Тамара Петровна Москалева

Ну как там, в Америке-то?

Записки швеи-мотористки

© Москалёва Т.П., 2025

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2025

Это волшебное «экскьюз ми»

Конечная-начальная станция метро. Пять тридцать. Серое промозглое утро, потому я приоделась потеплее. А вот и Роза. Мы часто встречаемся – вместе едем на работу и с работы. На Розе красивая обновка: бледно-голубое пальто с норковым воротничком и пушистым шарфиком на голове, сооружённым в виде тюрбана падишаха. Совсем неплохо на Розе. Так что её почтенный нос с этим нарядом вовсе не бросается в глаза. Роза гордится, что похожа на Барбру Страйзен. Ей часто говорят, что похожа.

– Достала из чемоданов-закромов, – пояснила Роза, приглаживая воротничок, – с собой из Винницы привезла. Пальто как купила, так ещё ни разу и не надела.

– Очень симпатично. С шарфиком – так вообще… И цвет приятный.

Ждём электричку. Лениво затанцевали снежинки. Народу полно. Вокруг – манящий запах еды. Пар – коромыслом! Здесь небольшое кафе потчует ранних пассажиров салатами, пюре с приправами и горячей курицей в специальных судочках, колой, кипящим кофе в бумажных стаканчиках, картошкой-фри с пышной булкой и котлетой, хот-догами и толстыми сэндвичами, густо обшлёпанными майонезом.

Подкатила электричка, широко распахнула двери! Толпа ринулась к вагонам. Все спешно жуют. Кто не успевает прожеваться на месте, прихватывает еду-питьё с собою в вагон. Мы с потоком влетели в салон. Мощная бабища в чёрных кудрях пихнула меня плечом, всей мощью наступила на ногу. «Ай, блли-и-ин!» – У меня аж потемнело в глазах, нога сразу заныла-заболела… «Экскьюз ми», – вежливым басом извинилась дама и танком попёрла дальше. Но… волшебное «экскьюз ми» творит чудеса: боль моя вмиг испарилась!

Та-ак… все места заняты. Но нет! – есть одно! У входа-выхода. Отлично, не надо мчаться сквозь пролёт. И мы с Розой успеваем занять удобное местечко! Скорей-скорей, иначе потом никто не уступит, хоть лопни! А нам ехать целых семнадцать остановок! Вбежала чернокожая дамочка, запыхалась, поправляет съехавший набекрень белый парик. Увидела вдали свободное место, проталкивается: «Экскьюз ми», дескать, посторонись, дай дорогу!

Роза, как всегда, села с краю, я – у окна. Устроились. Сидим, разговариваем, смотрим по сторонам, позёвываем – рано же ещё! В вагоне чисто и тепло. «Будьте осторожны! Следующая остановка…» – По-оехали! Через мгновение вагон превратился в общественную столовую. Все аппетитно чавкают: едят, пьют, ковыряют в зубах.

В столь раннее утро обычно едут представители династии «ЦЫ», как я всех окрестила. Это: китайцы, испанцы, кубинцы, мексиканцы, индийцы, пуэрториканцы и мы – прочие засранцы! Напротив нас – две нестарые особы из «ЦЫ», обжигаясь, торопливо глотают, будто у них сейчас кто-то выхватит еду. Они орудуют пластмассовыми вилочками, дуют на кофе, при этом оживлённо болтают, пересыпают болтовню гомерическим хохотом. Облизываясь, дамы встают, быстренько сворачивают свой ресторан. По всему, им не хватает времени подзаправиться, надо выходить. – Начался район швейных цехов и забегаловок, гордо именуемых фабриками. Там шьют всякое трикотажное барахло, а когда-то, в военные годы, шили для фронта спецодежду и военное снаряжение. Точно! Жизнерадостные персоны выходят. Поезд, виляя на поворотах, скачками приближается к станции. Зыбко, под лихое гарцевание вагона, дамочки продвигаются к выходу. На их спинах – рюкзаки. В руках они неловко держат кофе с майонезными булками и судочки с подливами и курицей.

Ну вот и выход. Остановка. Сейчас дверь откроется и… Дёрг! Вагон дёрнулся и резко остановился!.. развесёлые дамы дружно ляпнулись со своими рюкзаками, пюре и подливами да с кофе-майонезами прямо… на Розу с её тюрбаном! О, бедная Роза! О, бедное её красивое нежное пальто… О бедный-бедный мохеровый шарф…

Пока троица корячилась-обнималась-вставала, на ходу стряхивая с себя банкет, динамик рявкнул: «Осторожно! Двери закрываются! Следующая остановка…»

– Экскьюз ми! – крикнула с убегающей платформы каждая дама и помахала Розе рукой, посылая воздушные поцелуи.

– Итит твою мать… – Роза чуть не плачет, платочком вытирает лицо, выгребает с пальто остатки недоеденного пира двух барышень. – Ну смотри, а! Разрисована вся, как петрушка. Что делать-то теперь?

Роза встряхивает шарфик. От тюрбана падишаха остался только… падишах в виде изляпанной Розы!

– С них и не спросишь, чёрт знает, где их искать. – посетовала я. – Сдашь в химчистку.

– Да в химчистке сдерут дороже, чем это пальто мне обошлось!

– Ой, Роза… а что делать?

Молчание.

– Да, гляжу, норку-то местные и не носят, – заметила Роза.

– Ну как не носят? Носят. На Брайтоне вон щеголяют. Что, не видела, что ли?

– Не бываю я там.

Мда… Коренной американец, которого нелёгкая случайно заносит на Брайтон-Бич (визжащую и громыхающую всеми поездами маленькую «Одессу»), от удивления только языком прищёлкивает: «нич-чего себе!» – Хм, а чего «ничего себе»? Дак есть, от чего рот открыть! – Наши-то мадамы-барыни в золоте-бриллиантах и дорогущих норковых шубах-шапках по русской моде, да в местных кедах-кроссовках с носочками, на американский манер, важничают по брайтонским магазинам: «А мне вон тот кусочек сала покажите-ка! Нет-нет во-он тот!»

Вот такие чево-ничевокалки.

Богатство сие норково-бриллиантовое новоявленные модницы в Америку оттуда с собой привезли. А тут от безденежья облачённые в эту роскошь расплачиваются фудстемпами. Фудстемп – бесплатный для неимущего получателя талон на питание. Когда смышлёные обладатели фудстемпов стали безбожно и, конечно, незаконно менять эти продовольственные талоны на живые доллары (теряя за услугу некую сумму), когда стали обменивать талоны не на еду, а на товары, которые нельзя съесть (!), скажем, утюг, когда стали обменивать фудстемпы на всякие шурум-бурум: маникюр-педикюр, стрижка-завивка, виски-водка, пивко и сигареты, стриптиз-клубы или казино, плюс то да сё… (а один бедняк из Техаса вообще учудил: фудстемпами внёс залог и вышел из тюрьмы до суда!), тогда… власти подсчитали да затылки почесали: ого! эдак-то каждый пятый доллар, данный в талонах на кормёжку бедным, уходит чёрт-те куда!

И, поломав буйные головушки, ввели магнитные пластиковые карточки, типа банковских. «Люди бедные! Вот вам, – ешьте-не худейте!» А сами похихикивают, мол, теперь-то уж, точно, не обмишурите новотехнику!

Так что сейчас в ходу карточки.

Ну и что? Хоть и подсократилось число желающих, но всё же получают наличку от смелых продавцов (по таксе: два к одному). Продавец-смельчак провёл карточку в аппарате, покупатель-смельчак подтвердил «покупку». Получил «сдачу». – Оба довольны! Но, говорят, что и пластику модернизируют. Уже, говорят, скумекали, как ещё занозистее сделать эти карточки! Но и бедные-неимущие – народ проворный, не дремлет! Тоже конструирует, чего и как оно будет!

Ну а там… жизнь покажет, кто – кого…

– Надо же… – горько вздохнула Роза. И я не поняла, почему вздохнула: то ли удивилась бедным брайтонским модницам, то ли себя пожалела.

Поезд тащился по мосту ни шатко ни валко. Под нами – Гудзон. Мы глядели на убегавший берег реки и молчали. Ни сама река, ни её унылые берега, припорошенные первым снегом, красоты не представляли. Роза морщила лоб и быстро моргала распухшими веками.

А в это время в вагоне все, наконец, напились-наелись да так, что дальше некуда, и вскоре салон превратился в мусорную свалку. – Припечатались-размазались по полу раздавленные булки-котлеты. В липкой кофейной луже зеленеют листы салата. Жонглируя на виражах, катаются-проливаются стаканчики с недопитым кофе, гремят металлом баночки из-под колы. С одного конца вагона – в другой мотыляются пустые бумажные стаканчики и белые судочки с куриными мощами.

Расправившись с едой, особенно внимательные к своей внешности леди, вынув парфюмерные штучки, взялись рисовать себя. Причёсываться, выщипывать брови. В свет-то надо появиться при всём параде! И вот уже губы и щёки запылали-заиграли! Зачернели ресницы, засветились глаза, превратив своих неказистых хозяек в прекрасных принцесс! В вагоне сразу посветлело! Передохнув, принцессы углубились в чтение, периодически поднимая ноги, давая просторы баночкам-судочкам.

Очередная остановка. Одни встают – выходят. Другие садятся. А нам ещё ехать. Объявили, что поезд остановился на несколько минут. На сколько же? – Неизвестно. Ждём. Ох, опять опоздаем! – Нашу электричку должен обогнать экспресс, который помчит впереди нас по этой же ветке.

Тишина. Роза дремлет. Пальто её превратилось в тёмное маслянистое пятно. Шарфик – в слипшуюся кошку. А я сижу себе да верчу головой, мне всё интересно. – Щекастый паренёк из вновь прибывших в вагон и толстомордая тетёха, похоже, его мама, дружно наворачивают макдональдсы, аж уши трещат, как говорится. Едят за обе щеки и почему-то всухомятку. Сынок смачно отрыгнул – стёкла в вагоне хрястнули! Все оглянулись. «Экскьюз ми», – просто и звонко сказал паренёк. Народ заулыбался и, конечно, извинил пацанишку. Мать тут же поднесла отпрыску пепси. Крепыш с удовольствием выпил ядрёный напиток. И… рыганул ещё громче прежнего! «скьюз ми!» – заорал он. И отрыгнул снова! «скьюз ми!» Опустошил очередную банку пепси и… И так, наверное, раз сто! Под скамейкой скопилась гора банкотары, которая наперегонки тоже пустилась в пляс по вагону.

Мда…

В углу наискосок чихнул старик в чёрной бейсболке, прикрыв рот красочным журналом с полуголыми красотками. «Экскьюз ми!» – деликатно извинился он. «Блэсс ю!» (Будь здоров!) – молодецки гаркнул ему вагон.

Вдруг сзади что-то лопнуло… или треснуло… Мм… фу-у… И пошла «музыкальная» рулада… пу-у-у…уфф – У кого-то сработал… салат! Шепту-уун… И запах… фу-у…

Я мельком обернулась на запах. – Грузная бабенция, поймала мой взгляд да так рыкнула: «Экскью-юз ми-и!» (мол, гражданка! ты чё уставилась на меня? В полицию захотела?) Ой, я тут же вспомнила все предупреждения о том, что нельзя пристально смотреть на постороннего человека, тем более в его глаза, и я тут же пролепетала спасительное: «Экскьюз ми!» Да и какая полиция с утра пораньше-то? Мне на работу надо – деньги зарабатывать, а не по полициям шастать да штрафы платить. Но, слава богу, обошлось, и «музыкантша», по всему, простила меня. Всё-таки велика сила волшебного слова! И мне стало веселее!

А вот, если раздуматься… дак ведь… человек-то должен пукать! Да, говорят, не реже двадцати раз в сутки. Никто от этого не застрахован: ни короли, ни президенты. Особенно после сытного обеда. Куда от этого деться-то? Хоть дамам, хоть джентльменам. Говорят, частенько «музыка» эта вонючая случается у настоящих джентльменов. Вот тащит, например, он тяжеленную барышню через лужу или корячится с нею по ступенькам наверх во дворец бракосочетаний… Она – в белом платье, он – во фраке. Гостей полно. Все смотрят, затаив дыхание… И… вдру-у-уг! Пу-у-ук! да звучно так с цветистыми вокализами! А ещё и с поносом, не приведи боже!

Воспитанная-то барышня-невеста сделает вид, что не заметила, а невоспитанная… что? – Прыснет со смеху и будет хохотать да так, что и сама опростоволосится! До трескунов… на белом-то платье… ой! И сойдутся тогда… кто? два пердуна, прости господи! А гости-то… тоже от хохота все… пересру…. Фу! Ну надо же, какие мысли во мне пробудила эта чёртова «музыкантша»!

Тем временем «вагончик тронулся»! И мы с Розой благополучно добрались до работы.

А вечером изрядно похолодало. Хлестал колючками в лицо сквозной студёный ветер, пронизывая до костей, особенно на перекрёстках. Роза постирала испачканное пальто, обрядилась в толстую фуфайку, оставленную как-то в неожиданно жаркий день на работе. Подходим к знакомому повороту – забор! Как пройти-то дальше?

– А вон работяга, – говорит Роза, – ремонт какой-то… Давай спросим, что за фокусы-то?

– Экскьюз ми («извините, можно обратиться?»), скажите, пожалуйста, как нам выйти к метро? – первой задала вопрос Роза, – всё загорожено, никаких объявлений… утром забора-то не было…

Рабочий был занят, потому не расслышал. Подойдя, переспросил: «Экскьюз ми?» (по его тону значило: «Что-что? Вы что-то спросили?») Роза повторила вопрос.

– А вот же объявление, – ответил рабочий.

И, правда, плакат с нарисованным автобусом и большой буквой «М» (метро) висел на столбе прямо перед нашим носом! А мы на столб-то и не взглянули!

– А пройти можете на тот блок, – объяснял нам словоохотливый пролетарий, – там автобус, он довезёт вас бесплатно к станции метро.

– Нормально! Спасибо! – Мы направились к автобусу.

На пересечении улиц, где самый жестокий сквозняк, с большими коробками возился немолодой обросший бедолага. Он был легко одет, укутывался в клетчатый плед и торопился соорудить… укрытие! Рядом стояла коляска со скарбом и тряпьём.

– Роза, смотри… такая холодрыга, а он… Он – бездомный что ли? боже… Чё делать-то?

– Надо, наверно, ему как-то помочь… замёрзнет ведь! Вот жизнь-собака…

Мы поравнялись с бездомным.

– Экскьюз ми, могу ли я вам помочь? – враз кинулись мы с Розой к хозяину коробок.

– Проваливайте! иначе…

– Ни хрена себе!

Мы со всех ног помчались к остановке. – Странно… и страшно: вдруг, в самом деле, ударит за нами!

Спускаемся в метро. Прохладненько. Музычка играет. Китайцы зарабатывают. Пожилой и совсем молоденький. На руках перчатки без пальцев. Завидев нас, заиграли «Подмосковные вечера» да так душевно, что слезу прошибло. Хоть денег в обрез, но каждая из нас дала им по доллару со словами: «экскьюз ми, больше нету». Ох, одно расстройство…

Отошли подальше, чтобы сердце меньше тревожить. Смотрим, нищий стоит – молодой, неряшливо одетый во всё чёрное паренёк. Длинные чёрные волосы. Смотрит пристально так, улыбается просительно. А глаза… вроде, как у гомосексуалиста. Да какая разница, в конце концов! Человек ведь. Живой. Есть-пить хочет, как и мы.

– Слышишь, – говорит растроганная Роза, – поскреби там у себя по сусекам мелочишко. Я вот тоже выгребаю… одноцентовые, пятёрочки вот… смотри… нормально же. Давай пареньку отдадим. Жалко, прям, сил нет. Да тут ещё эти «вечера подмосковные» душу выворачивают… Ссыпай, я отнесу. О, давай-давай сюда – приличная горсточка!

Роза подошла к парню: «Экскьюз ми и… примите от чистого сердца всё, что есть». Он улыбается, понял, что она не с пустыми руками. Протягивает к Розе руку. И Роза благоговейно ссыпала ему мелочь: «на здоровье!» Парень открыл ладонь… скривился и – неожиданно со всего размаху швыранул мелочь прямо нам в мордели!

– Во ничё себе! – враз опешили мы. – Он очумел что ли?

– Да что это за день-то у меня сегодня! – недоумённо досадует Роза. – Ну попался бы ты мне, гад, в другом месте, я б те, выродок, раскрасила бы щёки!

Услышали хохот. Поодаль от нищего парня стояли ещё побирушки и «нашего» оборжали за мелочь!

– Уходим отсюда, ещё отлупят, не дай бог!

Но тут, слава богу, подошёл наш поезд, и мы, потирая щёки и чертыхаясь, вошли в вагон. Народу в этот час было удивительно мало. Наверное, до нас промчался этот же маршрут. Такое здесь – сколько угодно!

Уселись с Розой. Обсуждаем случай с монетами:

– Ничего не понимаю, – говорит она, – тебе же, нищему, каждая копеечка нужна, а ты…

– Видно, так и нужна.

«Экскьюз ми, дорогие друзья! Но я три дня ничего не ел. Я не ворую, а только прошу: подайте по доллару на еду и на лекарство. Вот нога…» – По пролёту шёл шоколадный мордоворот с копной заплетённых косичек. Он был в чистой белой футболке, голубых джинсах, одна штанина которых собрана вверх так, что видны расчёсы на коже. Малый присел возле пожилой афроамериканки и стал клянчить у неё подачку. Женщина посмотрела на его кроссовки и устало произнесла:

– Экскьюз ми, парень, вот на твои кроссовки мне надо работать неделю. Если имеешь проблемы – государство поможет. Но мой тебе совет: иди работать. Поучись трудолюбию у мексиканцев: без языка, без права на работу – пашут да ещё домой деньги высылают. И заметь, тоже не воруют. Но и не попрошайничают. Всё. Оставь меня.

Верзила встал и пошёл в другой вагон.

– Ой чё делается-то на свете… как она его! – Роза впервые за весь день засмеялась.

– Молодец!

Ну вот мы и приехали. Попрощались с Розой и разошлись в разные стороны. Я, например, в овощной китайский магазин. Там всегда продукты в хорошем состоянии. Взяла нужное, прикинула в уме, сколько. Получилось девять долларов, семьдесят пять центов. Ставлю на прилавок пакеты. Шустрая продавщица, считает на калькуляторе, складывает в сумки.

– С Вас семнадцать долларов, восемьдесят два цента!

– Чего-о?! Сколько?

Перессчитывает… «Ой, экскьюз ми…» Называет правильную сумму. Да, в этом магазине особенно жуликоватый персонал. Дак и я ухо держу востро! Но «экскьюз ми…» опять сработало! Конечно, поворчала, но простила!

Ну и ещё раз скажу: велика сила волшебного «экскьюз ми…»! Велика.

Брайтон-Бич – жемчужина у моря

Знойный субботний полдень. Рабочий день закончен. Собираемся домой.

– Девчонки, поехали ко мне! – зовёт Валентина, – Гришка придёт только ночью. Покажу хоть, как живу, да посидим… ха-ха, поокаем!

– Только ненадолго, – согласилась за меня Роза.

•

Вот он, знаменитый Брайтон-Бич – «маленькая Одесса», местечко, некогда отвоёванное выходцами из нашей Одессы! Здесь – тепло и высокое синее небо. Здесь плещется изумрудное море-океян с разноцветными корабликами на залитой солнцем водной глади. Здесь – золотистый пляж, и полно отдыхающих. За домами-домишками – бордвок, приокеанский бульвар с плотным дощатым настилом, где прохаживается и посиживает на широких лавочках русско-одесский народ. Кто болтает, кто читает свежую прессу. Вот господин в соломенной шляпе развернул «Комсомольскую правду», что-то бурно обсуждает с соседом, потрясая газетой.

Валюха приостановилась – купила «Аргументы и факты».

– Живу на том блоке, – показывает она в сторону, где там и тут высятся строительные краны, а на лесах деловито снуют рабочие, сверкая оранжевыми и белыми касками. – Да, Вера, наши русские отстраивают Брайтон! – заметила Валентина, перехватив мой взгляд.

Хм, «наши русские отстраивают Брайтон!» Отстраивают русские… Магазины – русские… бизнесы – русские… Вот и Роза недоумевает:

– Отстраивают русские… Нич-чё не понимаю, откуда у наших столько денег-то?.. Все чуть ни с голой задницей оттуда сбежали, а здесь они… «строят-отстраивают»! На какие вши-и?!

– Вот именно, что «чуть»! Вот на эти «чуть» и строят! Розка, не нашего ума дело, – заткнула любознательную коллегу Валюха. – Идём-давай!

На улицах заметное оживление: бредут, бегут, праздно шатаются прохожие. Многие – в мокрых халатах, в сарафанах, шортах и купальниках с полотенцами на плечах да с креслами-раскладушками. Нормально! – курорт же: искупались, позагорали и – бежать!

Пробежимся и мы. –

Старые закопчённые особнячки в два-три этажа с магазинами, кафе и ресторанами внизу, охраняемые такими же старыми деревьями и кустарниками. Ближе к океану – дома повыше. Оттуда из проулков пробивается океанский сквознячок, гоняющий транспортные газы. Ветерок касается тела, мягко вливается в грудь, бодрит и освежает. Там же, в проулках, нашли пристанище медицинские офисы, ремонтные мастерские одежды-обуви и прачечные. По обе стороны центральной улицы – длинные ряды магазинов и магазинчиков, аптек, столовых, кафе, пельменных.

Людское многоголосье. Оглушительный визг метропоездов над головами, от которого закладывает уши, да нет-нет и пробежит лёгкая дрожь по спине: «ч-чёрт, и кто тебя выдумал!» Свист автобусов, причаливающих к остановкам. Рык автомобилей… Шум заполняет собою пространство, сливаясь в единую какофонию. Вот он – могучий оплот бывших строителей советского коммунизма!

Да… здесь – сплошной русский дух! И всё – по-русски: рекламы, объявления, афиши, названия заведений и прочие вывески. И разговаривают, конечно, тоже по-русски. Только голуби у корявого дуба ругаются на своём, голубином. С десяток их собралось и никак не разделят большой кусок пиццы. А вот и бесцеремонный воробьишка присоседился и смело разбивает мякиш быстрым клювом. А там, в синей полосе океана, весело носятся серо-белые чайки и не ссорятся между собою!

У магазинов на лоточках – горячая стряпня, испечённая внутри в пекарнях: ватрушки-булочки, пирожки с картошкой, мясом, капустой, грибами! «Пирожки, а ну, пирожочки горяченькие!» Народ берёт, тут же, обжигаясь, с аппетитом ест. Смотришь с голодухи, нюхаешь и, того и гляди, слюною изойдёшь! Придётся купить с пылу, с жару!

«Не нужен мне берег турецкий…» – слышим сквозь гвалт родную песню. Бренькает вконец расстроенная гитара с усилителем. Седой брюхан с косичкой на макушке и в кожаной безрукавке на голом пузе сверкает металлическими заклёпками: «Страна моя, – хрипит он, – ты – самая люби-има-ая!» Любимая… какая? Та? Эта? У его ног чехол от гитары открыл зев в ожидании ощутимой благодарности. На дне – мелочёвка и скомканные купюры. Да, наши не гордые и даже мелочь уважают! Сзади, у обочины отдыхает мотоцикл – наверное, хозяина-певуна дожидается…

•

На каждом шагу – кафе-рестораны-столовые с большими красивыми окнами и окнами попроще, со стеклянными дверями: «Татьяна», «Волна», «Приморский», «Восточный пир», «Кавказ» и многие другие. Доносятся музыка и пение: «Люба, Любонька… Сегодня ты на Брайтоне сияешь, а завтра, может, выйдешь на Бродвей». При входах – меню: «армянский шашлык, украинский борщ с чесночными пампушками, плов, самса, лагман, русские блины, беляши, пельмени, молдавская мамалыга, шурпа…» О-о! Глаза разбегаются: ешь-не хочу! Парад-меню Советского Союза!

«Да я ща т-тебя! Ттвою мать!..» – из ресторана торпедой вылетели два мордоворота.

Началась драка, брызги крови, соплей-слюней, мат-перемат. Народ остановился, рты поразевал. Тут же, как грибы из асфальта, выросли бравые копы. Свисток. Наручники. Обоих – в машину. Всё.

А это – Универмаг. На уличном прилавке – ворохи копеечного ширпотреба – такого же, что и мы шьём на швейке. Стойки с одеждой. Здесь же – пледы, коврики, обувь и всякая всячина. Я приостановилась:

– Кофтёнка… очень даже ничего…

– Нравится? – поинтересовался уголёк-афроамериканец на чистейшем русском языке. – Можете примерить, вот зеркало.

Его русский был для нас с Розой приятной неожиданностью.

– Спасибо, на обратном пути…

– Жена этого парня тоже здесь работает, – пояснила Валя, – и тоже прекрасно говорит по-русски. Их бизнес. Да, жизнь всему научит. Как это… «в волчьей стае вой по-волчьи!»

– Да уж…

Торговые ряды: узбекско-таджикские дыни, израильские и флоридские мандарины, персики, помидоры, турецкие сухофрукты, пузатые жареные семечки, изюм, орехи… всё и не перечислишь! Прямо, базар «с миру по нитке!»

А здесь – «Гастроном». Всякой снеди СНГ-вской – изобилие: квас, варенья-соленья – капуста, морковь по-русски, по-корейски, грибы, пряная селёдка в бочках, сало; колбасы, узбекские лепёшки, самбусы и уральская мука «Увелка»… Мда…

Заходим в мясной «Привоз» – подруге приспичило купить кусок полтавской колбасы. Толпится народ – выбирает продукты. Общение некоторых продавцов с некоторыми покупателями восхищает. Прислушиваюсь: это что за новомодный язык?

– Леди, вам сколько колбаски?

– Ван паунд, плиз, плачу кешью.

– Я пóняла. Вам послайсить или целым писом? (хм… о-о… дошло! – «Вам порезать или целым куском?»)

Из подсобки слышно, как рубят мясо. У прилавка, за спинами продавцов красуется плакат: «Да тихо вы!! Голова болит…» Сквозь русский галдёж послышался слабый одинокий голос: «Пли-из…» Поняли: коренной американец – любитель русской кухни. Такие любители, со слов Вали, здесь частенько встречаются – вкусно же! Наблюдающий за порядком – напыщенный господин с большим перстнем на пальце и со связкой ключей на поясе (сразу видать: старшой) кричит поверх голов:

– Маруся-а! А ну-ка быстренько обслужи иностранца!

Мы разом грохнули:

– Ой… самый, что ни на есть, американский американец – иностранец?! Ха-ха-ха!!! Боже… Вот цирк-то! И какая уважуха!

Выходим из мясного на свет божий. О! а этот магазин своей вывеской «Вино, ликёр, водка» зазывает расслабиться. В огромном окне на фоне разноцветных бутылок красуется рамка с большими буквами: «Не волнуйтесь, господа, мы понимаем… по-китайски!» – Ну, слава богу! Отлегло! А то я всё думаю: с кем бы это мне по-китайски-то побалакать! А всё-таки любопытно: это что значит-то? Дескать, смело пейте-дуйте наши весёлые напитки, хоть до зелёной сопли! А потом уж ладком по ихнему-то и побеседуем?

– Девчонки, сахар надо.

И снова – «Гастроном». Уже другой. Полно всего. Засмотрелись на то и сё. А вот и сахар-песок. Та-ак… не разберу цену… «Очки… где же очки-то?.. Бл-лин… как всегда…» К стенду с сахаром решительно подкатывает тётушка в вишнёвой кофте с жетоном на шее – сотрудница. Лицо – шаньгой, голова – редиской с хвостиком. Округлые плечи обнимает цыганский платок. Замёрзла, что ли? А и, правда, из камеры, где и здесь тоже слышна рубка мяса, несёт холодом. Тётенька записывает что-то, шепчет-считает…

– Девушка, скажите, пожалуйста, сколько стоит сахар?

– Там цена есть! – не отрываясь от своего занятия, рыкнула «девушка».

Во, ничего себе! Я аж поперхнулась от «ласки»!

– О-очки забыла…

– Не моя печаль… Иди, не мешай уже!

– Ну ты и язва! – вырвалось у меня.

– Сама такая!

Мы обменялись коротким взглядом. «Пош-шла ты к чёрту со своим сахаром, старая кикимора! В другом магазине куплю!» Конечно, можно поднять хай по поводу «прекрасного» сервиса, но нет времени – Роза торопится.

А вот и молочный отдел. Возьму-ка йогурт – утречком так хорошо йогуртом позавтракать. Да и на работу взять тоже… Та-ак… Не пойму чего-то… надрываю глаза, но… чё написано-то?.. «… годен до…»

– Валюха, до какого годен-то? Очки оставила… вечно я их забываю!

– Апрель… пятое.

– Какое?! А сегодня? Сентябрь – тридцатое!.. Нич-чего себе! Ты чё-то не то смотришь. А ну-ка возьми вот этот…

– Апрель… пятое.

Спрашиваю продавщицу:

– Девушка, а почему просроченный йогурт-то продаёте?

– Хдей-то? – продавщица смотрит на срок годности, ногтём соскребает цифры. – Здесь неправильно, молочку только что получили! Час назад.

– Девчонки, – говорит Валентина, – я здесь не беру. Часто и крупы, и приправы продают просроченные, и печенье в пачках, и конфеты даже с жучками и червячками, представляете? Короче, смотреть надо в оба.

Чертыхаясь, выходим на улицу. Ругаться неохота и, как уже сказала, некогда.

– А каким мака ром им разрешают… просрочку-то? – изумляется Роза. Она, как и я, живёт в итальянском районе – это почти что в другой стране.

– Таким вот макаром! Они просроченный и закупают. А разрешают… хм, денежки…

– Понятно.

Мы на улице. Худенькая женщина с кротким бледным лицом, на котором застыли капли пота, бережно толкает инвалидную коляску. Там восседает распаренная особа с брезгливой физиономией: «Здесь остановись! Апельсины купи», – приказывает она, вскидывая наманикюренный перст-сардельку с крупным рубиновым перстнем. Коляска «припарковалась» около прилавка, где орудуют шустрые мексиканцы, разгружают и раскладывают овощи и фрукты. Тут и дыни-«поросята».

Мексиканцы причитают по-русски: «Берёшь-давай дыни тажиския… кусныя, сладкия!» А худенькая тем временем подносит своей патронессе каждую апельсинину, показывая «товар натурой». Товар-то и, вправду, хорош! Бледненькая, по всему, сиделка. А та, что в коляске, новоиспечённая барыня. Да… как быстро усваиваются «профессии»!

Валюха выбирает свёклу на борщ, мы с Розой ждём в сторонке. Бойкая торговля! В гуще толпы божья старушка, пристально рассматривает дары природы, перекладывает яблоки. Вот она нюхает красивую грушу… и, на мгновение оставшись одна, вкатывает грушу в свой карман и тут же, не спеша отходит прочь.

– Видела? – спрашиваю у Розы.

А вот и Валентина: «О чём это вы?» Услышав ответ, удивилась: «Вечером эта бабка могла бы набрать овощей-фруктов после сортировки у любого магазина. Вечерами их всегда – сколько угодно и без риска».

– Там уже качество-то, наверное, будет не то.

•

«Доллар, онли ван доллар!» («Доллар, только один доллар!») – Чернокожий торгует с лотка у открытого ВЭНа. Штаны ли, рубаха, куртка, свитер, юбка – любая вещь – только доллар. К слову, есть магазины, продающие товар на развес. Иногда дорогой и очень модный и с этикеткой. А тут на углу ещё один чёрный молодец приторговывает «золотом». «Золёто, золёто!» – он большой пятернёй хватает горсть часов-цепей из синей коробки, висящей на шее на манер русского коробейника: «купи золёто».

У книжного магазина «Санкт-Петербург», где полно русских книг и музыкальных дисков, наперерез шагнул мужчина в тонких очках. Тычет мне в нос книжку:

– Замечательная книга. Повести и рассказы. Купите – не пожалеете! Недорого.

Ну, конечно, мне интересно:

– О чём? Кто автор?

– О любви, о крепкой человеческой дружбе. Автор – я!

Открыла. – С первых строк полилась сплошная графомань. «О-ой, не могу…». Аж зубы заболели. Вернула.

– Вот бедняга-то! Чем бумагу марать да время убивать, лучше бы…

– А, может, в этом его счастье на чужбине, – убеждённо говорит Валюха. – Одни в пьянство бросаются, а другие, видишь, пишут. Всё лучше, чем пить-то!

– Ну и купила бы книжку, порадовала человека!

– Денег жалко, да и лишних нету. Идёмте!

А рядом – ещё два книжных магазина, читай-не хочу!

Женщина с огромной сумкой и обветренным лицом путешественницы преградила дорогу. Она вручает визитки туристической фирмы:

– Поезжайте с нами, – начала она телеграфным темпом, – мы вам обеспечим…

Страшный сотрясающий грохот, визг и лязг проезжавшей над головами громадины-поезда заглушил слова женщины. Наконец визг пропал.

– … и только с нашей фирмой не прогадаете, звоните, приходите! – скороговоркой закончила она и уже протягивала свою визитку следующему прохожему: «Только с нами…»

Сбоку от тропинки прямо на асфальте – газета. На ней разложено старьё: бинокль, туфли с узкими задранными носками, как у маленького Мука. Мятое пальто на плечиках, прикреплённых к столбу, платье, кофта с растянутыми рукавами. Старик и старуха торгуют. Он в одной руке держит андатровую и песцовую ушанки, в другой – пышный воротник. У неё на чемоданчике – вязаные носки-варежки, колготки и мохеровые шапки. «Недорого… недорого…» – вежливо созывают покупателя. Рядом с ними ядрёная бабуленция потряхивает белым ажурным платком: «Оренбургский, берите в подарок – тёпленький…» Да, рукодельники! Но в такую-то жару о носках да шапках и думать неохота! А ведь красиво-то как – одно слово: ажур! Через два шага от стариков полная блондинистая леди, похожая на артистку, в тёмных очках и с большим бантом на затылке, продаёт панацею от всех болезней: чайный гриб в банках, девясил и алоэ в горшках и горшочках, стоящих в ряд. Ёрзая на высокой табуретке, громко и подробно объясняет, как принимать «лекарство» и никогда не болеть.

«Лекарства-лекарства… русские лекарства! А кому лекарства…» – нервно поглядывают по сторонам лица мужского и женского рода. Почему нервно? Потому что сыщики отлавливают. Лекарства с рук продавать нельзя! К тому же… неизвестно, откуда эти лекарства? Может, подделка, яд, а, может, ворованные, а вдруг, там ещё и наркотики? Одну бабульку лет восьмидесяти судили за торговлю наркотой. Старушонка еле отревела себе условных пять лет. Все газеты бубнили тогда про русскую мафию!

– Пройдите в наш косметический салон! Дама, я к вам обращаюсь, – женщина крутит в руках расписную баночку, – вы с нами станете ещё краше! Я вам гарантирую! – тянет меня за локоть к двери аптеки, – там у нас салон…

– Да отстаньте!

Высоко у самой крыши на облупленной стене трёхэтажки играет на ветру жёлтым пляжем, роскошной виллой с белым парусником и голубым морем-океяном огромная цветастая вывеска. Вывеска горланит: «Во Флориде только мы построим дом вашей мечты! Только у нас вы обретёте своё американское счастье! Торопитесь!»

– Уже бегу! «Где деньги, Зин?» – Роза потрясла карманом, весело зазвенела мелочь, – ага, «что нам стоит дом построить!» Всем – только «давай!» Все зовут, все норовят хватануть мои кровные, но хоть бы один из вас, блин, предложил: «а давай, Розетта, мы отвалим тебе кучу! и будешь ты её лопатой грести и… хватай-торопись – покупай живопись! Бери всё, что душеньке твоей угодно!»

– Ну! Щас… навалим… кучу! – хохотнула я. – Ты чё разошлась-то?

– Да зло берёт!

•

– Вы – еврейка? – подкатил под ноги Розы пейсатый[1] отрок в кудрях и шляпе. – Возьмите молитвенник. Там написано, как хорошо вам будет жить в Раю!

– Ага, молодой! А ты, видать, только что оттуда?

На другой стороне мимо банка, звеня колокольчиком, неровным строем маршируют семеро лысых в жёлтых длинных одеждах и поют. В руках барабаны, тарелки, транспаранты. В чёрной рясе с большим крестом на огромном пузе мимо крупно прошагал поп – рыхлый человек лет пятидесяти, бородатый и рослый. Похоже, он готовится стать матерью.

Измятая нищенка с пропитой морделью и со свалявшейся метёлкой на голове потрясает стаканчиком: «подайте христа ради…» Весь вид её кричит о пережитых страданиях и лишениях. От неё густо несёт мочой. Бедняга смотрит виновато-моляще подбитым глазом, едва шевеля гнилым мокрым ртом с красными опухшими губами. Поодаль нетерпеливо топчется синюшный кавалер. Он поминутно вертит головой, видимо, караулит: нет ли где полицейского. Самому-то просить подаяние, наверное, не подобает.

– Да что же это такое-то! – восклицает Роза. – Ну хоть плачь вместе с ней… Господи, помоги Ты этой бедолаге, если не Ты, то кто же ещё? – Сама подносит доллар, причитает: – Ведь пропьёшь же!

– Знаешь, зачем даёшь… – глядя поверх нас, равнодушно и резонно промямлила горемычная.

– Какая же нечистая сила затянула-то тебя за эти тридевять земель, а? – спросила Роза и тут же, меняя интонацию, попыталась взбодрить нищенку: – Здесь же полно всякой соцзащиты! Да хоть на этом же Брайтоне! Обратись! Церковь есть… община русская. В мэрию, наконец. Много же инстанций всяких – не дадут пропасть!

Женщина потупилась:

– Без тебя знаю. Приводили туда-сюда… но… ничё не хочу.

– Да ты же с ума сходишь, не понимаешь, что ли?! И мужик вон… такой же. Наверно, ещё и детки есть?

Та вздрогнула, и вдруг… щёки её задрожали, рот закривился. Казалось, несчастная вот-вот заплачет. Но она сдержалась и, волком глянув на Розу, тихо рявкнула:

– Не хочу, поняла? И отвали от меня! Прицепилась… т-тоже мне… мать-Тер-реза нашлась…

– О, блин, – отходя, проворчала обруганная Роза, – да ей, похоже, нравится такая жизнь… собачья!

– Как пить дать, – согласилась Валюха, – только не обижай тутошних собачек.

– Слушай, мать-Роза, откуда тебе известно про здешние соцслужбы-то? – спросила я.

– Интересуюсь-читаю. Во всех районах есть, чтоб ты знала.

•

– Подайте пятьдесят центов… – это уже опрятная пожилая госпожа с кружечкой, закатывая глаза, на английском канючит подаяние. Я метнулась, было, подать.

– Да кончай ты! – дёрнула меня Валюха, – береги себе на обратную дорогу. Она сюда как на работу ходит, а ты… В своём-то районе ей, видать, стыдно просить, а здесь никто не знает, да и подают бойко. Не поверишь, но, говорят, у неё свой дом есть и хорошая пенсия, плюс все бенефиты[2].

Подходим к остановке метро. На земле – коробка. В ней копошатся пушистые кошечка с собачкой. Около на ящичке – верзила с плакатиком: «Пожалуйста, пожалейте животных – подайте им на пропитание!»

– Девочки, афишку возьмите! – брюхатенький старичок-боровичок суёт фотографический листок с портретиками Софии Ротару, – в школе в пятницу выступает, а в воскресенье – в колледже. Не пропустите!

– Хм, здесь в школах да в колледжах выступают. А там сообщают, что покорили всю Америку! – смеётся Валюха.

Мда… жизнь. Вот такой, как говорится, предметный мир брайтонской Одессы. А людской поток неспешно и поспешно прохлаждается-торопится идёт и бежит по своим делам.

•

А мы остановились у двухэтажной халупы. Тени лопастого клёна покачивались на крупчатом асфальте. Блестела на солнце табличка «парики, шубы, пальто, шапки». Обрюзгшая дама с чёрным бантом на затылке (бант – непременный атрибут наших щеголих), в кружевной сиреневой блузке на тёмной юбке и кедах – поверх белых носков (по брайтонской моде), толстыми губами жевала длинную сигарету и надтреснутым голосом на всю улицу раздражалась по телефону:

– Да-а. Ну и?.. А я знаю? Ага, щаз-таки бегу и падаю! – тетёха выпыхнула клуб дыма. – Ой, ну ты посмотри на этого патриёта за мой счёт!

– Хозяйка магазина и апартаментов наверху, похоже, опять с бедным мужем на разборках, – шепчет нам Валю-ха. – Она его уже съела! Мы у неё каморку снимаем. – Хозяйка, не прекращая телефонного разговора, посмотрела на нас, подняла выщипанные брови. Мы кивнули. Роза поздоровалась: – Привет, Цилечка!

Хозяйка лениво мотнула пухлой рукой, обсыпанной золотом-бриллиантами, не обращая на нас внимания, продолжала свой разговор:

– Я имею итальянские вещчи, Эммик, а это же ж твоё говно – гроб с музыкой! Не ведись на го… Ну шо ж это делается? Ну шо ж это делается-то, а?! Я тебя вспрашиваю! Или я уже, по-твоему, похожа на адиётку? Как я это говно продам, а? Ой, без ножа меня кромсаешь… Да не бери же ж его, я тебе говору!

Мы, не дослушав Цилю, вошли в помещение. Дверь направо – магазин, прямо – крутая с хрустом деревянная лестница. Поднимаемся… кажется, вот-вот эта ветхая сходня рухнет.

Второй этаж. Сразу обдало сильно нагретым и удушливым воздухом. Тесный коридор, как в вагоне поезда. Настежь открыты фанерные двери. Валюхина – дальше – последняя. Проходим вглубь.

Попутно заглядываю в чью-то клетушку – точно, как в купе. Здесь – худой голый старик в широких трусах. Скелет-скелетом. Лежит пластом на сером матрасе с откинутой простынёй. Из-за провалившихся небритых щёк торчит острый нос. Жарко и парно, и нечем дышать. Видно, старый варится, изнывает. Открытые окно и дверь не приносят прохлады. А вот и завизжала-загромыхала электричка – нате вам! Она совсем рядом и, кажется, сейчас ухнет в окно и разнесёт к чёртовой матери этот курятник вместе с его разжиревшей хозяйкой! Разморенный страдалец не ответил на приветствие, он, со стоном отвернулся к измазанной кровяными пятнами стене с раздавленными клопами ли тараканами.

– Валька, что это?.. Мразь какая! Ну хоть бы кондиционер включили человеку, а!

– Хозяйка не разрешает. Только вентилятор. А старик – хилый, может простыть. Ему через три дня на операцию с простатой.

– С кем он?

– Дочь привезла. Она на работе по уборкам, скоро прийти должна. Они, кстати, легально здесь. Вроде бы, отец не хотел сюда ехать и дочку отговаривал. Но здешние родственники отца убаюкали, что, дескать, дочка-Маришка будет хорошо устроена и так далее. Девчонка поздняя у него, росла без матери. Старик и подумал, что вот и оглянулась удача – выпал Маришке счастливый американский билет! А на деле-то оно, видишь, как… родственников-то самих бы не мешало пристраивать. Так что, расчёт только на себя. Денег у них пока нет на хорошее жильё. Но, дочка сказала, что вот-вот снимут, уже почти подкопили… Ну чё, пошли ко мне!

Валентина открыла свою дверь. – То же купе. Но чисто и вроде не так душно. Двуспальная кровать под покрывалом с подушками, тумбочка, стол, белая скатерть. В кувшине – живые ромашки. Две табуретки. На стене – цветастый календарь с лебедями. Валюха включила вентилятор, захлопотала.

А мне расхотелось сидеть, расхотелось и «окать». – Перед глазами стояла изляпанная кровью стена, измождённый старик и серый замызганный матрас…

Американский Чингачгук

Обычное осеннее утро, хмурое и туманное. Тянет гнилью. Над нами тяжело перекатываются мрачные небесные скалы. Смотришь, и воображению рисуется бесчисленное множество изгибов и лощин. А между скал – голубеют родники и речки. Убывающие дни и длинные ночи предвещают скорую зиму.

Мы с Розой идём на работу. От станции метро тянется унылая, в грязных колдобинах улица. Пегой стеной гнездятся потрёпанные одно- и двухэтажные домишки: склады, авторемонтные мастерские, швейные фабричонки-забегаловки с тусклыми окнами и совсем без них. Наша фабрика в два оконца – на углу следующего блока. До начала смены есть время, и мы не торопимся.

– «Уж небо осенью дышало, уж реже солнышко блистало…» Ох, Роза… люблю я непогоду, – проговорила я в нахлынувшем поэтическом порыве.

– А у меня голова не варит в такую хмарь. Да ещё целый день эту вонь нюхать…

Это она о цехе, где нас ожидают горы смердящих тканей с уксусной пропиткой, горелого машинного масла и крепкий запах крыс. От всего этого першит в горле и слезятся глаза. По утрам, рассаживаясь на свои места, мы нередко вспугиваем крыс, которые на ночь устраиваются в коробках с недошитым барахлом. Твари бросаются врассыпную, доводя портних до истерик. Правда, на фабричной службе состоит хозяйский кот Василий. Но он ленив и простодушен. Кошачье самосознание этого джентльмена абсолютно не страдает, когда его отчитывает фабрикантша-Галя: «Тебе, шо, Васько, хорошую клизмачку вставить в одно место? А?» Специалист по грызунам лишь блаженно прикрывает глаза на круглой мордахе, трётся о Галину ногу и беззвучно мяукает. Василий – тоже иммигрант – выходец из Украины, привезённый Мариком и Галей. Он прибыл в Штаты легально и свысока поглядывает и на нелегалов, и на всех остальных пришельцев. К тому же… ну как ему не гордиться? Кот-то он – хозяйский! Это всё равно, что он сам и есть хозяин! Так что… извольте любить и жаловать! А потому… на панибратское «кис-кис» Василий не реагирует (не царское это дело) и, задрав пушистый хвост, надменно прошагивает мимо. Какие там ещё крысы? – ни боже мой!

– Да крысы скорей Ваську сожрут, чем он их, – невесело шутит Роза, провожая котофея презрительным взглядом.

Зная такое положение дел, муж Галины – Марик, до начала смены, разгоняет тварей. Раз в неделю приходит служитель санитарии, разбрасывает отравленное снадобье, от которого наутро не остаётся и следа. Грызуны всю ночь пируют и назавтра ждут следующую порцию угощения. Крысы – бич Нью-Йорка. Они повсюду: и в квартирах, и в магазинах, и в метро, и на улицах. Службы всеми средствами борются с хвостатым населением, но поголовье растёт. А недавно обнаружилось, что в заброшенных высотках, мастерских, в дежурных помещениях мостов и в лабиринтах метро вольготно обитают не только крысы, но и… еноты! Они агрессивны и разносят заразу. Их отлавливают, вывозят в питомники, но зверьки плодовиты.

•

Ранний туман ещё висит над землею. А мы с Розой идём по дороге, и нас обгоняют стайки низкорослых представителей династии «ЦЫ» – обоих полов (мексиканцы, китайцы, испанцы…) с целлофановыми пакетами и рюкзаками за спиной. «Настоящие турысты!» – шутит Роза. «Турысты» дружнёхонько бегут по осклизлой тропе. Все или почти все – нелегалы. Они, как бабочки-однодневки: хоть сутки прожить, но с пользой. Торопятся заработать свою монетку, пока не выдворили из страны. Власти их гоняют-выуживают, автобусами отправляют в участки. Оттуда – на родимую сторонушку. «ЦЫ» – роботы-автоматы, шьют так быстро, что за движением их рук едва успеваешь уследить!

А обгоняющие нас по улице… те бегут! – и так уж подзадержались, другие-то вон и ночуют в мастерских, чтобы не терять драгоценное время! Чтобы больше заработать, чтобы больше отправить домой в свои голодные края, где на эти, в общем-то скромные по американским меркам, деньги можно открыть бизнес, построить хороший дом, где можно безбедно жить. Так что, пока не выкинули, надо радоваться свалившемуся на голову счастью! Радоваться: что работа – каждодневная на одном месте, что не надо нервно трястись, ожидая удачу, на стихийных биржах труда: вдруг облава? А потом, сломя голову и обгоняя таких же страждущих, нестись к машине нанимателя, неистово работать локтями и орать: «Меня-меня возьмите! Всякую работу!»

К нелегалам любого окраса у хозяев бизнесов, и швейных в том числе, – особый интерес: им платят ещё меньше, чем легальным. Смышлёные фабриканты, выдавая наличные (кэш), удерживают с бедолаг часть заработка – так называемую таксу (пятнадцать-двадцать процентов): заработал столько – получи… вот столько! За что-о такой вычет?! А за «что» … придумать недолго! Ну… например… за… «раскэшивание» в банке (то есть, даю не чек, а наличные); за… риск: «ты же нелегал, права на работу не имеешь, а я тебя взял. К тому же ты налоги в госказну не платишь! Значит… что? Правильно, плати мне!» И с превеликим удовольствием (прибыль-то какая со всех голов, ого!) находчивый капиталист кладёт эти денежки в… свой карман! Ах, тебе не нравится такая система? – дуй отсюда! Иди- работай на чек – плати налоги государству тридцать процентов! Но… нравится-не нравится, а нелегалу особо-то сунуться некуда ни на чек, ни на кэш. Законы год от года ужесточаются. Он, конечно, может и в суд обратиться за такую обдираловку, но… ему проблем не надо! Ему нужны деньги. А потому он будет искать другого хозяина. А так… всем удобно, всем хорошо! А вот государство остаётся… точно! – с «носом»!

Ну и, чего скрывать, династия «ЦЫ» – не белоручки. Грамотами в своих странах головушки не забивают – чаще… с малолетства: «бери больше – кидай дальше»! Работают быстро, благоустройства себе не требуют: пахнет-не пахнет, жарко ли холодно – всё – не про них! Лишь бы трудовые отдали-не очень уж обманули бы.

•

«Алё, к вам в десять придут наши!» – хозяин-бизнесмен получает предупредительный сигнал от надёжных людей. О-о! Что тут начинается! Рабочая смена – в семь.

К десяти нелегалов-конспираторов – ветром сдувает! Хозяева могут во время проверки-облавы отправить горемык на все четыре стороны и даже без выплаты кровных, но могут особо ценных временно закрыть на замок в дальней подсобке. Блюстителям предъявят живую наличность: легалов, в виде нашего брата-сестры с законными документами. И перед блюстителями иммиграционного и соцпорядка предстанет идиллическая картинка: чистый цех, свежий воздух, работающий хиттер, наполняющий пространство живительным духом. За машинками – правильные строчильщики. Журнальчик с их данными? А вот он – на столе! Всё – чин чином! Смотрите, любуйтесь! Каждого могут поднять из-за машинки и задать самые разные вопросы: жалобы, условия, статус в стране. Именно так, зачастую, и случается. А кто предупреждает? А тот в департаментах, кому владелец той же швейки платит денежки. Но… это их общий секрет! Если картинка складывается по-другому, то цепочкой к доставленным автобусам тянутся-плетутся нелегалы. Их ждёт депортация, риско вого владельца – крах.

•

Неожиданно выглянуло солнце, и растаяли рыхлые облака! Румяный свет обещал хорошую погоду. Заверещали птички. В ночных лужах заплескались голые ветки тополей.

– Солнышко… – громко обрадовалась Роза, – «какая же это радость – со-олнышко!» – по-гусиному задрав голову, пропела моя спутница и на ходу… оступилась! Она взмахнула руками и, ухватившись, со всего маху рванула меня за рукав. Мы обе грохнулись в жирную грязь!

– Розка-а! – заорала я, – …твою в душу мать… Ну ты на дорогу-то хоть смотри, в конце-то концов! – Я, раскорячась, еле встала на ноги. «Ох…» Помогла Розе. – Тоже мне… артистка… Не ушиблась?

Мы очищались от тягучего месива. Ч-чёрт, шли себе тихо-миро… и вот – на тебе! Щас пойдём народ пугать, как два папуаса. Хорошо, хоть моя китайская куртка от Версаче не порвалась: выдержала испытание! Всё-таки молодцы китайцы – на все руки мастера! И прочность тебе и марка! А интересно… где они эту… «итальянскую» куртку шили? Не в той ли мастерской, что приютилась было в недостроенном канализационном коллекторе? Умельцев ведь тогда десятка три достали со всем швейным снаряжением. Помню, все газеты гудели…

– Женщины-ы! – послышалось позади. – Де-евушки!

О-ой! ну, конечно, «девушки», хоть и по сорок лет! И, конечно, мы враз обернулись. Чуть поодаль, ссутулясь, топталась незнакомка. В мелкой шляпке, каких здесь не носят, толстых очках на бледном лице и в тёмном до пят балахоне. Худую шею её опутывали крупные синие бусы из непонятного материала. По плечам были разбросаны тяжёлые волосы морковного цвета. Она глядела на нас заискивающе.

– Извините… слышу вы – русские… – сладкоголосо начала дама и приблизилась.

Мы с Розой пожали плечами: да уж, немудрено узнать русскую бабу по крепкому русскому «присолу»!

– Меня зовут Соня… просто Софа, – улыбаясь, прощебетала дамочка тонкими губами, – вы мне… не подскажете… Понимаете… Мне срочно нужна работа, – смущённо продолжала незнакомка, – скажите, пожалуйста, вы можете помочь? Я узнала, что здесь много швейных фабрик по изготовлению… простенького ширпотреба: трусов, там… маек всяких…

– А вы – портниха? – резонно спросила Роза.

– Нет… Я… я – пианистка. – Но я научусь! Я способная!

Да, в нашем цехе ещё только пианистов не хватало! Русские (здесь все выходцы из бывшего СССР – русские), русские – народ образованный. Врачи, медсёстры – есть! Инженеров всех мастей – как собак нерезанных! Есть даже режиссёр-документалист – чудоковатая Ангелина. Ну вот теперь и пианистка будет. Если, конечно, Галя возьмёт. А Софа, между тем, рассказывала свою похожую на всех историю. Мы слушали в полуха и смотрели на её внешность. – Большой рот с кривыми зубами и золотистыми усиками, большие выразительные глаза болотного цвета, и голос… приторный, какой-то медовый голос. Узкие красные руки с допотопным редикюльчи-ком болтались на худой плоской фигуре. Освоившись, Софа, полная собственного достоинства, с восторгом вещала:

– Представляете, девочки, я ещё не успела приехать в страну, а меня уже через родственников на работу пригласили!

– Ещё в Союзе пригласили? – воскликнула Роза, – вот везуха-то! В театр? Какой?

Наша собеседница сконфузилась, сделалась пунцовой.

– Нет. Я ведь недавно приехала… Как раз к празднику – Песаху…

– Ничё не поняла…Пригласили пейсатые, что ли? – пыталась угадать Роза. – Музыке обучать?..

– Да нет…

– Ну, понятно: в пекарню – мять-катать мацу[3] пригласили! – догадалась я. – Когда этот праздник на носу, они всех приглашают. Живые руки нужны. Щас делают мацу станочками, но сляпанная вручную продаётся дороже.

– А что, Софа, руки не болели? – тоном знатока поинтересовалась Роза.

– Ныли… Такая боль… какой никогда не испытывала… – вспоминая, чуть не заплакала Софа. – Не знала, куда свои бедные ручки деть. Такие мученья. Пришла домой и мужу сказала: «Всё, Лёвик. С мацой – всё!»

Ясное дело, чуткие пальцы пианистки никакой мацы не выдержат!

– У меня кожа вообще-то нежная. Не привыкла ещё к таким работам. Вчера по объявлению у одних старичков убирала. Они – приветливые такие – румыны, всю жизнь тут прожили. Узнали, что русская, «Катюшу» спели! Представляете, по-русски кое-как говорят, а спели на русском… Такие приятненькие, прямо как два солнышка! – Софа с умилением улыбнулась. – Ну вот… я в их доме всё перемыла и во дворе метёлкой помахала да лопаткой поскребла, и вот… снова мозоли… – она вывернула ладони, на которых пузырились розовые волдыри. Софа потрясла кистями, подула на ладошки.

– А как с мозолями-то за швейной машинкой? Ну, может, Галина придумает ей… на пока работёнку? А там видно будет.

– Может… – согласилась Роза. – Ну пошли, а то опоздаем! Со-офа!

Приостановившись было, мы ускорили шаг. Едва поспевая, Соня шла бочком, как трусят собаки. Одно плечо её было выше другого.

•

– Документы есть? – спросила Галя. – Так… вижу. Хорошо. А что с руками?

Соня закончила уже знакомый нам рассказ и, переминаясь с ноги на ногу, напряжённо ждала, скрывая в кулак схвативший её кашель…

– Ладно, – решительно сказала хозяйка, возвращая бумаги, – на машинке научишься, на этикетки посажу. А пока… – Галя на минуту задумалась, – пока вот что… давай-ка ты иди на чистку и упаковку. Лазарь, покажи женщине, что и как.

Лазарь – наш менеджер, уже говорила. Он… Нет, про Лазаря как-нибудь после! А Софа? Да, так и стала у нас работать Софа.

– Шить или не шить? – вот в чём вопрос! – всякий раз шутила она, усаживаясь за машинку.

– Смелее! – напутствовала Галя, вдевая нитку в иголку, – не бойся машинку, пусть она тебя боится!

Скоро Софа научилась шить. Сначала медленно, потом быстрее, и вот уже наша труженица прокладывала строчки не хуже заправской мотористки! И, как хозяйка-Галя и обещала, она посадила новоиспечённую швею на этикетки. Да, этикетки – особая и секретная песня… Поясню. – Шустрые ребята почти ежедневно сгружали большие стопы красивых пачек добротных изделий, сшитых не нами, а на стороне. Это – брюки, джемперы, рубашки без этикеток или с ними. Галя лично спарывала ярлыки «Made in China»[4] или «Made in Thailand»[5], а Софа пришивала новые: «Valentino. Made in Italy»[6]. Работа у Софы спорилась! А у Гали «особый» товар шёл «на ура»!

•

Ежедневно с работы Софу дома ждал муж. Он, по её восторженным рассказам, бывший балалаечник струнного оркестра госфилармонии, заслуженный деятель искусств. Здесь, на своей новой родине, музыкант разослал резюме: от театров до ресторанов, и ждал приглашения. Но его никуда не звали. А идти, к примеру, таксовать или ухаживать за стариками, как мы поняли, было выше его заслуженной личности.

– Ну и в самом деле, девочки… Лёвик правильно говорит: что это он, при галстуке, и будет… «отнеси-подай» что ли? – Софочку передёргивало усмешкой, – это же просто уму непостижимо! Да и ноги у него стали побаливать.

Она прекрасно понимала мужа:

– Лёвик – гениальный музыкант! О-о… девочки, если бы вы слышали, как он играет!.. – говорила Софа лелейным голоском и закатывала глаза. Она замолкала на минуту, покачивала головой, словно в такт мелодии, будто и в самом деле слышала волшебные звуки… Воскреснув, оживала: —…Я верю, что его пригласят на достойное место! Вот увидите! Да по-другому и быть не может. Он, бедный, столько думает, переживает…

Но зато Софу везде приглашали! И, окрылённая возможностью принести домой лишнюю копеечку, женщина в свободное время бежала на все подработки, не жалея своих чутких пальчиков – ей надо было кормить своего талантливого мужа! «После работы креветок надо купить, – озабоченно говорила Софа, – Лёвик очень любит салат с креветками. Хотела ему супчик сварить с клёцками – не хочет».

Софа присматривала за детишками, стариками, мыла полы, выгуливала собак… Бежала в ту же пекарню, где в спешке (успеть бы к Песаху!) со всеми мяла и раскатывала тесто.

– Раньше, бывало, всего за час этой адской работы в бешеном темпе (ведь надо быстрей-быстрей, чтобы тесто не закисло, не дай бог!) в глазах темнело! Пот катился градом – пекарня, что пылающая духовка! – качала головой Соня, – тут же начинали болеть мои бедные спина и все косточки… просто невыносимо как… А в конце работы, дак пальцы вообще не сгибались. Уж не говорю про волдыри. – Соня усмехнулась, вспоминая, – а ведь работа шла с утра и до вечера! Но теперь, теперь вот… привыкла… хм, почти.

– Ага, а на следующий день – снова фабрика! Бетонная, вонючая, жаркая да холодная, – завершила я Сонин рассказ.

Действительно, замерзая или изнывая от бетонного холода или знойного пекла, женщины орали: «Ну врубите же вы, хиттер наконец! Что за издевательство-то, в самом деле?! Галя, ну щас же сваримся ведь!» Или: «Ну щас же в сосульки превратимся!»

– Щас, Марик появится – включит! – невозмутимо отвечала Галя.

Время проходило, Марик не появлялся.

Летом Галя открывала настежь оба окошка для прохлады. Но из окон чаще валил жар с раскалённой улицы и добавлялась вонь с парома, стоящего на приколе с собранным мусором городской свалки. Сама Галя пребывала в своей конторке под кондиционером.

– И где его черти носят?.. – всё же не выдержав воплей трудящихся, Галя сама запускала хиттер.

Хиттер – ржавая громыхающая бандура, висящая под потолком, предназначенная зимой нагнетать тепло, летом – прохладу. Бандура добросовестно грохотала, перекрывая вой швейных машин, но со своими обязанностями толком не справлялась ни зимой, ни летом. Не было от неё ни согревающего тепла, ни освежающей прохлады. То ли от старости, то ли от Галиной экономии. «Сжирает много электричества», – всё время ворчала она и норовила вместо адской бандуры включить скупой вентилятор, мохнатый от пыли. Он разгонял мух, но не жару. Отбухав по мозгам минут двадцать («Да выключите вы его, наконец, – башка болит!»), хиттер надолго затыкался к Галиному удовольствию.

•

Лето в разгаре! Сутками – одуряющая жара. Наконец заканчивалась смена. Мы вываливались на улицу. И тут жара не унималась, жгла выше ста градусов! Здесь – шкала по Фаренгейту. По Цельсию жмёт к сорока! Влажность от океана зашкаливает – дышать нечем. Собирается дождь… Но дождь не принесёт прохладу. При такой жаре и влажности нью-йоркский дождь – горячий душ в парной.

В метро – не лучше: душно и затхло. Но вот подходит электричка – в вагоне свежо и прохладно, даже холодно!

До завтра, фабрика!

•

Соня работала, в перерывах настойчиво зубрила английский:

– Чтобы иметь хорошую работу надо знать язык, я и Лёвику говорю: учи! А он… – Соня покачала головой. – Но я жду… резюме везде разослала. Хотя… ну что у меня за резюме? Опыта в Америке – никакого…

Сегодня у Сони отличное настроение – видно по всему. В обед она, открыв было словарь, тут же спрятала его в сумочку.

– Вообще, не знаю, как у ва-ас, девочки, а мои финансы… – Соня позевнула, в руках у неё появилось зеркальце, – а мои финансы… вечно поют романсы! – не сильно огорчённо пропела она и, томно глянув на своё отражение, захлопнула зеркальце: «фу ты, мерзкое стекло!»

Свести концы с концами – проблема общая и выплывала сама собой: не успеешь оглянуться – месяц пролетел: за то заплати, за это. То купи, другое… Хоть и напомнила Софа про финансы, но казалось, что денежные проблемы не расстраивали её настолько, чтобы она на минуту забыла о муже. Только и слышно: «Лёвик», «мой Лёвик!»

– Надо же, только что колесом не крутится около, – завидовал Лазарь. – Вот, женщины, учитесь любить мужа!

– Пусть муж любит! – рявкнула одинокая Ангелина, – Софк, а чёй-то ты сёдня весёлая-то такая?

– Нет! – со светлым лицом игриво воскликнула Соня. – Хотела промолчать, чтобы не сглазить, но… не выходит! Почему хорошее настроение? – спросила она и взахлёб выпалила новость: – Да меня же опять пригласили! Американцы! Представляете? Американцы. На постоянную работу!

– Да ты что?!

– Счастливая ты, Софка, – со вздохом покачала головою Ангелина, наша режиссёр-документалист, нелегально и надолго застрявшая в стране. – А тут… так и сгинешь в этих помойках!

– Дак и… поезжай назад, никто здесь никого не держит! – напомнила я.

– «Поезжай»… легко сказать… – усмехнулась Ангелина и снова стала донимать удачницу. – Софк, а ты куда идёшь-то? Кто на этот раз пригласил? Какая-то серьёзная компания?.. Ты, что ли, язык уже настолько знаешь, чтобы…

– В том-то и дело, что живой американский изучать буду! В американской семье, с мальчиком. Здесь-то среди наших… русских, выучишь что ли? Вот… после смены лечу! – Софа, с улыбочкой прикрыла глаза и несколько минут наслаждалась своим приятным состоянием скорого важного события. – Да… лечу знакомиться!

•

Утром и в обед следующего дня Софа с упоением рассказывала:

– Я им так понравилась! А они мне – ещё больше, – радовалась счастливица. – Но сильнее всех мне полюбился ребёнок. Дивный, совершенно дивный мальчик! Стивом зовут. Весёлый, непоседливый малыш! Раскованный такой, не то, что наши заторканные детки: то нельзя, это…

– А как ты с ними объяснялась-то? Они по-русски говорят? – Ангелине явно не давало покоя Софино новое предложение.

– Не говорят. Но я знаками, жестами. А где и словами – учу же, сама видишь. Читать уже могу.

– Да с тобой-то всё ясно! А вот им-то, на фига нужна такая нянька, без языка? – пыталась понять логику нанимателей дотошная Ангелина, – чтобы платить меньше, что ли? Хм… Ещё и жратву им готовить будешь, срач убирать… Ну чё ты на меня так смотришь? Сколько угодно таких желающих-то! Вот, далеко ходить не надо, – вчера только купила «Русскую рекламу», и вот объявление, пожалуйста… – Ангелина развернула газету, – смотри: «В американскую семью приглашаем с проживанием энергичную и опрятную русскую няню-домработницу с умением вкусно готовить по: присмотру за четырьмя детьми от годика и до семи лет и ведению домашнего хозяйства (уборка, готовка, стирка) на полную неделю. Уборка: трёхэтажный собственный дом и три маленькие собачки». – Ха, ни хрена себе! Да уж и писали бы сразу, что нужна круглосуточная ломовая лошадь! Эксплуататоры чёртовы… А вот ещё два объявления – одно другого лучше, смотри… вот…

– Ну что ты, Ангелина, в самом деле! Ну почему же ты во всём видишь негатив? Какая готовка? Какие круглые сутки? И малыш всего один. Первое время я вообще буду по два часа и то вечерами, пока привыкнем друг ко другу.

Софа весь обед трещала без умолку:

– Сегодня выхожу на работу. Смешно сказать, но я по малышу… Стиву… как-то и соскучилась даже! Испытание дали – неделю. А пото-ом… о-ох… уйду отсюда, девочки, уйду навсегда! Хоть среди своих и удобно, но, живя в Америке, надо и вариться в американской каше, а то и деградировать недолго: ни языка приличного, ни денег. Так что… спасибо вам всем… – на Софином виске вздулась жилка, подбородок задрожал – она расчувствовалась.

Утром следующего дня мы с нетерпением ожидали Софу. Всё же, действительно, с коренными американцами, в большинстве своём, работать – везение. И платят лучше. И народ, не в пример нашим, уважительный.

И вот дверь открылась.

– Со-офка! Привет! Ну как ты?

– Здрассьте…

Софа тихо поздоровалась и бочком, сгорбившись и припадая на ногу, прошла к своей машинке. Но… что это? Во всю щеку у Софы – краснущая ссадина! Со своим балалаечником подралась что ли? Мы ждём… Она – ни слова-ни полслова! Но загудели машинки – смена началась. Болтать нет времени, менеджер-Лазарь – тут как тут: «Наговоритесь в обед!».

Вот и обед!

– Ну? Софка! чё случилось-то? – первой не терпится узнать Ангелине.

Мы – ушки на макушке! Но Софа склонилась над салфеткой, молчит, жуёт свой бутерброт, запивает чаем. Потом она, как-то нехотя, выпрямилась и, горько улыбаясь, ответила:

– Ничего не случилось… Просто, я же вам говорила, Стив – очень активный мальчик. Прямо настоящий Чингачгук… хм, Большой Змей!

Мы переглянулись: «Ну и чё?»

– Ну и ничего! – Софа немного повеселела. – Просто я – лошадка! С моей-то спиной… Стив картинки мне под нос тычет. На картинках – Чингачгук. Значит, мальчик – вождь краснокожих! Такой упитанный Чингачгук. Он – на коне… то есть на мне! Запрыгнул на мой загривок и… на мне… на лошадке… скакал… – я на четвереньках ползала. – Софа скривилась, – псс… плечо болит… Потом была война с бледнолицыми! Я – бледнолицая. Чингачгук со мной и воевал! Пулял в меня стрелами. Кинжалом колол – по щеке угодил! – не увернулась вовремя. Вот так буйно прошёл наш вчерашний вечер. Ох… да ничего страшного!

– А где родители-то были? Чё, прямо сразу с тобой, с незнакомой тётенькой, и оставили ребёнка? – удивилась Ангелина.

– Нет, что ты! Мать чем-то занималась в соседней комнате. Она в колледже преподаёт. Конечно, мама извинилась, попросила меня быть осторожнее с малышом. Сегодня читать ему буду. Сказки. – Софа показала красочные книжечки на английском языке.

На следующее утро Соня появилась с большим багровым синяком под глазом.

– Кто?! – ахнули мы.

– Чингачгук?.. этот… маленький змеёныш?! – я не находила слов.

Соня промокнула влажные глаза. Видно: ей было не по себе, что мы смотрим на её синяк и, вероятно, в душе смеёмся над нею. Женщина села на место. Она молчала и время от времени глубоко вздыхала. Но потом, отважившись, коротко рассказала. Она говорила и горько улыбалась:

– Я стала читать малышу сказочку. Славная такая сказочка, добрая. Читала, конечно, по-английски. Он с удовольствием начал слушать. Даже рот открыл. Но потом с ним что-то случилось. Он стал ёрзать на стульчике. Стал какие-то вопросы задавать. Наверное, не понимал, что именно я читаю. А я не знаю, как ему толком объяснить. И тут вдруг мальчишка налился кровью и… ох… как давай ногами топать! Боже! Он топал, пинал меня и рычал как ненормальный. Бился головой в мой живот и… вообще, дикость какая-то! Такого я не ожидала! Я его хочу успокоить – по голове погладить, а он мотает головой и ловит зубами мою руку! И ухватил-таки!.. укусил… – Софа показала кровоподтёк. – От расстройства у меня, как назло, из головы повылетали все английские слова. А он кулаками отбивается! Кулачки-то у него – ого, как у мужичка! И вот… попал мне… в глаз… – Соня крепко всхлипнула. – …Синяк тоном замазывала, без толку: всё равно видно.

– А мать-то опять, куда умотала?

– Да нет, она, слава богу, тут же примчалась – на минутку-то всего и выходила в лоджию, что ли, – заметила наша великомученица-Софья. Она замолчала. Лёгкая краска играла на её восковом лице. – Вот так, девочки, – женщина тяжко вздохнула, потом добавила: – На этом и закончилась моя работа… Вобще… тоскливо. – Она смотрела на всех печальными глазами.

– Да, Софка, хорошую тебе выволочку устроили, – сочувственно покачала головой Ангелина. – Дак ты теперь с ними судиться будешь?

– Судиться? А… а зачем? – не поняла Софа и внезапно озлилась: – Ребёнок-то не виноват в том, что я – неуч! Что я до сих пор не знаю языка! Что… – Женщина неожиданно замолчала и готова была расплакаться.

– Да они сами… как бы на неё в суд-то не подали за посягательство на избиение ребёнка! – сказала Роза.

– Ну, это ещё доказывать надо… – вмешался Лазарь, – тут дело такое… спорное.

– Эх, ты, Сонька… мягкотелая ты наша интеллигентша, – пожурила коллегу Ангелина, – я бы на твоём месте не промолчала! Нет, не промолчала бы!

Хозяйка-Галя наблюдала равнодушно и сурово. Потом сказала:

– Прижми-ка ты свой зад, Сонька, и сиди. Не знаешь языка – не лезь, а то так и будешь фингалы получать от психов.

•

И Софа осталась. Когда надоедал учебник английского, она читала библиотечные книги, цитируя вслух отдельные строчки.

– Любое произведение: литературное или музыкальное – это… «окно в другой мир!» – говорила Софа.

А нередко она увлекала нас и в свой музыкальный мир, вынимая наушники:

– Вы только представьте: ласковые пальцы прикоснулись к инструменту и – вот уже идёт душевный разговор между двумя любящими сердцами, музыкантом и инструментом о жизни, о любви, о вечном… Да вы только посмотрите, девочки, вы послушайте! Там и стоны, там и песня, и тоска, и радость…

Щёки её загорались под цвет морковных волос. Соня во всём видела необыкновенность, возвышенность:

– Вот! – восклицала она, показывая на стрекоз за окном, – взгляните, ради бога, на них, красота-то какая, Господи боже мой!

– Трудности? – спрашивала Софа, – ерунда! Это всё временное! Говорят, семь лет идёт адаптация. Всего-то семь лет!

Она казалась довольной и счастливой! С ней был любимый муж, цветные фотокарточки которого она носила с собой: «Мой котик! Мой Лёвушка!»

– Ты носишься с ним как с писаной торбой! – замечала Галя, – а ты лучше работать его заставь.

•

– Девочки, я уже могу разговаривать с американцами, представляете?! Вчера шла из библиотеки с одним джентльменом и свободно его понимала. И он меня! До этого говорить стеснялась. Так замечательно…

•

Мы полюбили Соню. Эту работящую оптимистку.

– Верочка, – говорила мне Соня, – ну скажите вы мне: ну почему, почему должен гибнуть человек? Талант, богом одарённый? – она смотрела на меня, понурив взгляд. – Но ведь Лёвик и, в первую очередь, именно он должен быть счастливым. – Софа минуту помолчала. – А что вижу я? – она покачала головой. – Понимаете, Вера, просто невыносимо ежедневно видеть, – Софа поперхнулась, – невозможно видеть… как погибает дорогой человек… он уж и выпивать начал. Обидно сознавать, что талант Лёвика никому не нужен. Ладно, та м – понятно, Союз развалился – не до талантов, ну а здесь что?.. Что здесь-то? – Софа невесело усмехнулась: – Хм, и здесь с талантами получается то же… А ведь он играет как Бог.

Грешно, конечно, но я живо представила кругленького дедульку с белой бородой, сидящего на розовом облаке, болтающего голыми толстенькими ножками и тренькающего на балалайке!

Однажды во время обеда Соня задумчиво устремила взгляд в окно, где синее небо и белые облака, напоминавшие пушистый снег… Она глухо что-то шептала, прижимая к невысокой груди тонкие ладони.

– Софочка, что невесёлая такая? Опять нос повесила? – спросила её Роза.

Соня побелела: «Да так…», – уклончиво ответила она, утирая покрасневший нос платочком, и сделалась еще более сосредоточенной. Она глубже ушла в себя, поглощённая своими мыслями…

Да… Блаженная.

Софа-Софочка, побереги тебя, Судьба…

П.С. Через десять лет я встретила Софу, но… Но об этом в другой раз.

Валерик – американский бизнесмен

Утром лениво танцевал лёгкий снежок, к полудню распогодилось! И теперь тёплое солнце подогревало всё живое. Радостно чирикали воробьи. О чём-то весело перекликались картавые вороны: «Хар-ррашо!» – должно быть, кричали они. Любопытные голуби деловито прохаживались по карнизу и кособоко заглядывали в окна швейной мастерской. А там – мы – разнокалиберные фигуры сосредоточенно склонились за машинками. Трое волосатых космачей, кряхтя и потея, на загорбках втаскивают в цех огромные пластиковые мешки с кроем и сбрасывают в углу. Разогнувшись, шумно выдыхают и, разминая поясницы, плетутся за новой партией. Менеджер-Лазарь принимает товар, записывает.

Рабочий день в разгаре. Недружно гудят моторы. А из картонной коробки во всю глотку заливается певец Бока. Он рвёт своё горло и слабые нервы швейниц:

«Ни-ичего ты больше не воро-отишь,

Ни-ичего обратно не вернё-ётся…»

«Не вернё-ётся!» – подпевает Валюха. И вытирает горючие слёзы.

– Валька, ну ты чего опять? – жалею я Валентину.

– Да так… соскучилась сил нет… Сегодня ещё сон плохой видела…

– Ну дак и уезжай.

– Ага… А кто там всех кормить-то будет?..

Женщина уже четвёртый год нелегально обитает в стране – зарабатывает на жизнь себе и родне, живущей на Украине. Бока – её кумир. Сердечные песни любимца заряжены в её приёмнике, который она держит в рабочей коробке.

Валентина у нас – на подхвате: поднести крой, встать на упаковку, забрать готовое тряпьё, сесть за машинку на мелкий ремонт. Беготни полно!

А вот и Галя – наша хозяйка. Фабрикантша.

Каждое утро Галя отдавала распоряжения менеджеру-Лазарю – подвижному и исполнительному человеку, а сама отбывала с мужем-Мариком по делам бизнеса. Вернувшись, выносила из конторки пакеты. В них – собственные вещи: детские платьица «любимой внучки», брюки сына-медика и мужа-Марика. Но чаще всего она раскладывала на столе новые с этикетками юбки, кофточки, красивые жакеты. «Оксанино, – уважительно говорила Галя. – Она обязана каждый день ходить на работу в разной одежде. Вчерашнее уже нельзя надевать. Можно будет только через месяц. Им даже деньги выдают на одежду». Или: «У Оксаночки сегодня вечер. – Ресторан с работы закупили. Вырез вот… на вечернем платье углубить заказала. Вишь, какое красивое. А это… юбочка для работы… шлицу повыше надо сделать – ножки-то красивые». – И она растряхивала перед нами гардероб снохи.

Из Галиных рассказов выходило, что сноха приехала в Штаты с отличным английским языком, полученным здесь, в Америке же, поскольку с детства жила в стране с родителями-дипломатами. Здесь окончила и школу, и университет. Уехав на Украину, Оксана вышла замуж за Галиного сына и уже членом новой семьи вернулась в США. Девушка – наливное яблочко, смелая и смазливая, она без труда устроилась на работу в крупную международную компанию на приличную зарплату, льготы и медицинскую страховку на троих. Муж её (Галин сын) – врач по украинскому образованию, со слов Гали, был хорошим специалистом-офтальмологом. Но это – там. А тут, чтобы работать врачом, надо учиться (переучиваться), надо сдать на английском кучу спецпредметов.

По-другому невозможно, хотя нет-нет да и услышишь о «врачах» – коренных и разных американцах – с фальшивыми дипломами. Галин сын учился-переучивался и в это же время сумел устроиться в медицинский офис к своему давнему, ещё с Украины, коллеге. В офисе Галин сын-украинский врач-офтальмолог, числился работником регистратуры, а сам принимал русскоязычных больных под прикрытием своего доброго приятеля-владельца (врача с американским дипломом). Галя ни от кого не скрывала сей криминальный факт, но секрет этот всем доверяла вполголоса. А «все»-народ понятливый потому, что… и тоже устраивался, как умел.

•

Однажды, тяжело удерживая нашу стопудовую дверь и вваливая за собой густые клубы холодного пара, с трудом перешагнул через высокий порог небритый щупловатый мужчина на костыле, с торчащими грязно-серыми волосами. Он был одет в тёмные драные джинсы и коричневую штормовку. На ногах – обтрёпанные расшнурованные кроссовки. Следом за ним в цех впрыгнула грудастая курносая блондинка, распустившая по щекам волосы, как болонка, с ярко напомаженными губами, чёрным бантом-заколкой на голове, какие носят все русские дамы на Брайтоне, и с собачкой в сумке. На даме, не по погоде, узкая кожаная юбка, открывающая её костлявые коленки, и коротайка до голого пупка, на котором висел крошечный блестящий замочек. Она беспрестанно хлопала прозрачными глазами, при этом щёки её заметно осыпала тушь с грубо наклеенных ресниц. Псинка была удивительно похожа на хозяйку, с красными бантиками-рожками и кудреватой чёлкой. Собачонка беспокойно водила носом по сторонам и с визгливым рыком скалила зубки, иногда заливалась пронзительным лаем.

– Галина здесь? – спросил визитёр у менеджера.

– Сегодня вы опять не вовремя – недавно уехала за товаром, но скоро будет.

– Подождём? – мужчина посмотрел на спутницу. Та кивнула.

Они сели недалеко от моей машинки. Он разговаривал со своей леди, а сам поглядывал на меня. Голос мужчины показался знакомым. Мы встретились взглядом, и я тут же вспомнила эти юркие глаза и улыбнулась: «Валерик…»

– Вера?.. – нерешительно спросил он, – ты что ли?

– Конечно! А я тоже смотрю: ты – не ты…

Да, это Валерик – профессорский сынок. Паренёк неказистого сложения: чернявый, хлипенький с кривоватыми ногами, он всегда был чисто выбрит, причёсан «волосок к волоску». Всегда напомажен и одевался с иголочки. Весёлый, разбитной и толковый. Валерик – гитарист, душа любой компании! Мы не раз встречались на разных, как сейчас говорят, тусовках. Но потом Валерик исчез, и я потеряла его из вида. Ходили слухи, что уехал за границу. Почему и куда – меня не интересовало. А впоследствии я и вовсе забыла и о той жизни, и о самих наших встречах. Почти забыла… В вихре событий, круто изменивших судьбы людские, голова шла кругом!

Оказалось, уехал-то… в Америку! И вот он, наш любимчик-Валерик, здесь – хм, в этом вонючем «курятнике»! Надо же! Ну и Жизнь-волшебница! не знаешь, какие сюрпризы готовит.

Валерик-весельчак… Он сел ко мне поближе. И я смотрю на него и не узнаю. Куда же делась его лихость? Передо мною – ветхий старик с потухшим взглядом. Почти седой и… почему на костылях? И кто эта особа?

– Валерик, ты… с родителями? – начала я осторожно. – Почему в этом цехе?.. Вообще, у меня – мильон вопросов к тебе. Рассказывай, как всё?

– Да вот-так… – он ладошкой похлопал костыль, – пока живу помаленьку… Весёлого мало. Папа умер здесь… свечкой растаял вскоре после приезда. Очень тосковал по той своей… профессорской жизни, по товарищам, по институту. Сны всякие видел. Он же ещё нестарый был. Пытался чего-то… Научные работы предлагал. Но здесь оказался никому не нужен ни он сам, ни его опыт, – голос моего собеседника задрожал, он достал платок, грустно посмотрел на меня. – Даже одно время мебель таскал у пейсатых на мебельной фабрике… Извини, печально всё… – Валерик, прокашлявшись, продолжал: – Мама живёт со мной. Они же с папой ещё там разошлись. Он сюда приехал с новой женой. А у меня… Если бы не мама, не знаю, как бы моё дело кончилось… Я ведь два года назад в аварию попал. Лежал в госпитале. Собрали по косточкам, думали: умру. В коме долго лежал. Мамочка столько слёз пролила, всем богам молилась. И я выжил! Но вот нога сильно болит, особенно к непогоде криком кричу! сделали операцию да не совсем удачно. Снова надо оперироваться, ломать-вправлять. Хочу в Израиль – там обнадёжили. Но всё в деньги упирается.

– Поняла. Жаль папу, соболезную. А ты и впрямь родился в рубахе. Бог даст и ногу вылечишь. Валер, а какая судьба тебя в этот цех-то занесла?.. А эта девушка… жена?

– Пока не расписаны. Лорочка сказала: «Успеем, нам главное, чтобы ты поправился». Повезло мне с ней. А цех… в этом цеху я хозяином был.

– Да ты что!

– Да. Потом новое дело проклюнулось: открыть бизнес вместе с Лорой. Охота была, а денег – кот наплакал! У Лоры – ни гроша. Да и у меня в карманах ветер. Только вот – швейная фабрика. А тут Галя ваша с Мариком подвернулись. Ну и продал им фабрику со всем оборудованием и машинками. Я, правда, ещё как-то сомневался…

всё-таки, какой ни есть, а доход. Опять же и мама не советовала продавать. Но Лора… Да и Галя… Короче, уговорили. Гале понравились и фабрика, и цена. – Валерик тяжко вздохнул. – Сразу все деньги не успел с Гали получить – попал в аварию. Теперь вот и хожу за ней. И всё – не с пустыми руками: на последние деньги в кафе веду, презентую коньяк, конфеты и то да сё… На легковушку денег нет. А те, что с Гали за фабрику получил, Лорочка все пустила в новый бизнес. А бизнес… Короче, пока я в госпитале прохлаждался, новый бизнес прогорел! Вот так, Вера… Сейчас за аварию страховку высуживаю. Что-то и получу, но виноват я – в нетрезвом виде был. Инвалидность оформил. Коляска есть, но на ней суетно по фабрикам мотаться.

Валерик без остановки отвечал на мой мильон вопросов.

– А Галька, стерва, мурыжит: то «приди завтра», то «послезавтра». А как ходить-то с больной ногой? Машины нет. На метро добираюсь. Уж который раз я здесь, а всё без толку! Спасибо Лорочке – сопровождает. Теперь вот ногу вылечить бы. В Израиль надо край как!

– А я чё-то тебя здесь ни разу не видела…

– Дак мы с Галиной после смены встречались. Потом она стала прятаться от меня. И на звонки не отвечает. А сегодня вот решил в рабочее время приползти. Так сказать: сюрпризом нагрянуть! А её, видишь, нету.

– Придёт.

К обеду появилась Галина. Они с Валериком чмокнулись, как старые знакомые. Из пузатого портфеля гость выложил презент в закуток большого раскроечного стола, вокруг заваленного тюками пошитого товара. Троица уселась в сторонке. – Оттуда доносились отрывочные фразы, потявкивание собачонки… Они пили коньячок, слегка поругивались, заедая недовольство шоколадом, красной и чёрной икрой. Тут же крутился и кот-Василий.

Он, недовольно поглядывал на рогатую болонку в сумке, временами выгибал спину, смело подскакивал к моднице, страш-шно ш-шипел… и пытался ударить её лапой по смазливой мордашке!

– Васько! – возмущённо одёргивала распоясавшегося боксёра Галина, – ты бы лучше с крысами вот так-то разбирался! Храбрец ты несчастный!

Ну а барышне с бантиками надоело сидеть в сумке и терпеть такое издевательство бессовестного хозяина, и она быстро выскользнула под стол. Василий – за ней! «Плюшка! Ты куда?» Ловили Плюшку всем цехом.

•

Прошло две недели. И снова обед. Галина занималась переделкой домашней одежды. Мы трапезничали, чем бог послал, и болтали. Валентина взахлёб рассказывала свои последние новости:

– Мне Гришка сказал, что распишемся, и что…

– Валюх, а на фига ты вобще с ним тары-бары-то разводишь, не понимаю? – это наша Ангелина режет правду-матку и, как всегда, не в бровь, а в глаз. – Вы, прям, какие-то странные бабы: мужик вам лапшу вешает, а вы на эту лапшу свои уши развешиваете! Головой подумай: Гришка твой женатый.

– Ну и что? Сама же говоришь «твой»! Значит и будет мой!

– Ага! прям щас и разбежался: ради тебя своих детей бросать…

– Ой, да ладно, Ангелинка, вечно ты!.. – Валюха не уступает: – Вон их сколько: свои семьи там побросали, а здесь подженились.

– Вот именно, что «подженились»! Разницу-то хоть видишь-нет?

В момент бурной дискуссии ухнула дверь.

– Валерка опять… – прошептала Валентина.

В этот раз проситель явился без дамы. Очутившись в цехе, прижался к дверной притолоке, громко поздоровался со всеми. Постояв минуту в нерешительности, он подковылял к Галине: «Доброго денька тебе, Галя!»

Та, однако, позы не изменила, лишь скривилась: «Нарисовался… черти принесли…» Вслух спросила:

– Где Лорка-то? Одному, поди, тяжеленько, шкандыбать-то по дороге?

– Спасибо тебе за сочувствие! – ядовито поблагодарил Валерик, – Лорка… Лорка дома осталась, надоела ей пустая беготня за тобой. Мало того, ещё и ультиматум мне заявила, мол, если Галька деньги не отдаст, уйду от тебя! Так и крикнула: «Ты мне без денег и на хрен не нужен, урод чёртов!» – Валерик вытер рукавом заслезившиеся глаза.

– Ну идём, садись.

Но коньяк уже пошёл не так гладко, и дело обретало какое-то странное направление. Галя злилась, глядя на часы:

– Девчата, ну кончайте уже курить, в конце концов, без вас дышать нечем! Садитесь, работайте уже! – раздражённо заметила она из-за стола. Сколько ж можно перекуривать-то вобще?.. Лазарь! Обед-то уже кончился!

Девчата затушили окурки, разошлись по местам. Галина же убрала со стола остатки Валеркиных подношений и, не обращая внимания на гостя, стала писать в журнал что-то важное, то и дело морщила лоб и покачивала головой.

«Ни-ичего ты больше не воро-отишь,

Ни-ичего обратно не вернё-ётся…»

– вдруг со всей мочи заорал Бока. Его быстренько заткнули.

А Валерик… Он ждал ответа… Опустив голову, бывший хозяин поминутно смахивал несуществующую пыль с колен, изредка поглаживая и вытягивая поудобнее больную ногу. То и дело вздыхал и посматривал на Галину. На лице блуждала заискивающая улыбка. Весь вид его был жалкий и униженный. Хозяйка щурилась, будто вот-вот заплачет, но её серенькие глазки хитро и пристально следили за реакцией Валерика. Галя, конечно, знала, что при любом раскладе требователь не устроит скандала и, главное, морду не набьёт – не та закваска. Но… чем чёрт ни шутит… а вдруг возьмёт, да и пришибёт – деньги-то на кону немалые! Потому-то встречи она проводила прямо в цеху при нас – при свидетелях. Но время шло. Оба переговорщика молчали. Наконец, Галина решительно встала, окинула горемычного суровым взглядом.

– Нет, Валерка, не отдам! – громко выдохнула она и, тряхнув головою, хлопнула по столу цеховым журналом. – Не жди и не проси даже!

Ошеломлённый таким поворотом Валерик, сидевший как натянутая струна, прямо взвился на месте. Похоже, под ним зашатался стул… Бледное лицо его покрылось пятнами, он задышал часто и тяжело. Да, пропадало… пропадало добро у мужика, нажитое здесь за несколько лет!

– Как это?.. Не понял… Как «не отдам»?.. – Валерик попытался вскочить, но рухнул на стул, где сидел. – Э-э, ч-чёрт! – выругался он и заиграл желваками, смоляные глаза его свирепо блестели. – Что ж, получается… получается, я вам задарма всё отдал, что ли?! И фабрику… и всех заказчиков и… все секреты открыл, все связи? Бесплатно свёл с нужными людьми и… и… – Казалось, Валерик сейчас в голос зарыдает.

Отвернувшись, Галина отмалчивалась. Она гоняла мух по стеклу и смотрела в окно. Там кошка, отчаянно виляя хвостом, перебиралась по тонкому забору. Откуда она взялась? Кошек вообще на улицах города нет. Как, впрочем, и бездомных собак. Потерялась, наверное. Там, за окном, сгустились чёрные тучи в полнеба, где-то вдали поблёскивали молнии и перекатывался гром. Намечалась гроза. Вдруг рванул сильный ветер! Забушевал, закружил до небес и понёс неизвестно куда бумажки, коробки и пустые целлофановые пакеты, густо валявшиеся повсюду. Меня всё время бесят кучи мусора вокруг. Эх, сюда бы парочку наших дворников с метёлками! Они бы показали! Но, поскольку дворников здесь нет, так пусть хоть ветер наведёт порядок. Хотя бы на время.

Галина стояла безучастная. Видимо, она и не слушала возмущённые вопли мужчины. А тот не унимался:

– Ну ты же обещала, Галя! Ну как это, а?.. Обещала же! Расписку писала… – трясущимися руками он бросил на стол бумажку, – вот! Вот же… твоей рукой написана. И ты не отдашь?.. Ну ведь это же… бессовестно, Галя!

Хозяйка резко обернулась и, не мигая, засверлила приставалу жгучим взглядом, ноздри её раздулись:

– Ты, нытик, а… подделывать документы небессовестно?! – вкрадчиво спросила она. Голос её не предвещал ничего хорошего. Галина кошкой подскочила к гостю и, потрясая распиской над его носом, взревела: – Иди! Иди с этой бумажкой в полицию! Иди! Там ждут тебя. – Женщина притворно засмеялась. – Да твоей бумажкой… только задницу вытереть, понял? И ты ведь знаешь это!

– Деньги отдай!

– Заруби себе на носу, парень: я тебе ничего не должна! Ничего! Имей ввиду. – Галина перешла на шёпот: – Да, ты же – вымогатель! Вы-мо-гатель! Ты хоть понимаешь это? Да если я на тебя сейчас… да только заикнусь…

Железный костыль Валерика сполз на пол и с грохотом ударился о бетонку, лохматушки седых волос его вздыбились, рубаха взмокла. И было видно, как пот с седых бровей струился на усы. Лицо исказилось гневом. Он скрипел зубами. Он багровел…

– Убью… всю твою семью прикончу… сам, не смогу – парней найму… запомни: убью… – прохрипел Валерик еле слышно. Ухватившись за стол, тяжело поднялся и с диким взором пошёл на обидчицу: «Не гневи бога…» Он сунул руку в карман. Галина позеленела и, пятясь, заговорила испуганной скороговоркой:

– Смотри Валерка, смотри… не появляйся больше! Я знаю, что у тебя в кармане. Учти, в полиции о тебе известно! Да остановите ж вы его! Лазарь! Девки! – Задыхаясь, вскричала она. – Щас… тебе… Поли-иция-я!

Заворожённые бесплатным сеансом необычного гипноза, мы стали вскакивать с мест. Я наблюдала этот спектакль и по ходу действия гадала: вернёт-не вернёт Галина деньги? Неужели смазливая должница может кинуть изувечного? Да, Галина – кремень, а не баба! Наверное, такой и должна быть бизнеследи. – Железобетонной. Наглой. Мягкотелым нечего даже и соваться в бизнес, в эти дебри отношений и рисковать. Скорей всего так…

Но вот… Валерик очнулся-образумился, поднял из кармана пустую ладонь:

– Всё. Ухожу, – у него тряслись ноги, он тяжело опёрся на костыль. – Похоронил сто тысяч… дуррак… – Он сплюнул и выматерился: – Будь проклят день, когда я с тобой связался! Тв-варина!

И, постукивая костылём по бетонному полу, инвалид, не солоно хлебавши, потащился к выходу. У порога обернулся и резко погрозил пальцем: – Но ты учти… – Теперь он был бледен, губы дрожали, в глазах стояли слёзы… Валерик замер на пороге некогда собственного цеха… в сердцах ещё раз плюнул и со всей мочи шибанул костылём мусорный бачок, приютившийся около. «Будь ты проклята, стерва!» Бачок отлетел и, громыхая, поскакал по бетону, рассыпая остатки обеденного пиршества. Мощная дверь бухнула и – с силой выпнула из цеха неудачливого Валерика на свет божий!

Валерик ушёл.

Да… хорошо она его отчесала, грубо говоря. Эх, Валерик ты Валерик, бизнесмен ты чёртов! Теперь, в отличие от прошлых лет, в памяти моей ты навсегда остался жалким человечишкой, похожим на старую побитую собаку…

•

Галина с ворчанием стала собирать разбросанные по полу огрызки из мусорки: «с-сволочуга…» Наполнив бачок, ушла в свою конторку, отделявшуюся от цеха занавешенным оконцем и лёгкой дверью.

– Верка, зайди! – услышала я Галю сквозь рокот машин. Заглушив мотор, я вошла.

– Садись… вон на табуретку. – Сама присела за стол напротив.

– Ну что делать-то, а? – начала хозяйка в полном расстройстве. Голос её прерывался. – Чё посоветуешь? Отдать или… как? Прямо не знаю, чё делать… – она покачивала головой и, кусая губы, время от времени потирала нервными пальцами лоб и подбородок. – Гадство, и посоветоваться-то ведь не с кем, а! От Марика толку нету, сама видишь: не рыба-не мясо в этих делах… – на минуту замолчала, потом махнула рукой, – ай, да и ни в каких! Размазня.

– А он-то хоть чего советует?

– А ему чё? «Отдай», говорит, и всё! А мне неохота! Неохота, понимаешь, Верка? Во-вторых: нет у меня лишних денег. Нету их! Бизнес… одно название! Не раскрутился ещё. Время надо. Заказов – кот наплакал.

Женщина опять замолчала. Я не перебивала – вижу, ей надо выговориться. Она пристально посмотрела на меня и тихо, заговорщически, сказала:

– Ты понимаешь, Верка, что и по закону я права – вот дело-то в чём! – Она придвинула свой стул, подсела ко мне: – Он тебе ничего не рассказал?..

– Сказал, что ты не всю сумму отдала.

– «Не всю сумму»! – вскричала она, – хм, «не всю сумму»… Ох, жуч-ча ра! Он ведь за швейку-то попросил сто пятьдесят тысяч, а предложил мне оформить бумаги всего на… пятьдесят. Ага. А почему на меньше? А чтобы ему, как продавцу, налог меньше платить. Мол, все так делают. Видишь аферюга какой?! Я тогда ещё тонкостей-хитростей всяких не знала и за язык не тянула – сам предложил. Ну… «все так все». На покупку бизнеса кредит оформила. Куплю-продажу при адвокатах подписали. Я Валерке чек на пятьдесят тысяч отдала. Всё, как он и просил. Руки пожали. Он мне подмигивает, мол, завтра за остальной суммой приеду. Назавтра жду – его нет. Второй день – нет его. Неделя прошла, от него ни слуху, ни духу. Звоню, никто не отвечает. Ну… нет, так и не надо! Мне ещё лучше! И вот… только теперь нарисовался – нате вам! А я о нём уж и думать забыла – около двух лет прошло!

Галина подтянула чайничек, плеснула себе и мне «пей, недавно вскипел, бери конфеты».

– Ну дак и вот, слушай дальше! Валерка-то, оказывается, вечером того же дня мотанул за город – там сделку обмывал. А назавтра, с его слов, на обратном пути заснул за рулём и влетел со всей скорости в столб! ой, подумать только! Машина – всмятку. А его с бетонки соскабливали да по частям собирали. Ну и госпиталь. Память отшибло. Пока врачи с ним катавасились, почти два года и прошло. Вот такие вот дела, Верка… Короче, не знаю… его поезд ушёл. А я за это время поумнела.

– Мда… Видишь, как случается.

Я была озадачена. Что сказать? Что посоветовать? Да и нужен ли мой совет в самом деле? Или ей необходимо просто выплеснуть из души накопившиеся сомнения и увидеть реакцию со стороны? сверить со своим уже готовым решением?

– Да… По закону, Галя, ты, конечно, права, а вот… – стала вслух размышлять я, – у Валерия серьёзное увечье. Ему деньги нужны на лечение в Израиле. Расходы нешуточные. И он надеялся, что деньги-то спасут от тяжёлой инвалидности. – Я искала подходящие слова, которые бы растопили Галино сердце: – Галь, ну кто знает… может, и правда, тамошние врачи его поставят на обе ноги, и он отбросит свой несчастный костыль! Молодой же ведь ещё… инвалидом на всю жизнь… А? Галь? И он же верит, что вылечат! А вера – уже полуспеха!

Галя, потупившись, молчала. Мне уже казалось, что я сумела её убедить, осталось лишь чуть «дожать»:

– И потом… не зря же считают, что «уговор дороже денег»! Да и, по совести сказать, цех-то этот со всеми причендалами всё же стоит дороже, чем ты ему отдала. Знаешь, Галя, уверена, что они и тебя и всю твою семью сейчас проклинают на чём свет стоит! со всей страстью и пылом, как говорится. А проклятья…

– А я не верю в Бога! – с жаром перебила меня Галя. – Не верю! Смотри, какая на свете кутерьма: сколько народу гибнет! Кто-нибудь ответил? А какого чёрта мы с тобой в этой несчастной Америке забыли? А? Ответь мне! За что нас та к? – с нажимом спросила она, выделяя каждое слово. – Да потому что… – Галина осеклась, – ай, говорить даже не хочу! – Женщина раскраснелась. – И что? Верка, что-о? Кто наказан? Вот то-то и оно. – Хозяйка резко встала – опрокинутый стул под ней с грохотом ударился об пол. – Нет, не отдам я ему деньги, теперь уж точно решила. Нет-нет и нет! Я не виновата, что у него вместо башки мочевой пузырь на плечах! Пустоцвет какой-то… И сопли тут не нужны. Здешняя медицина ничуть не хуже израильской. Всё, Верка.

Я вышла. Да… Вот она – жизнь во всей красе… Наверное, всё же не зря умные люди говорят, что деньги – это ещё одна душа в человеке, в большинстве своём самодовольная и жестокая. И где он – тот молитвенник, в котором «человек человеку – друг, товарищ и брат»? Где она – чистая и бескорыстная любовь, которая только и может быть между людьми именно здесь, в этих новых условиях? Где?..

Эти назойливые мысли ещё долго и болезненно раздражали моё, и без того, невесёлое настроение.

П.С. С Валериком нам больше встретиться не пришлось.

Валюха

Закончились выходные со стиркой и котлетами, и вот он – понедельник – день тяжёлый. Влажное осеннее утро. Неуклюже ворочаются в небе беременные тучи, готовые опростаться дождём ли снегом в любую секунду. Холодный ветер безжалостно отрывает скрюченные листья, которые из последних сил цепляются за родные деревья, и швыряет их под ноги. Бегу-тороплюсь на трудовую вахту, разгребая башмаками ржавое месиво. Швейный цех уже гудит, громыхает – народ на смене. Из дальнего угла привычно горланит-вышибает ностальгическую слезу заливистый Бока[7] – любимец наших женщин.

Солидная стопа раскроенных маек на рабочем сундуке ожидает мастерицу, то есть, – меня!

– Привет, мать! – это, перекрывая грохот, приветствует Ангелина после воскресной разлуки. Наши машинки рядом. – Чё припозднилась-то? – не слушая ответа, нетерпеливо заорала: – Райка, да заткни ты его, в конце концов, а! И так башка трещит! Раиса выключила приёмник, усмехнулась себе под нос: «ага, трещит с перепою…»

А вот и наша Валюха – помощница менеджера-Лазаря. Она, можно сказать, наша начальница.

– Опаздываешь, подруга, – это она – мне.

– Да-а… то да сё…

– С вами всё ясно… – покачала головой начальница. – Вот нитки, вот майки!

Она объяснила, что к чему, и пошла разносить крой дальше. Для ранних «пташек» – это уже вторая партия кроя. В скором темпе я принялась за работу.

– Слышь, Верка, – окликает меня Ангелина, – ты заметила? Валюха-то… вроде, не в себе. Чё случилось-то, не знаешь? С Гришкой, что ли, нелады? А ведь я ей говорила…

Я пожала плечами. Хотя и, правда, Валентина последнее время ходила сама не своя.

•

Валя-Валентина. Валюха. – Полноватая, роста невысокого с кротким взглядом серых глаз. Не красавица, но по наружности очень приятная. Говорила медленно и тихо с хитроватой улыбкой так, что не всегда можно было понять: шутит она или говорит серьёзно. Улыбка открывала щербинку в ровных зубах, которая придавала ей особенную привлекательность. Круглые плечи и высокая крепкая грудь заметно притягивали внимание противоположного пола. На неё заглядывался и Марик – муж хозяйки-Гали. Но Валентина любила своего Гришку-армянина и без умолку могла говорить только о нём: «Познакомились с ним, я была худущая. Так мой Гришка тоннами приносил булочки, пироженки-мороженки, шашлыки и буженину. Заставлял всё есть, дескать, чтобы ночью было за что подержаться. И сейчас раскармливает, как на убой. Шутник, любит меня!»

Как-то утром Ангелина спросила:

– Валюх, ты чё нараскарячку-то ходишь? Как на шарнирах! Армянин что ли гонял всю ночь?

Ох, уж эта Ангелина! И всё-то она видит! Валентина отшутилась, а, подойдя ко мне, осторожно поинтересовалась:

– Вер, не подскажешь, чем геморрой унять можно? Гришка растревожил: всю ночь любил… по полной! Способы разные… Болит теперь – сил нет, кровит даже.

– К врачу бы надо… и, слышь, Валюха, – я старалась подобрать слова, чтобы не обидеть женщину, – понимаешь… Гришка-Гришкой, а ты… всё же… не жена ему. Он – кавказец горячий… способы эти… Отрывается с тобой, как говоришь, «по полной» без разбору, но ты хоть сама-то жалей себя, ублажая мужика. А, вообще, от геморроя, вроде, сырая картошка помогает.

– Спасибо, Верка! – бодро сказала мне Валентина следующим утром. – Помогла картошка!

Валюха – нелегалка. Обычно, не всегда многословная, со мною делилась сокровенным.

– У меня… всё в бывшем, – горько усмехалась она.

•

Конец недели – завтра выходной.

– Идём в церковь, – предложила Валентина, – родных помянем, свечки поставим.

– У меня вообще-то другие планы… – Но, подумав, я согласилась: —Идём, есть и мне, кого помянуть, за кого свечки ставить.

Тёплое воскресное утро. Сели в автобус, поехали. А вот и она! – Ядрёным грибочком торчит из земли обновлённая церквуха-малуха, сияет на солнышке золотой маковкой. Оградою церквушке служат крепкие дубки. Они далеко вокруг кидают свою тень. Народу много. Торжественно. Перекрестились, поставили свечки за упокой ушедших и за здравие живых. Слушаем батюшку, возносившего молитву густым басом, и тонюсенькие рулады певчих бабушек-девушек. Мороз по коже… и слёзы… Валентина стоит у иконы, что-то шепчет, прикладывается к лику.

Выходим одухотворённые. Позади церкви – кленовая роща с озерцом, у которого разбросано несколько кустов шиповника. Рядком стоят скамеечки. Сели. Глядим на озеро, думаем – каждая о своём… С десятка два уточек под охраной степенных мамаш суетливо ныряют, смело разбивая воду крепкими грудками.

– Смотри-смотри, чё делает! – громко удивляется Валентина.

Взрослая утка теребит юркнувшего было к ней утёнка, который теперь старается удрать от обидчицы.

Хорошая погода и душевный покой располагали к беседе. И Валентину понесло! Видно, долго в себе копила, и вот сейчас всё нутро своё вывернула наизнанку! Из её рассказов было ясно, что живёт в Киеве. Медсестра, бывшая (за безденежьем закрыли больницу). Замужем за капитаном. И тоже бывшим. Муж потерял работу: расформировали воинскую часть. Есть сын. Есть родители-пенсионеры. До развала Союза жили-не тужили. В тихом семейном счастье прошло пятнадцать лет, пока не обрушилась на головы народа беда под названием «лихие девяностые», в которой без следа потонуло всё Валюхино счастье. И, конечно, не только её.

– Что делать? – вспоминает Валентина, – работы нет. Деньжата, что поднакопили, растаяли. Родителям пенсию месяцами не выплачивают. В магазинах – пусто! Чтобы с голоду не пропасть, кинулась туда-сюда в наймитки к богатеям. Вот же чертовщина какая – все были равными, а тут, богачи откуда-то взялись! Умеет же народ… А муж на гражданке ничему не научен. Что делать? Пошёл на рынок грузчиком. Непонятные дружки-товарищи появились. И – пошло-поехало: попивать начал, скандалить.

– Ох, Валька, знакомая история… кого ни послушаешь… Прямо под копирку!

– И не говори! – поддакнула Валентина. – А тут у нас на Украине каким-то образом пооткрывались всякие конторы по трудоустройству за границей. По большому блату за бешеные деньги. Мы с приятельницей решили сунуться. Но слышим: того кинули, другого… Лохотрон, короче. Боязно стало. И всё же рискнули! – Продали с мужем легковушку. Родители продали свою квартиру и переехали за город – в садовый посёлок. Собрали деньги, добавили к выручке остатки налички, что ещё имелась. И вот я – в Америке. Подруга в Германию укатила.

– Тоже повезло.

– Ну да. Хоть и времена на дворе неромантичные, но документы – в кармане! И… с синицей в руке так охота взметнуться… хм, журавлём в синее небо! Заграницу посмотреть и себя показать! – Валюха задорно смеётся. – А там… планы, надежды. И вот она – заграница! По договору я должна быть: расторопная, обязательно украинка, приятная, чистоплотная, здоровая, без вредных привычек. Должна уметь вкусно готовить и ухаживать за стариками и детишками в русскоязычной семье. – Валентина на минуту задумалась. Лицо её раскраснелось, глаза заблестели. Помолчав, она продолжила свой рассказ: – Ну вот… добралась я до места. Хозяева – выходцы с моего города. Земляки. Трёхэтажные хоромы. Большой сад. Выделили мне отдельный угол. И стала я работать. Вернее… ишачить! Кругло-су-точ-но! Поварихой-нянькой-уборщицей-дворничихой и ещё чёрт знает кем! На мне – предки хозяйки (старики-колясочники: когда-то в аварию они вместе попали) и троица сопливых малышей – мал-мала-меньше. Кот и пара злющих собак-охранников. Особняк, сад и куча пристроек. По договору-то, как уже сказала, я должна была только за детишками ухаживать. А ту-ут! ой… – Всем жрать сготовь и подай. Да не просто какую-то там кашу-малашу, а вареники да борщи, драники, блины да пирожки. А хозяева-то – не дураки пожрать! Ну вот – должна везде убрать-прибрать. Всех накормить, за всеми постирать-помыть, всем угодить. Ночью встать к орущей мелюзге и к умалишённым старикам, которые, выдрыхнулись днём, а ночью изнывают от бессонницы и громко ругаются между собой или стонут от болячек, кто кого перекричит.

– С ума сойти!

– Да-а. Молодые днями напролёт деньги зашибают и немалые (он – адвокат, она – врач) – кредиты на прошлую учёбу покрывать надо, а ночью они спят убойным сном. Выпадает выходной – сматываются отдыхать, им не до родственников. Короче говоря, наломаюсь за день-то – ни рук, ни ног не чувствую, а ночью, как маятник шастаю к одному да к другому… а самой спать так охота, что, просто сил нет, с ног валюсь! Пру в полусне, как в гипнозе и, кажется: вот щас придушу тебя, заразу, чтоб навеки заткнулся! Ты, сволочь, хоть понимаешь, что я тоже – живой человек, и спать хочу?! Не знаю, как обошлось без трагедии – ведь полные сутки ходуном хожу, как проклятая! Стариков вообще-то хотели в дом престарелых отдать, где уход и развлечения. Здесь с пожилыми это в порядке вещей – сама знаешь. Ну вот. А хозяева, деньги экономя, всё сбагрили на меня – ад кромешный! Вместо трёх каторжных лет по договору я только полтора года и выдержала. Господи, а сколько унижений натерпелась… ммм… вспоминать тошно.

– Ну вот видишь, им долги за учёбу да за дом выплачивать надо.

– Ну дак я тебе и говорю. Только я-то в чём провинилась?! По-настоящему-то, у стариков свои две няньки должны быть. На детишек – свои. Убирать да готовить должна ещё одна – домработница-повариха. Или даже две. А тут – подворье, кошки и собаки! Здесь тоже отдельный человек положен. Вот и посчитай! – Это…

– Ну! Им денег жалко, а я – за всех отдувайся! Ну дак я же не стожильная! Ни сна, ни отдыха… Стала болеть, худеть. Приехала под восемьдесят кило, осталась с сорока шестью. Ветром качало. Короче, они сначала не хотели мне документы возвращать, поняли: рабыня Изаура из-под носа уплывает! На мне-то хорошо наварились. Но знают, что я же и пожаловаться могу, куда положено – тоже грамотная. И их по головке не погладят. Кстати, большинство нелегалов, да и легалов тоже, не знают своих прав. А, помнишь, как пословица-то говорит? «Из пана всегда будет пан, а из хама – хам!» Так и есть. Тыщу раз убеждаюсь! – Валентина горько улыбнулась. – Ну а на прощанье господа уважили: окатили меня хорошим русским матом-перематом, швыранули в морду паспорт! с тем и разошлись. Вначале думала просто сбежать, чёрт с ними с документами, но обошлось, слава богу! А они, конечно, будут ждать следующую жертву. Домой, естественно, ничего этого о себе не писала. А зачем их расстраивать? Отправляла деньги, посылки. Потом вот прибилась сюда, к Гале в швейных цех. Научилась шить на скорости. И вот так, волей-неволей, стала швеёй – спасибо Гале. Потом она поставила меня помогать нашему Лазарю. Плюс подгонка срочной работы, если есть. И плюс – переделка. Короче, на подхвате! Хм, чего тебе рассказываю-то, сама знаешь!

– А дома как? Ты уже сколько здесь живёшь нелегально-то?

– Сколько? Пятый год пошёл. Виза давным-давно кончилась. А дома?.. Пока я здесь, сын уже и школу закончил и в институт в Чехии поступил – не зря же я вкалываю-то! Конечно, оплачиваю, а как же? Да он уже и сам подрабатывает между учёбой. Девушку, говорит, хорошую встретил. Вобще, родителям моим спасибо – не бросили мальчишку. А муж? Он женился! Ага, я тут себя на куски рву, унижаюсь перед каждой тварью, копейку экономлю, посылки и деньги им отсюда гоню, чтобы с голоду не перемёрли, и он… он за мой счёт какую-то бабу снабжает! Как тебе это нравится? И ведь молчали все, пока сама случайно не узнала!

– Наверняка, тоже расстраивать не хотели. Я так думаю. Да, печально, конечно, но столько лет один… мужику-то жена нужна.

– Ай, чего уж говорить теперь, прошлое умерло. Враньём, что паутиной, мы с ним опутали друг друга. И в его, и в моём каждом слове было враньё. Я ведь тоже здесь влюбилась по уши! И в Америке, прям, горю желанием остаться. Веришь-нет? Любым путём. Легализуюсь, да и стариков сюда вывезу. А там и сын будет наезжать, может, и совсем сюда… Короче, планы у меня… ой!

– Замуж за американца надо. Твой Гришка-то законно здесь или как?

Валентина не ответила. Она, опустив голову, задумалась снова. Потом, тронув меня за плечо, предложила:

– Верк, а ты будешь на Брайтоне – заскакивай в гости! У меня и договорим. – Валюха встала, – пойдём-давай, а то погода вон, видишь, портится.

И правда, откуда-то налетела косматая туча, и стал накрапывать дождик! Ха-ха! Мы бежим, а дождик – за нами! Вот дела-то! Нас поливает, а нам весело!

•

Да, я теперь частенько «заскакиваю» на Брайтон – купить продуктов, «хлебнуть» хлёсткого русского «фольклора» и «оттянуться» самой от души, если вдруг в магазине ли на улице кто-то «фольклорнёт» и меня! Вот так, вроде, и не уезжала из родимой-то сторонушки!

А скоро случай и представился! И вот я у Валюхи.

– Идём, – ещё на улице скороговоркой встретила Валентина, сходу рисуя своё положение. У неё были красные глаза, и нетрудно было сообразить, что женщина расстроена. Казалось, слёзы давно кипят в ней, и что они готовы вот-вот брызнуть в три ручья. – С Гришкой тут жильё делим, – сдавленно сказала Валюха, – вернее, деньги-то хозяйке платит он, а я уже с Гришкой… хм, натурой рассчитываюсь! Да, не удивляйся, многие женщины так выкручиваются, особенно нелегалки. Парами живут, – заметила Валентина. – Так обоим выгоднее по-любому. Организм, опять же, требует. Через Гришку и планирую остаться в Штатах на законных основаниях.

– Дак он легальный?

– Ой, Верка… потом… Тут целая история, – шепнула Валюха, подтолкнув меня к вонючей крутой лестнице на второй этаж. – Мы перед твоим приходом сильно поругались.

И не успела я и половину вопросов задать, как очутилась у двери Валюхиного жилища. У порога нас встретил могучий великан – добрый молодец лет пятидесяти с живыми карими глазами и гордым армянским носом. На высокий лоб падали чёрные с лёгкой проседью волосы. Красавец, ничего не скажешь! Он стоял, прислонясь к косяку, и был смурной как медведь, на которого прут с рогатиной.

– Заходите, добро пожаловать… – глухо сказал он и посторонился.

Я вошла в уже знакомую каморку. На стене висела картинка кающейся Марии Магдалины, распятая крупными гвоздями, а между столиком и кроватью только и было места, чтоб втиснуть две табуретки: одну большую, другую поменьше. Григорий прочно занял большую. Мне досталась маленькая. Валюха же засела на углу кровати, разливая по кружкам чай. Мужчина неуклюже раскупоривал бутылку с вином. Валентина на него без конца рыкала. Он нервно огрызался. Оба многозначительно переглядывались, краснели. Наш разговор не клеился, и было видно, что пара не в духе. Я чувствовала, что явилась не вовремя. И уже подумывала откланяться, как неожиданно заглянула толстая рожа хозяйки – Цили, которая, кроме аренды убогих клетушек, держала, как я уже говорила, магазинчик меховых и прочих изделий на первом этаже. Она застыла в проёме открытой комнаты и не отрывалась от телефона:

– Тю-тю… прямо убийственный день какой-то! – Циля в сердцах сплюнула, – Мося! Нет, не я, а ви мне погодите! Я обещчала подыскать для вас наилучее итальянское манто? Обещчала! Вот я его вам в лучем же виде и предоставила. «Да» или «нет»? Нет-нет, ви скажите! Ну… Так щё же-ш опять ви от меня хочите?

– Ну, бл-лин, её здесь не хватало! – прошипела Валю-ха, нервно вытирая полотенчиком бокал обеими руками так, будто хотела расхрустеть его в порошок. – Щас три часа будет брызгать слюной! без неё тошно…

– С-сволочи… вот пар-разиты! Ви слышали? Так и они привикли увсё хватать и ртом, и жопою, – толстуха выразительно посмотрела на меня, отёрла платочком напомаженный рот. – Извините, – проговорила она мне и уставилась на Валюху. – Валичка, детачка, я хочу вас увспросить один вопрос: ваш Гришечка… – дама перевела взгляд на Григория. – О-о! Гришечка, так ви уже дома? Ви не забыли, што должны мене заплатить за следующчий месяц? Сегодня у нас уже какое число?

– Валентина заплатит, – хмуро ответил Григорий.

– В среду получу и отдам, – голос Валентины задрожал.

– Поняла. Дак ви, Валичка, не забудьте уже, – сказала Циля и, кряхтя и причитая, закрыла за собою дверь.

В неловкой обстановке мы выпили по бокалу вина и по чашке чаю, и я раскланялась. А назавтра Валентина не вышла на работу, оказывается, отпросилась.

– С Гришкой своим, наверно, подралась… – предположила Ангелина. – А она замуж за него собралась! Говорила же ей: женатый кавказец, что волк: как ни корми, всё равно о детях думает!

– Ой, Ангелинка, о чём ты? Мужики всякие бывают.

На следующее утро Валентина сказала, что проводила Григория. Он съехал от неё… навсегда! Она всё утро ходила молчком, как в воду опущенная. А в обед дала волю слезам:

– Конечно, на чёрта я ему теперь сдалась! Он теперь легальный у нас. Я знала, что гринкарту выиграл. Потому и жила с ним, думала, поженимся – легализуюсь. Он же горы золотые обеща-ал! Но я же – дура! Уши развесила и всё ждала: вот-вот позовёт расписываться. А он резину тянул: то – то, то – сё. А как раз перед твоим приходом, – Валюха посмотрела на меня, – Гришка готовую гринкарту мне показал. Я обрадовалась: «Пойдём расписываться?». «Нет, – говорит, – детей и жену не оставлю! На всех уже документы получил. Апартаменты снял, билеты им купил. Послезавтра прилетают. Соскучился, мол, жутко». Представляете?! Столько дел провернул, и всё втихаря! Ночи напролёт по сто раз меня гоняет как последнюю проститутку, тварь ненасытная, а днём свои делишки стряпает. Действительно, дура, столько времени с ним потеряла! Он говорит: «Ты мне ночи дарила, а я оплачивал твоё проживание, я тебя кормил, подарки покупал. А ты, дескать, свои денежки домой отправляла. Так чего ж тебе, мол, ещё-то от меня надо?»

– Валька, а ведь я тебе всё время говорила, что свою тройню и жену Гришка не бросит, – тут же вставила Ангелина, – лучше на гринкарту лотерею заполняй каждый год, может, хоть так получится обосноваться. А гоняться за женатыми без разбору… сама видишь, чё получается. Я вот ежегодно…

– Ага! Ну и где твоя гринкарта? – крикнула Валюха, – «каждый год». Вот и я невезучая.

– Ангелинка, не трави ты ей душу, морали читать мы все молодцы, – вмешалась в разговор хозяйка-Галя. – Ну а как ей ещё зацепиться-то? Конечно, замуж выйти. Пусть баба пробует. А вдруг повезёт?..

•

Прошло время. Валентина быстро оправилась от неудавшегося замужества. И все стали замечать, что Марик – Галин муж, и Валюха, закрывшись в цеховой конторке, подолгу беседуют в Галино отсутствие. Зачастую, вместе и обедают. И при виде друг друга у обоих горят глаза и рты расплываются в улыбке.

– В Валюхе опять проснулась щука-охотница на женатого карася, – как-то ляпнула Ангелина.

Да… дела.

Вскоре Валентина была уволена. Тихо, без скандала. Видно, Гале какой-то доброжелатель шепнул на ушко.

•

А Валентина мне недавно позвонила – работает на другой швейке у пожилого хозяина, который вот-вот разведётся с женой-старухой и обещает жениться на Валюхе. Такие новости…

Как это?

За окном лето. Тепло и солнечно. В открытое окно видно, как кружат, как танцуют голуби по широкому карнизу. Я только что рассыпала крошки, и теперь у воркунов – обед. У нас тоже обед. Заглохли швейные машины. Тишина. За общим столом раскладываем закуски, кто, чем богат. Все в сборе, не хватает Милиты.

О, Милита! Наша компанейская простушка, труженица швейного производства! Не нуждаясь в средствах, она не бежит, сломя голову, к восьми на работу, а является к обеду и радует нас своей персоной от силы три-четыре часа, благо, что и живёт под боком! Вопрос: почему ей не нужны деньги? Ответ: а потому что обеспечена: от покойных родителей осталось три многоэтажных дома. Вот их и сдаёт. Так что, живёт – не тужит! Зачем приходит? А приходит… поболтать. Как она говорит: «пообщаться» – последние новости услыхать, свои порассказать да стряпнёй угостить. Деньжата, что зарабатывает на швейке, тратит на косметику, на подарочки малышам-племянникам.

Дак… кто же такая Милита? А Милита – крупная чернокожая красавица сорока пяти лет. Возраст она сама и не скрывает, хотя выглядит гораздо моложе. Милита – модница. Каждый день у неё другие наряды. Стрижка под кудрявого мальчика. Только кудряшки, густо облитые лаком. Кудряшки разноцветные: соломенные с чёрным и зелёным, и на них прицеплена роза-брошь. Её массивные серьги до плеч – тоже всегда разные и броские. Сегодня, например, в ушах золотистые кольца на цепочке. С поворотом головы, серьги мотаются из стороны в сторону. Длинные пальцы с серебристым маникюром усыпаны перстнями. На руках – золотые браслеты. Красивая шея обмотана грузными золотыми цепями, рядами свисающими на грудь. Тёмные щёки и губы её от души натёрты красными румянами. И в платье, конечно, красном с большими жёлтыми тюльпанами.

И вот она, прямая, как солдат на параде, чётко вышагивает белыми кроссовками от двери – к нашей скатерти-самобранке, гордо неся на плечах свою живописную голову. Открывает бездонную сумку и выкладывает, и выкладывает свой провиант: булки, печенье собственного изготовления, конфеты, чипсы и банку консервированной рыбы. Милита очень любит рыбу. В любом виде. Приучает и нас, рисуя безусловную пользу. Вот и сейчас роется в сумке, а сама приговаривает: «Туна… и вкусная к тому же… Хм, где же открывашка?.. Всегда тут была…» Женщина в полном расстройстве бросает под стол сумку: «Хотела туной угостить…» Она повертела консерву: «Хоть банку грызи».

– Не горюй, откроем! – говорит ей Коля-закройщик, белокурый весельчак, по которому вздыхает Милита. Коля – давно уже не мальчик, но до сих пор не женат. – Откроем! – повторил Коля.

– К-как… это? – не поняла Милита.

Николай молча порезал хлеб, огурцы, помидоры, колбаску. «Давай туну сюда». Женщина подала банку и – стала ждать фокус-мокус. Факир-Коля подмигнул Милите, приставил к железке нож и… ударил по рукоятке ладонью! Нож… вошёл в днище, появился сок. Ого! Милита открыла рот! Коля, умело нажимая на рукоятку, вспарывал банку. Милита изумлённо смотрела на действия кумира и качала головой: «о-о… я бы никогда не додумалась!» Николай, с видом генералиссимуса, оттопырив мизинец, двумя пальцами высоко поднял отрезанную крышку и, глядя на Милиту: «учись, женщина!», выкинул крышку… в ведро! «Вот это здо-орово!» – прошептала восхищённая Милита и, наверное, полюбила закройщика-Колю ещё сильнее.

Общаясь с русским людом, Милита многому удивляется.

Поехали как-то мы погожим осенним деньком за город отдыхать. Милита – с нами. Ну и правильно, чего дома-то сидеть! Она одинокая, а с нами ей весело! Кстати, увязались и новички, недавно приехавшие в страну, разбитные ребята! Коля предложил ехать на его вэне. Едем по зернистому асфальту. По обе стороны – лес. Я в окно любуюсь… красота – глаз не отвести! Глядишь, и в голове рождаются фантазии. – Лесная страна – зелёное царство-государство! Со своими зелёными жителями. Со своим бытом и нравами. Вот вдоль дороги взволнованные липы, словно барышни машут ветками-руками. – Они провожают гусаров, что едут сейчас по дороге на ратные подвиги. А здесь кокетливые осины, берёзы, лиственницы и… молодые дубки и клёны обступили поляну и… обнимаются, бесстыдно обвиваясь в крепких объятиях, да так, что никакая сила не в состоянии разлучить, отодрать их друг от друга! Что поделаешь? – Любовь! На этой поляне – незабудки – кем-то рассыпанные изумрудные горошины. Они вспыхивают голубыми огоньками, и над ними шатром раскинулось синее небо. А вот иссохшийся древний старик. От него остались «рожки да ножки» – одна дырявая кора, из которой сыплется труха. Но весёлые правнуки-вьюны шустро взгромоздились на его старческую спину и сидят-посиживают, и подмаргивают всем без разбору! А тут белые и синие колокольчики резвой ратью взбираются на загривок и плечи могучего дуба. Красота…

– Колян! Останови машину! – в мой самый фантазийный момент крикнул кто-то из новеньких.

– Зачем?

– Останови, говорят! Приспичило… утром съел чё-то… крутит… уф-ф…

Машина остановилась. Один за одним стали выпрыгивать в лесок пассажиры и возвращаться, довольные облегчением.

– А… почему вы в лес выходите? – громко недоумевает Милита.

– Сходи и ты.

– А… как это?.. прямо там… что ли?.. Не понимаю… Откуда же они узнали, что вот прямо на этом месте… есть туалет? Но я его не вижу!

Бедная-бедная Милита! Она была в полном замешательстве. До неё никак не доходило, что можно просто взять и – в лесу опростаться!

– Да кто же тебе в лесу туалет ставить будет? – хохотали новенькие.

Народ весело подшучивал над смешной Милитой. И вэн тоже весело вилял по лесной дорожке. А чуть дальше, за поворотом, нарисовалась симпатичная голубенькая кабина. Точно! Это был… дорожный туалет! Нашей замечательной Милите на радость, куда она, сломя голову, и рванула!

Бруклинские зарисовки

Попутчица

Погожий денёк! – Солнце высоко. Небо далеко! Народу почти никого. Одни чайки летают! Красотень! А я иду. Тороплюсь. Бегу к метро, только каблуки стучат! Настроение – лучше некуда! Ну а как же? – Завтра суббота. А там и воскресенье. Целых два дня отдыха! Щас сяду в электричку и – ту-туу!!

О! А это… ктой-то меня слева обгоняет?.. Что за зверь?.. Боже! Крыса! Большая серая крыса с длинным хвостом! От неожиданности я остановилась. И даже не успела испугаться. Крыса остановилась тоже. Топчусь, жду, когда она убежит. И она нахохлилась – ждёт… не оборачивается. Странно… чего ждёт-то? Но я, понятное дело, тороплюсь, моя электричка вот-вот должна причалить. Нет, рассусоливать некогда, я пошла… Зверушка тоже в авангарде трусит, только хвост по земле тащится. Чуть пробежав, она остановилась. Ждёт… оглядывается – бусинками сверкает. Я иду. Минута, и мы уже с ней поравнялись. И опять грызунья – впереди. Далеко не убегает: чуть приостановится, меня дождётся и снова – вперёд! словно дорогу показывает. Дак я и без неё грамотная – сто раз уже отсюда отъезжала и все остановки знаю наперечёт.

Ну вот и моя станция. И народ разноцветный галдит. Прибавляю шагу. Щас распахну тамбур и я – внутри! Слава богу, успеваю: до двери – скачок! Во! А где моя провожатая-то? Вдруг слышу, позади щёлканье крыльев!

Чайки с небес пикируют! Кричат, горланят меж собой. Чё делят-то?

А вон и электричка маячит. Перебираю ступени вниз быстрыми ногами и… Уже сижу, уже гляжу в окошко вагонное и думу думаю… Хм, чайки… чайки… чего же они орали-то? Дрались, что ли… из-за чего? Они, говорят, и крысами не брезгуют. Успеет ли увильнуть от них моя попутчица?..

Упёрли

Субботнее весеннее утро. На работу не надо, самое время поваляться, побездельничать! Хоть я вчера и развезла в квартире уборку, но… в полусне потягиваюсь от удовольствия… Вдруг резкий звонок! Звонок – снова и снова! Заметалось сердце… сон, как рукой сняло. «Господи, что стряслось?» Выпрыгнула из кровати, натянула халат и – к порогу! Дверь с треском распахнулась, и в комнату влетела взъерошенная Эллка. На руках – собачонка-Моська, не больше пирожка с капустой.

– Украли! – безголосо выхрипнула Эллка и без сил опустилась на стул. Моська тявкнула и лизнула хозяйку в нос. Эллка была бледна. Ярко накрашенные губы её дрожали. Собачушка тоже тряслась как в лихорадке. – Вот сволочи, а! Не успела купить, и вот – на тебе! Ну не сволочи, а?

– Что случилось? – от внезапного переживания я тоже охрипла.

– Машину упёрли! Представляешь?

– Как упёрли? Где? – я помчалась на кухню, принесла стакан воды. – На-ка, успокойся.

– Ничё се «успокойся»! Те хорошо говорить! – Эллка крупными глотками осушила стакан. – Ты не представляешь, как меня щас всю колотит… голова аж трясётся.

Румяная балаболка Эллка жила в соседней квартире и работала в парикмахерской напротив. Улыбчивая и не унывающая сейчас она скривилась от негодования, тяжело дышала и въелась в меня сердитым взглядом, совсем не подходящим к её смешливому лицу, и повторяла: «Вот гадство-то, а! Ну надо же… сволочи…»

Да-а, как говорилось в фильме о Деточкине: «Каждый, у кого нет машины, мечтает её купить». Ага! Чтобы прикупить себе и головную боль.

– А в нашу участковую полицию ты…

– Ну, конечно! Своей рукой заявление только что накатала.

– А откуда украли-то? С какого места? – задаю я несчастной соседке бестолковые вопросы.

– А вот отсюда! – Эллка показала рукой. – Вот прямо от дома. Вчера после работы заехала к Жаннке поздравить: она замуж вышла. Слегка посидели. Ну вот. Приехала и здесь, у главного подъезда, как всегда, и оставила «Хондайку» свою. А щас по утрянке хотела сгонять к зубному, выхожу… а на моём месте – другие машины! Представляешь? Я – туда… сюда… нет «Хон-дайки»! Нету и всё! Тут же стрелой – в участок с заявлением по горячим следам!

Да, дела… Погоревала-погоревала моя соседка, графин воды с валерьянкой выдула, сигаретками приутешилась, псинке бантик поправила и, слегка осоловелая, поплелась отдыхать-отлёживаться. Сегодня она тоже была выходная.

Промелькнул месяц. Совсем затужила моя парикмахерша и на трудовую вахту шлёпала пешком, благо, её цирюльня – в двух шагах от дома: из подъезда, мимо родного полицейского участка, бегом-бегом, и – уже на работе! Так что обходилась и без машины. А если ей надо было подальше – ездила со мной.

Сегодня на улице несмелый дождик. Он то затухает, то брызжет вновь. А мы сидим с Эллкой в моей легковушке и ведём беседу. Машины обгоняют, катят навстречу, мокрые и блестящие. Отфыркиваются, как живые, ворчат и подмигивают друг другу.

– Ну, как там с «Хондайкой»-то? – задаю ей один и тот же вопрос.

Попутчицу мою прорывает:

– Первая в жизни машина! Вот этим горбом зарабатывала, – она похлопывает себя по загривку, – можно сказать, кровью и потом… весь день на ногах! – Эллка громко всхлипывает. – Откладывала: копеечка к копеечке… и вот – на тебе! Блин…

– Ну а полиция чё говорит?

– Ищет. Днём с огнём и фонарями, – зло ответила соседка.

Однако, время идёт грабителям на руку! Минуло ещё полгода.

– Не нашли? – мой дежурный вопрос.

– Нет…

– А полиция-то чё?..

– Ищет. Прям, с ног сбивается! – досадливо пошутила Эллка. – Говорит, нигде нету. – Покачав головою, грустно добавила: – Наверно, моя красавица уже за границей где-нибудь. Номера с мотора перебили, да и перегнали в какую-нибудь Мексику. Сколько угодно таких случаев. Машина-то новая.

Скорее всего, мои вопросы были солью на рану и, наверное, добавляли душевной боли моей соседке. Понимая это, я больше уж и не спрашивала её о машине.

Ну вот растаяла зима, и на дворе опять – весна-красна! И снова суббота, и снова – выходной! Лежу – потягиваюсь… Хоть и рассвело на дворе, а вставать неохота. У меня ещё сонный час! И торопиться некуда. Вдруг… звонок! Длинный, настойчивый! «Господи… кого там принесло ни свет ни заря?..» Пока халат накидывала, пока тапки, звонок заливался без стыда и без совести.

– Да хватит уже! С ума можно сойти…

Распахиваю дверь – врывается Эллка!

– Нашла! Свою красавицу нашла!

– Кого?..

– Да «Хондайку» же!

– Где? Как?

– Ты представляешь, – взахлёб начала рассказ Элл-ка, – сёдня под утро моей тётке чё-то плохо стало, пришлось «скорую» вызывать. Бригада её проверила и – на носилки, мол, «в госпиталь повезём». Я – за ними, провожать! Лифтом спустились, покатили в выходную дверь. Но… не в центральную, откуда я на работу выныриваю, а в… пожарную – напротив. Дверь-то эта, пожарная, выходит с другой стороны дома, я там сроду не была. Ну а «скорая» нас как раз там и караулила. Я рядом кручусь – переживаю. Ну, значит, тётку мою вкатили в машину и увезли. Меня с ней не пустили. Ну я развернулась и пошла к подъезду. Смотрю… и глазам не верю… моя «Хондайка»! Прямо у подъезда… с пожарного входа! Представляешь? Ничего себе! Откуда? Я – к ней! Обошла со всех сторон. Трогаю, щупаю… Она! моя роднулька! И номера мои! В кабину заглянула: книжка моя недочитанная «Худеем вместе»». Лежит себе сзади на сиденье – прохлаждается! Я так обрадовалась – не передать! А «Хондайка» совсем не рада – стоит такая разнесчастная! Ещё бы, позабыта-позаброшена, почти год немытая со слепыми окнами! Кому понравится-то? А на окна пачки штрафов прицепились за нарушение правил уборки.

– Не отгоняла машину, когда мусорка приезжала?

– Ну.

– А как твоя бедолага… на другой стороне дома-то очутилась, если ты не бывала там никогда?

– Ты знаешь, я долго вспоминала… и, наконец, дотрунькала! Прикинь, я, правда, пожарными дверями никогда не пользовалась. Даже на них и внимания не обращала. А в тот несчастный вечер, когда машину потеряла, я от Жаннки чуток подшофе приехала… хорошо хоть полиция не увидала да не загребла! Я ж тебе, помнишь, рассказывала, что у Жаннки была? Ну вот. По пьяни перепутала и запарковалась не на главной, где всегда паркуюсь, а… на другой стороне дома, там, где пожарная дверь. Поняла? И зашла в подъезд тоже через… пожарный вход! И напрочь забыла! А назавтра собралась к стоматологу, выскакиваю, как обычно, из… главной двери. Смотрю… а машины нет! Я давай кружить, свою «Хондайку» искать! И, главно, ведь точно помню, что именно вот тут – на собственное законное место машину-то поставила! А, оказывается, машина-то не здесь, а с другой стороны дома меня, паразитку, ждала! И, знаешь, до сих пор я б туда не заглянула, если бы не случай с тёткой! Вот и скажешь лишний раз: «не было бы счастья, да несчастье помогло». Как раз про меня. Да, старость не радость!

– Ну ты, понятно, старуха. А полиция-то? Как она искала, если машина у них под носом была всё время?!

– Вот так и искала! Ну дак и я тоже… безголовая! Жаль, что «Хондайка» говорить не умеет, а то бы выдала мне пару ласковых за мозги мои куриные! Короче, только я обнаружила машину и сразу – к ним, в участок! Ну, чтобы успокоить: отыскалась, мол, пропажа. Между прочим, меня там уже все знают как облупленную. Только вошла и ещё рта не успела открыть, дежурный рапортует: «Ищем!» Я им показываю пачку штрафов. «Спасибо вам! Уже не надо, – говорю, – сама нашла!» «Где?» – спрашивают. «У вас по соседству, около своего дома! – отвечаю, – чуть ли ни год простояла. Так вы хорошо искали… Теперь вот штрафы буду платить». И ты знаешь, они даже не удивились!

– Слыхала, что они не очень охотно ищут угнанные тачки. Расходов на поиски больше, чем стоимость машины. Правда, бывает, что и находят!

– Но ведь у них же под носом была! – удивилась Эллка и продолжила: – Ну а после мы с «Хондайкой» да с Моськой к тётке в госпиталь съездили. Слава богу, завтра домой выписывают. Так что, пока ты разлёживаешься, я уже вон сколько дел переделала… со сранья пораньше! – Эллка задорно рассмеялась.

Это хорошо! Вот и я радуюсь: ожила моя Эллка. Опять стала прежней развесёлой болтушкой!

Американский любовник

(рассказ Карины по телефону)

Женщина я одинокая, сама знаешь. Мне кавалер нужен. Вернее, любовник. Kак-то раз познакомил меня с одним Мишка-сапожник. Что тебе сказать? Кавалер красотой не блещет. Маленький, пузатый. Волосы красит чёрной краской. Не люблю крашеных мужиков. Ну да ладно, крашеный так крашеный! Брови торчком торчат, ресницы острые, как щётка. Короче, страшнее Квазимоды. Он плотником где-то работает. Мишка сказал, что у мужика денег полно – куры не клюют. Мебель натурального дерева недавно купил. Отвалил целу кучу за неё. На дорогущей машине, между прочим, ездит. А женщине одинокой чё надо? Вот именно! – денежный любовник. Я, лично, подарки люблю.

Первый вечер он пригласил меня в кафе-мороженое, представляешь? Ну поели мороженого, попили водички с газом, кофе. Принесли счёт. Он глядит, губы поджал, с лица переменился. Смотрю, расстроился кавалер мой. Я взяла у него бумажку, а там двадцать семь долларов насчитали. Вижу, мнётся ухажёр, мямлит себе под нос: «Лучше бы ко мне пошли. У меня в холодильнике тоже мороженое есть, не хуже этого. Зато чуть ни в десять раз дешевле…» Представляешь? Короче, шлёпает губами ещё чего-то, платить не собирается. Официант с усмешкой поглядывает. Мне неудобно. Да и женщина я гордая – с Кавказа, сама знаешь. Вытаскиваю пятьдесят долларов и плачу сама. Слышь? Во мужик пошёл! И не какой-нибудь там американец, а наш, русский. Настроение у меня, конечно, испортилось. Но креплюсь, жду, чё дальше будет. Ведь нельзя же денежного любовника упускать.

Выходим из кафе. Он приглашает погулять у нас по набережной – воздухом подышать. Машину поставил под мост. Там темно. Машин много. Люди ставят – ничего. И он поставил. Ну походили, подышали океаном. Возвращаемся, а на машине тикет[8] под ветровиком лежит. Представляешь, никогда никому не выписывали тикетов на этом месте, а в тот вечер полиция прям разбушевалась! И вкатали ему штраф на сто пятьдесят долларов! Он аж зубами заскрипел и чуть не заплакал от злости. Ладно, попрощались мы с ним. Всё, думаю, на фига мне такой любовник нужен!

Через день звонит. Свиданье назначает. Представляешь? Не хотела идти, но всё-таки, дай, думаю, пойду – первый вечер-то ещё ни о чём не говорит. Наверное, сама должна инициативу взять в руки. Ну вот. Встретились мы после работы. Гуляем по улице. А я в гостинице тогда работала, ты же знаешь. Намахалась с простынями-одеялами, набегалась за целый день. Устала… Голодная, как собака. «Ну что, так и будем мотаться туда-сюда, как дураки?» – про себя думаю. А вслух говорю:

– Давай сходим в ресторан. Посидим, музыку послушаем, потанцуем…

– А зачем идти в ресторан, лишние деньги тратить? Да ещё неизвестно, чем тебя там накормят. Потом из туалета не вылезешь. Пойдём лучше ко мне.

Ну к тебе, так к тебе. Приходим пешком. Машину он оставил у дома, в гараже. Зашли. Вижу: апартаменты большие. И мебель хорошая, новая. Кавалер неожиданно буркнул:

– Обманули…

– Кто? – опешила я.

– Обманули с мебелью. – говорит. – Взяли как за натуральное дерево, а на самом деле это прессовка искусственная. Сужусь с магазином…

Ладно. Поговорили-поговорили, он мне из холодильника то самое мороженое вытаскивает, которому сто лет. О котором вспоминал в прошлый раз. Ну я набралась наглости и говорю:

– Да не хочу я мороженое! Я кушать хочу, в конце концов!

Открываю сама холодильник, а там, представляешь, пустота. Шаром покати! Не-е вру: пол-арбуза лежит да огрызок сухого сыра.

– Я арбузы люблю, – говорю ему.

Вытащила на стол. А я, между прочим, в самом деле арбузы люблю просто ужас! Особенно с хлебом. Могу их сожрать хоть двадцать килограмм, веришь? Хлеба нет, так я сырный огрызок вместо хлеба с арбузом наворачиваю. Представляешь? Съела. Меня распёрло всю. Живот как барабан. Ну посидели, телевизор посмотрели, я в туалет раз сто сбегала. Стемнело совсем. Он говорит:

– Давай в нарды играть… У меня нарды новые.

А чего? Я нарды люблю. До полночи играли с ним в нарды. Спать охота. Легли… Мужик он оказался, что надо! Даже не ожидала, честное слово! Хоть за это спасибо! Отвела душу. Кто осудит? Я женщина одинокая, сама знаешь. Наутро – воскресенье. На работу идти не нужно. Встали оба довольные.

– Ты в постели горячая, – говорит. – Мне это как раз нравится. А то была у меня одна с Израиля. Семь месяцев с ней встречались. Спать ложимся, а она в тёплых штанах, в рубахе длинной. Не подступиться. Так все семь месяцев ни разу не переспали…

Нет, ты представляешь? Ты поверишь этому? Хотя… чёрт его знает… Так вот. Встали, значит, я помыла плиту газовую. Прибрала в квартире. Вообще-то у него чисто. Говорит, женщина какая-то убирала. Семь долларов в час платил.

– Столько денег переплатил, неизвестно за что, – ворчит.

Слышь, вроде, уборка квартиры – это не труд. Да семь долларов по сегодняшним временам – копейки! Короче, стала думать, как его расколоть на подарок. А что? Хороша в постели, сказал. Ну а если бы проститутку снял? Это сто долларов, если не больше. Да за уборку… вот и посчитай! И пошла я на хитрость:

– Мне надо в магазин, – говорю, – я давно присмотрела кофточку. Она стоила восемьдесят пять долларов, сейчас на сейле[9] стоит сорок пять. Я её мерила. Как раз мой цвет и размер. Поехали?..

– Поехали, – нехотя соглашается.

Пошли за машиной. Время два часа дня. Мы ещё не ели. Жрать охота. Во рту будто кошки насрали, да ещё курю же… Навстречу – Мишка-сапожник. Довольный, улыбается:

– Ну как дела? Рад за вас.

– Ага… – говорю. – Два часа, а мы не жрамши…

– Как так? Правда что ли? Ну пойдёмте в какой-нибудь ресторан, и я с вами за компанию поем – только утром завтракал.

– Нет-нет! – засуетился мой любовник. – Мы в магазин торопимся. Там Карине кофточка понравилась. Сёдня восресенье, вдруг магазин закроют. Поедем мы…

Мишка мне подмигнул, мол, вот какого я тебе кавалера щедрого нашёл!

Поехали. По дороге любовник мне и говорит, надоело, дескать, тратиться на приходящих уборщиц. Да и ему, дескать, как мужчине, женщина нужна. Опять же неохота на ночных баб лишние деньги выбрасывать. И ещё, дескать, запросто можно болезнь какую подцепить.

– Давай, переходи ко мне, а?..

Ну, думаю, клюнул, надо быстрей мужика ловить на слове!

– А ты мои биллы[10] оплачивать будешь? А ты мне подарки дарить будешь? А ты меня по ресторанам водить согласен? А ты…

– Нам в какую сторону? – перебил он меня.

– Ты знаешь… – говорю, – вообще-то, если в магазин, то направо. Но… я деньги дома забыла. А ко мне домой за деньгами – надо повернуть налево. Так что выбирай, куда тебе ехать.

И ты представляешь, он повернул налево. Ага! Ко мне домой за деньгами на кофту! Приехала я домой и сказала ему у порога:

– Знаешь… Отвали! – Помнишь, как Лолита пела из «Академии»?

Вот и весь мой роман с богатым любовником.

Не прикасайся

Ещё не обед, но уже и не утро. Я сижу на скамейке – жду автобус. Народу немного. На дворе весна. Птицы голосят! Над головою – лазоревое небо с пушистыми белыми облаками. Вокруг плывёт аромат жасмина, что прильнул к низенькому плетёному заборчику в сквере. Нюхай – не хочу! Бушуют разноцветная вишня и яблоня, одна краше другой, словно хотят перещеголять друг друга своими нарядами. Рядышком, у скамейки, подмигивают анютины глазки. А неподалёку – сирень. О-о… как же я люблю сирень! Нынче всего за считанные дни голые кусты разоделись в лиловые гроздья. И сквознячок, прилетевший с океана, качает пышные верхушки здешней красавицы.

Да, прохладненько… Солнышко-то, вроде и яркое, но чего-то… особенно и не греет – запуталось, бедное, в ветках и лишь иногда и сыпанёт золотые искры на асфальт и лица ожидальцев. А время жмёт к одиннадцати. Автобус задерживается – пропускает время законного расписания. Нет, это не редкость. Ждём следующий. Хотя следующий запросто может проскочить с табличкой: «Не в сервисе». От нечего делать, кручу головой: глазею по сторонам. В нескольких шагах – высокий мусорный бак с открытой крышкой. Оттуда торчат газеты. Подошёл солидный господин в очках, выбрал газету. Наверное, свежая. Идёт к остановке, присел, читает… А вот уже к мусорке спешит человек в спортивной шапке, натянутой на глаза. Он завис над баком, торопливо разгребает содержимое и, выхватывая из недр его белые пластмассовые судочки с едой, торопливо запихивает куски в рот. Непривычно как-то, но… что делать, бывают и такие рестораны. Хотя здесь полно и более культурных пищевых точек с бесплатной кормёжкой. Ну а этому господину нравится именно вот так… кому какое дело? Приятного ему аппетита!

Появилась невысокого роста темноволосая госпожа-гражданка средних лет в мохеровой беретке и с таким же шарфиком. Она, похоже, из наших (здешние модницы не больно-то носят мохер). Гражданка, видать, чем-то озабочена. Она быстро прошлась туда-сюда… Остановилась: смотрит расписание на столбике – шевелит губами. Глядит на часы, качает головой. Наблюдаю исподтишка… Мохеровая беретка кинулась ко мне!

– Вижу, вы русская? – Гражданка тоже сходу во мне признала свою! Я кивнула: «русская».

А она, разнесчастная такая, уже готова вот-вот заплакать: глаза полны слёз, губы трясутся. Прямо жалко смотреть. Должно быть, какая-то печаль выжала её вконец. Подаёт бумажку.

– Скажите, дойдёт ли автобус до этой остановки? А то я на днях только к дочери приехала. Языка не знаю. В какую именно сторону ехать не разберусь, а она вот написала номер автобуса и остановку. Утром рано на работу убежала, и сказала, ждать будет меня в час дня на той остановке. Там внука из детского садика забирает. Мне его отдаст, а сама снова на работу. Не дай бог опоздаю! А дочка строгая: целую лекцию мне вчера прочитала, какие правила в Америке. Что можно и чего нельзя. И на улице, и в транспорте рассказала, как себя вести. Мне-то откуда всё это знать? Напугала до смерти: аферистов, мол, полно. И ещё с вечера объясняла по карте, как нам с ней встретиться. Я так переживала, что ночью даже толком и не спала. Да и разница во времени сказывается: щас-то у нас там ночь, и я, прям, вся в тумане. Ну вот и… заблудилась… Ой, не дай бог, опоздаю. Дочка ругаться будет!

Женщина говорила и говорила, со слезами и взахлёб, пока я её не остановила. Вот они – наши словоохотливые сограждане! Всю свою жизнь готовы выложить первому встречному! А ведь дочка-то её предупреждала: смотри, мол, мама…

– Да, автобус проезжает через вашу остановку. Водитель объявляет. Попросите, он по радио же лично вам и подскажет.

– Ой, нет-нет! Лучше вы мне. Я могу его не понять… от вас не отойду.

– Хорошо.

А вот и автобус! Наконец-то! В салоне тепло, уютно. Я села у окна. Моя новоиспечённая знакомая устроилась прямо передо мною – впереди. Едем. Одна, вторая… Вот уже и пятая остановка. Шестая – моей попутчицы. Я наклонилась к её спине: «Следующая – ваша остановка» Реакции – ноль. Я снова: «Не прозевайте! Сейчас будет ваша остановка» И слышу… храп! Ёлки-палки! Тётка спит! Бедняга, опоздает, дочка съест! Пальцами легонько притрагиваюсь к её плечу: «Ваша, ваша остановка сейчас!» Она вздрогнула, вскочила как ошпаренная! Осоловело кругом озирается и… вдруг, как заорёт на меня да с визгом! Прямо на весь автобус:

– Зачем вы меня трогаете? Я сказала, не трогайте меня! Не трогайте! В Америке нельзя трогать постороннего человека!

Я опешила. Народ впялился на нас. «Боже! Вот это цирк!» Меня от неожиданности всю заколотило. Вот это да-а! Вот я помогла, посочувствовала бедняге! Ещё полиция прискочит, чего доброго. Я немедленно пересела на другое место от греха подальше. Но ей, вставая, всё же сказала: «Ваша остановка» Тётку-то жалко, ведь проедет – проблем не оберётся. «Спасибо» – просто сказала она. Автобус остановился. Мохеровая беретка вышла. А я подумала: «Да… хорошо её дочка просветила!»

Ну вот и моя остановка. По дороге зашла в овощной магазин – нужны сливы. Вот они, в коробке. Но не подступиться – девчушка заслонила коробку. Я к ней: «Девочка, пожалуйста, мне нужны сливы» Как стояла, так и стоит. Повторяю просьбу. Стоит, отвернувшись, в наушниках. Я тронула пальцами: «Девочка…» И вдруг сбоку слышу зычный голос на весь магазин: «Не прикасайся к моему ребёнку!» Понимаю: это мамаша девчонки. Девчонка тоже, видать, услыхала – ну, не услышать было просто невозможно. Она отошла от коробки. Мать подлетела ко мне: «Не трогай моего ребёнка!» – прокричала она снова.

Господи, да что за день сегодня такой ненормальный? «Да не нужен мне твой ребёнок! – в сердцах выпалила я, – пусть твой ребёнок отойдёт, мне сливы нужны!» Мамаша с ворчанием взяла свою девицу за локоть и отвела вглубь магазина. Но, если бы разгорелся сыр-бор… ох, до полиции бы дело дошло точно! Доказывай потом, что ты не крокодил. Разберутся, конечно, но… нервы, время… Вспоминается, как однажды, мальчику мать примеряла пиджак, а женщина, стоящая рядом, с удовольствием наблюдала и, когда мальчишка стал артачиться, мол, не нравится пиджак, эта женщина с улыбкой ему сказала: «Зря, молодой человек, тебе очень к лицу». Мать гаркнула этой женщине: «Какое твоё дело, что ему к лицу, а что нет? Не смотри на моего ребёнка!» Женщина, как оплёванная, отошла. Не знаю, но здесь к детям народ относится очень доброжелательно. Одаривает их улыбкой, восхищается вслух на улице и в общественных местах. Но есть такие матери-дуры, что из мушонки готовы раздуть слонище – все боятся педофилии.

А… может… не зря боятся? А, может, и не такие они уж и дуры? Случаев-то полно. Даже на взрослого не знакомый ему (и тоже взрослый) не может пристально в глаза посмотреть – чревато. Набить морду могут. Бывали случаи… Хм, учёные вон говорят: некоторым макакам тоже нельзя пристально в глаза смотреть. Что делать? Природа, от неё не убежишь.

Да… вот и скажешь: как страшно жить, господа хорошие, когда весь мир напуган преступлениями! Как страшно жить.

Грусть моя, печаль…

Жалобно пиликнула волынка… Выглядываю в окно. На церковном крыльце в две шеренги, как на подбор – бравые солдатики в чёрной форме с блестящими фуражками. Поблёскивают бляшки на ремнях.

Солнце проглотило весёлую улыбку. Заплакал в форточку ветер.

Военные вытянуты в струнку.

Длинный гроб, заботливо укрытый американским флагом, примостился на плечах. Белые перчатки одной руки опираются о поддон, другая рука – строго по шву.

Впереди гроба застыли двое. Сзади – двое.

Улица перекрыта.

На перекрёстке деловито регулирует движение стройный офицер.

Играя на солнце чёрным лаком, выстроились лимузины.

Во главе – фургон, с хищно разинутой пастью, привычно ожидает «пассажира».

Не останавливаясь, идут прохожие.

Зычная команда! Солдатики мгновенно развернулись.

Придерживая гроб, красиво чеканя шаг, спустились с церковного крыльца. Замерли. Команда!.. Солдатики разом наклонились…

Метнулись махом белые перчатки… гроб «въехал» в заждавшуюся «пасть».

Двое замерли впереди фургона, двое – сзади. Остальные – свечками застыли слева и справа.

Джентльмены в строгих костюмах выводят под руки грузную бабулю в чёрном. Она то и дело подносит платочек к глазам. Сопровождающие осторожно впихивают её в лимузин.

Припадая на трость, с трудом передвигает ноги сухопарый старик. Его поддерживают скорбные дамы и солидные мужчины средних лет. Усаживают в тот же лимузин.

Закрывают за стариками дверь.

Провожающие обнимаются. Гладят друг друга по спине.

Все рассаживаются в свободные лимузины.

Солнце спряталось за тучу. Ветер улетел. Закрапал дождь.

Прозвучала команда. Солдатики торжественно зашагали по мостовой, конвоируя фургон.

Кортеж тихо двинулся следом…

Процессия началась…

Завтра картина повторится.

Февраль 2007 г. Иракская война

Мимоходом…

Бушует знойный июль. Летнее небо осеняет землю. И там и сям качаются на голубом просторе белые пушистые сугробы. А в голубизне нет-нет да и замелькают чёрные точки заоблачных птиц, рисующих узоры на лазоревом фоне. Птицы, играясь, взмывают всё выше и выше да так, что и совсем пропадают из виду…

Воскресенье. Сегодня печёт особенно немилосердно. Градусник зашкаливает. Стою у окна. – И чего народу не сидится? Отдыхали бы себе в такую жарищу у кондиционера. Так нет! Всем надо идти! Всем надо бежать куда-то! Ну вот и мне приспичило в магазин. Выныриваю из прохлады – опыхивает горячим паром. Земля-бедняга, плотно укрытая асфальтом, задыхается от зноя. Она просит влаги. Пора, пора бы уже, в самом деле, дождю-то пойти! Увы, его всё нет и нет… А вон и тучка наползает на солнышко! Народ вопросительно поглядывает вверх: «Сейчас?..» И я на ходу принюхиваюсь к воздуху, в котором угадывается аромат дождя. Ну же!.. ох, щас как хлынет! Как застучат живительные капли! Уже шумит?.. хм, а я без зонта. Дождик! давай! Но… нет, это лёгкий ветерок пошалил – пошевелил деревца на обочине.

Ждём-пождём… а, собственно говоря, чего ждём-то?.. Что может дать здешний дождь? Он не принесёт благодатной свежести. Нет. Только ещё большую духоту и париловку как в жаркой душевой. Ночью вон поплескал дождик, а толку что?

На часах стрелка подходит к трём. Светило уже свернуло с полудня и, нехотя, сползало по небосклону… А я бегу, ловлю подошвами кроссовок пекло! На водной глади плещутся с полсотни крикливых чаек, смело ныряют в океанские волны. Вот и я готова залезть в любую лужу. Но луж нет. Их давно съело солнце.

Господи, да уж кончится ли этот ад когда-нибудь?!

Но… жара-нежара, а беготню по торговым точкам никто не отменял, благо, что по сеседству вся улица в магазинах. И в чёрных мусорных пакетах на обочинах. И в переполненных отбросами тумбах, утопающих в грудах того же мусора. Народ топает, с хрустом давит коробочки-судочки из-под еды, пластиковые стаканчики из-под… всякой всячины. Путаются под ногами газеты, целлофановые мешки и мешочки.

Асфальт прожаривает сквозь подмётки! Зашагала торопливо, но, привыкнув, сбавила шаг, глядя под ноги. Вижу: навстречу – собака. И удивилась. Чему? Здесь полно четвероногих дружков, в основном, дворняг, взятых по живой очереди из питомников. Дворняги по утрам и вечерам важно вышагивают со своими хозяевами. Бесцеремонно справляют нужду – большую и малую прямо на улице. И не всегда хозяин собирает отходы за своим приёмышем в целлофановый мешочек. И устрашающие таблички о штрафе не помогают. Так что, приходится обходить кучки, а то и размазывать подошвой, если нос задерёшь слишком высоко! Хозяева и питомцы – на одну мордель, давно замечено. И те и другие… без намордников! Между прочим, вопреки указам об обязательном ношении псинками этого атрибута.

Так, вроде, и нечему бы удивляться, что встретила четвероногого-то: собака и есть собака. Но… тут – Порода! Колли! Благородная, грациозная… Но слишком худая. Нечёсанная, спадающая королевской шёлковой мантией тонкая шерсть её тускла и местами облезла. В глазах страдание. И полное равнодушие к окружающему миру. Колли, потряхивая лапами от горячего асфальта, на котором собаке в самый раз ходить бы в толстых бутсах, понуро бредёт на поводке за хозяином. Тот самодовольно улыбается. Будто и жара ему нипочём. Широкомордый, такой же немытый, со слипшимися волосами… туз! Грудь – колесом – куда там! Всем своим напыщенным видом показывает: «Эй, вы! Смотрите, какой я удачливый господин, имеющий собаку дорогой породы!»

Я проскочила мимо и оглянулась. С собачьей спины – безнадёга…

Иду обратно – сидит ветхая красавица, опустив нос, у магазина. Здесь чуток прохладнее. Шумно дышит открытым ртом. Обильно льётся слюна с высунутого языка. Кажется, поднеси ей полную миску королевской еды – не отреагирует. Её туз зашёл в помещение надышаться прохладным кондиционером.

Чёрт знает, от какого богача ему досталось это несчастное сокровище?!

А, может, он сам и был когда-то тем богачом?..

А, может, он… и сейчас богач…

А… может…

Да, судьбы живые…

Дудулька – калон шави!

На улице осенний дождь поливает с утра. Остервенелый ветер, порывами налетая, безжалостно трясёт деревья, срывая и сбрасывая на раскисшую землю старые листья. И летят они, отжившие свой век, в неизведанные дали, где и находят последнее пристанище…

А я иду по неуютной улице, закрываясь от непогоды зонтом. Впереди, ссутулясь, шкрябает ногами некто: тяжёлый и большой. Он – с тощей сумкой и одет в белую рубаху с чёрной жилеткой и в шляпу с широкими полями, с которых вода непрерывной струйкой стекает на спину. Знакомая спина… Да ведь это же Мирхай! Догоняю, точно, Мирхай – мой сосед и давний знакомый из прошлой жизни!

– В метро? Пойдёмте под зонт. Не замёрзли?

– Да нет, у меня джемпер под рубашкой.

Старый Мирхай – бухарский еврей. В той, довоенной жизни[11], он был лучшим сапожником в Душанбе. По крайней мере, он сам так считал и считает сейчас. Мир-хай любит детей. И чужих, и своих, которых у него семеро. И все сыновья! С появлением на белый свет каждого мальчишки он радовался, целовал ручки-ножки, пухленькую попку: «калон шави!» («расти большой!») Он складывал пальцы в щепотку, подносил к писюльке мальчонки, а после целовал свои пальцы, приговаривая: «Ай, дудулька, калон шави!» («расти большой!») Слов немного, но много смыслов, и главный: «живи»! Этот порыв в бухарской среде был и является ритуалом любви и благословения малышу. Благословение не только материнское, отцовское, а и просто человека, любящего детей, и является своего рода коротенькой молитвой, обращённой к Всевышнему: «Дай, Господи, этому мальцу стать крепким мужчиной и продлить род свой!» Таким же ритуалом, как знак высшей степени уважения и любви, является: собственными руками положить прямо в рот дорогому гостю угощение – плов, мясо, кусочек сладкой дыни, персик… Большие, навечно прокопчённые руки Мирхая, нянчили своё семя – своих наследников, дарили яблочки и конфеты дворовым ребятишкам: «Калон шави!»

Прошли годы, и с постоянным «калон шави» мальчишки стали мужиками – продолжателями рода. Нагрянула старость. Умерла жена. Собственные дети зажили своей жизнью. Каждый звал отца к себе. Но Мирхай оставался в своей кибитке – там, где поднял сыновей, где витал дух его покойницы-жены. И вдруг… война – девяностые годы! Родные, знакомые – все разбежались от смерти кто – куда! Сыновья с семьями – в Израиле. А он, Мирхай, очутился в Америке. Со своим средним сыном. А те… они приглашают. Но зачем старому человеку бегать с места на место? Да и не ближний свет – Израиль от Америки. Мирхай обживается здесь, в этой, как он думает, своей последней неизведанной дали. Здесь хорошее отношение к старикам. Он старается не дёргать сына проблемами, а дальше… жизнь покажет. Правда, болит сердце по той родине, где прошла жизнь в хлопотах и заботах, и невыносимо грызёт, поедом ест, тоска по жене. Скучает по сыновьям. Особенно по маленьким внукам… «Детишек на улице вижу – свои перед глазами! Так и хочется всех обнять да расцеловать!» – говорит он мне.

А сейчас Мирхай едет домой с языковых курсов. «Ну а как же мне без языка? Я как собака: всё вижу, а сказать не умею» Ну вот мы с Мирхаем и пришли. Электричка будет минут через десять-пятнадцать. Народу немного: мы вдвоём да молодая женщина поодаль, с кудрявым мальчонкой лет пяти. Парнишка не стоит на месте – крутится юлой. Прыгает то на одной ножке, то на двух. Мамаша отвернулась и громко и увлечённо разговаривает по телефону. Вдруг мальчишка срывается с места и бежит по кромке перрона в нашу сторону и вот-вот упадёт в яму на рельсы! А там… где-то за дальним поворотом уже маячит свет – электричка на подходе! Мирхай бросил сумку и, опередив меня, метнулся к ребёнку, выхватил его большими руками, прижал к себе и понёс вглубь стоянки от страшного места. Мальчонка испуганно завизжал и, царапаясь и кусаясь, стал вырываться из крепких рук незнакомого старика. Мать его резко повернулась к нам и, не увидев предыдущей сцены, где её ребёнок был буквально на волосок от гибели, громко закричала на Мирхая: «Ты хочешь украсть моего ребёнка?!» Мирхай разжал руки и, сложив пальцы в щепотку, поднёс их к штанишкам мальчонки. Затем быстро поцеловал свои пальцы «калон шави!» («живи, расти большой!») и подтолкнул мальца к матери. Раздался душераздирающий вопль и многоголосым эхом разнёсся по перрону: «Полиция! Поли-и-иция! Спасите! Педофил! Педофил хочет украсть и изнасиловать моего ребёнка!» В мгновение ока откуда-то из недр метрополитена выросли пять полицейских с дубинами и пистолетами и, старый Мирхай, не успев очухаться, оказался в наручниках с руками за спиной.

Состоялся суд с объяснением знатоков-свидетелей о «щепоточном» ритуале, благословляющем мальцов-мальчишек в дальний жизненный путь на продление фамильного рода, за который старый Мирхай получил самое минимальное наказание – высылку из страны Америки.

И живёт он теперь в Израиле. Нянчит любимых внуков и дарит яблочки и конфеты дворовым ребятишкам. А вот благословляет ли он теперь мальчишню ритуальными щепотками со словами «калон шави»… кто знает…

Мешок камней

Бегу к терапевту: накануне, как и каждый год, проходила общее тестирование. На осеннем дворе мразко и ветрено. Рваные нитки дождя, гонимые ветром, разлетаются в разные стороны. Еле удерживаю зонтик. Небо, затянутое грязными облаками, наводит тоску: что-то скажет доктор? А вдруг… Терапевт у меня новая – блондинистая дама, лет сорока с небольшим.

А вот и офис, он тоже для меня новый. Прежний лечебный центр, куда я было сунулась, прикрыли. Владельцев взяла прокуратура на карандаш за махинации со страховками. Врачи-специалисты разбрелись, кто куда. Болезные – тоже. Страховки – лакомый кусок недобросовестных медиков, желающих заработать на процедурах, не нужных пациентам. Более того, они (медики) связаны материально со своими аптеками, офисами тестирования, поставляя им клиентов-пациентов.

Итак, перебираю несколько ступеней вниз и оказываюсь в небольшом фойе без окон. Горит яркий свет. Отмечаю в регистратуре своё прибытие ровно в назначенный срок и… жду. На стульях вдоль стенки – трое страждущих. Прошло два часа… я вся издёргалась в ожидании приговора. Ой, зовут! Сердце трепещет – захожу в кабинет, присаживаюсь.

– Та-ак… что у нас тут?.. – врачиха, устроившись напротив за столом, перекладывает бумаги, смотрит в компьютер – рассматривает результаты тестов. Бубнит себе под нос: – Хм… это… хорошо, это – в норме, это – прекрасно… Ничего не беспокоит? Нет? Давайте прослушаю… прощупаю…

Я села, встала, легла…

– М-да, всё нормально. С вами даже неинтересно!

Вот как! У меня отлегло от сердца. Я рассмеялась. Докторша загадочно улыбается.

– У вас замечательная страховка… давайте-ка мы назначим вам… вот эти… э-э… процедурки…

– А зачем, ведь всё нормально?

– Хорошо, – быстро соглашается она, – если ничего не беспокоит, встречаемся через полгода.

Время летит, и вот уже прошли полгода!

Лето. Свежее утро. Белые неподвижные облака. Чайки. Солоноватый запах океана. И – хорошее настроение! Я в том же офисе без окон. И кабинет. Передо мною – та же доктор-терапевт.

– Та-ак… я понимаю: страховка у вас прежняя?

– Ага.

– Ну… прослушаем, прощупаем…

Я ложусь, встаю, снова ложусь.

– Пройдите на УЗИ и ЭКГ.

В тёмной комнате пищит-трещит аппарат. Я – на кушетке. Мои потроха высвечиваются на экране чудо-аппарата. В экран сосредоточенно всматривается пожилая рыжая дама-специалист. Я прохожу УЗИ не первый раз. Всё знакомо. Электрокардиограмма тоже для меня не новость.

Итак, всё пройдено. Я – вся прослушана, вся прощупана. Сижу в коридоре – жду. Дамы: врач и специалист зашли в кабинет, закрыли за собою дверь. Минут через пятнадцать приглашают меня. Врачиха сидит. Рыжуха топчется рядом. Обе уставились в компьютер. Я жду… Наконец, докторица со скорбным видом объявляет:

– У вас, милочка, полным-полно всякого-разного! Прям, целый мешок…

Во! – У меня сердце рухнуло! – Это за каких-то несчастных шесть месяцев?!

– Да. Смотрите, – она стала перечислять:

Камнями забит жёлчный пузырь и вот-вот лопнет!

В сосуде правой ноги застрял тромб – он лежит поперёк и через считанные дни приведёт к смерти;

Кровеносные сосуды забиты бляшками;

В левой груди – приличное уплотнение;

Щитовидка увеличена;

В правой почке хорошо виден камень;

Сердце тоже требует лечения: увеличено левое предсердие…

Кроме того, у вас – ваша родная гипертония…

Ого!! Она мне наговорила ещё кучу страшилок, от которых я прямо там же чуть не сошла с ума! Ноги мои подкосились… Ну, чего делать-то? Остаётся – в гроб ложиться. А докторша дала мне кучу рецептов и направлений на глубокий анализ:

– Вот это – в нашу офисную аптеку, это – в наши кабинеты для обследования. Могу позвонить, чтобы приняли без проволочек.

Ох… Вывалилась я из дверей – не живая и не мёртвая! С чего начать-то?.. Приплелась в аптеку: лекарства от бляшек в сосудах (статины) и для рассасывания камней – дороже некуда! Страховка не всё покрывает. «Нет, – решила я, – надо сначала сосуды проверить на томографе – не зря же… в самом деле…»

Вышла на свежий воздух – сердце колотится. Лето уже не прекрасное. Облаков не вижу. Да-а… развалина. За полгода накопить столько всего! Со всем этим не шутят!

Ну вот он-томограф. Ракета магнитная. И туда надо залечь. Я – вся красивая такая, прынцеса прямо! С причёской, как всегда. Хоть мешок с камнями и тромбами, но ведь… женщина!

– Вы смелее, смелее! Этот трёхмерный томограф специально для кровеносных сосудов – единственный в Нью-Йорке, – подбадривает меня тётенька-специалист, – железа на вас нету, залезайте. И бояться тут нечего. А то у нас был случай: залегла одна, а у неё со страху-то инфаркт и случился, представляете? Так, бедная, прямо здесь и умерла…

Боже праведный… вот это порадовала… Залезла я в трубу. Дамочка включила, и – как загудело!.. Как засвистело, да всё громче и громче!! Я оглохла! У-ужас! Ужа-ас! И такой страх одолел! А у меня ни наушников-затычек, и не знаю, где чего нажать, чтоб остановить этот ад! Заорала я, что было мочи! Но никто не слышит, хоть заорись! Кажется, вот-вот меня сплюснет и размажет эта адская машина! Каким усилием я выползла из этой трубы на полном её ходу – не знаю… Только дамочка испугалась не на шутку! – Мало того, что на ходу вылезла, дак ещё и – вот она – сама Баба-Яга пред ясны оченьки явилась! Страшнее атомной войны! От прынцесы только – рожки да ножки! Грим размазан, волосы метёлкой, торчат во все стороны! Словом, и тихий, и всякий ужас.

Так и не сделала я томографию на сосуды правой ноги.

А через месяц перешла в другой медицинский офис, с другим врачом-терапевтом – прямо рядом с домом. Сделала УЗИ на сосуды, на грудь, почки, сделала кардиограмму, и… (тьфу-тьфу-тьфу!) ничего не обнаружили у меня добросовестные медики.

Вот такая история.

Примечания

1

Пейсатый – имеющий пейсы (длинные локоны волос на висках).

2

Бенефит (англ.) – льгота.

3

Маца – лепёшки из теста, не прошедшего сбраживание, разрешённого к употреблению в течение еврейского праздника Песах (в отличие от квасного, запрещённого в этот праздник).

4

Сделано в Китае.

5

Сделано в Таиланде.

6

Валентино. Сделано в Италии.

7

Бока (Борис Аркадьевич Давидян) – известный исполнителя песен в жанре шансона.

8

Тикет (англ.) – здесь, штраф-счёт от местной ГАИ.

9

Сейл (англ.) – здесь, уценённая распродажа.

10

Билл (англ.) – здесь, расходный счёт за различные услуги.

11

Довоенная жизнь – здесь имеется ввиду Гражданская война в Таджикистане (1992–1997 гг.) в результате распада СССР. То есть – вооружённый внутриэтнический конфликт между сторонниками центральной власти и различными группировками.

Content

Тамара Петровна Москалева
Ну как там, в Америке-то?
Записки швеи-мотористки

Это волшебное «экскьюз ми»

Брайтон-Бич – жемчужина у моря

Американский Чингачгук

Валерик – американский бизнесмен

Валюха

Как это?

Бруклинские зарисовки

Попутчица

Упёрли

Американский любовник

Не прикасайся

Грусть моя, печаль…

Мимоходом…

Дудулька – калон шави!

Мешок камней

Примечания