лет, сколько зим?!» Дом, хмурый и мокрый, насторожённо молчал. Он всеми онами смотрел на пришелицу, изредка поскрипывая незакреплённой ставней. Женщина приложила озябшие ладони к шероховатым дощечкам облицовки и… почувствовала живое тепло. «Дорогой ты мой…» Надя уходила за угол, оглаживала тесины, похлопывала по завалинке: «Дорого-ой…» – она прижималась щекой к скользким доскам. Народ поглядывал на странную гражданку и, хмыкнув, растекался по переулкам. Ватага любопытных голубей снялась с карниза и загулила, и затанцевала по слякоти малиновыми лапками.

Ничего не изменилось… Курится тот же дымок с узорчатых труб, лениво расстилается на покатой крыше. И крылечки – вот они! Надя прошлась по широким гранитным приступкам. Вновь очутилась у ворот. Здесь, оседлав эти огромные с калиткой ворота, когда-то моталась: взза-ад и вперрёд! взза-ад и вперрёд! – отводила душеньку мудрая на выдумки мелюзга. Ворота надрывно визжали. Малышня радостно гоготала. И, как на грех, в разгар веселья, словно из-под земли, выпрыгивала, размахивая метлой, грозная дворничиха тётка Фрося! «Ах вы, яззвило бы вас совсем, а! Сломаете жа! Смотрите, вороты и так еле дышут! Ну что вы за дети, а!» Ох, боялись её местные карапузы! Замешкаешься – попадёшь под жестокую метёлку! Побаивались тётю Фросю и взрослые, мол, бабка крутого замесу.

А… здесь что написано? Сквозь слёзы, застилавшие глаза, Надя прочитала: «Историческая ценность. Охраняется законом». Дыхание спёрла гордость: «Вошёл в историю!..» Вот и правильно. Значит, берегут краелю-бы родимую сторонушку!

Этот терем резной был когда-то собственностью братьев – известных на Урале купцов. Каменный. Добротный. Украшенный затейливыми кружевными наличниками. С сырыми подвалами и двумя большими дворами. В первом – хозяйском дворе, подковой возвелись мрачные одно- и двухэтажные строения, похожие на барбаканы[1], для торговых гостей и челяди. Другой, мешкообразный, был конный с просторными конюшнями и захолустными бараками, где обитали конюхи и кузнецы да прочий служивый люд. А за бараками – речка Миасс с камышовыми закутками да шелковистыми берегами! Матушка-речка, речка-подружка! Ох, и бултыхались же в ней, родимой! С утра до ночи топориком ныряли с деревянного мосточка, нечаянно смахивая постирушки местных хозяек-чисто́ток! Барахтались, держась за надутые наволочки – оттачивали пло́вчее мастерство. Зимой катались с горки прямо в застывшую речку на тарантайках[2] и санках, на снегурках, накрученных на валенки, по льду выделывали пируэты! Дворовые хулиганы плавали на льдинах, когда вёснами рвали лёд, зачастую вдоволь искупывались в ледяной воде. Да…

Советская власть раскулачила богатеев и приспособила под жильё все годные и негодные помещения обоих дворов. Вот в этих-то «хоромах» и жили семьи офицеров-фронтовиков Великой Отечественной. Зато во дворах уж было где босоногим ребятушкам поразгуляться, да вдовым бабулькам вечер скоротать!

Надя толкнула калитку. Её встретила знакомая лужа, которая по-прежнему усердно полоскала драные облака. На привычном месте кемарили полусонные флигели и барбаканы. Откуда-то вырос пёс с телёнка ростом. Надя не испугалась. «Амбик!..» – позвала она тихонько. Амбик – всеобщий любимец, которого давным-давно с почестями похоронила дворовая братва. Его, бедолагу, за оградой насмерть сбила шальная машина.

– Вы с ним аккуратней, – бодро выкрикнул малюсенький старичок-боровичок, открывая дверь стайки-сарайки, – кто его знат, чё у его на уме-то!

Надя не успела рта открыть, как толстячок захлопнул за собой створку. Новоиспечённый «Амбик» добросовестно обнюхал женщину, утробно гаркнул вороной и снисходительно съел предложенный Надей кусочек колбасы. После дал себя погладить и затем неспешно удалился.

А пришелица всё осматривалась… Она с улыбкой вспомнила, как бедолаги-мальчишки во главе с заводилой-Борькой, оседлав вислоухого хрюкалку-Буржуя, по очереди носились по двору с криками и хохотом, пока хозяин поросёнка – дед Устьян намешивал ему ёдево. А вон за теми окнами на втором ярусе здравствовали семейные немцы – Мюллеры и Вольфы – с толстомясыми лицами и свекольными щеками. А тут из пыльного окна в подвале слышно было, как очкастый Лёвик Рохленко выводил тонюсенькие трели на своей скрипочке и получал подзатыльники от соседки-Раиски Ямпольской. Чу! Поёт… поёт… тонюсенькая скрипка… Вдруг… старческий голос, перебивая дивную мелодию, выхрипывает: «Хаечка-а! иди, зохотко, обедать манную кашу!» Да… Раечка и Лёвик… – местная подвальная интеллигенция. Краем уха Надя слышала, что Лёвик стал знаменитым артистом-скрипачём, и с женой Раисой они живут в другой стране.

А на ограду всё так же таращатся прежние госпитальные окна, и тот же садик на сквозняке трясёт сиреневой верхушкой… А вон и помойка с уборной на сто… голов! Вот трудяга! Сколько котят-утопленников из неё было спасено местной ребятнёй, ого! А сколько кукольных младенцев из вонючей жижи выловлено дворничихой-тётей Фросей! Царство всем небесное… Говорили бабьи языки, что окрестные девчата с госпитальными солдатиками-де грешили, а потом детишек-то в речку да в уборную и выбрасывали. О-хо-хо…

А вот и флигель! Живёхонек! В этом флигеле у помойки квартировал жиденький бесноватый Аркашка, вечно пьяный одноглазый мужичонка, герой Отечественной войны. Был он в непременной кепке, в военном френчике на голое тело и в штанах-галифе. Да ещё в галошах на босу ногу. Жил он с мощной женой – Физой, выпивохой с дряблыми сизыми щеками, и дочкой – чешуйчатой Галькой. Дочку героеву взрослые за глаза называли «жертвой аборта». Сама Галька, неистово расчёсывая шелуху на морщинистых руках, с удовольствием расписывала мелюзге, как её вытравливала мамка, потому что нагуляла, пока папка бил фашистов…

«Ты на кого? На героя? – кричал вечерами во дворе Аркашка на очередного «обидчика», – да ты знаешь, что я танки… вот этими руками?!..» – герой наступал, размахивая наганом. Он задыхался, яростно пинал воздух, галоши разлетались в разные стороны, нередко попадая «обидчику» в лоб. Лицо Аркадия с чёрной повязкой мертвело, тощая шея наливалась синими жилами. Маленькая голова тряслась… Геройская звездочка на френчике жалко поблёскивала, а кепчонка слетала с плешивого затылка на грязную землю. Ежедневный спектакль в исполнении смутьяна был всем давно знаком, и соседи-зрители привычно предупреждали: «Ну, Аркашка, берегись! Щас твоя Физка как выскочит, как выпрыгнет, и будешь ты углы считать!» И, правда, на крик мужа выходила жена-Физа в своём замызганном халате, который она, похоже, никогда не снимала.

– Аркадий, а ну не ори тута! – глухо шлёпала она толстыми губами, – Никто тя не испугался! Давай наган сюда!

Физа, уцепив мужа за шкирку, вытряхивала из него наган. Она прятала оружие в большой карман своего халата и уходила домой. Казнимый Аркадием сосед, под шумок, сбегал от греха подальше. Аркадий же, сгорбившись и тяжело дыша, садился на дворовую скамейку и, обхватив голову руками, качался взад-вперед и, бормоча что-то невнятное, приходил в себя. Между тем, незаметно опускался вечер, мужики высыпали на улицу, играли в домино, женщины собирались на посиделки, а «Жертва аборта» вытаскивала патефон на подоконник, и начинались танцы – пыль столбом! Тут и Жорик со своею гармошкой, а с ним и Алька, мечтающая стать певицей. (О них рассказ впереди) «Не уходи, тебя я умоляю!..» – упрашивал из патефона дворовую молодёжь сладкоголосый Вадим Козинцев. И не уходили до утренних петухов. А по утрам свою песню затевала уже дворничиха – тётка Фрося, которая не успевала после танцующих каблуков засыпать колдобины! Костерила плясунов – на чём свет стоял: «Скут и крутют ногами, будто скипидару им всем в задницы-то понадули!» Но дворничиху никто не слушал, и вечерами вот на этом столбе снова загорался фонарь. И всем было весело! Да, было… было… в другой жизни.

Тётя Катя

Надя поднялась по гранитному крыльцу, открыла парадную. Деревянные ступеньки, старчески кряхтя, привели в длинный тёмный коридор. По обе стороны – высокие двери, а за ними – комнаты с высокими потолками. Там когда-то обитали они, коммунальная шантрапа. Много их было. Вот здесь: «шалупонь деревенская» – Сашка с тёткой Хроней. А здесь жил Виталька с инвалидом-отцом и матерью, а тут жила «сопливая» Людка, напротив: дверь в дверь – затейщик-Борька…

Студёными зимними вечерами собирались они, ребятишки, в этом тёмном коридоре, и сосед Борька рассказывал всякие истории, которых знал множество.

– Борис! Марш за уроки! – на самом интересном месте слышался приказ Борькиной мачехи. Мальчик покорно плёлся домой. Ребятня недовольно расходилась по комнатам.

Борька жил с отцом-пожарником, строгой мачехой – Еленой и её начитанной родительницей – Верой Анатольевной, которую соседи окрестили «премудрой кошачницей». Вера Анатольевна была похожа на беленькую мышку-аристократку с прозрачными глазами и с личиком законсервированной театральной актрисы, на которое приклеилась маска вечной брезгливости. «Боже, какой кошмар!» – подняв пальчики к виску по любому поводу раздражённо восклицала Вера Анатольевна. Она носила чистенькие платьица и фартучек с рюшечками, перешитые из выброшенного на свалку барахла. Седую, остриженную скобочкой голову Веры Анатольевны обтягивала бледно-розовая фильдеперсовая шапочка, которая до мусорного ящика верой и правдой служила чулком неизвестной моднице. Никого на свете Вера Анатольевна не любила, кроме кошек. Отовсюду приносила больных, слепых, плешивых. Выхаживала. Наверное, немало благодарных мяуканий принесли ей и спасённые котята – бывшие утопленники дворовой уборной. В поисках еды для них старушка пропадала на местных помойках. Раз в месяц она устраивала своим любимицам пир: всю скудную пенсию расходовала на рыбку, колбаску. В голодные послевоенные годы эти траты казались ненормальными.

– Ну это надо же, а?! Тут людям исть нечего, а ты пенсию кошкам скармливать! Да вона Борьке лучи купи пожрать чего! – не вытерпев, однажды в сердцах высказала Вере Анатольевне дворничиха-Фрося.

Борькина семья обитала в одной комнатухе, перегороженной ширмой. А кошек у Веры Анатольевны было штук семнадцать! Соседи поражались: «И чего только Михаил терпит? Давно бы уж выпер из дому эту приду-рошную со своим зверинцем!»

Михаил – это Борькин отец. Мужик суровый, он, до поры до времени, не возмущался. Но однажды его терпению всё же пришёл конец. Сказал жене: «Или я, или кошки!» Дал срок. «Боже, как можно так издеваться над бедными существами! – хваталась за сердце Вера Анатольевна. – Выгнать на улицу! Это же кошмар какой-то!» Долго бегала пенсионерка с кисками по знакомым и незнакомым. Но беготня увенчалась успехом – пристроила-таки Вера Анатольевна мяукающую ораву. Себе оставила котёнка.

А вот и Надина девятиметровка с зелёными крашеными стенами. Она когда-то служила купцам кабинетом. Мрачная, с огромным окном на террасу. Круглая печь в чёрном кожухе подпирала высоченный потолок. Тут кучей-малой гнездились вшестером: Надя, братишки, отец-инвалид войны, мама да бабушка-Лида – «бабуся», как называли её дети. Те же старинные двери, красивая ручка. Позвонила… В ожидании замерла душа… Молчание. Постучала… Тишина… Постояла… Не открывают, видимо, никого нет. Ну, нет так нет… Жаль, конечно.

Другая дверь. Волнуясь, тронула звонок… За дверью послышались кашель и лёгкое ворчание: «Каво ещё там принесло?..» Открыла толстая женщина преклонных лет с изношенным лицом и бесцветными глазами. На приветствие кивнула, пригласила войти. Надя объяснила, зачем пришла. Спросила про бывших соседей, про тётю Катю, заселявшую когда-то эту комнату.

– A-а… вот оно что… – хозяйка задумалась, через минуту предложила: – Да вы не стойте на пороге, проходите… Проходите, не стесняйтесь. Вас как звать-то?.. Ага… Надеждой, значит? Ну дак вы присаживайтесь… а вон хоть на табуретку!

Надя прошла, села.

– Анна Ивановна, – представилась хозяйка, тут же гостеприимно спросила: – Может, чайку попьём с вареньицем? За чаем-то и поговорим.

– Спасибо, не откажусь… у меня вот печенье, колбаса…

– Тогда обождите, я чайник поставлю… – Анна Ивановна, переваливаясь с ноги на ногу, скрылась за перегородкой, зазвенела посудой, заколдовала…

Гостья осмотрелась: милая сердцу камора[3], чуть просторнее той, Надиной, за стенкой. Такая же сумрачная, с окном на чужую террасу…

Здесь с двумя большепузыми мальчишками жила-была тётя Катя – нескладная на вид женщина небольшого росточка, плоская и сутулая с кряжистыми руками. Добрые обезьяньи глазки на рябом безбровом лице, покатый лоб и большой рот да бородавка на подбородке красоты ей не прибавляли. Одевалась по-старушечьи: клетчатый платок, фуфайка или жакетка, юбка из мешковины, серый фартук и солдатские ботинки. От тёти Кати всегда шёл тяжёлый запах махорки. Муж её – дядя Сеня, отец мальчишек, видный крепкий, жил праздно, беззаботно. Он, то вдруг надолго исчезал из дома, то, как ясно солнышко, появлялся вновь. Возьмёт бывало сумку: «Я щас… Только за махрой сбегаю…» И… пропадал на три-четыре недели. Расстроенная супружница переживаний не выказывала, но иногда просила Надину бабусю, известную в округе ворожейку:

– Тёть Лид, прикинь-ка на Сёму… уж живой ли?..

– Да чё ему сделатся-то, прости господи! – хмыкнув, ворчала бабуся и, раскинув карты, качала головой: – Ой, девка-а, чё хошь говори, а баба у его! Не сойти мне с энтого места! Посмотри-ка, вот она – дама трефова, вот она – вся тут! – бабуся пальцем выразительно постукивала по «даме-злодейке». – А ты ещё не веришь! Куды он бегат-то каждый раз? – Не услышав ответа, добавляла: – Э… то-то и оно-то… Нет, Катерина, не врут карты.

И, действительно, вездесущие соседи поговаривали, что у дяди Сени есть другая семья на стороне. Тётя Катя никогда не спрашивала мужа, где он был, у кого ночи проводил, не устраивала скандалов. А дядя Семён жил в своё удовольствие и нигде не работал. А зачем? Любящая женщина и так вкусно накормит-напоит и спать уложит. Вот и кочевал от одной – к другой, понимая, что после войны был большой спрос на мужчин. Появлялся он после очередного загула и, как ни в чём не бывало, блаженно падал на кровать. Сутками пролёживал, не расставаясь с книжкой.

– Сём, Сёма, вставай-айда… поешь… – просила мужа тётя Катя. Верзила недовольно откладывал книгу и, сладко позевнув, садился к столу.

После войны многие бедовали – голодали. Чтобы прокормиться, некоторые собирали на помойках объедки. Варили картофельные кожурки, выброшенные каким-то богачом, сдабривали рыбьим жиром. Надя и сейчас помнит вкус той шелухи. Тётя Катя работала уборщицей и посудомойкой в офицерской столовой. Частенько после работы нанималась батрачкой: мыла-скоблила квартиры зажиточных соседей, стирала-гладила чужое бельё. Так, разрываясь между домом и работой, тянула на горбу ребятишек и мужа-сластёну. Мальчишек своих оставляла под присмотр бабусе с её внучатами за компанию. Дети росли одной семьёй. А вечерами у малышей был праздник! Они едва могли дождаться с работы тётю Катю, с её сумками-мисками. Наконец, приходила она, весёлая, бегом-бегом! Торопливо скидывала фуфайку, а детвора уже крутилась у сумок с божественным запахом!..

– Да погодите вы, обождите чуток. Сичас я разденусь тока… – смеясь, просила тётя Катя своим чудным говором. Наскоро сбросив тяжёлые ботинки, размотав платок, она вытаскивала из волшебных котомок чашки, кастрюльки…

Детишки, голодные и нетерпеливые, тянулись к посуде, пытаясь хотя бы посмотреть, а что же им сегодня принесла тётя Катя?..

– Сичас, сичас, мои золотые, обождите маненько… – она быстро расставляла-раскладывала мятые солдатские миски и серые погнутые ложки на широкий дощатый стол, разливала суп, где колом стояло картофельное пюре вперемешку с макаронами, манной кашей, рисом, капустой… Там же плавали кусочки котлетки, облитые сладким киселём. М-м-м… Царская еда!

– Ну вот, теперь айдате, ешьте… Не торопитесь, всем хватит, – приговаривала тётя Катя, подкладывая кушанье. Пока ребята ели, она наполняла чашку, относила бабусе. Бережно вынимала в тарелочку две-три целые котлеты, прикрывала крышечкой, ставила на тёплую плиту: «Это отцу».

– Ну вы давайте ешьте, а я отдохну маненько…

Тётя Катя спешно расчёсывала гребёнкой длинные редкие волосы, собирала их «кукишкой» на затылке. Воткнув гребёнку, заваливалась в горбатую солдатскую койку с тёмно-серым одеялом. Закручивала в кусок газеты махорку. Глубоко затягивалась, кашляла, подскакивая на койке, хрипло смеялась большим ртом с гнилыми, полувыпавшими зубами. Бородавка весело прыгала на подбородке! Покуривая, тётя Катя с удовольствием наблюдала, как голодная команда, стуча ложками, аппетитно расправлялась с едой. Маленькие добрые глазки её светились счастьем.

– Хлебушком ёдево-то с чашек подбирайте да крошечки не роняйте на пол…

Тётя Катя разливала сладкий с ошмётками чай по алюминиевым кружкам, убирала миски со стола. – С хлебцем чай ешьте. Так-то оно сытней будет.

Отдохнув, тётя Катя играла с детьми. Сама превращалась в ребёнка: лошадкой катала всех на загривке. Малыши кувыркались, делали мостики, у кого лучше. Прыгали на койках, стояли на голове, кто кого перестоит. Прятки, жмурки… хохот, визг!

– Тихонько вы, оглашённый!.. Сичас суседи прибегут! – смеясь, предупреждала тётя Катя. – Айдате вот лучи на койку.

Повиснув на тёте Кате красными помидорками, карапузы чмокали её в рябые щёки. Она была всем родной и самой красивой! Наконец, шалуны успокаивались, просили:

– Тёть Кать, расскажите сказку!

– Мам, расскажи…

– Дак… чё же вам сёдня рассказать-то?.. – женщина призадумывалась… – А давайте-ка расскажу я вам про злую Троллиху и маленького Тюлюляюшку.

И вот уже перед малышами качается высокий дуб. Наверху в ветках от злой Троллихи прячется мальчик-Тюлюляюшка. Троллиха железными зубами грызёт дерево: «Скырлы-скырлы… Скырлы-скырлы…» Сыплются опилки… скрипит дуб… вот-вот рухнет… И Троллиха… о-ой!.. схватит бедного Тюлюляюшку!

– Нет! – кричит Витюшка, тётикатин младшенький. В глазах крохи бьётся страх. – Нет! Не хочу, чтобы она его съела!

И в это самое время, к великой радости детей, Тюлюляюшку спасают птицы-лебеди, а дерево падает… ха-ха-ха! – дерево падает на злую Троллиху!

– У-р-ра! – хлопают в ладоши ребята.

•

…Чайник заскулил, отодвинул воспоминания. Хозяйка собрала на стол. Уселась рядом, заговорила:

– Нет, милая, никого уже здесь нету… лет щесть как. Знаю только, что Борис Михайлыч живёт с мамой своею, Еленой Петровной, где-то в Тракторном районе. Он – большой начальник на заводе. А вот Катерина где живёт, даже и не знаю… Она, перьвой-то, заходила два ли три раза. Чаю вот так же, попопьём бывало… Да Вы пейте чаёк-от… простынет совсем, – спохватилась хозяйка, придвигая вазочку с вареньем. – Ну дак вот… А потом Катерина-то и вовси ходить перестала. Сказывала адрес-от… а я и не запомнила. Чего там? Памяти-то уже нету… Записать было надо… Опять же, зачем? Плохой из меня нынче ходок по гостям – обезножила совсем… еле двигаюсь… сами видите. Ревматизьма чёртова… – Анна Ивановна вздохнула. Помешивая чай, продолжала: – Дак она говорила, будто квартиру ей с младшим сыном райисполком дал. Мужика свово похоронила, старший сын-от, вроде как, на севере де-то… Так оно, будто…

Надежда слушала, не перебивая. Анна Ивановна с минуту помолчала.

– А сама-то Катерина… как, чего, не знаю… врать не буду… Да и жива ли уж?.. Трудно сичас, о-ох как трудно… – хозяйка смахнула крошки в блюдце, вздохнула: – Да… жалованья людям годами не дают. Вон у меня сын со снохой на заводе работают, так им часть жалованья-то продуктами отпускают. Остальные деньги – держут. Ну дак хоть так, и то ладно. А каково одиноким-то старикам? Пенсии не плотют – они по помойкам и роются. – Анна Ивановна горестно усмехнулась: – Как в войну, ей богу!.. Что творится?! Не жизь – одно мученье. И куда власти смотрют? Разве же можно так унижать народ? – она покачала головой. Затем деликатно спросила: – А Вы чем занимаетесь?

– Бизнес у меня.

– A-а… Ну и как оно?..

– Да вот приезжала по делам… Очень хотела тётю Катю увидеть…

– Нету её, видишь, как… Может, ещё чайку? – предложила Анна Ивановна.

Надежда поблагодарила и отказалась, время поджимало. «Да… тётя Катя… где Вы? Не суждено было свидеться…»

– А вы бы поискали через справочную. Они-то, поди, точно знают, – подсказала Анна Ивановна.

– Мало времени, – Надя посмотрела на часы, встала, – идти надо. Анна Ивановна, это – вам, – протянула подарок, купленный для тёти Кати.

– Ой… спасибо большое… – хозяйка приятно удивилась. И, провожая гостью, пригласила: – Заходите ещё когда… Завсегда рада буду.

– Спасибо, кто знает, может, и загляну.

Надежда попрощалась, вышла на улицу. Постояла у дома: «Пока, дружище… Береги наше детство… Бог даст – свидимся…»

Было мразко. Белоснежная крупа наскоро застилала грязную землю, скрипела под ногами. Пахло зимой. И хоть оставалось не так много времени, Надежда решила две-три остановки пройтись пешком. Подышать воздухом детства, поуспокоить душу. Женщина брела по городу, всматриваясь в новые очертания, не слушая предупреждающих сигналов машин и трамваев. И было ощущение, что прямо над ней парил дух ушедшего далёка…

Вон старый цирк – мир огней и волшебства! Надя до сих пор помнит, как хохотала над проделками клоунов, которые падали в корыто с водой! Но старый цирк сейчас угрюм и невесел. Он закрыт. Там склад. А его заменил новый цирк – у речки. А это – военный госпиталь с проходной… Совсем не изменился… Здесь Надина мама в войну работала санитаркой, здесь познакомилась с отцом. А после войны бабуся в госпитале дежурила на проходной. Сколько судеб соединил этот госпиталь – не счесть! А это…Картинная галерея, где уже после войны работала мама. Многих художников тогда Надя знала в лицо. С восхищением рассматривала их картины. Здесь же был Дом пионеров, куда Надя ходила в балетный кружок. А здесь – Филармония. Напротив – Оперный театр, мир музыки и балета! Навсегда запомнился Наде первый в её жизни балет-сказка «Аленький цветочек». А до пожара на месте оперного был военный завод, а ещё раньше – кладбище. В газонах оперного ребята находили черепа…

Но вот Надя свернула за поворот. И снова – родные знакомые места! «ДыКа» (Дом Красной Армии). Тут малышня пропадала с утра до ночи во время выборов, потому что бесплатно крутили кино и показывали концерты. Здесь проходили детские утренники, ёлки с подарками. И здесь Надя ходила в драмкружок. (Как же давно это было, а, вроде вчера!) Здание то же, покрашено свежей краской. В окне – картонка-объявление: «Требуется кассир-красивая девушка до 30 лет». Странно, а какая девушка скажет о себе, что она – некрасивая?! Мда… Около объявления женщина, лет сорока пяти, громко возмущалась:

– Нет, ты посмотри чё делается-то?! И здесь – та же песня! Всем молоденьких подавай. А нам – что? С голоду подыхать, что ли? Как жить? Чем семью кормить? Выходит, только молодые девчата жрать хотят? Так, что ли получается?

Прохожие, бросив взгляд на окно с картонкой, согласно кивали и спешили мимо. Надежда перешла дорогу, свернула за угол. – Ещё знакомый дом: офицерская столовая. Та самая, где работала тётя Катя. «Ноги сами привели… – удивилась Надя. – Интересно, а что сейчас в столовой?» Она подошла к знакомому особняку. На больших чистых окнах белеют занавески. Подоконники – в цветах. Вывеска «Кафе молодёжное». Надя посмотрела на часы. «Зайду-ка! Времени чуток есть. Кто знает, как оно там сложится, а поужинать не помешает. Может, чего про тётю Катю узнаю…»

Уютный зал, круглые столики на два-три места, крахмальные скатерти. На столах цветы. Приятная музыка. Народу немного. У окна в углу – молодая парочка воркует, никого не замечая. Надя взяла ужин, села за свободный столик. Она мыслями уже была дома. Что там, как? От раздумий отвлёк разговор:

– Уходи… Не дам ничего, и не проси даже. Сколько можно-то вобще?..

Надя прислушалась…

– Ты что думаешь, у меня здесь хлебозавод что ли? Я – одна, а вас тут полным-полно шляется… на всех не напасёшься. Всем тяжело. Сейчас жизнь такая.

Надежда оглянулась. Пышногрудая дама, с ярко накрашенными губами, кого-то отчитывала:

– Не для того я эту столовку покупала, чтобы всех задарма кормить, ясно?

– Да мне бы только хлебца булочку… – униженно просил кто-то.

Из-за угла стойки не было видно просящего.

– Давай, тёть Кать, иди отсюда по-хорошему. Хватит. Сегодня – булочку, завтра – булочку… Всё! Всё, я сказала! Я же тебе ещё на прошлой неделе не велела приходить сюда. А вы, девчата, зачем её пустили-то?

– Ну, прошу тебя, Клавдя, сама знашь, пензию дёржут сколь время уже… Как получу, ей-богу, всё отдам… рассчитаюсь… Крошки во рту сёдня не было, веришь? Пожалей, а?.. – хриплым шёпотом упрашивал голос.

– Всё! Не рассказывай мне, слышать ничего не хочу! Надоело… Всё!! Всё, сказала! Пошла вон отсюда!! – отрезала хозяйка.

«Господи, да что же это такое? – не выдержала Надежда. – Пойду, хоть накормлю человека да денег немного дам…» И вдруг… до неё дошло!.. Что такое?.. Где?.. Она сказала: «тётя Катя»… Кто «тётя Катя»?.. Неужели?..

Сухонькая старушка в ветхом пальтишке в крапинку появилась из-за стойки и, сутулясь, зашаркала к выходу… Надя бросила ложку на стол и в два прыжка догнала старушку, ещё не веря в чудо…

– Тётя Катя!.. Тётя Ка-а-тя!.. Подождите!

Старая женщина остановилась… Подняла голову. У Нади перехватило дыхание: на неё смотрело рябое лицо, опутанное морщинами. Из маленьких обезьяньих глаз по дряблым щекам текли слёзы… На подбородке висела знакомая бородавка.

– Тётя Катя-я, дорога-ая моя… – Надя всхлипнула, обняла женщину, прижала к себе, – тётя Катя…

За стойкой с удивлением наблюдали.

– Тётя Катя, вы узнали меня?

– Нет… не знаю…

Понятно, столько лет прошло. Нелегко узнать.

– Надя, Надя я! Бабусю мою помните: тётю Лиду, внучат её? Мы с вами через стенку жили. Вспомнили? Вы нам ещё сказки рассказывали… про Троллиху…

– А-а-а… ну как же?.. Их помню, а вот Вас… Надя, говорите? – старушка потёрла лоб, напрягая память, – Надю… Надюшку… помню, как же… всех троих помню… а вот Вас… Так Вы – Надя, значит… – она медленно произносила слова, всматриваясь в Надино лицо.

– Тёть Кать, пойдёмте за столик, покушаем вместе, поговорим. – Надя взяла старушку под руку и усадила за стол. – Что вам заказать? Чего хотите?

За едой разговорились.

– Схоронила… Сёму. Хворал долго. Последне-то время ён со мной жил.

Тётя Катя рассказала, что до пенсии и долго ещё после, «до самого прошлого году», работала в этой столовой. А потом столовую купила буфетчица Клава… Держать тётю Катю не стала. Дескать, молодых наберёт. Кафе-то молодёжное. Рассказала, что райисполком дал им с младшим сыном квартиру, старший давно живёт где-то на Севере. И Витюшка с женой тоже на заработки куда-то подались. Её вот, старую, домовничать оставили… Уж скоро год, как уехали… Нет, и не вспоминает никто, как, вроде, и нет у них матери…

– Оно-то бы всё – ничё, да вот пензию власти дёржут. Уж сколь время не отдают. Вот и приходится ходить унижаться. Ити́ть куды – ро́бить, уже силы не те… Да и куды пойти́ть? Молодым кончи работы нету… Обидно… Всю жизь манту́лила, а вот на старости лет побираться приходится… – тяжко вздохнула.

– Ну а Вы как? – тётя Катя вежливо обращалась на «Вы»

Надя вкратце рассказала о своей жизни. Они отужинали.

– Спасибо тебе, Надюшка. Так хорошо наелась… – Лицо у тёти Кати посветлело, морщинки разгладились. – В гости не зайдёшь ли? А то, пойдём-айда, здесь недалёко!..

– Не могу, тёть Кать, извините… Бежать надо! Скажите быстренько свой адрес!

Надя записала. В этом же кафе купила две буханки хлеба. Отдала старушке. Вытряхнула из сумочки всю наличность, оставила себе на такси.

– Тётя Катя, возьмите… от чистого сердца… Думаю, на месяц-два этих денег хватит на питание. Вы же одна пока. А там, бог даст, и пенсия подоспеет. Положите в укромное место.

– Надюшка, родная… спасибо… – старушка прослезилась, покачала головой, тихо причитая: – Вот ведь какой подарочек-от мне Господь послал… Надёжа ты моя… – она перекрестила Надю на прощание: – Да храни тя Бог, – обняла, поцеловала и, бормоча и удивляясь, тихонько пошла, бережно прижимая сумку с хлебом…

P.S.: Памятная встреча произошла в 90-е годы. И после заезжала Надежда к тёте Кате и не раз. Забегала она и в заветный терем – дом-своего далёкого детства. Но это, как говорят, уже другая история.

•

Память, память… Вспоминается и Сашка – шалупонь деревенская, позже ставшая Александрой Ниловной…

Шалупонь деревенская

Она приехала в город. В длинном белом платье, в синих танкетках с жёлтыми носочками. Косички – корзиночкой. Кудряшки на лбу. Румяное приветливое лицо с ямочками. Через плечо – холщовая сумка.

– Племянница. Сашкой звать… В институт решила, на инженера… – объяснила соседкам баба Хроня. – Цельный день сидит-зубрит, прям не встанет…

Сашка здоровалась во дворе со всеми, хотя не знала никого. И её никто не знал. Одни отвечали на приветствие, другие проходили мимо: «чудо-юдо…»

– Хм… Деревенщина неотёсанная… – поджимала губы тётка Дуся, – тут городские, вон с каким образованьем поступить не могут, а она: «здра-ассьте вам, приехала»! Ага. Так тебя здесь и ждали… в институтах-то…

•

Вечерело. Красное солнце разметалось по небу. За воротами весело перезванивались трамваи, рявкали машины. Соседки, переделав домашние дела и, как всегда, уселись на табуретки-лавочки во дворе и, щёлкая семечки, завели один и тот же разговор.

– Здравствуйте, тётеньки, – прошла к воротам Сашка.

– Н-ну шалупо-онь!.. – скривилась тётка Дуся, – здоровенная деваха, а нарядится как дурочка и хо-одит… – глянув на Сашку, хмыкнула: – И какой парень на неё позарится? – тётка Дуся высморкалась. – Дурья башка… до сих пор не поймёт никак, что в го-ороде живёт. – Она спрятала платок в карман. Нагребла горсть семечек. – Вот, помню, мы с Тишей… из деревни приехали… дак, чтоб от городских-то не отстать, он сразу же купил мне кустюм вичнёвого света. Как наде-ела я… о-ой! Тиша так и ахнул: «Ягодка, – грит, – ты моя узюминка…»

– Да тыщу раз уж слыхали про тебя да костюм твой, – перебила Сашкина тётка и, поубавив тон, спросила: – Дуська, а чёй-то ты без конца Сашку-то мою полощешь, не пойму? Девка, как девка – очень даже славная, угодливая. – Баба Хроня помолчала, расправила на коленях фартук, усмехнулась: – А чем же это у твово Митьки-то Нелька лучше? Хм, краля, каких свет не видывал! Пройдёт, башку задерёт – никада не поздоровится. – Процедила, глядя на товарок: – Она уже щас-то им вертит, а чё будет, када женятся?.. Хм… сиди уж… «узюминка»!

Бабки засмеялись-закудахтали.

– Не-елька?! – вскинулась тётка Дуся, кулаком вытирая острый нос и смахивая налипшую бородой семечную шелуху. – Ну не скажи-и… Да Нелька, еслиф хочешь знать… – тётка Дуся неожиданно замолчала, поднесла к глазам ладошку с семечками, сосредоточенно выбрала покрупнее, закинула в рот, – не-е… даже сравнивать неча, – проговорила она, усаживаясь поудобнее.

Из подъезда вынырнул Митька-красавец, поздоровался с соседками, на минуту задержался, кивнул на закат:

– Полыхает как… похоже, к ветру. Мам, я побежал – опаздываю!

– О, сынок! – оживилась тётка Дуся, – лёгкий на помине! К Нельке что ль?..

– Да-а, – бросил Митька и скрылся за воротами.

Тётка Дуся улыбнулась, глядя вслед сыну, размечталась:

– Закончат учёбу, с Нелькой поженятся, внуков мне…

– Тётя Ду-уся-я-а… – вдруг из ворот, заполошно заорала Сашка. – Идите скорее сюда! Скорее!!

– И чё тя раздирает?.. – тётка Дуся обернулась. – Правда, что «шалупонь»…

– Да скорее же!!

Сбивая табуретки: «Видать, стряслось чего!..», соседки кинулись за ворота…

И невдомёк им пока, что это… Сашка, то есть, Александра Кировна – главный инженер их большого завода-кормильца, сейчас орёт и зовёт тётку Дусю. Это она сейчас голосит и мечется на трамвайной остановке, обливаясь горючими слезами.

И тётка Дуся, летящая, сломя голову, ещё не знает, что её кличет из ворот любимая невестка – Сашенька. Это она, «шалупонь деревенская», и есть ласковая жена её… уже безногого сына – Митьки.

И уж, конечно, никто сейчас думать-не думает, что не успеют оглянуться, как горошинами укатятся в недалёко года… и в том недалёке… «шалупонь деревенская» да Митька-красавец будут жить-поживать и внуками тётку Дусю радовать.

Да… была и такая простая история…

•

А вон за теми стёклами террасы жил Виталик – своим нежным лицом похожий на хорошенькую девочку. Жил он с инвалидом-отцом и скромной немногословной матерью.

Сюрприз

– Мам-пап… – ворвался в квартиру Виталька.

– Господи!.. Что случилось? – всполошилась мама. Из веранды выглянул отец.

– Вот… – Виталька отдышался, – вам сюрприз…

– Что такое?.. Какой сюрприз?..

– Маруся, заходи… да заходи, не стесняйся. – Виталька распахнул дверь. У порога топталась рыхлая тётенька с пушистой рыжей косой на высокой груди. Улыбка блуждала по конопатому лицу.

– Знакомьтесь, моя жена!

Одноногий отец, стоявший в дверях веранды, грузно осел на костыли. Первой пришла в себя мать.

– Виталик, сынок… что ж ты делаешь?.. – выдохнула она.

– Спасибо, сын. Хорош сюрприз… – качая головой, процедил отец, – хор-рош…

– Пап, мам… ну да чё вы, в сам деле… я люблю её да и…

– Мы ребёночка ждём, – просто сообщила гостья.

Свадьбу не играли, сами посидели, выпили-закусили.

Старики поселились на веранде, молодожёнам уступили комнату. Солидную невестку родители звали по имени-отчеству: Марией Николаевной. Виталькина учительница как-никак. Невестка оказалась сноровистой, заботы по дому взяла на себя.

– Ладно, мать, что делать, коли так оно вышло… Баба она вроде неплохая. Витальке, как вторая мать. Да и наследник скоро народится – наша кровиночка… – покуривая, успокаивал отец.

– Мальчишка же совсем, едва школу кончил… ему бы дальше учиться, не на заводе мантулить, а он – нате вам: бабку привёл, будто девок не было… – досадовала мать. – А-ай… теперь чего уж… – смиренно махала рукой.

Весной сноха разрешилась двойней славненьких мальчишек. Забыли старики болячки, крутились возле внучат.

Шло время, а внуки не могли ни сидеть, ни головёнки держать, ниточками висели руки-ноги. «Врождённый паралич», – объяснили врачи. Домашние чего только ни делали, на какие только курорты детей ни возили, к каким профессорам ни обращались – бесполезно.

– Витяш… устала я. Может, свезём ребят в дом инвалидов? – предложила как-то мужу Маруся. – Там врачи, уход… А что мы сможем дома-то? Массаж? Да толку от него!

– Ты что?! – испугался Виталий.

– Не дам на погибель! – почуяв недоброе, предупредила мать. – Не вздумайте с детями чего худого сотворить!

Старики не отходили от внуков ни на шаг. Мария же Николаевна стала задерживаться на работе, а потом вдобавок приняла вечерние классы. А однажды махнула в сердцах рукой: «Пр-ровалитесь вы все!» – и исчезла навсегда. Часами мотался у дома вконец позеленевший Виталька – авось, жена вернётся? Правда, парень недолго горевал, скоро женился и уехал.

Так и остались в памяти: Виталькина мать, толкающая по улице коляску с инвалидами-внуками, и безногий отец с костылями, нервно курящий у ворот на лавочке.

•

Прежние воспоминания ярко восставали в памяти Нади. Вот и Людка с Юркой…

Сопливая и хулиган

Рыжая Людка шла из магазина и мурлыкала песенку

– Сопли-ивая… певи-ица! – сверху из окна террасы кричал Юрка.

– А ты – хулиган! – привычно шмыгнув носом, отвечала Людка, – Ю-юрка-хулига-ан! А Юрка-хулига-а-ан! Ля-ля-ля-ля-ля! – пела Людка, размахивая кошёлкой с хлебом.

– Сопливые – счастливые, – говорила бабушка внуку, закрывая окно. – Нехорошо обзываться.

Прошумели годы. Навсегда куда-то уехала с родителями Людка.

Юрка подался в мореходку. Учёба, служба, снова учёба… и – отпуск в родные места!

В оперном давали «Травиату».

«Браво, бра-во!» – разноголосо гудел зал приезжим артистам.

– Биис! – перекрикивая зал, орал «Травиате» Юрка.

•

– Сопли-ивая… певи-ица…

«Травиата» вздрогнула, обернулась.

– Это тебе… – В дверях гримёрной стоял красавец-капитан и, смеясь, протягивал цветы.

А потом… потом увёз Юрка-капитан свою сопливую певицу в далёкие края!

Воровка

(Воспоминания Нади о себе)

«Что стоишь, качаясь, тонкая рябина»…

Старые мелодии… Они уносят в детство. Многое стёрлось, притупилось в памяти, но мысль скользит в прошлое и, мало-помалу, вытягивает одно за другим воспоминания.

В каком году это случилось, точно уж и не вспомню. Знаю только, что через две ли три недели после летних каникул.

•

Полдень. В разгаре урок на важную тему: «Воровство – преступление».

В душном классе шум, гам! За окнами жарит нещадно. И сами окна без занавесок раскалены – не прикоснуться! Жгучее солнце распласталось на полу и на партах, слепит глаза. Вот оно – «бабье лето» во всей своей красе! Эх, сбежать бы из этой бани на речку, вдохнуть бы молодецкой грудью чистого ветра и бултыхнуться с мосточка в холодную водицу! Искупнуться бы до синих соплей и гусиных мурашек, а потом шлёпнуться мокрыми трусами на горячий голыш и греться-греться, как на печке, зубами выбивая дрожь… Хорошо!

Но… не до купанья теперь – у нас серьёзный разговор.

Аврора Глебовна, заикнувшись на полуслове, в который раз обмакнула белую тряпицу в ведёрко с водой, что стояло на её учительском столе, вытерла варёное лицо и в который раз окутала этой тряпкой загривок. Бочком, словно боясь расплескать раскисший живот, обтянутый лёгкой, насквозь потной кофтой, протиснулась между партами к окну. Ухватилась за ручку и рванула: «У-уф-ф! парилка!» – рама с треском размахнулась. Ворвалась бойкая улица с трамвайным перезвоном и рыканьем машин. Заструился лёгкий сквознячок… из школьного сада понесло крепким запахом прелой травы и волглой земли.

Солнце выскользнуло из класса – духота растворялась…

Аврора Глебовна стояла, прислонясь спиной к стене и, переминаясь с ноги на ногу, смотрела на улицу Она шумно и глубоко вздыхала и ещё долго приходила в себя. При этом маленькая голова её без шеи, крепко сидящая на буйных плечах, покачивалась, блёклые губы кривились в усмешке. Тонкие пряди волос выбились из-под рыжего «валика» на затылке и свисали мокрыми нитками.

Мы тревожно наблюдали и видели вконец измученную немолодую женщину, погружённую в свои мысли, которой в этот момент не нужны ни мы, ни школа, ни уроки. А есть лишь одно большое желание: скорей бы уж день пролетел! Над головой Авроры Глебовны серебрилась паутина. А за стеклом, в глубине сада, будто раскинув к Владыке-светилу ветвистые руки, не шелохнув листочком, замерли сонные деревья. Ни комара, ни мушки! И только две оранжевые бабочки купались в янтарном мареве: то вверх, то вниз метались и зависали в своём прощальном танце.

Но вот преподавательница взглянула на часы, повернула к нам красное лицо и, наспех закалывая волосы, удивительно легко направилась на своё место. Она впрессовалась в кресло и углубилась в чтение записей. Через минуту Аврора Глебовна, как всегда звонко и нараспев, завела:

– А вот сейчас, ребята, после нашего разговора, – она кивнула в бумаги носом, – сейчас ответьте-ка мне… ааа… каким же должен быть настоящий пионэр? – учительница подняла опухшие веки, обвела всех пытливым взором.

– Пионер – всем ребятам пример! – радостным хором догадались ребята.

– Та-ак, если пример, то, значит, пионэр не должен… что? не должен совершать… эээ… плохие поступки, правильно? А какие?

– Не курить, не пить водку, – вразнобой выкрикивали ученики.

– Не обижать маленьких, не мусорить, не губить природу, не убивать птичек и… животных.

– Не пить брагу! – пробасила сидящая впереди меня Ноннка Брагина. Она – отличница и много знает.

Учительница поперхнулась: «Д-да, Брагина… не пить… брагу! а… откуда ж ты знаешь про… Ах, да! хоссподи…» – она сдавленно хохотнула.

– Не ворова-а-ать! – громче всех заорала я, расталкивая своим бром остальные голосишки. – Пионер должен… должен своё… собственное отдать, чем взять чужое! Вот! – отчеканила я вдобавок.

– Молодец, Надя! – похвалила Аврора Глебовна. Она высвободилась из кресла и остановилась возле меня. – Вор – это… ааа… преступник. – Преподавательница положила мне на голову ладонь, что означало высшую степень похвалы. – Именно преступник, который занимается кражами и присваивает чужое. А настоящий пионэр всеми своими поступками должен быть… эээ… честным человеком! Это – главное! Но! есть разные воры. Есть воры – преступники, а есть воры – больные люди, которых… тянет воровать…

Неожиданно зазвенел звонок. – Обед. Пионеры, с грохотом рванули из класса: кто в столовую, кто размяться-побеситься в коридоре. Наставница, прихватив бумаги, удалилась следом.

– Идёшь? – привычно спросила Ноннка. Она каждый раз обедает в буфете. Для меня же такая роскошь не по родительскому карману.

– Не-а! С собой принесла! – небрежно соврала я.

Ноннка убежала, а я и две девчонки с другого ряда остались на местах.

•

Следующий и последний урок – география. Ведёт она же, Аврора Глебовна. Мне спешить некуда: денег на обед нет, да и обеда тоже нет: дома ничего не нашлось, остатки хлеба вчера вечером съели. Конечно, не грех бы в буфет наведаться – вон как в животе-то урчит! Ладно, не впервой! Оно и лучше: хоть «Географию» почитаю. «Тэк-с, ну-ка посмотрим, чего там пишут?.. Аврорушка в прошлый раз обещалась к доске вызвать. Ох, эта чёртова география! И кто её только выдумал? Скучища! Да ещё карты всякие. А контурные – вообще бестолковка… тьфу!» Я вытягиваю тяжеленный портфель из ящика парты. А он… возьми, да и выскользни! Портфель, книжки, карандаши, тетрадки – всё грохнулось на пол! Всё, что было в сумке, рассыпалось-раскатилось под столы-сиденья. Я пролезла вниз. А та-ам – глянуть страшно! – настоящая свалка: ластики, карандаши, бумажки, огрызки яблок! «Надо же, а! Ну ведь только что говорили: «не мусорить!» Пионеры сраные!». Ползая под Ноннкиной партой, я всё больше злилась на соседку: «А эта… дак и вообще… вечно корчит из себя… Прям, она здесь одна пионерка нашлась: «бра-агу не пить!». Умная такая, а мы, прям, дураки… Жрать она, видите ли, попёрлась! Убери свою помойку, а потом уж и… лопай в буфетах-то!»

Перемена в разгаре, а я, вся в пыли, ползаю под партами. Уже сложила в портфель барахлишко и, как достойная пионерка, собираю чужой мусор, конечно, в свой же портфель! ну… чтобы выбросить потом в урну. Ползаю и ворчу под нос и – вдруг!., о-оой… Деньги! Нич-чего себе! – Целых Три рубля![4] Я так и обмерла: красивая бумажка царственно возлежала в сторонке и притягивала внимание. Сердце моё гулко забухало! Радость от нечаянной находки спёрла дыхание… таких денег я, отродясь, в руках не держала! Я даже не заметила, как загребущая пятерня моя сиганула к зелёненькой красавице, а дрожащие пальцы хватнули её и крепко зажали в потном кулаке: «Моё!» Обрывки мыслей суматошно бились в мозгу: «Кто же потерял такие денжищи?.. Аврора?.. Как? Когда? Вернуть… что ли?» Но я гнала эти предательские мысли прочь. И… поднималось во мне злое, доселе незнакомое алчное чувство: «трёшка – моя!» Я выпыхнула калёный воздух и, стараясь заглушить стук сердца, осторожно высунулась из-под парты: рядом – никого! Те девчонки, разложив салфетки, ели и увлечённо похихикивали о своём, а из коридора доносился ребячий гвалт. Я вышмыгнула наверх и уткнулась в учебник. Щёки горели, буквы расплывались, и меня трясло, как осиновый лист на ветру, да так, что наворачивались слёзы.

Внезапно распахнулась дверь, и в класс вбежала Брагина! Рядом выросла Аврора Глебовна с маленьким вентилятором и картой-рулоном под мышкой. Ещё в коридоре галдели школьники, и не прозвенел звонок на урок. Ноннка бросилась к своей парте! От нехорошего предчувствия мне стало и вовсе не по себе… Не мигая, я безотрывно следила за соседкой. Та выдернула из парты сумку и лихорадочно выкидывала на скамейку тетрадки и книжки. Девчонка что-то искала. У меня оторвалось сердце: «Деньги… Да как же я сразу-то не додумалась?.. Ну сейча-ас бу-удет…»

Брагина пошарила в отделах сумки, потом опрокинула сумку и похлопала по донышку – вылетел огрызок карандаша, да синяя промокашка медленно пропорхала на пол. Ноннка заглянула под парту: «где же?..». Учительница повесила карту, подошла: «Ну что?..» Брагина растерянно смотрела на Аврору Глебовну.

– Интересно, – удивилась учительница, – такого у нас ещё не бывало!

И тут раздался настойчивый звонок на урок.

– А ну-ка, ленинцы, встаньте-ка… – траурным голосом приказала Аврора.

Громыхая партами, пионеры встали и притихли в ожидании: что же объявит классная? А учительница склонилась ко мне и нежно спросила:

– По-моему, Надежда… ты нам хочешь что-то сказать?..

Класс разом чуть не свернул себе шеи, и на меня уставилось множество любопытных глаз. Бедное моё сердчишко… щас оно выскочит из горла! Аврора Глебовна прищурилась и тоже засверлила острыми глазками. Мы встретились взглядом – ух, меня, аж пронзило током! Я стараюсь отвести взгляд, но не тут-то было! – Меня снова и снова ловят Аврорины цепкие буравчики и прожигают до костей.

Всё быстрей и быстрей вертелось колесо посрамления. И чудилось, что все знают мой секрет и насмешливо ждут моего позора. Кажется, вот-вот я провалюсь на месте! Аврора встала посередине комнаты и уже оттуда смотрела на меня чёртом:

– Значит… эээ…. ты ничего не хочешь сказать?

– Нет…

Учительница постучала указкой по столу.

– Итак, повторяю: кто… э-э-э… взял деньги у своего товарища? – спросила она громко и с расстановкой. – Родители дали Нонне эти три рубля на еду на целую неделю. Теперь девочка… э-э-э… будет голодать. Это понятно-нет?

Ответом была тишина.

– Ребята, вы же пионэры…

Все молчали. Аврора Глебовна бросила на стол указку, – мда-а… Ну… тогда постойте – подумайте.

•

Это невыносимо! – Розовый туман заливает глаза кипящим оловом да так, что они вот-вот полопаются! Щёки с ушами полыхают, а по спине ползёт-пробирается живая струйка. С портрета, сцепив холёные пальцы с длинными ногтями, на меня с укоризной косится великий русский поэт – честь и совесть России – Александр Сергеевич Пушкин: «Верните три рубля, барышня!» И червь сомнения уже закрался в мою душу: сказать-не сказать? Уж и язык зачесался брякнуть: «Здесь… Нашла… Вот они, деньги, возьмите!» И уж я совсем было открыла рот… Но! моя совесть заартачилась, а гнусная мыслишка поддержала её: «Ага!.. Отдай вам деньги, а вы мне за это напрочь пришлёпнете звание «воровка»! – Фигушки!». И я захлопнула рот и камнем сжала кулак с деньгами! Стояла и злилась на растяпу-Брагину: «Не ку-ушала она!» Переживёшь! Я, вон, почти всегда в обед не кушаю, и ничего! В другой раз и не завтракаю даже. Хлеба с сахаром куплю на твою несчастную трёшку.

– Значит, никто не хочет сознаваться? – противно заскрипела Аврорушка. – Хорошо, будем стоять до тех пор, пока вор… э-э-э… сам не отдаст Брагиной деньги, – жёстко решила она. – Подождём.

Нутро моё всё свело, в груди что-то покалывало и разливалось жгучей, пронзающей болью. Совесть лютой зверюгой грызла мою падшую душу. «Не твои деньги!» – захлёбывалась в крике внутри меня честная пионерка. Но я живо представила, какое же будет мне позорище, когда пропажу обнаружат именно у меня! И я уже слышала за спиной: «Воровка! Это она, она украла! Прячьте от неё свои деньги!» И рука сильнее сжимала кулак: «Моё! Моё!» Непонятное ощущение парализовало меня. Нет, я не испугалась, но неожиданно перестала понимать, что же такое со мною происходит-то? И я, как бы со стороны удивлялась сама себе: что за жалкая и мерзкая личность только что ящерицей ползала в пыли под этими партами, а теперь молчит, как партизанка?

Откуда-то за окном громыхало радио. Под вентилятором, обхватив голову пухлыми руками, добросовестно похрапывала наша Аврора. Локти разъезжались, голова падала, но чуткие руки подхватывали голову и водружали на место. Безмятежный вид классной дамы у кого-то мог бы, наверное, вызвать умиленье: голова сладко спит, живот мирно покоится на коленях, руки тоже при деле. А мы… мы стоим в душном классе, вдыхая гнилой и тяжёлый воздух.

И это был ад.

Уже прозвенел звонок. – Школьные занятия закончились, а мы продолжали отбывать наказание. Этот горький час экзекуции вымотал, истерзал совсем. Ребята зашикали:

– Эй, ну чё в сам деле! кто взял трёшку-то, отдайте! Сколько ещё стоять-то будем?

– А чё ты на меня-то вылупился? я что ли? Вот ты и отдай, если украл!

В коридоре слышался топот ног. К нам то и дело заглядывали дотошные лбы, хлопая дверями. Наконец, Аврора встрепенулась. Она осоловело осмотрелась кругом, слышно хрустнула плечами и с удовольствием по-зевнула. Приколола съехавший набекрень спутанный валик и завела свою противную песню:

– Ну что… эээ… горе-пионэры… И урок мне сорвали и в воровстве не признались. – учительница некрасиво поджала и без того узкие губы и закрыла классный журнал. Помолчав, сердито проговорила: – Зряшные вы люди, раз так. – Она убрала тетрадки в саквояж и, вытащила кошелёк. – Брагина! Возьми три рубля да, смотри, эээ… не посей ещё и эти где-нибудь!

•

Да, был трудный день: у меня сегодня выпили море крови! Измученная и голодная я без сил тащилась из школы. Спасённая трёшка обжигала руки, и я сунула её в карман форменного платья. Я шла и никак не могла опомниться: передо мною ярко маячила картина греха. Чуток оклемавшись, пыталась домекнуть: чё же это я наделала-то?.. А если и, правда, как-то узнают? Стыдобища! Дак…я, в самом деле, воровка что ли? Больная? Аврора же сказала, что некоторые воровством болеют. Ничего себе! Достукалась! Прямо на тропинке жидконогая девчонка весело крутила скакалку. Она прыгала, и дела ей не было, что надо уступить дорогу больному человеку.

Иду-плетусь, как заведённая… Надо мною – небо с тяжёлыми облаками. И, кажется, что оно вот-вот упадёт и размажет меня по асфальту! Да так и надо воровке! Плетусь и сама не знаю, как привели меня ноги не домой, а к бабусиной избёнке. Аж на окраину, которая была вся в кособоких домишках, осевших под тяжестью прожитых лет. То была ещё нестарая избушка-малушка. Среди окружающих её неказистых подружек-лачужек, бабусина смотрела на мир весёлыми чистыми оконцами. Со двора выглядывала кокетливая стайка в лихой соломенной шапке, нахлобученной набекрень, из которой вместо павлиньего пера торчали вилы.

Подхожу, а у ворот на лысом брёвнышке сидит моя бабуся со своим престарелым котом-Василием:

– Али ты, цыплячьи твои мозги, не знашь своего дела, а? – отрывисто отчитывала она мурлыку, потрясая пальцем. – Вот скажи-ка ты мне на милость: сколь ещё раз говорить-то тебе! Ну? Лень-матушка одолела? Нет, чта-бы самому… дак, надо носом тебя ткнуть! Гляди-ка сколь мышей развёл! Стыд-позор: коту с мышами из одной миски хлебать! Самому-то не стыдно?

Бабуся увидела меня.

– О, Надюшка! Ты чё ко мне-ко? из школы прямо? а мать-то знает? – громко обрадовалась и тут же заволновалась бабуся: – Чё-то случилось или как?..

– А-ай… – я так и повалилась рядышком без сил.

– Чего «ай»? Зачем?

– …

– Ты, дева, чё-то, смотрю… не в себе, вроде… В школе не так, или чего? Ну-ка говори-давай! – пристально посмотрела на меня бабуся.

Я молчала, опустив голову.

– Ладно, не хошь говорить, не надо. Айда в избу, щас ись будем, я тут каши тыквенной наварила, как знала, что ты придёшь!

Во дворе курочки-попрошайки метнулись навстречу. «Да кыш вы! Не до вас…»

Бабуся на стол собирает, а сама, вижу, на меня исподтишка поглядывает. А мне не сидится, я в сумке роюсь, деньги ищу. В платье все карманы перетрепала… нету… Странно…

Поели каши, бабуся опять за своё:

– Верченная ты какая-то сёдня, на месте не посидишь… чего стряслось-ко? ведь нутром чую… Чё-то потеряла, ли чё ли? А… уж и не заболела ли ты?

Я кивнула: «Болею». Бабуся кинулась ко мне, голову щупает: «Чем?.. Да, вроде, нормальная голова-то».

– Воровством болею.

Бабуся так и села на табуретку: «Чем-чем… болеешь?!»

– Да воровка я, поняла? Три рубля украла. Теперь лечить меня надо.

– Ох, господи ты боже мой, я-то думала, горе какое стряслось! А это… Бить тебя надо, девка, вот и всё леченье! – пришла в себя бабуся. Потом засыпала вопросами: – Постой-ка, а где ты взяла трёшницу-то энту? У кого? Как дело-то было? Да и трёшка где? И я тоже… хороша кукла, не спрошу по-нормальному.

– Дак говорю же: под партой нашла! Под Ноннкиной и вот сюда вот спрятала, – я полезла в карман, – Ноннка эти деньги-то свои потом с учительницей искали.

– Ак чё ж ты не отдала-то?

– Ну да! подумали бы, что я у Ноннки из сумки… обзывались бы потом всю жизнь…

– И то верно. Чё ж делать-то? Нехорошо ведь оно – чужое-то брать… грех большой. Ох, кабы несчастья какого не приключилось! – обеспокоилась не на шутку бабуся.

Она плеснула водицы в герань, что на подоконнике, задумалась… Ноготками постучала по стеклу. Там, за окном, бурливый день затухал. Кровянистый холст неба золотился радужными всполохами, на склоне рассыпались таинственные холмы и горы, сверкали молнии.

– Видать, быть дожжу… – глядя на зарницу, сказала бабуся. – Ты давай-ка не переживай, уроки садись делай. У меня заночуешь, а утром решим чё и как. А я пойду-ка – от Макарчихи позвоню твоей матери на работу, а то хватится, а тебя – нету! Запрись-айда, я щас.

– Ты ей только про это… не говори!

– Я ж-то баушка тебе или хто? – уже за воротами успокоила бабуся.

•

– Дак не нашла деньги-то? Нет? Жалко вашу девчонку-растеряху. Хорошо, хоть учительница дала, а то, поди, мать-то с отцом ругались бы. А ты тоже хороша: не – себе, не – людям. Ну ладно, слава богу: как пришли, так и ушли, всё правильно. Подберёт тот, кому нужней.

Как и угадала бабуся, пришёл дождь. И стал яростно лупить землю. Расплескался окрест. Дождинки как бесенята резвились-выплясывали, звонко шлёпая по лужам, по асфальту.

На душе кошки скребли. Я прильнула к стеклу, заляпанному осенними листьями. – Под дождём, согнувшись, торопились редкие пешеходы. Промокшая женщина за руку тащит мальчишку с огромным зонтом. Тот, не поспевая за ней, трусит часто-часто перебирая ногами. Вдруг его кудлатая голова повернулась в мою сторону и, завидев меня, стала жадно разглядывать.

«Вор-ровка!» – шепнул мальчишка. А, может, мне показалось…

•

Утренняя рань. Лежу под лоскутным одеялом на большом кованом сундуке близ оконца. И мне плачется – глубоко со вздохами и всхлипами от тоненькой и жалостливой песни моей бабуси. Слёзы застилают глаза и скатываются на мокрую подушку.

«Как же мне, рябине, к дубу перебраться.

Я б тогда не стала гнуться и качаться…»

Ну как же мне жалко-то одинокую Рябину! Щас бы побежала помочь ей перебраться к сильному могучему Дубу-защитнику…

«Но нельзя рябине к дубу перебраться…

Знать, мне, сиротине, век одной качаться».

«Почему-у-у… Ей же пло-о-хо-о… Плохо-о! Не хочу-у-у…» И я уже реву во весь голос!

Это она – моя бабусенька, мой звонкий колокольчик, мой чистый ручеек и есть та рябинушка. Это она поёт про себя, молоденькую и горемычную, потерявшую мужа в войну и прожившую с двумя ребятишками одинокую жизнь. А тут я ещё со своим воровством… А… вдруг она… вот сейчас возьмёт и умрёт? О-ой… И я уже захлёбываюсь горячими слёзами… И мне плохо: «бабу-у-уся-а…»

– Во! Надюшка, да ты чевой-то это?

Раскрасневшаяся у печки бабуся стряхнула в полотенчико муку с рук, присела ко мне на сундук и обняла. Она целовала и вытирала горючие мои слёзы, гладила по спине и голове и укачивала, на коленях, как маленькую. И шутливо причитала: «Хтой-то тебя обидел, мою внученьку? А ну, покажи-ка мне его!! Ну не плачь, не реви-давай, а то и я щас зареву! Хорошо ли будет? – Бабуся улыбалась. – Погоди-ка, я тя счас пирожком уважу… Любишь ведь пирожочки с бзникой?[5] А трёшка… плохо, конечно, но это ещё и не горе, а всего лишь с полгоря!»

Я, прижавшись к ней, моей бабусеньке, плакала, очищая душу и, словно булыжник упал с моего сердца! И так чисто, так хорошо стало, будто я снова родилась на белый свет.

А за окном тихо скатывалась ночь, и занималась новая заря…

Тына – я, Тына – родина моя

(рассказ бабуси)

– Бабусь, расскажи ещё что-нибудь из своей жизни, – просит Надежда.

Бабушка задумалась… «Уж прямо и не знаю даже…» Потом оживилась: – А давай-ка я тебе скажу про тётку твою Зинаиду да её мужа-моего зятя Степана. Они ведь тоже… из моей жизни! – Бабушка рассмеялась.

– Про мамину сестру, что ли? тёть Зину?

– Про них со Степаном. Слушать будешь-нет?

– Конечно! Давай-рассказывай!

•

– Ох… рассказать кому, так ведь засмеют, ей-богу! А кто и осудит… Ну что было, то было. Слушай. – Жили мы тогда в старом доме, от цирка недалёко, дверь – в дверь с Зинаидой. Зять мой, Степан, хоть и молодой, но мастер был на все руки и до любой работы большой охотник. Мебель добротну сладить – пожалуйста, крышу железом покрыть-починить – пожалуйста, корыто ли буржуйку с трубой сколотить – всегда готов! Кто чего ни попросит, бывало, всё умел, никому не отказывал. Оно ещё чего удивительно-то, много ли молодых умеют хотя бы гвоздок в стенку вколотить? Вот, то-то и оно. А Степану уменье от своего отца досталось. Стёпка за счёт этого уменья-то хоро-ошие деньги зарабатывал! С Зинкой ладно жили, детей нарожали. А чего не рожать? Дом – полна чаша. Всё есть: поись, обуть-одеть. С ребятёшками опять же я помогала. Веришь, прям, нарадоваться не могла, ей-богу. Ну, думаю, у самой жизь не удалась, так хоть дочке повезло с мужиком. Не пьёт-не курит. Все деньги – в дом. В будни Степан в жестяной мастерской работал, а по выходным его нарасхват созывали в ближние деревни на халтуру: ладить, кому чего. Работы шибко много было, ну он и возьми себе в помощники-то соседа-Ромку, парня женатого, но шарамыжного-о-о… О-ой… Двоих детей настругал, нигде не работал. В доме – шаром покати, а он пил чуть не кажный божий день. Откудаф деньги брал, чёрт его знат! Я всё боялась:

– Смотри, Степан, Ромка – парень непутёвый, кабы пить да гулять не научил!

– Ну, мать, скажешь тоже: «ка-абы пи-ить не научил»… – передразнивал он. – Как можно научить пить?.. Разве только руки завязать да в глотку силком наливать… Ха-ха-ха!

Много ли мало ли время-то прошло, только замечаю, зятёк-от мой стал навеселе домой приходить. Пачку денег торопёхонько бросит на стол и тут же спать заваливатся. Дальше – больше. Уж и денег с халтуры своей перестал приносить. Работат, работат, а всё без толку! Бывалочи, стану говорить-увещевать, а он ухмыльнётся и – спать. Постепенно Стёпка так к пьянству пристрастился, что – беда! Спьяну и огрызаться начал. Зинка первой-то молчала – терпела, от меня скрывала, ак скрывай-не скрывай – шила-то в мешке не утаишь. Потом она, конечно, взялась ругаться. Скандалы пошли, а там уж и драки. (А люди тоже хороши: вместо того, чтобы деньгами за работу платить, так они четушками рассчитаться торопятся – так дешевше).

В те поры я ещё молодая была, силы немалой. Начнёт, бывало, Стёпка Зинку колотить, дети орут. Визг, гам… Ой, как вспомню… Я на крики прибегу, смотрю: он пыхтит, зубами скрипит, желваками страх возьмётся нагонять, на губах да на глазах пенки собираются… Тьфу, страмота! Меня увидит, впялится и ну наскрозь прожигать!

– Ну и чего ты уставился? – говорю. – Не думай, никто тя не испугался! Ишь взбычился, душегубец проклятый! Ты чего руки-то распускашь, а?

Сколь раз бывало сгребу его в охапку, и ну бороться! На крыльцо выкатимся. Вороты – настежь, видно, как народ в цирк валит. А у нас свой цирк: кувыркамся со Стёпкой, как два нанайца!

– Да в концах-то концы, ты долго измываться над семьёй будешь, а? Долго ты будешь халкать эту отраву? – кричу, а сама его понужаю, сама ему нос кручу да за лохмы дёргаю. – Тебе чего надо, жизь человечью али несусветное пьянство, дурень ты чёртов! Да чтоб у тя руки поотсыхали, када стакан к глотке подносишь!

Стёпка орёт благим матом, вырыватся:

– Кар-раул, убивают! Люди добрые, помогите! Мил-ли-иц-ция!..

Народ у ворот столпится. Хохочут все, как ненормальный, в ладоши хлопают: «Молодец тётка! Хорошо мужика мнёт!»

– Мама-аша, давай отдохнём ма-аленько, – надрывно хрипит зять.

Бывало, плюну с досады да отпускаю, ну чё и от людей же стыдно. Стёпка, красный как рак, тяжело дышит, ощупыват свой нос рубильный, прости господи, зыркат свирепыми глазами. Разодраной рубахой пот вытират. Сидим с ним на крыльце, отдыхивамся. Да… Вот така жизнь развесёла у нас пошла. И никаке трёпки ему не помогали, нет. Пил всё, что под руку попадало. Одекалон попадёт – его выпьет. Даже капли глазныя, ты не поверишь. Одно время он ко мне зачастил. (Им вторые ключи сдуру отдала). Я у них с детями домовничу, а он у меня хозяйничать взялся. Помню, чего-то с глазами неладно было. Хватилась, закапать хотела, капли не найду никак! Искала-искала, а потом пузырёк пустой в помойном ведре нашла. Выпил! Ну что ты скажешь! А тут ищо луче учудил. – Просит как-то:

– Мать, дай трёшку на похмелку.

– Ага… разбежалась! Тебе последние отдай на пропой, а сама без хлеба оставайся… Умнай какой!

– Башка как чугун, веришь… – канючит стервец.

– Да оторвать её, башку твою, давно пора к чёртовой матери, и делу конец! – не выдержала я. – Не будешь мучить ни себя, ни семью.

– Ну дай хоть… вон твоего растиранья маленько, – показыват на банку яда змеиного со спиртом. Я настойку-то для поясницы берегу, иногда прихватыват.

– Да ты чё, сдурел совсем? – вытаращилась на него, – ишь чего удумал! Да отрависся ведь! – Не дала, конечно. От греха спрятала подальше. Одинтурат у меня был – его и выпил.

Ну а дальше… э-эх… выгнали его с работы за пьянки. Забросил дом, семью. Зинка с вечера, бывало, просит: «Стёп, давай завтра сводим ребят в зверильницу». – «Ладно…»

Утром хватится, а его уж и след простыл. Кака там зверильница! Вечером ползёт ни уха, ни рыла. До двери не дойдя, свалится чурбан-чурбаном. Обфурится весь. Пока Зинка не увидит да не затащит его в комнату, так в мокре и валятся. А чуть оклематся, драться кидатся! Дошло до того, что с себя всё шмотьё распродал – в единственных штанах остался! Господи, и чего только мы с Зинкой ни делали, чтобы от пьянства его спасти: и совестили, и к врачу звали лечиться, он – ни в какую: «Я алкаш что ли?» К слову сказать, всё-таки приметы о многом говорят. Вот Зинка моя, бывалочи, в девках, как встанет к корыту состирнуть чего на доске ли без неё – всё пузо обольёт. А это – примета верная: в мужья пьянчужка попадёт. Так оно и вышло!

Ну как же Степана-то остановить? И придумала Зинка, када он спал, подрезать его единственны штаны. Ну и, видать, торопилась, одна штанина получилась выше колена, друга – ниже. Как трусы. «Теперь… – говорит, – ты у меня, кажется, пойдёшь куда-нибудь в такую холодрыгу». Заоднем, спрятала пимы да ботинки, и преспокойно спать легла. (Дело-то зимой было). А он, окаянный, ты не поверишь, тихонько встал ни свет ни заря, да в энтих штанах отрезанных и в тапках домашних на босую ногу убежал к Ромке!

Ромка, я тебе уж сказывала, шалопай такой же. Жена забрала детей да ушла к матери – не выдержала. Я как-то заглянула в его конуру, Стёпку искала, а там – грязища, батюшки-светы! Мухи, что собаки злыя, мечутся по комнате. Окно засижено. Цветок жухлый на окошке мается. Тёмно. Стол – чуть не во всю комнату, из досок струганный, в крошках весь. Раскуроченная буханка оржаного хлеба, лук – две ли три нечищеных головки порублены. Тут же заляпаны стаканы с засохшим вином стоят. А на столе, ты не поверишь, в огромной бутыли брага играт, кипит-пузыри-ится. Ой, весело жили, нечего сказать! Кажный день – како-нибудь событье. Как вспомню…

Ну так вот, спим однажды ночью беспробудно, вдруг в самый сон – взрыв! Повскакали все! Война! Бомбят! Где, чего?.. Высыпали в колидор в чём спали. А та-а-м… уфф! Вони-и-ща! Не продохнуть… Что случилося – ничё не понимам. Ромкина дверь – нараспашку. Сам Ромка с зятем моим ползают по полу, в пенистой жиже барахтаются, тряпками мокро собирают да в тазик выжимают. Ромка, чуть не плачет с досады: бутыль с брагой взорвалась! Соседски мужики, увидав горе тако, принюхиваются по-собачьи, вонь эту с наслажденьем втягивают да советы наперебой дают, как лучше добро спасти. Кой-кто кинулся помогать. Всё собрали. Размётану взрывом бражну кашу сложили в тряпицы и ну сосать, ты не поверишь, ей богу не вру! Бабы чертыхаются. Перепуганные, было, ребятёшки, хохочут… Боже праведный… Вот так весело ночка прошла!

А я после этого случая и подумала себе: «Ну всё, голубок, держись. Хватит дурью маяться. Сам не хошь, так я тебя вылечу!»

На следущий день, чуть только обвидняло, побежала я на Зелёный базар. Давай потихоньку бабулек выспрашивать, как да чем от пьянки излечиться можно. Те смотрят на меня жалостно.

– Да не я, – говорю, – зять пропадат!

Подсказали: вон-де, старуха снадобье продаёт, чемерицей называтся. Оно-де, охоту к пьянкам напрочь отбиват. Бабулька, мол, всё знат, всё подскажет. Кинулась я к бабке энтой… Та сказала, что с её снадобьем сразу же после одного-двух стаканов бражки-наливки сильно драть начнёт, и навсегда пропадёт охота пьянствовать. Ладно, я дома тут же поставила настойку. Чемерицы насыпала чуть поболе, чем старушонка наказывала, чтоб уж надёжное действо возымела. От зятя в чуланку спрятала. Да и Зинке не сказала ничего. И чуть только бражка подоспела, я Стёпку-то и приглашаю:

– Давай-ка пробу сыми да Рому пригласи.

Зять удивлятся, с чего это тёща раздобрилась: выпивку навяливат[6].

– Ничё не пойму! Сама что ли ставила? В честь какого праздника?

Однако, Романа позвал. Тот моментом прибежал, да ещё со своей кружкой. Сел, нетерпеливо на бутыль запоглядывал. Слюну жадно сглотнул… Не выдержал, пока я на стол собирала.

– Александровна, ну чё ты там телишься-то? дай уже опохмелиться что ли! Чё жилы-то тянешь! – Подставил кружку, – давай плесни маленько, – залпом выпил, закашлялся.

Я сробела… Сила небесная, как быстро снадобье-то подействовало!.. Кабы не отравить… Смотрю: нет, ничё. А зять тоже не терпит, трясётся. Маханул стакан, погладил себя по брюху: «Уф… отпустило…» А я Стёпкиных любимых пельмешков с требушиной настряпала, да и в фарш тоже энтой чемерицы-то подсыпала маленько. Для пущей крепости.

– Ешьте, закусывайте. – Пельмени подкладываю да бражку подливаю.

– А сама-то чё не пробуешь? – спрашиват Ромка. – Выпей хоть за компанию.

– Да не тянет чё-то…

– Не надо, тёща, не пей, нам больше достанется! – изгалятся Стёпка, поддевая вилкой пельмень.

Мужики разомлели. Я на них посматриваю: как чемерица влияет. А им – хоть бы хны! Им весело! Ромка шатко прошёл к окну, оттуда – вприсядку да вприсядку, хлопат себя по шее то одной рукой, то другой. Пляшет да поёт:

«И… эх, Тына-Тына, Тына – я-а-а!..»

Стёпка обмяк, расплылся на стуле, громко шлёпат в ладоши да имя по столу чечётку отбиват, во всю глотку горланит, помогат дружку:

«О-ох… ах… да! Тына – ро-о-одина моя!»

Запели-заплясали наперебой. Скоро их совсем растащило. Брага уж назад прёт, но ведь не встали, стервецы, пока всю не выдули! Тут Зинаида пришла с работы, а у нас – веселье, пир горой! Степан жену увидал:

– Нет, Зинаида, что ни говори, а тёща у меня золотая! Золло-отая… Смотри, какой она праздник зятю устроила!.. Не то, что ты-ы… Э-эх… Зинка-а-а… – и заплакал! Саданул в сердцах стаканом об стол, стакан-от – вдребезги! Руку всю в кровь изрезал. Ох, господи ты боже мой! Вот те и «Тына – я»!

•

– Ну и как, помогло снадобье? – спросила Надежда.

– Куды там… Говорят же: «Горбатого могила исправит», так и тут. Долго ещё пил, пока с белой горячкой в сумашедший дом не угодил. Черти ему всё блазнили. Полгода пролежал. Вышел и – опять за пьянку! Не знай, как только Зинка его терпела-не выгнала? Всё жалела. А потом… он вдруг… одним разом пить-то и бросил! Ей-богу!! В один день! Сам бросил, как отрезал! И не только пить, а и курить не стал. Во как! Оно-то, может, и до сих пор бы пил… да тут с Ромкой, дружком-то его-собутыльшиком, случай приключился: повесился Ромка, царство небесное, не к ночи будь помянутый… – бабуся перекрестилась.

– Ой! Как это?.. – воскликнула Надя.

– А так, повесился и всё. По пьяни. Да… А Стёпка пришёл с похорон чернее чёрного, выпил стопку за упокой души Романовой… шлепанул пятернёй по столу: «Точка!» При всех поминальшиках так и сказал: «точка»! Я, мол, на могиле Ромкиной поклялся: капли в рот не возьму отныне. Дескать, не могу больше так жить-пропадать. Да… сильно Ромкина смерть его тряхонула!

А тут сидим как-то втроём, уже после похорон, Степан глядел-глядел в одну точку, да и взялся нам с Зинкой душу открывать:

– Для чего жил? Не пойму. Ведь всё есть: жена, дети. Ты вот, тёща, тоже есть… Все чё-то делают-шевелятся. А у меня… каждый день одна печаль-забота: чем бы похмелиться да как больше чинариков захарканных насбирать! Тьфу! – он обхватил голову и давай на себя сердиться: – Я, мордоворот бесстыжий, копейки у нищих стариков клянчил. Стаканы-кружки со слюнявой бурдой по пивнушкам сшибал-облизывал. Господи! – замотал он головой. – Ну не для этого же меня мама родила! – Степан закашлялся, слёзы из глаз так и брызнули. – Дожился, что детям родным противен стал, стыдятся меня-я! – зеват, как пьяный, веришь. – Про тебя, Зинка, уж не говорю. А ведь руки есть. – и трясучны руки вытягиват да нам показыват. – Вот они, руки-то мои! Всё могут, всё умеют! И работать и деньги зарабатывать! – взахлёб орёт: – Простите вы меня, простите!

И как замолотил кулаками по столу, как заревел благим матом! Закатался головой, забился по столешнице! Ой!.. Ну и мы с Зинкой тоже в сопли-слёзы кинулись. Я зятя по вихрам наглаживаю-успокаиваю: «И, правда, сколь жить так можно». Ничё, дескать, всё наладится. «Главно, Стёпа, что ты сам это захотел!» И Зинка ему своё наговариват. Кой-как успокоили мужика. Да… Хорошо хоть ребятёшки в школе были, а то бы и они зауросили за компанью!

– А почему я ничего не знала-то? – спросила Надежда.

– Дак, тебя же ещё и на свете не было!

Конешно, Стёпку, как и Ромку, така же участь ждала, кабы сам за себя не взялся. После энтого-то… говорю же, крепко призадумался парень. Ну и слышь… в церкву стал ходить. Ей-богу! В нашу, Белую. Да… А с Зинаидой моей они зажили луче прежнего. Да ты, Надюшка, и сама видишь, как они ладно живут. Так что, видать, не всегда молва до конца-то права быват: про горбатого да могилу. А тот праздник, что я им с Ромкой устроила, Стёпка всё время вспоминат. Годы пропитые жалеет.

Ну а про «лекарство» моё так никто и не знат по сих пор. Вот, рази, окромя тебя только… А ты промолчишь, да и я никому не скажу.

Бабуся хитро посмотрела на внучку, спрятала улыбку

•

Воспоминания, воспоминания… теснятся, обгоняя друг друга. Вспомнился Наде роскошный подарок: кукла-Бэлла. Вот-вот-вот… поплыла она в памяти во всей своей красе…

Кукла

Конец войны. Подслеповатая комнатёнка. Треск швейной машины. За машинкой – худенькая мама, измученная заботами. Рядом – трое малышей-головастиков чуть ни полный день копошатся-выворачивают ворох готовых рукавиц.

У ребят никогда не было магазинных игрушек. Найденные на дворе щепочки, камушки, разноцветные стёклышки становились машинками, корабликами. Мама из старого вещмешка, туго набитого тряпьём, сшила мальчишкам большой мяч. А дочке-Наде из драного фильдеперсового чулка и ваты смастерила куклу. Химическим карандашом нарисовала кукле брови, глаза, рот. Свёкол-кой нарумянила. Вместо носа поставила две точки. Из клочка мочалки сделала волосы, заплела в косу. Повязала тряпицу на куклину голову. Сарафан выкроила из кусочка мешковины. Получилась задорная куклёнка! Назвали её Раиской. Девочка любила эту куклу, везде с собой таскала!

Осенью вернулся с фронта мамин двоюродный брат – дядя Герман и однажды пришёл в гости с большой коробкой. Весёлый и шумный, грудь – колесом! А на груди ордена-медали поблёскивают да позвянькивают! Забеспокоилась мама, куда дорогого гостя посадить да чем покормить?..

– Не суетись шибко, Анисья! – громогласно скомандовал герой. – Вскипяти-ка нам лучше чайку! – весело подмигнул оробевшим ребятишкам. Хлопнул на стол коробку и стал выкладывать консервы, сахар, хлеб…

– А это – вам, солдаты! – торжественно объявил он братишкам и вручил: одному широкий ремень с блестящей пряжкой, другому – выцветшую пилотку с пятиконечной звездой.

Ребята обрадовались, загалдели. Запримеряли подарки.

– Ну а тебе… вот, держи! – выждав паузу, дядя протянул девочке куклу!

О!.. Что это была за кукла!.. Принцесса-красавица! Нежное румяное лицо, вздёрнутый носик, тёмные длинные локоны. А как она была одета! – Затейливая шляпка с искрящейся заколкой. Пышное, расшитое бисером платье из вишнёвого бархата с розовым ожерельем. Кружевные батистовые панталончики. Изящные с брошью туфельки на высоком каблучке. Через руку перекинута бархатная сумочка. На пальчиках – колечки-перстенёчки. Ноготки с красным маникюром. Вот это да-а… Как будто принцесса-Золушка только что вернулась с пышного бала в свою тёмную лачугу.

– Бери, не робей! – дядя увидел Надину оторопь. – Бери-бери, она – твоя! А звать эту красотку Бэлла.

Дети, не дыша, по очереди держали роскошную игрушку на руках, как живую.

– Дайте-ка куклу сюда, – сказала мама, как только дядя ушёл, – испачкаете, да ещё, чего доброго, поломаете…

И убрала она красотку подальше да повыше: на самое видное место. Посадила её в коробку на шкаф. Иногда мама давала куклу ненадолго. Полюбуется дочка неземной красавицей и бережно возвращает. И Бэлла снова занимала почётный «трон», а Надя играла своей «простолюдинкой» Раиской, которая не боялась ни грязных рук, ни трёпки.

Как-то весной дочка сильно захворала. И без того худенькая, таяла на глазах.

«Необходимо поддержать ребёнка усиленным питанием хотя бы несколько дней. Нужны витамины, – сказали расстроенной маме врачи. – Мясо. Фрукты».

– Господи… да где ж это всё взять-то… – беспомощно развела мама руками.

Дочка лежала на койке с тряпишной Раиской и смотрела на красавицу Бэллу. Та, воздушная и неприступная, восседала на своём троне и свысока поглядывала на всех. Но, видно, чтобы облегчить хворобу дочки, мама положила «принцессу» к ней на кровать.

– Пусть пока с тобой побудет… А ты усни маленько…

•

– Доченька… Надюша, открой глазки, – послышалось девочке сквозь сон. Над ней склонилась мама. Приподняла на подушке. – Я обед сладила. Давай поешь… – мама аккуратно поднесла ложку вкусно пахнущего бульона. – Осторожно, не пролей – бульон-от куриный! Тебе сейчас очень нужный…

– А все ели?..

– Все, все… – отмахнулась мама.

– И ты тоже?

– И я. Ешь-давай.

Потом был кусочек мяса, пол-яблока и сладкий чай.

Братишки, голопузые и весёлые, резвились около. Один в пилотке со звездой оседлал швабру, прыгал и кричал: «Н-но, лошадка! Ур-ра!» Второй, подпоясанный широким солдатским ремнём, сверкая блестящей пряжкой, лихо скакал на венике вслед за братом, смешно размахивая палкой: «Мы – Чапай! Бей фашистов!»

Обедая, девочка взглянула на шкаф. Куклы там… почему-то не оказалось. Не было её и на кровати. А вместо красавицы-Бэллы лежала у неё на постели верная Раиска с мочальными волосами.

– Мам… а где… моя Бэлла?..

Мама разгладила одеяло, устало спросила, будто не расслышала:

– Ну как, вкусно?

– Вкусно…

– Вот и ешь-знай… Поправляйся.

•

Мда… одно воспоминание вызывает множество других, почти забытых. Они воскресают, звёздочками вспыхивают в памяти, не оставляя на душе горечи, а лишь некую тоску… И тут тоже был

Подарок

Стояла предпраздничная суета. Девчонки в классе шушукались, давали друг другу советы, какой лучше подарок сделать маме. Ленка показала большую коробку:

– Вот, купила мамочке… набор духов.

Ленкина мать – активистка. Выступает на классных собраниях. Вся нарисованная, ходит в мехах и вкусно пахнет. Надина же мама редко бывает на собраниях и всегда в фуфайке. Девочка не раз слышала, как на кухне соседки говорили маме:

– Анисья, красивая ты баба… но чё ж такая задёрганная да неухоженная? Ты думаешь, только тебе одной трудно? Всколыхнись давай! Причёску сделай, платье свежее надень, губы подкрась!

– До краски мне, ага… только с одной работы да, сломя башку – на другую. Ничё, и так сойду, – отмахивалась мама, – сами же говорите: «красивая»…

Задумалась Надя, что же подарить маме? Платье – дорого, туфли и вовсе не по карману. Девочка ходила по магазинам, присматривалась, прикидывала… и решила подарить губную помаду и пудру. – Накрасит мама губы, лицо напудрит и будет в тысячу раз красивее Ленкиной матери. А тётки-соседки… те вообще упадут!

Задолго до женского дня собирала Надя мелочь: экономила копейки на редких обедах.

И вот он – женский праздник!

– Мамочка, с Восьмым марта! – девочка обняла мать. – А это… тебе! – дочка загадочно улыбнулась: «Подарок!» – протянула нежно-розовую коробочку.

– Родная ты моя-а… – не ожидала мама. Она прижала коробочку к губам и, качая головой, тихо заплакала, – Надюшка, родная моя, спасибо… мне никто не дарил…

Надя целовала маму, гладила её волосы – жалость и радость переполняли душу.

Утром, в форточку впорхнули весенние снежинки. Закружились-заискрились у окна… «О-ой… как хорошо!..» – Надя встала, тихо захлопнула форточку. «Не простудить бы», – осторожно укрыла мать, крепко спящую после ночной. «Как она плакала… бедная мамочка», – с нежностью вспоминала дочка. Счастливая от вчерашнего, Надя весело напевала, собираясь в школу.

Вытряхивая ненужные бумажки из школьной сумки, в помойном ведре… она вдруг увидела… «что это?» – грязная картофельная шелуха была густо обсыпана… пудрой. Надя не поверила глазам – «не может быть…» Растерянная улыбка блуждала по лицу. «Ммамочка…» Трясущимися руками она разгребла липкую кожуру – из-под мокрых огрызков появилась растерзанная грязно-розовая коробочка, рядом валялся тюбик с губной помадой. «Пода-арок…» – девочка без сил опустилась на пол…

•

Что делать? жизнь… случалось и такое. Были в Надиной жизни и радости. Была и

Печальная радость

Надя и Ванюшка давно просили родителей купить им братика или сестрёнку. Они даже имена придумали: братишку назовут Вовиком, а сестрёнку – Верочкой. Но родители с покупкой не торопились.

Как-то отец принёс домой птичку в клетке: серенький, пушистый комочек.

– Это воробей, – сказал папа и поставил клетку на широкий подоконник рядом с цветочным горшком. Открыл дверцу. – Дружите! Не забывайте кормить. А в эту посудинку наливайте свежую воду.

Вот радости-то было! Дети целый день от клетки не отходили. Просовывали пальцы сквозь прутья, ласково разговаривали с птичкой. Налили воды, мух наловили, зёрнышек насыпали. Но пичужка грустила и ни на что не обращала внимания.

– Вы отойдите от воробья-то, пусть он попривыкнет, – сказал папа.

День-другой птичка сидела, нахохлившись. Потом осмелела: стала ненадолго вылетать из клетки. А скоро и совсем освоилась. Каждое утро верещала-чирикала – ребятишек будила. Порхала со стола на занавеску, оттуда – на гардину, с гардины стрелой неслась на шкаф. Ну воробьишку и назвали Стрелкой. Со Стрелкой было уютно и весело. Она так осмелела, что зёрнышки клевала с рук. А то присаживалась на голову кому-то из ребят и, щекоча, перебирала волосинки. Могла и на плече примоститься. А на ночь удобно устраивалась в клетке на жёрдочке и засыпала. Дети привыкли к ней. Даже не понимали, как это они раньше жили без Стрелки?

– Скоро у вас появится братик или сестричка, – объявили родители долгожданную новость. – Вы же просили… Или уже не хотите?

– Хотим!

Однажды, проснувшись утром, ребята не увидели маму. Папа чем-то был взволнован.

– Мама – в больнице, – сказал папа, торопливо надевая пальто, – выбирает вам братишку или сестрёнку… Детей же в больнице покупают, – пояснил он. – Я ей сейчас деньги отнесу, а то она забыла. А вы сидите дома и никому не открывайте. Баба Феня присмотрит за вами. Я скоро…

Уходя, папа подошёл к печке, плотно прижал, закрутил дверцу, чтобы не открылась: «Кабы пожара не наделали, не дай бог…» И ушёл.

– Надька, а ведь папа никакую одежду не взял для ребёнка! – по-взрослому удивился Ваня. – В чём он ходить-то будет? Что ли голый? Я ему тогда свои рубахи отдам… и штаны.

– А я – платья!

Ребята вытащили из-под кровати большую картонную коробку и принялись собирать дорогому родственнику приданое. Вспомнили, что ему понадобятся игрушки, карандаши, книжки… Игрушек было мало, но кое-что наскребли. Выбрали самые красивые книжки с картинками. Положили цветные карандаши. Целый день они хлопотали. Суетилась рядышком и Стрелка. Будто, тоже радовалась пополнению! То на шторину запорхнёт, то на коробку, то летит на репродуктор, оттуда – осторожно на голову Ване или Наде присядет. А под вечер, как всегда, птичка спряталась в свой домик и успокоилась… Несколько раз голос бабы Фени спрашивал за дверью: «Э-эй! Вы живы-ыя там?..» Ребятишки кричали: «Живые!» Шаркающие ленивые шаги растворялись в тишине…

Хлопотный день подошёл к концу. Дети устали и, не дождавшись родителей с дорогой покупкой, уснули. Ночью Наде снился сон, будто на неё навалился чёрный медведь – дышать невозможно. Горечь во рту. Виски давит, сердце колотится… Надя задыхается… Хочет сбросить чудовище, но сил не хватает… Ещё минута – и она умрёт!.. С огромным трудом девочка открыла глаза. – В комнате густо клубился едкий дым! Он раздирал глаза, нос, заполнял лёгкие…

– Ваня… Ва-анька… вставай! У нас пожар!.. – закричала Надя.

Ванюша молчал. В ответ раздалось папино всхрапывание и бормотание. Надя не слышала даже, как папа вернулся…

– Па-а-па! Проснись… по-о-жар… Па-а-па!..

Папа не просыпался. Девочка, кашляя, скатилась с кровати и ползком добралась до двери. Трясущимися руками толкнула – дверь была не заперта. Дым повалил наружу. Низом в комнату хлынул чистый холодный воздух. Надя хлебнула свежести и на ощупь добралась до раскалённой плиты. Оттянула задвижку трубы. Вскоре газ и дым рассеялись. Надя отдышалась, включила свет. Отец и братишка безмятежно спали…

У девочки сильно болела голова, она легла и забылась…

– Надюша, детка, очнись! Что с тобой?!

Надя подняла тяжёлые веки. Увидела над собой испуганное лицо папы.

– Проснулась?! Ну, слава богу! А я уже испугался. Думал, с тобой случилось чего… Ты хорошо себя чувствуешь? Уж не заболела?

– Нет… только голова…

– Правда? И Ваня сказал, что голова побаливает… вон – снова заснул. Да и у меня… чего-то… не то… – папа тиснул виски. Через минуту радостно хлопнул по столу: – Надька, а мама братика вам купила! Так что, поздравляю. – Он потрепал дочку по щеке. – Меня дядя Костя с дядей Севой тоже вчера… поздравили… – папа пальцами помассировал лоб, спохватился: – Да, а ты не знаешь, кто комнату нараспашку оставил? Выстыло всё тепло. Я даже замёрз. – Дочка молча смотрела на отца. – Неужели я? Да нет! Помнится, пришёл, вы – уже спали. Мне чё-то холодно показалось… Подбросил угля в печку… уснул… Дверь, вроде, закрывал…

– Ты трубу закрыл… – тихо сказала девочка, – ночью дыму полно было… А дверь на замок не запирал. Это я комнату открыла и так оставила…

– Да ты что-о?! О-ох… Во-о-от это да!.. Ну, доча, спасибо! Считай, ты всех нас от верной смерти спасла… Вот я олух…

Отец ещё долго ругал себя всякими словами, потом успокоился.

– Ну ты хоть рада, что у тебя ещё один брат появился? Послезавтра я их с мамой привезу домой.

– Да… рада… Пап, а где Стрелка?.. Почему она не летает?

– Стрелка?.. Хм… И правда, чего-то молчит… – удивился отец и подошёл к клетке.

Рядом с опрокинутой чашечкой, в лужице воды, вверх лапками лежала Стрелка.

•

Память… Казалось бы: ну ведь совсем незначительная чёрточка-воспоминания с птичкой, а вот, поди ж ты! Уцепилась и не отпускает…

•

Как во сне, бродила Надя по опустевшему двору старого терема: и перед нею оживали дорогие сердцу лица и события. Она вглядывалась в строения, в окна… припоминала… Вот здесь, на этом пятачке у флигеля Аркашки-героя под патефон и веселилась молодёжь. И Алька-«певица» пела под Жоркину гармошку.

И… вот уже слышен глуховатый Алькин голос… И перед глазами Надежды встаёт целая картина прошлого…

Кишляри – мишляри

Ну, здравствуй, поседевшая любовь моя,

кружится и падает снежок…

Из тюремного шансона

Лето на Урале короткое: не успеешь отогреться, глядь – зима трескучая опять уж тут, как тут, и снова зарядила без малого на год! А долгие-то зимы новостями полнятся! Но вот беда, не посидишь в мороз на лавочке, новостей не порасскажешь! Ну и торопятся бабушки-старушки погожими летними деньками перемолоть всё, что за зиму накопилось да за лето прибавилось. Обсыплют скамейки у дома и давай языками чесать!

Двухэтажный грязно-зелёный дом с облупленным фасадом застыл в углу огромного теремного двора, словно танкер, забытый на приколе. Он слушал песни весёлой речки под холмом и взирал разбитыми окнами на военный госпиталь, что гроздился приземистыми бараками за кирпичным забором. Шалые девчата да голодные молодухи-вдовушки со двора и округи днями и ночами хихикали с окрепшими солдатиками на шелковистом госпитальном бережку – местной «запретной зоны», куда их тянула, как пчёл на мёд, природная сила. Певунья-речка волнами уносила в голубую даль мечты и надежды и подбрасывала к песчаному берегу одеревеневших новорожденных младенцев. Там, в «запретной зоне», по васильковой траве носится бойкая ребятня, вспугивая идиллию любовных пар под кустами.

– Нашёл! – громко хвастает малыш.

– И я нашёл! – его голопузый брат раскрывает влажную ладошку с мягким резиновым мешочком.

– И я!

– И я!

Обсасывая, детвора надувает «мешочки» и гоняет по ограде с белыми воздушными шарами. Конопатая Алька, чертыхаясь и плюясь, гоняется за ними, брезгливо вырывает «шарики» и шлёпает сорванцов по губам.

•

– Алькина-то… мать – Варька… – раскрасневшаяся дворничиха-Фрося перекинула в палисадник метёлку с лопатой. – Ох, наломалась… Ну-ка, бабы, подвиньтесь-ка… ноги не дёржут. – Женщина вытянула из обтрёпанного кармана не то шарфик, не то полотенчико, отёрла потное лицо. – Дак, слышь, чё говорю-то?.. Варька-то… опять на Алькину голову двойнят принесла.

– Да уж и не говори… – согласилась пучеглазая Лаврентьевна, – нет, чтобы девке учиться, она взаместо этого с мамкиной мелкотой должна тютюшкаться. – Лаврентьевна разбросила на коленях недовязанный половичок, довольная, пригладила его и неожиданно зашлась кашлем. Глубоким, с надрывом. Старуха широким ртом хватала воздух, по отвислым щекам лились слёзы. Она ловко вынула из пузырька таблетку, быстро проглотила. Успокоившись, продолжала: – Семьища-то, ого-го какая! Понабились, бедные, в комнатушке-то как тараканы в банке, ей богу…

•

Алька живёт в доме-танкере. Заканчивает семилетку. Каждое утро мясистыми в цыпках руками она вытаскивает огромное ведро помоев. Следом со второго этажа мячиками скатываются братишки. У Альки – большая семья. Отец, чахлый, с войны хромой мужичонка – Пал Семёнач, как его уважительно зовут бабульки, сапожничает на дому. Крупная, всегда беременная мать, рыжая Варвара, целыми днями моет полы и посуду в пивнушке через дорогу После первой дочери – Альки, она долго не рожала. Потом вдруг «развязался узелок», и горохом посыпались из Варвары ребятишки. Так что за короткое время баба наплодила кучу золотушной мелюзги, щеголяющей в соседских обносках. А соседом у Альки был и симпатяга Жорка с первого этажа. Как вытащит вечером пьяноватый Жорка гармонь да как растянет меха! Парни набегут, девчата.

«Ох… и для кого ж твоё сердце стучи-ит? С кем ты делишь печа-аль?» На пятачке танцы, пыль – столбом! Весело! Тут уж и Альке дома не сидится – вылетит бельё снимать и… застынет на полпути! Мать из окошка надрывается: «Алька, ты долго будешь на нервах-то играть?! Иди Федюшку укладывай, без тебя не спит никак!» Бесполезно, Алька прильнёт к гармонисту и… сердце её запорхает радостной бабочкой в груди!

– Алька, Жорик, «аргентинскую!» – просит молодёжь.

И зальётся гармонь переливами! И вскинет Алька белобрысую голову, и прикроет свои глаза лучистые, и запоёт… душевно так, бархатисто… Да не по-нашему: «Кишля́ри-мишля́ри-бишля́ри…» Ну Лолита Торрес[7] и всё! На конопатом Алькином носу, прижатом к румяным щекам, выступит испарина. Пшеничная косица защетинится на круглой спине. Дворовая шантрапа рты поразевает – слушает-глотает заморскую песню…

•

И была у Альки мечта заветная.

– Мам, пойду учиться на певицу!.. Уж так хочу!

– Ага! – громко пугалась мать, – певицей она хочет, смотри-ка на неё! А кто ребятёшек подымать станет? Мне одной-то не смочь! На отца надежды нету – больной весь. Давай, не сходи с ума! После нонешнего ученья работать пойдёшь: в продуктовый вон техничка нужна. Хм… тоже мне «певица»! Мелет, сама не знает чё…

В магазин Алька не захотела. Она пошла в оперный. Уборщицей. Теперь дворня и вовсе её за артистку почитала. К тому же и Алька признавалась, раскладывая открытки на дощатом столике: «Вот это я – Кармен. Ну… меня под неё загримировали. Правда-правда! А это я – Лиза… из «Пиковой». А это…» Ребята, затаив дыхание, рассматривали красоток и не знали, верить или нет сказочному Алькиному преображению из Золушки в Принцессу.

А ещё имела Алевтина тайну… сердечную: она любила Жорку! Уж так любила… пуще своей мечты заветной!

•

Жорка обитал в девятиметровке с одинокой матерью – Мотей, госпитальной прачкой. Самоучкой бойко пиликал на гармошке, оставшейся в память о погибшем отце-фронтовике, и с малолетства шастал по свадьбам, именинам да крестинам. Мать радовалась: какой-никакой, а кусок хлеба от сына-помощника. А «Помощник» рано пристрастился к «зелёному змею», открыто кадил и не слюнявыми бычками, а настоящими папиросами. Охочие до курева пацаны уважали гармониста за щедрость. На заднем дворе, вдали от взрослых глаз, он бросал на стол открытую пачку: «Угощайтесь, мужики!» «Мужики», вытирая сопли, деловито рассаживались, дымили, заводили житейские разговоры. Днями вместо школы Жорка резался с дружками в чику[8] или спускал в карты заработанные на гулянках деньги. А то (под визг старух: «Ах ты хфулюган! А ну слезай сичас же – крышу проломишь!»), громыхал по сарайкам, выпускал из-за пазухи сизарей и с улюлюканьем и свистом гонял их длинным шестом. В редкие школьные часы Жорка ходил строгим наставником и учил одноклассников уму-разуму. Во время такого «урока» он и сам не досчитался трёх зубов. Непутёвого «педагога», в конце концов, выперли из школы.

Мокроглазая Мотя валялась у директора в ногах. Тот посоветовал матери «уделять всё же сыну внимание», но, её жалея, согласился принять Жорку назад. Своенравный Жорка презрительно сплюнул разбитыми губами: «И так грамотный! Хватит с меня и шести классов». На этом и закончилась Жоркина школа. Уж как только мать ни уговаривала, он – ни в какую!

•

Давным-давно стемнело. «Ну вот где его носит, а?..» Мотя сбросила с выварки крышку – в лицо пыхнуло обжигающим паром. Горячая вонь заклубилась вверх, обволакивая лампочку и, зависнув удушливой сыростью, расползлась по комнате. Покашливая, женщина поддела толстой палкой кипящее бельё, тяжело плюхнула в корыто. Добавила холодной воды, остервенело зашоркала тряпьём по стиральной доске.

Хлопнула дверь. «Явился», – проворчала облегчённо мать, не отрываясь от корыта. Жорка неверными шагами подковылял к кровати. Вывернул с себя рубаху на пол, скидывая ботинок, что-то промычал. Мотя подозрительно глянула на сына. – Он, помятый и растрёпанный, сопел на койке распухшим носом. Мать нахмурилась, в сердцах швыранула тряпку в мыльные помои: «Да что же это за наказанье такое, а?!» Опершись о стиральную доску и тяжело дыша от быстрой работы, она начала допрос:

– Ну… и где тя… черти… таскали, гулеван?

Сонно хлопая глазами, «гулеван» босой ногой пытался снять второй ботинок. Женщина вытерла распаренные руки забрызганным передником. Держась за онемевшую поясницу, подошла к сыну.

– Дак ты чё… опять назюзюкался что ли?.. – не спуская ястребиного взгляда, она повторила: – Где был, спрашиваю?!

– Где был… там уже… нету-у… – икнул Жорка.

– Чего-о?.. – взревела Мотя. – Ах, нету?! – у неё от негодования сдавило грудь. – Да в концах-то концы!.. – она выхватила из корыта мокрые кальсоны. – Это ты с матерью… так разговариваешь? Тут хрячишь, как проклятая, а ты, стервец, горло заливаешь вместо того, чтобы копейку в дом принести!.. – охаживая сына по голой спине, навзрыд кричала она трясущимися губами. Оторопевший Жорка, притопывая одним ботинком, саданул дверь и выскочил в коридор.

– Тьфу на тебя! – Мать выдохлась, осела на табуретку. Уронив лицо на руки, она хрипло завыла, закачалась маятником. – Что ж ты со мной делаешь-то, а, Жорка-а… Ты же, сатана, все мои нервы вымотал! Ну сколь же это можно пить-то?

•

В работе да в заботах о младших приспело Алькино время – заторопилась она замуж. И, конечно, за Жорку. Почему скоро? Согрешила потому что… А пока грех не вылез наружу, открылась матери. «Ох, опозорила! Ох стыд-то какой перед людями! Ой-ё-ёй! – запричитала мать. Наохавшись вволю, предупредила: – Только, смотри, отцу – ни гуту! Убьёт и тебя и меня!» Оттаскала Альку за косы да напонужала[9] широким отцовым ремнём, и собралась «бабушку» искать – ребёночка вытравливать.

– Не дамся! – с рёвом заявила дочь.

– Ну не успеешь что ли на шею-то ярмо надеть, а? Алька? Или у нас в городе уже других парней нету? – устала от уговоров Варвара. – Он же – оболтус, каких свет не видывал! – Тихо добавляла: – Да и нам бы с отцом помогла поскрёбышей на ноги поставить…

– Люблю…

– Рано ты надумала, рано. Но… перечить не станем, – сказал отцовское слово Павел Семёнович, не ведающий истинной причины Алькиной лихорадки. – Только смотри, девка, жаловаться не приходи, еслиф что… у самих нужда. Скажи хоть, где жить-то собираетесь?

– Жора сказал, у него.

– Хм, на потолке, что ли? А как же… артистка?

– Люблю…

– Лучше пусть за Жорку идёт, коли невтерпёж, – урезонивала мужа Варвара, поглядывая на спелую дочку, – а то ещё, чего доброго, начнёт кувыркаться вон… с солдатами из госпиталя, как все… эти… вертихвостки, что детишек в речку бросают.

Если Алькины родители сомневались в выборе дочки, то Мотя без раздумий была радёшенька скорее оженить сына.

•

И вот она – свадьба, пир горой! Жених барином развалился на стуле. Рядом – Алька, в тесном штапельном платье с кружавчиком, счастливо моргает белёсыми ресницами. Званые гости вкусно пьют-жуют, дружно чавкают. Разомлев, горланят наперебой: «Го-о-орько!» Алевтина притягивает Георгия за шею, с аппетитом целует. Хмельной Жорка блаженно улыбается и без конца повторяет: «Ой, мама, роди меня обратно!» Обе мамы-хлопотуньи мечут на стол рыхлый холодец, жёлтую картошку с килькой, требушину с хреном. Подливают бражку, подкладывают солёные помидоры, огурцы: «Не побрезгуйте, чем богаты!»

Жених с настроением рвёт гармонь. «Иэ-эх! Ревела буря, гром гремел!», «Каким ты был, таким ты и остался-а…» – до хрипоты орут гости. «Аргентинскую!» – передохнув, требуют они. Георгий, наклонив голову, жуёт папироску и, щурясь от дыма, снова цепкими пальцами вонзается в кнопки… Гармонь, захлёбываясь, рыдает переливами! Алька промокает вышитым платочком Жоркин лоб и поёт своим чудным голосом: «Кишляри-мишляри-бишля-ари!»

•

Отгудела свадьба. Мотя уступила молодым комнатушку, сама переселилась в чулан. А потом и вовсе уехала к сестре на окраину. У супругов началась семейная жизнь. Из оперного Алевтина перешла в магазин – зарплата побольше и… можно домой тихонько принести кой-чего из продуктов. К тому же, и со временем свободнее. Рано утром она убиралась в магазине, днём нянькалась с народившимися один за одним сосунками. Жорка бегал по гулянкам, где был первым гостем. Дома, пьяный и злой, отматерив жену и цыкнув на ребятишек, засыпал на полу в обнимку с гармошкой. Алевтина осторожно раздевала его, укладывала в постель.

– Жор, может, хватит уже по гостям-то лётать? – просила она трезвого мужа.

– Хм… А какой с тобой интерес дома-то сидеть: не выпить толком, не закусить?!

– А на какие вши закусывать-то? – взрывалась жена, – на одну-то мою зарплату далеко не уедешь… Ребят обудь-одеть надо – зима вон опять на носу. Молоко покупать… – Алевтина всхлипывала: – Мальчишки уже забыли, как ты выглядишь трезвый…

– Хорош ты гундеть! Без тебя башка трещит… – отмахивался Георгий. Эти разговоры вызывали у него раздражение.

Так они и жили: Алевтина рожала да, копейки считая, мурлыкала свои песни. Муж на гармошке наяривал – от души людей ублажал и себя не забывал. С праздников его приносили, приводили, а когда и сам приползал… И было у них неуютно, скандально. От жизни такой Алькина любовь вроде и запропастилась куда-то… Но осталась… мечта заветная.

– Жор, мне бы учиться… Так хочу, веришь… на певицу! – однажды в порыве откровения поделилась она с мужем. К удивлению Алевтины, Жорка пьяно расхохотался:

– Мать моя женщина! Алька – арти-иска!! Ой, держите меня! – Ехидный его смех не сулил ничего хорошего. Багровый, он вскочил с кровати, заиграл желваками: – Я, значит, буду заместо бабы с ребятами дома сидеть, а ты… – Георгий аж поперхнулся. – А вот этого… не хочешь? – он сунул к носу жены могучий кукиш. – А я, может, тоже хочу… Батховеным стать! – Он засверлил её стальными глазами.

Алевтина сжалась.

– Жора, что с тобой? Детей разбудишь… Я пошутила, никем не хочу, успокойся… – залепетала она в ответ.

Муж кипел от злости.

– Ты, артиска с погорелого театра, ты давно в зеркало-то смотрелась, а? – Жорка скрипнул зубами, – дикообразина! – Понизив голос, он наступал на жену: – Ну чё ты на меня впялилась? – и вдруг ударил Алевтину свинцовым кулаком в челюсть. Алевтина, охнув, свалилась на пол.

•

Лаврентьевна поставила на столик бидончик, сумку.

– Фрося, добренько утро! Уже отработалась?

– Здоров, кума! – дворничиха собрала мусор, высыпала в ведро и… – Ой!., спинушка моя-a… редикулит чёртов… ох, аж дышать не могу-у… – Фрося замерла, согнувшись. – Ну-ка, Лаврентьевна… развяжи-ка мне фартук-от… ой… да поколоти-давай… а то ведь не выравнюсь…

Соседка потарабанила Фросю по спине.

– Ну вот… отпустило, вроде бы, спасибо. Щас приду, натрусь скипидаром. – Дворничиха осторожно выпрямилась. – Да, отработалась на сегодня. С четырёх утра топчусь! А ты, смотрю, тоже на ногах спозаранку?

– Ага. Пока люд не набежал, взяла вот молочка да хлебца свежего, ещё горячий. Хочешь, кусочек отломлю да с молочком? Тащи кружку! Ты, поди, ещё ничё и не ела?

– Принесу! – пообещала дворничиха, снимая рукавицы. – Ты не слыхала, чё ночью-то было?

– Не-ет… а чего случилось?..

– Ой, Жорка с Алькой разодрались да так, что её «скорая» увезла, а его в каталажку посадили! Пал Семёнач ко мне ночью звонить приходил – на нём лица не было, веришь?

Дворничиха заняла место возле соседки, распахнула бушлат. «Фу… жарко!»

– Отдыхай-айда. – Лаврентьевна отодвинулась. – Да застегнись, с редикулитом-то живо простынешь, не гляди, что осень! – предупредила она. – Да-а… собачутся, как не знай кто… И чё делют? Ребятишек жалко, – тревожно сказала Лаврентьевна. – Новостей ты мне не открыла. Оно видно, что у них за жизть. Я как-то зашла, а у неё, веришь, куска хлеба дома нет. Малец кукурузный початок мусолит. Дак я купила молока, батонов. Денег маленько дала. Варвара бы Альке помогала, конечно, да сама, вишь, с детворой бедует.

Ну а жизнь не стоит на месте. – Вот снова идёт Алевтина из больницы. И снова забинтована от подбородка до макушки. Старухи все головы повыкрутили, на неё глядючи: «Сволочь, опять бабе челюсть раздробил».

Алевтина вяло кланяется.

– Ну-ка сядь, – приказывает Лаврентьевна. – Алька ты Алька-а… обожжённая твоя душа! – Лаврентьевна гладит молодуху по плечу, – что ж ты ждёшь-то, а? Жорка… он же – смерч. Ведь не успокоится, пока тебя не ухлопает.

Алевтина опускает глаза, носком ботинка ковыряет землю. Сквозь дёсны, стянутые металлическими скобами, еле внятно цедит: – Ешё шильней люблю… Он тжезвый-то – хожоший. Да и как дети без отца? Они его…

– Правильно, Алька, так нас! И мало нас лупят! – Зло перебивает её дворничиха. – Мы же бабы – дуры! Перед своими мужиками червями пресмыкаемся. Они нам – в морду сапогом, а мы оботрёмся и захлёбываемся от радости, дескать, любим. Дескать, ещё добавь! – Тётка Фрося хмыкнула, поднялась и, перекрестясь, зашептала о своём: «Уж прости меня, Игнат, за Христа ради – зла не держу, и пусть земля тебе…» – быстро зашагала к подъезду.

Оба раза Жорка бухался перед женой на колени, обливаясь горючими слезами, просил у неё прощения. Оба раза он клялся ей в вечной любви. И оба раза Алевтина забирала свои жалобы – на радость мужу и милиции. Не любят там возиться с делами семейными, ибо «муж да жена – одна сатана».

•

С гармошкой на загривке Жорка нетерпеливо переминался у подъездных дверей. Он сделал несколько шагов – дождь не выпускал. «Чёртова погода!» Мужчина недовольно смотрел, как улица превращалась в бурлящее месиво. Наконец, он решительно накинул тужурку на голову и растворился в мощной стене водопада. Под утро, чумазый и мокрый, Жорка притащился домой. Без гармони.

– Ты во всём виновата… ты жизнь мою отравила! – плакал Жорка, размазывая слюни и сопли. – Так бы и хрястнул по зубам! – он смачно чихнул, раскинулся у порога и захрапел. Нет, Жорка Алевтину больше не бил. Но и дома ему не сиделось. Его не тянуло на работу, его не тянуло под тёплый бочок в чужую постель. Тем более, его не тянуло домой, он волком рыскал по округе, искал приключения на свою голову.

– Остепенись, Георгий, давно пора! – строго погрозил участковый при встрече. – Иди работать! Привлеку за тунеядство, учти.

– Ага, разбежался! От работы кони дохнут, – бросил вслед Жорка.

•

Аля примчалась из магазина. О, наконец-то хозяин дома! И вся семья в сборе! Хм, как она сама не додумалась с гармошкой-то разобраться? глядишь, муж лишний раз не ускакивал бы незнамо куда. Да и бог с ней, с его работой, хватит того, что она при заработке! Довольная, хозяйка принялась за готовку. Мальчишки-сынишки, попрыгав возле матери, кинулись под стол – достраивать военную крепость.

– А сигареты?.. – Георгий собрал с клеёнки замызганные карты.

– Сигареты?.. Ох… – жена схватила котомку, нервно порылась… застыла в оцепенении, – забыла…

– Ррепа! – сплюнул Георгий. – Ладно, у кого-нибудь стрельну, курить охота.

Домой Алевтина мужа не дождалась. Как выяснилось позже на суде: подрался с картёжниками, не поделив выигрыш. – Поножовщина со смертельным исходом.

И дали Жорке тринадцать лет.

Мотя, Жоркина мать, вернулась на свою жилплощадь – к Алевтине с внучатами. Поочерёдке со снохой носила заключённому передачи. Сделалась боговерующей, украсила комнату иконками и пропадала в церкви. Она и раньше-то лоб крестила, но, правда, лишь по большим праздникам. А горе, как и всех смертных, заставило Мотю вспомнить о Заступнике и просить у Него спасения для несчастного сына. Женщина как-то враз сникла, высохла. Она бродила по улице, вежливо останавливала первого встречного: «Вы только послушайте…» Смиренно глядела из-под оседевших бровей и, обхватив ладошкой подбородок, монотонно заводила: «Молюсь за Жору. За сына. Уж нет сил никаких знать, что он без вины под стражей мается. Но… Восподь сказал терпеть… значит, надо…» На полуслове уходила, бормоча и сокрушаясь. Прохожий недоумённо пожимал плечами…

И прозвали боговерную Мотю: «Восподь сказал».

Лаврентьевна сокрушалась: – Ты посмотри, чё этот ирод-то с матерью сделал, а! Как её всю передёрнуло – прям, на себя непохожая…

– А много ль ты назовёшь сынков, которые мать-то сильно любют? – гремела вёдрами Фрося. – Или тебя вон… больную всю, с астмой, бросили одинёшеньку да на свой Север мотанули за длинным рублём. Много они тебя-то вспоминают? – Дворничиха колко зыркнула на Лаврентьевну. Та поджала губы, тяжко вздохнула. – A-а… нечего сказать? То-то и оно… а ты говоришь. – Бабка Фрося плюхнулась на завалинку, оживилась: – О! Вон и сама «Восподь сказал» идёт! Со свиданки что ли?.. – предположила она, позвала: – Мотя, айда сюда! Садись вон напротив. Ну как дела-то? Видела Георгия? В тюрьму не отправили ещё?

Мотя, по самые брови повязанная косынкой, присела на краешек скамейки, сложила красные руки на колени, руки забила мелкая дрожь.

– В тюрьму? Нет пока не отправили. А Жору… его видала, ага. Сообчил, дескать, ты, мать, не перживай, дескать, всё будет нормально. Ак я и сама думаю: это… чтоб челове-ека убить?! – женщина испуганно замотала головой, – не-ет, он на такое не пойдёт! Он же ещё дурак-дураком, чего с него возьмёшь? жизни ещё толком не нюхал… – Мотя скуксилась: – И без вины под стражей мается…

– Во! Ничего себе «дурак» – с ножом на людей кидаться! – не сдержалась Фрося. – Хм, ребятёшек клепать да жену колотить он – не дурак. А тут…

– Оставь, не трави, – мигнула ей Лаврентьевна, – человеку и так не сладко.

– Правда что, Хфрося, здря ты так. – Мотя вынула из рукава кофты скомканную тряпицу, уткнулась в неё, зашмыгала. – Это вон зареченские ширмачи от себя-то – всё на Жорку свалили. Теперь нам с Алевтиной пересуда бы добиться и абвоката нанять позубастей… – мечтала женщина, – поумней да поречистей… Опеть же… где такие деньги найти на защитника?.. Здесь на проживанье-то концы не сходются… – Мотя потуже затянула косынку, – вон ртов сколь…

•

Осеннее утро. Алевтина появилась на крыльце с большим чемоданом, сумкой и заплечным мешком.

– И какой это стервец разворотил такую ямищу, чтоб у него руки поотсохли! – громко ругалась тётка Фрося, присыпая землёй колдобину на тропинке. Тут она увидела соседку. – Ого! Ты кудай-то навострилась спозаранку такая гружёная? Никак на свиданку? Чё, уже в лагеря угнали мужика-то?

– Ну, – подтвердила Аля. – Под Уфу Когда поезд, не знаю, вот пораньше решила…

Под грохот колёс пролетали деревеньки с облысевшими садами. Не отставая, неслись и тёмно-синее небо, и яркая луна, и Белая Медведица. Алевтина подняла занавеску и всю дорогу не отрывалась от вагонного стекла…

•

«Двое суток, – предупредил хмурый вахтенный. Провёл по сумрачному коридору. Толкнул одну из дверей, – ваша». Алевтина, робея, осторожно прошла в «свидальную». – Её проглотила мрачная комната с серыми решётками на тусклых окнах, с рябыми от следов гвоздей серыми крашеными стенами и с грозными плакатами: «Не курить!», «Не сорить!». Возле серого кованого стола свинцовыми горбунами на сером полу громоздились табуретки. Настороженно встретила провислая койка с серыми одеялом и подушкой. Алевтина огляделась. – «Как в сундуке». Она толкнула под стол чемодан с котомками и робко примяла койку, словно боялась, что та укусит… Женщина почувствовала себя больной, раздавленной. Сегодня, вообще, день какой-то… И Алевтине сегодня грустно… Грустно и всех жалко. Жалко Георгия, всё же, как ни крути, а такого любимого. «Не жилось спокойно мужику, засел в эти стены…» Жалко его блаженную мать-старуху жалко детей-безотцовщину при живом отце… Ох… жалко себя… за жизнь нескладную… Горестно повздыхав, Алевтина, в ожидании мужа, устроилась на койке – притомилась в пути.

Неслышно отворилась дверь, появился невзрачный мужчина среднего роста в тапочках, чёрных штанах и чёрной куртке. В худых руках он держал веник и ведёрко с водой.

– Здравствуйте, – деликатно поздоровался вошедший, – вот… сегодня я здесь дежурный… – сказал он смущённо. – Извините. – Дежурный обмакнул веник в ведро и, разбрызгивая воду, стал подметать пол. Уборщик отводил в сторону острое плечо, маленькая, клином, голова его при этом дёргалась. – А вы к кому? – не отрываясь от занятия, тихо поинтересовался он.

Алевтина ответила, исподтишка рассматривая заключённого. «И этот… чего хорошего здесь нашёл?.. Дома бабы маются без мужиков, а они тут… хм… прохлаждаются».

– Хулиганство? – прервал её мысли дежурный.

Аля поморщилась: – Так, вроде…

– А я вот попал за друга. – После короткой паузы, мужчина снова тихо заговорил: – Глупо. Понимаете, я – шофёр. Ну и везу, значит, на поле людей в своём грузовике. Дружок – рядом: «Дай порулить!» Дал ему порулить – он всех и угробил. В канаву влетел. Только мы с ним в живых и остались. Шрам вот… на память, – подметальщик ладонью провёл по впалой щеке. – Судьба…

– Ну и?..

– Я вину взял на себя. Машина-то за мной числилась, а у друга и прав не было. Ну и заработал двенадцать лет. Восемь уже отсидел. – Сгорбившись, он снова замахал веником.

«Вот жизнь… ишь, как людьми-то играет! – подумала Аля. – Страдает, бедный, за чужое».

– Разрешите… под кроватью…

– Да, конечно, – Алевтина подобрала под себя ноги.

Дежурный приблизился, аккуратно снял с половицы сор и, не выпуская веника, жалобно посмотрел на Алевтину.

– Слышишь… сестра… – кротко улыбнулся он гнилыми зубами, – пожалей… – затравленные собачьи глаза его глядели голодно, просительно.

Алевтина, занятая раздумьями, не сразу сообразила, что к чему.

– Восемь лет… женщины не видел… – чуть не плача, шептал уборщик. – Пожалей… прошу… – несчастный понуро опустил голову, будто выклянчивал кусок хлеба.

Чего-чего, а уж такого Алевтина не ожидала! Толкнув просителя, женщина подошла к окну. За решёткой, на свободе, оранжевое солнце, разбрызгивая золото, весело прыгало по железной крыше соседнего барака, в небесном марафоне мчались белые облака, и в яркой синеве трепыхались голуби. И Алевтине вдруг стало нестерпимо жаль и этого хилого мужичонку, томящегося в неволе!

– Пожалей… Восемь лет…

– Давай. – просто сказала она, повернувшись. Ей не было стыдно перед незнакомым мужчиной. Не было страшно, что вот сейчас зайдёт Георгий… охрана… или ещё кто… Её затмила одна только человеческая жалость. – Давай, – повторила она.

Он взмок. Он обливал её липкими слюнями-поцелуями. Пальцы его дрожали.

«Господи, что же я делаю-то?..» Она дёрнулась, но везде были его потные жадные руки.

Он быстро управился и, подхватив ведёрко, юркнул за дверь.

Едва успев опомниться, Алевтина услышала торопливые шаги. Перед нею вырос свежий, широколицый Георгий. Из-под чёрной навыпуск рубахи виднелась чистая белая майка. «Тюрьма – на пользу», – не сразу узнала мужа Алевтина.

– Замуж-то не вышла? – сверкнул он фиксами с порога.

– Чего спрашиваешь? – Аля с укором посмотрела на мужа. – А то меня не знаешь… – обиделась: – Хм… вопросы какие-то… не «здрассьте», не «до свиданья»…

– Здорово! – Георгий приобнял жену. Она стояла нерадостная, равнодушная.

Муж скоро и с удовольствием ел груздочки с картошкой, с хрустом вгрызался в колечко копчёной колбасы. Жевал, прихлёбывая густым чаем.

– Вкусно! А запивону… чё-нить… покрепче не принесла?

Алевтина, полотенцем отгоняя надоедливых мух, бубнила про житьё-бытьё, словно бы и не слышала.

– Нет водки-то? – настойчиво спросил Георгий.

– Откудаф водка-то?! Ну откудаф водка-то? – сорвалась она. – Денег-то на пожрать не хватает, а тебе – «во-одка». Да и не пронесёшь её сюда.

– Захотела бы – пронесла!

– А ты чё… ещё не напился до сих пор? Дак и… – Не договорив, жена замолчала, невидящим взором уставилась куда-то поверх мужниной головы. Спохватилась: – Что… сказать-то хотела?.. – раздосадованно закусила губу, – фу, забыла! Затмилась совсем…

– Может, про ребят чего?.. – недоумённо предположил Георгий.

– Да нет… – Не вспомнив, жена принялась за подарки. – Вот… ношебные вещи. А это… носки… собачьи. Из Трезорки чёсанные. Твоя мамка послала. Тёплые. Говорит, от костей хорошо.

Скучно проходило свидание. Алевтина была не в себе. Она всё не могла сообразить, что же это такое она сотворила-то?.. Измену? Милосердие?

И вот громыхнул засов – свидание закончилось. Туго со скрипом открылась пружинная дверь и, поддав Алевтине по спине, выкинула на улицу. Подоспевший ветерок облизнул зябкой прохладой. Женщина поёжилась, замотала полушалок и с пустым чемоданом – налегке зашагала вдоль колючего забора к станции. На жухлой полянке хроменький голубок резво охаживал подружку: гулил, пыжился, выкатывал грудку с радужным отливом. Распустив крыло, приплясывал, удивляя возлюбленную. «Ишь ты, кавалер!..» – Алевтина рассмеялась, а сердце облилось вдруг печалью от услышанной давеча Жоркиной песни: «И что ты ходишь под тюрьмою?..»

•

Вместо своей матери Варвары, уже пенсионерки, Алевтина, кроме магазина, подсобничает и в пивнушке. Хорошо-не хорошо, жизнь заставляет растить-кормить ребят. У неё их сейчас… ого… считать нельзя – плохая примета! Со свиданки, к домашнему выводку, она принесла ещё двойню. От мужа. А… может, от того убогого, что милостиво пожалела тогда на тюремной койке…

Июнь. Погожее воскресенье. Алевтина с детьми гуляет в сквере недалеко от дома, шантрапа разбрелась по асфальту, хрумкая морковку. Шумно. Разноголосо. С улицы доносится перезвон трамваев. Горожане отдыхают: одни прогуливаются, облизывая мороженое, другие толпятся у лотка «Пиво-газ». Кто, рассевшись у пустого фонтанчика, громко спорит о том-о сём, потягивая пиво.

Вот и Аля направилась к скамеечке – «ноги не казённые. Под урной, она вдруг заметила… пять рублей![10] «Надо же! – засмеялась женщина, – вот это подарок на выходной! Целое богатство!» Мать крикнула детям: «Я здесь!», – сама, довольная, опустилась на скамейку. К ней тут же подсел какой-то здоровяк: «Привет!»

Алевтина по голосу узнала бывшего одноклассника.

– Илюшка!?

– Он самый!

– Какой ты стал… большой! Не заговорил бы – не узнала б.

Илья весело подмигнул, – дак и ты не похудела! – серьёзно добавил: – Всё такая же статная…

– Мам, купи мороженку! – К Алевтине подбежал малыш.

– И мне! И мне! – у скамейки заприплясывали остальные.

– Горлышки простудите.

– Не простудим… все едят морожено…

– Хватит! – прицыкнула мамаша.

– Я щас… – Через пять минут Илья угощал ребятишек холодным чудом. – Алька, ну как живёшь-то хоть, рассказывай!

– Представляешь! – радостно сообщила Алевтина, – только что пятёрку нашла! Иду себе иду, смотрю: под урной пятёрка лежит, меня ждёт! Я издали увидала! – Аля бережно разгладила купюру, – хм… надо же… Щас картошки, молока, сахару куплю!

И посватался одинокий Илья-машинист к бедующей Алевтине. Как паровоз, не моргнув глазом, сам готов был тянуть по жизни всю её ораву. Отказ был недлинным: «Не могу. Жору люблю… да и как же он без меня?

Пропадёт ведь. И детям он – родной. Нет, Илья, не могу».

А Жора отсидел срок от звонка до звонка. Пришёл, дети-школьники отца сторонятся, знать его не знают, да и стесняются, что сидел. От жены он отвык, хоть и не привыкал особо-то. Матушка его, Мотя, не дождалась сына-Жору – в психушке свечкой сгорела. Приунывший Георгий недолго скучал на свободе и опять за что-то сел. Потом опять… И опять… Муж после каждой случки оставлял Алевтине по ребёночку.

– Ничего, – бодрилась Алевтина, – вот окончательно поставлю детвору на ноги, определю, а там… жива-здорова буду… Учиться-то оно ведь никогда не поздно… и пенью тоже.

Годы таяли весенними сосульками, белым снегом осыпали волосы. Алевтина подымала детей, как могла-умела. А те заводили своих детишек-ребятишек да подкидывали их мамке-няньке – в компанию к её последышам.

•

Алевтина собирается на свиданку. Рядом крутится внук Жорик.

– Деду там несладко, – утрамбовывает сумку бабушка. – Одна радость: из дому гостинцы. Так что… надо, внучек, снести ему чё повкусней.

– Надо? – спрашивает малыш.

•

Алевтина на этот раз приехала раньше положенного. Она сидит у тюремных ворот и, обняв котомки, бездумно смотрит перед собою измученными глазами… Тихо-тихо кругом. Но… что это?.. Где-то далеко-далеко вдруг пискнула… полосонула по сердцу гармонь… и боязливо поманила ласковыми переливами… Алевтина встрепенулась: «Аргентинская!..» Она, боясь спугнуть мелодию, стала тихонько подскуливать: «Кишля-ари-мишля-ари-бишля-ари-и». Мелодия ответила, зазвенела… и… растворилась… Где же?.. Вернись!.. Алевтина замерла… прислушалась… «Ну, здравствуй… поседевшая любовь моя… – заплакала из глубины души другая песня. – И что ж ты ходишь под тюрьмою?..»

Алька всхлипнула и, подняв сумки, тяжело заскрипела по дорожке к проходной. Испуганная птица метнулась с пушистой заснеженной сосны – снег заклубился и… рассыпался в искристую пыль…

•

А Надя – вся в воспоминаниях. Перед глазами последняя встреча и она…

Люсенька

Золотое солнышко вырвалось из облака и радостно улыбнулось. Воробьи на ветках благодарно зашумели-зачирикали. Пахнуло уходящим летом.

Они сидели на лавочке и наблюдали, как розовый мешочек, разинув целлофановый рот, весело гоняется за опавшими листьями.

– Как волк за овечками… – сказала девочка. – Думаешь, поймает?..

– Поймает, – ответила Надя.

Из подъезда вдруг испуганно закричала красивая дама:

– Люсенька, детка! Иди быстро к маме!

– Я сейчас, – кинула Наде соседка.

Мама, целуя дочку, поправляя и отряхивая платьице, взялась осматривать девочку и тихо её отчитывать за что-то, подозрительно глядя в Надину сторону:

– Ты всё поняла?

Дочка кивнула. Дама взяла Люсеньку за руку и они ушли.

На следующий день Надя вышла во двор и увидела Люсеньку. Она играла одна в классики. Надя обрадовалась:

– Люся!

Девочка, увидев Надю, побежала прочь, крикнув на ходу:

– Мама не велела с тобой играть!

– Почему?..

– Потому, что у тебя папа – пьяница! А у пьяниц – плохие дети.

И убежала из Надиной жизни, тряхнув кудряшками.

Промчались годы.

И вот Надя, «из дальних странствий воротясь», сидит на той же лавочке с подружкой детства, плаксой-Лерой – матерью двух прелестных девчушек. Соседка неторопливо рассказывает новости, дочки крутятся рядом на площадке. Надя внимательно слушает, переспрашивает, ей всё интересно.

– Лерк, привет. – беседу прервал сиплый голос. Надя подняла голову. Рядом стояло нечто – измождённое, в мятом пальто и спортивной шапочке, в тёмных очках, прикрывающих следы синяков на впалых жёлто-зелёных щеках. – Дай на хлеб… завтра-послезавтра получу за Кольку – верну, честно пионерско! – прошамкало нечто, хрипло рассмеявшись беззубым ртом. Лера вздохнула, молча протянула деньги.

– Сспасибо… – Пошатываясь, фигура удалилась.

– Господи, кто это? Ну и знакомые у тебя, – проворчала Надя.

– Ты что… не узнала? Да ведь это… Подумай… Ну?..

– Лллюсенька… что ли?! – ахнула Надя, посмотрела на Леру – Не может быть!

– Может! Люська и есть. Пропадает баба. Хорошо хоть детей нет.

Вот это да… Надя не могла прийти в себя. Ну как же так? Спивается… Как докатилась до жизни такой? Бедная-бедная её интеллигентная мама.

– А мать-то её жива? А папа-генерал?

– Нет.

Видя Надину растерянность, Лера коротко поведала:

– После школы Люська поступила в институт лёгкой промышленности и работала манекенщицей. Помнишь, Люську ещё в школе пригласили в дом моделей? Кстати, с этой работы и началось… Ну вот. Мать с отцом попали в какую-то аварию и погибли, царство им небесное. Люська недолго горевала, выскочила замуж за молоденького, чуть ни десятиклассника. Колькой звали. За ней такие парни увивались, а она выбрала… Короче, сама красивая, начитанная, а он… нёхало. После показа моделей – банкеты. Выпивки, кутёж-балдёж. То да сё… Муж дома сидит, а она по банкетам да вечеринкам шляется. Стала потихоньку спиваться. Каждый день – похмелье. Бросила институт, работу. Муж смотрел-смотрел, да и сбежал, потом выяснилось: в шахте где-то завалило. Пенсию за него получает. Кобели толпами к ней попёрли. Соседи стыдили, потом давай жаловаться в милицию. Ничего не помогло. Скатилась совсем. Хорошо хоть квартиру не отобрали. Теперь вот копейки сшибает с такими же забулдыгами. Что дальше будет с ней, нетрудно догадаться. А ведь нестарая ещё. Ну вот и всё. – закончила рассказ Лера.

Надя задумалась… и отчётливо услышала тревожный голос: «Люсенька, детка…» И засмотрелась на выцветший целлофановый мешок, что беспомощно повис на ветке и треплется, и рвётся на ветру… «Откуда ты, мешочек, не из моего ли далёка?»

•

Да, вот здесь, в этом теремке, проходило Надино детство… И эти случаи! Хм, ох, язык мой…

Велика Федора

Надька крутилась у зеркала, то и дело просила бабусю:

– Смотри, как я выросла. Померь.

Она подходила к косяку дверей, где бабуся делала отметки, кто из внуков на сколько вытянулся.

– Померяй, – Надька вставала на цыпочки, поднимала голову.

Бабуся, обмотав шалью больную поясницу и наклонившись над столом, раскраивала марлевые занавески.

– Бабу-усь, померяй меня!

– Ну, чего привязалась? – старушка, расправляя спину, смотрела на внучку, – уф… видишь, разогнуться не могу – поясницу ломит. Мазью намазала, а толку никакого… – посетовала бабуся. – Отстань-давай.

Надя, чуть не плача, уговаривала бабусю посмотреть, какая она стала высокая всего-то за три недели!

– Вот надоеда-то! Опустись с цыпочек, – держась за спину и приохивая, бабушка карандашом проводила линию.

– Ну видишь?! Была вот где, а теперь – вот. Смотри, какая большая!

Старушка, смеясь, качала головой:

– Ох… долгая… только тебе и ума бы побольше, а то – «велика Федора, да…»

Внучка знала, какое слово не договаривала бабуся. Она вовсе не считала себя дурой, какой была большая Федора. Надьке уже десять лет. А десять лет – не шутка! Не то, что вон, карапузу – Сашке. Маленький… вот и бестолковый… Хм… вообще-то пять лет, не такой уж и маленький! Сашок – внук деда Устьяна, жил в Надином дворе в двухэтажном флигеле и хвостиком бегал за Надей, как только она выходила на улицу.

– Надь, почитай сказку, – просил он, показывая красивую книжку.

– Уже давно самому пора научиться, – отнекивалась девочка. Она-то в Сашкины годы уже читала вовсю!

– Ну почита-а-ай… яблоко да-ам… откусить! – тянул Сашок жалобно.

Надька, конечно, повоображав немного, читала Сашке. – Она и сама любила сказки, да и яблочко куснуть не грех!

Сашка, прослушав сказку, угощал Надьку яблоком.

Вот и сегодня, как всегда, Надя вышла на улицу. Сидит на скамейке, подружек дожидается. А денёк весёлый, солнышко играет! Вдруг, откуда ни возьмись, налетел ветерок, закрапал дождик! Надька забежала в подъезд. «Слепой» дождь! Смешно: солнце на дворе, и – дождь! Сейчас кончится, наверно…» И тут она заметила Сашку. Он шёл к её подъезду и над головой держал какой-то… странный зонтик!

– Смотри, что у меня! – похвастался малыш, заходя в подъезд. Надька увидела, что у Сашки не зонтик, а большой сочный лист. Вот он и нёс этот лист, словно зонтик, над головой.

– Что это? Лист какой-то… А чё он такой большой?

И правда, лист был огромный и необыкновенно красивый: ярко-красный, пушистый, словно бархатный, в жёлтых толстых прожилках. Усыпанный чёрными крапинками. Сашка держал толстый зелёный стебель так, что лист казался зонтиком.

– Красивый? – Сашок покрутил «зонтик».

– Мугу. Откуда он у тебя? – спросила Надька, – дай подержать! – она протянула руку.

– Нет! – Сашок спрятал лист за спину. – Мама сказала, что этот лист едят… животные и… как его?., пупа… они ещё дикие…

– Пупа?.. Попугаи что ли?

– Не-ет. Попугаи – птицы же, а это – люди такие… дикие… ну они ещё в лесу живут…

– Хм… Попуасы?..

– Да! Ппупасы! Они любят эти листы кушать. Они вкусные… как… мандаринки.

– Ого! А ты откуда знаешь?

Мальчишка не ответил.

– Дай попробую! – наступала Надька. Она мандаринку ела в последний раз, когда в школе получила новогодний подарок. Попробовать бы…

– Не дам. А то ты съешь…

– Не съем. Я попробую просто! – У Надьки аж слюнки потекли…

– Ты не ешь… облизни только, ладно?

– Ладно!

Сашок нехотя подал Надьке лист. Сам смотрел на неё жадными глазами, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Надька схватила лист и впилась зубами в аппетитную мякоть. Брызнул сок. Рот мгновенно ошпарило кипятком! Словно тысячи пчёл вонзили свои жала в язык и губы! «А-а-а!» – заорала Надька. Сгорая от боли, полетела домой. Сашок испугался и убежал. Надька двумя прыжками перескочила ступеньки, пулей влетела в комнату.

– Б-бо-ольно! Ма-а-м-ма!! – вопила она во всё горло.

– Гос-споди! Что случилось?! – испугалась бабуся, увидав внучку с огромным листом в руке и повисшим на подбородке красным языком. Надька ревела распухшими губами, обливаясь слюной и соплями. Горланя, она бросила лист у дверей, схватила со стола марлю и давай перебинтовывать язык.

– Что? Что случилось-то?! – бабушка не на шутку перепугалась.

– Са-а-аш-шка!.. Лист да-ал облиза-ать… сказа-ал… как ман-дари-инка-а!

– Ох, Надька ты Надька-а-а! Беда с тобой, ей богу! – приговаривала сквозь смех бабуся, делая внучке травяные примочки. – Ну-ка скажи, сколь Сашке-то лет?.. А? – она укоризненно смотрела на девочку. – Ну а тебе? – Надька молчала, подставляя волдыри. – Правда что… хм… «велика Федора, да дура!»

Бабуся на ночь приложила красивый лист к своей больной пояснице.

– Смотри-ка, ломоту как рукой сняло! Опять я, как молоденька! – удивлялась она. – Ты спроси-ка у Сашки, где он этот лист-то сорвал?

Долго карапуз не показывался Надьке на глаза. И где листок сорвал, так и не сказал.

Мороженка

Из-за чёрных небесных гор выкатилась весёлая луна. Резво побежала впереди, освещая окрестность. Звенит мороз. Блёстками сверкает зимняя дорожка!

«Хруст-хруст», – сочной капустой похрустывает дорожка под бабушкиными сапожками. – «Скрип-скрип», – отзываются саночки.

«Хруст-скрип», «хруст-скрип». – На санках внуки. Впереди Надька держится варежками за белую, промёрзшую насквозь ручку. Сзади – уткнулся ей в спину Ванюшка. Бабуся, вся в инее, как Снегурочка, тянет саночки – везёт внуков из детского сада. Налетел ветерок, закружил-заискрил мелкий снежок. Ванюшка вертит головой, пуская пар, ловит ртом снежинки. Хлоп – саночки перевернулись, и ребята оказались в снегу. Надька засмеялась. Бабушка тоже. Ванюшке невесело.

Идут-едут дальше. Ветерок улетел, унёс снежинки. – У Ванюшки испортилось настроение. Мальчик смотрит на луну. А луна бежит рядом, не отстаёт.

– Зачем луна так ярко светит? – кричит Ванюшка бабусе.

– На то она и луна… чтобы… светить! – переводя дыхание, отвечает бабушка.

– Нет, ты скажи… зачем луна так ярко светит? – закуксился внук.

– Чтобы нам… нескушно было идти, – снова отвечает бабуся.

– 3-за-ч-чем луна-а так я-ярко све-е-ети-ит?! – в голос заревел Ванюшка.

Бабуся остановилась, подправила одеялко, поцеловала внука в розовую щёку. – Сейчас приедем, потерпи чуток…

«Хруст-скрип», «хруст-скрип»… – Мимо проплывают лежалые сугробы. От блеска рябит в глазах. Ваня снова заскучал. Он похлопал сестру по спине:

– Надь… а ты ела снег?

– Ела.

– Вкусно?

– Не-а.

– Мне тоже не нравится. – Братишка тряхнул головой. Потом сказал: – А… вот… на санках… снег… сладкий-сладкий!

Надька недоверчиво помолчала. Подумав, спросила:

– А в каком месте?.. – и сразу догадалась: – здесь, на ручке, что ли?..

– Ага! – оживился Ванюшка, – не веришь? Вот попробуй-ка, сама увидишь! – Братишка весело хрюкнул. – Я вчера на твоём месте сидел… немножко облизнул… Сла-адко! Как мороженка!

– Хм…

Надька любит мороженое. Сто штук зараз бы съела! А ручка-то… хм… и вправду… совсем, как мороженка: белая, проснеженная. Вся в сахарных крупинках…

– Ну вот мы и приехали! – сказала бабуся.

Во! Как это «приехали»? А мороженка?

«Попробую…» – решила Надька. И пока бабуся подымала с санок Ванюшку, Надька высунула язык и с удовольствием приложилась к ручке. Вдруг… сладкими иглами обожгло весь рот! Язык и губы приклеились к жестокой «мороженке»! «О-о-ой!!» – Надька с визгом рванула головой. Пристывшая кожа осталась на ручке. Толстенный язык вывалился наружу. Запылал огнём. Губы раздулись. Надька заревела красным ртом, пуская клубы слюней, соплей и пара и впихивая в обожжённый рот варежку.

Долго бабуся отпаивала внучку травами, приговаривая: «Ничего, до свадьбы заживёт». Много дней Надька полоскала рот настоями. Слава богу, язык зажил, губы – тоже.

Поругала тогда бабуся Ванюшку. Ну и Надьке погрозила: «Живи, дева, своим умом».

Вкус той «мороженки» и «сладкого» листа Надежда запомнила на всю жизнь.

•

Да… невинное, святое детство… Как часто Надя видит во снах своё детство: она снова – в этом дворе, в милом сердцу тереме! Она снова – девчонка, видит ребят. Они опять резвятся и бесятся в морозные уральские зимы до зелёных соплей! Она видит карапуза-Саньку. Видит братишек, своих родителей и соседку-Альку. Ну и, конечно, тётю Катю и свою незабвенную бабусю – Лидию Александровну. И все они живы… в её снах и памяти.

Примечания

1

Барбакан — (в древности и в средние века) специальное строение.

2

Тарантайка – здесь сооружение из металлического прута в виде санок с полозьями для ног.

3

Камо́ра (ка́мора, камо́рка) – здесь небольшая комнатка.

4

Три рубля в СССР до реформы 1961 г. были приличной суммой.

5

Бзника (ягода бздника-нар.) – здесь паслён чёрный.

6

Навя́ливать (разговорн.) – здесь назойливо предлагать, навязывать.

7

Лолита Торрес (Беатрис Мариана Торрес) – аргентинская актриса и певица.

8

Чика – уличная игра монетами на деньги. Появилась в годы Гражданской войны в среде беспризорников.

9

Пону жать – бить.

10

В те годы это были довольно крупные деньги.

Content

Тамара Москалёва
Кто в тереме живёт

Тётя Катя

Шалупонь деревенская

Сюрприз

Сопливая и хулиган

Воровка (Воспоминания Нади о себе)

Тына – я, Тына – родина моя (рассказ бабуси)

Кукла

Подарок

Печальная радость

Кишляри – мишляри

Люсенька

Велика Федора

Мороженка

Примечания